Занятия в семинарии заканчивались, и я уже было стал поглядывать на часы. Сейчас, наверное, пообедаю со студентами и в дорогу, мне домой добираться без малого сто километров. Иногда я останавливаюсь перекусить по ходу, в одном из придорожных кафешек. Держит его одна корейская семья, у них можно покушать вкусно и недорого, и потом, что тоже важно, без последствий и приключений добраться до дому. Пока во мне боролись два альтернативных варианта: остаться в студенческой столовой, или заехать к Киму, заиграл мобильник: «Отец Александр, тебя Владыка вызывает, дело срочное». Понятно, вопрос о столовой отпал сам собой.

Захожу в кабинет. Владыка вместе с секретарём. Благословился. «Слушай-ка, отец Александр, а ведь ты у нас специалист по исламу, верно»? Если, меня с натяжкой и можно было бы назвать специалистом в некоторых вопросах, то уж никак ни в исламе. Я практически его не знаю, в институте, вопросы религиоведения прошли почему-то мимо, мы всё больше секты изучали. Поэтому и ответил Владыке, что в этом вопросе лучше, чем о. Сергий, это наш ректор, пожалуй, никто не разбирается. «Отца Сергия сейчас в городе нет, а через два часа надо быть в «белом доме». Позвонили, говорят, что к нам в город заехал Верховный муфтий России. Его собираются принимать у губернатора, и приглашают меня, — говорит Владыка, — так что, всё равно, готовься, и в положенное время встречаемся в областной администрации».

Пока у меня оставалось немного времени до назначенной встречи, я поспешил в читалку, чтобы хоть немного быть в курсе, кто такой Верховный муфтий России. Благо, я быстро сориентировался и нашёл интересующий меня материал. История становления ислама на нашей земле была такой интересной и обширной, что я зачитался и потерял счёт времени, а когда, наконец, оторвался от чтения, то понял, что если сейчас же не полечу стремглав в «белый дом», то опоздаю к назначенному часу. «Значит, перекусить не удастся», — с грустью подумалось мне.

Когда-то раньше, ещё до моего рукоположения в священство мне приходилось проводить беседы с заключёнными в ближайшей от нас зоне общего режима. На встречи приходили люди разные, мы читали Евангелие, просто беседовали на интересующие их темы, в том числе и личного характера. Как-то раз на одной такой встрече я увидел среди постоянных слушателей молодого незнакомого мне кавказца. Он уселся точно посередке, на первом ряду, на самом почётном месте. Меня тогда поразила неестественная величина его кулаков. Каждый из них был размером точно с голову ребёнка. Крепкий сильный парень, во время беседы, он сидел не шелохнувшись, и внимательно слушал меня. А после подошёл и представился. Помню, парень назвал себя мусульманином, а родом он был откуда-то из Дагестана. Не смотря на величину кулаков, молодой человек вёл себя очень вежливо. «Послушал я тебя, христианина, и появилось во мне желание, чтобы вот, как ты приходишь в зону к своим единоверцам, то, как было бы хорошо, если бы и к нам, мусульманам, приходил бы имам, или мулла. Читал бы с нами Коран, учил бы вере, а то мы на самом деле, хоть и называем себя мусульманами, а веры своей, по большому счёту не знаем. И ещё, мне бы хотелось иметь Коран, у меня здесь много свободного времени, и можно было бы заняться делом». Я пообещал ему поговорить с нашими мусульманами и передать им его просьбу.

Сперва попробовал найти для парня Коран и ещё какую-нибудь литературу для начинающих. Буквально рядом с моей железнодорожной станцией, где я тогда работал, выстроили мечеть. На этой земле ещё в 19 веке стали селились татары, но только в наши дни им удалось построить свой храм. Со мной трудилось немало местных татар, и я был уверен, что просьбу дагестанца мне удастся выполнить без особого труда. Каково же было моё удивление, когда я, обойдя чуть ли не всех наших ребят, кто, по моему разумению, должны были быть мусульманами, от всех, без исключения услышал только одно: «Нет, верить в Бога или Аллаха, это дело стариков, мне ещё рано заморачиваться этим вопросом».

До мечети, правда, я так и не дошёл, благо, что одна из наших диспетчеров посещала её и даже водила в мусульманскую «воскресную школу» своего сыночка. Вот она меня и выручила частично тем, что принесла несколько популярных книжек, но правда, Корана, я так ни у кого и не нашёл. Пришлось пожертвовать собственным экземпляром, когда-то я купил его по дешёвке на одном из книжных развалов на местном рынке. Жалко, конечно, было отдавать такую книгу, но того парня дагестанца мне было ещё жальче, и я отдал. Так что, и не удалось мне тогда поговорить с верующим мусульманином. Поэтому, понятное дело, было очень интересно посмотреть на такого человека.

Сперва в «белый дом» приехал наш Епископ, а затем уже и Верховный муфтий. Одет он был так, как рисовали героев в иллюстрациях к волшебным сказкам 1001 ночи, которые я читал в детстве. Его зелёный шёлковый халат и чалма, смотрелись так необычно, особенно на фоне серых костюмов ответственных работников. Хотя, всё в этом мире относительно, кому-то и я кажусь странно одетым, и изобразив меня, вполне можно было бы проиллюстрировать небезызвестную сказку великого Пушкина.

Толком никто не знал, как нужно обращаться к духовным лицам. Если я не знал, как обращаться к мусульманам, то, представьте себе, каково было организаторам встречи, они, ведь даже не знали, как нужно обращаться ко мне. Как обычно, в таких случаях, выручил музей областных достижений, нам рассказали о том, чем богата наша земля, какие на ней живут хорошие люди, и мы плавно перешли к официальной части.

Нас посадили друг против друга, причём столы стояли так, что при всём желании, сидящие визави не могли дотянуться друг до друга. Столы были намертво прикручены к полу, и видимо предназначались для встреч не только друзей. В сопровождении Верховного муфтия был один ещё совсем молодой муфтий, я часто вижу его выступающим в новостных передачах. Он тоже был одет в халат, по-моему, вышитый цветами, что-то наподобие лилий, или тюльпанов. На голове его был тюрбан, но не такой красивый, как у Верховного муфтия. И, хотя молодой муфтий не снимал его с головы, было понятно, что он, в отличие от нас, пострижен наголо, и, по-моему, даже выбрит. На его широком добродушном лице улыбались два тёмно-карих глаза. Обоих муфтиев сопровождал местный имам, его головной убор был ещё более скромен. Во всё время встречи он напряжённо молчал, и было видно, как по его лбу непрестанно стекали маленькие струйки пота. Честно сказать, я сочувствовал ему, тяжёлое это дело принимать у себя высокое начальство.

Состоялся чисто официальный разговор на нейтральной территории, разговор ни о чём, разговор приветствие, знакомство. Продолжался он, слава Богу, недолго, а далее мы прошли в маленький банкетный зал, даже не зал, а скорее комнату. На столе стояли термоса с кипятком, пару вазочек с пакетиками чая и два больших блюда с пирожками. Всё внутреннее моё возликовало, как хорошо, ну наконец-то я хоть чаю попью! Мы сели за стол, не молясь, а как бы мы стали молиться? Ведь каждый из нас понимал, что этот неформальный чай, всё равно оставался продолжением нашей формальной встречи.

Когда мы сели, я обслужил Владыку, а потом и себе налил чашку. Первый пирожок у меня пролетел так незаметно, что я даже и не понял его начинку. Разобрать я её смог только где-то на третьем пирожке. Они быль такие вкусные, но до обидного маленькие. Если бы на столе стояли пироги, какие печёт наша Александра, то мне не пришлось бы даже и тянуться за третьим, вполне хватило бы и двух, чтобы даже и утром спокойно воздержаться от завтрака. Но эти были прямо издевательского размера, и я не успевал положить его в рот, как приходилось уже тянуться за следующим. Короче говоря, на пятом пирожке я неосторожно бросил взгляд на моих потенциальных собеседников, и был остановлен их взглядом. Оба муфтия смотрели на меня так, как смотрит мать солдата-новобранца, когда приезжает к нему на присягу, а потом в увольнении подкармливает своего лопоухого коротко остриженного мальчишку домашними вкусностями.

Я посмотрел в другие тарелки и увидел, что в них, как был изначально положен пирожок, так он и оставался лежать пылиться на своём месте. Понятное дело, наверняка имам привёз своих гостей уже из-за стола, вон какие у них умиротворённые лица, да и Владыка, конечно же пообедал, а у меня со вчерашнего вечера маковой росинки во рту не было. Зато подтвердил известную истину, что русский поп — существо «вечно голодное, прожорливое и жадное», в точном соответствии с утверждениями классиков марксизма-ленинизма. Но отступать уже было некуда, я всё равно взял пятый пирожок и съел его. Не будешь же просто руку от блюда отдёргивать, ещё смешнее получится.

Ладно, думаю, прервусь с пирожками, может разговор завяжется, и на меня никто внимания не будет обращать, а я незаметно продолжу трапезу. Но разговор не клеился, и тогда мне пришлось брать инициативу в свои руки. Я рассказал гостям тот случай с молодым заключённым дагестанцем, и как мне пришлось искать для него Коран. В ответ оживился молодой муфтий, он тоже стал рассказывать что-то забавное из жизни мусульман. Потом мы вспомнили чеченские события и положение дел на Кавказе.

Вдруг пожилой муфтий и говорит: «А вы знаете, что известный бандит Басаев считает нашего друга, — и он указал в сторону молодого муфтия, — личным врагом и предлагает за его голову 50 тысяч долларов»? Меня поразили слова Верховного муфтия. Как такое может быть? Почему за жизнь человека, который сидел напротив меня за одним столом, ел и пил вместе со мной, к которому я стал испытывать расположение, кто-то смеет, словно на рынке, назначать цену? А потом, думаю, странно, а почему именно 50 тысяч, почему не все сто? Денег ему жалко, что ли? Хотя 50 тысяч долларов это полтора миллиона наших рублей. На такие деньги мы вполне могли бы устроить иконостас в летнем храме.

Молодой муфтий в ответ на слова своего старшего товарища рассмеялся, словно про него рассказали забавный анекдот. И перевёл разговор в другое русло. А мои мысли периодически время от времени вновь возвращались к этим самым 50-ти тысячам. Если для нас эти деньги не немалые, то для тех, кто ушёл в горы и воюет за гроши эта сумма просто фантастическая. А значит и угроза вполне реальная. Да, нелегко сегодня приходится нашим братьям мусульманам отстаивать свою веру. Я смотрел на молодого муфтия, и всё больше и больше проникался к нему симпатией. Отбросить бы сейчас все эти формальности, да посидеть бы с ним если и не за бутылкой вина, раз мусульмане его не пьют, то хотя бы за объёмным чайником хорошо заваренного зелёного чая. Думаю, нам нашлось бы, о чём поговорить, ведь мы живём с ним на одной земле и слово Родина, и для меня и для него обозначает, в принципе, одно и то же.

Однако мысль о тех пятидесяти тысячах не оставляла меня. Интересно, а во сколько можно было бы оценить мою голову? Моя-то голова что-нибудь стоит? Пускай даже не так в оплату под заказ, а вот попал бы я в плен, сколько могли бы собрать для меня мои друзья? А у меня вообще есть друзья? А способен ли будет кто-нибудь за мою жизнь и свободу пожертвовать своим добром? Вот ведь какой вопрос. Понятное дело, что мои самые близкие отдадут всё, что у меня есть, а другие? Сразу вспомнилась притча про расслабленного и его четырёх друзьях, что разобрали крышу в дому, где находился Господь, чтобы положить болящего прямо перед ногами Спасителя. Ведь это кому-то было нужно тащить тяжеленные носилки, да ещё затаскивать их на крышу. Значит, чего-то стоил человек, если кто-то был ему так благодарен.

Краем глаза замечаю, что из-за двери к нам в комнату заглядывает молоденькая поварёшечка, скорее всего именно она стряпала эти самые пирожки. Поскольку я сидел к ней ближе остальных, то меня она и спросила тревожным кивком головы: «Что же вы не кушаете мои пирожки, ведь я старалась»? Я опустил под стол левую руку так, чтобы она могла видеть, и показал ей поднятый вверх палец: «Классные у тебя, дружочек пирожки, и я бы мог тебе это с чистой совестью подтвердить на деле, да кампания едоков собралась неподходящая».

Потом, уже прощаясь, мы шли коридором на выход. Рядом со мной шёл молодой муфтий: «Я хочу поблагодарить тебя за того парня дагестанца, может через твоё внимание он ещё человеком станет. Знаешь, вот живём мы на одной земле уже столько веков, и всё не можем друг с другом общего языка найти. А ведь мы, что называется, естественные союзники, может быть даже на сегодняшний день, единственные союзники. Ведь кого ещё, кроме нас с вами заботит судьба простого народа? Душа болит, во что людей превратили, споили и развратили. Вместо высокой цели заставили думать только о деньгах и удовольствиях. Вас секты, нас, традиционных мусульман, ваххабиты, как собаки, рвут на части, священников убивают. Но попомни моё слово, время придёт и они уйдут к себе за бугор, да за океан, а мы с тобой останемся, нам бежать некуда, нам здесь жить, и здесь костьми ложиться. Это наша земля, наш народ, и нам с тобой за него отвечать, а не этим, он кивнул головой в сторону многочисленных кабинетов. Нам бы только научиться слышать друг друга, и хотя бы немного доверять».

Уже садясь в машину, молодой муфтий помахал мне рукой, а я его вслед благословил. Наверно не зря ты ходишь по земле человек, если за твою голову самый страшный на земле убийца детей и женщин готов выложить такие деньги.

Возвращаясь домой, я хотел было заехать к корейцам и наконец-то покушать нормальной еды, как вдруг зазвонил телефон: «Ты где? У меня уже всё давно готово, а ты не едешь». И сразу же расхотелось заезжать в кафешку. Всё-таки, скажу вам откровенно, люблю я, когда мне ту же тарелку борща наливает и подаёт на стол матушка. Борщ из рук любимого человека на порядок вкуснее, чем тот, что накладываешь себе сам, хотя бы из одной и той же кастрюли. Это я вам как мужчина, с немалым стажем жизни на земле, авторитетно заявляю. Это вам не в кафе перекусывать.

Ну а ради такого случая можно и ещё часок поголодать, ничего страшного, надеюсь, не случится.

Каждое время являет своих героев, и те, кому поклонялись, и пытались подражать ещё лет пятьдесят тому назад, сегодняшними поколениями могут быть не поняты и даже освистаны. Последним островком консерватизма, где предпочтения к героям не меняются уже столетиями, остаются наши монастыри. Может, именно, потому от одного монастырского послушника я и услышал эту историю.

Не знаю, насколько она подлинна и будет ли у неё продолжение, может, через десятилетия рассказ обрастёт чудесными подробностями и превратится в такую же легенду, как и легенда о знаменитом разбойнике Кудеяре, покаявшемся и окончившим свои дни в монастыре под именем монаха Питирима. Не берусь гадать, время покажет.

А начиналось всё в Москве ещё в самом конце восьмидесятых годов прошлого столетия. В то время в нашем отечестве был взят курс на перестройку, быстрыми темпами стало расти кооперативное движение, вышли из тени подпольные производители и появились первые легальные миллионеры.

Тогда же параллельно с кооперативным движением, подобно цепной реакции, начался и вполне ожидаемый рост бандитских формирований. Ещё бы, должен же был кто-то получать дивиденды с растущего класса богачей. И ещё стали восстанавливаться храмы и монастыри, а люди массово приходили в церкви и требовали креститься.

Вся территория Москвы была поделена между бандами на отдельные участки. Один из таких секторов и «обрабатывала» бригада Марата.

Как его звали на самом деле, я не знаю, только послушник называл мне именно это имя, уточняя, что Марат по национальности был татарином и имел маленького сына десяти лет. Матери у мальчика не было, и отец воспитывал его сам. Когда-то, очень давно, Марат приехал в столицу из Казани, окончил институт, и остался здесь навсегда. Вопросы веры никогда прежде его не интересовали, и потому он в одинаковой мере не мог считать себя ни мусульманином, ни православным.

Группировка Марата железной рукой поддерживала «порядок» на своём участке. Большинство предприятий, которые «крышевали» бандиты, исправно делились с пацанами, и те не бедствовали. Конечно, порой приходилось ставить на место зарвавшихся кооператоров, из тех, что пытались упорхнуть из-под тяжёлой руки «защитников».

Случалось иногда отбиваться и от наглых вечно голодных выскочек, что стремились выбить ребят Марата с их территории, и прибрать к рукам нажитое нелёгким бандитским трудом. Так что ухо им приходилось держать востро.

Вот на разборку с очередными конкурентами на его московский участок и ехал Марат в то дождливое осеннее утро. Стрелку забили за городом, так что добираться пришлось прилично.

Они мчались кортежем из трёх больших чёрных машин. Марат сидел и молча смотрел в окно, он уже привык к подобным встречам и не боялся разборок. Его окружали испытанные бойцы, хорошо вооружённые и закалённые в многочисленных стычках, до последнего вздоха преданные своему «крестному отцу».

Редкие прохожие шли сутулясь, кутаясь в плащи, или держа над головами раскрытые зонтики. Но ни плащи, ни зонтики не спасали от промозглости хмурого утра и ещё от какого-то всепроникающего чувства осеннего неуюта и одиночества.

Среди спешащих людей и машин взгляд Марата выхватил на секунду одинокую фигурку человека в чёрном. Он стоял на обочине в надежде поймать машину, но никто не останавливался. Оно и понятно, кому охота в свой маленький тёплый мирок впускать вслед за случайным попутчиком вдобавок ещё и уличную слякоть.

Тот человек в чёрном что-то держал в руках. Это что-то, завёрнутое в тряпицу и полиэтиленовую плёнку, одной рукой он бережно прижимал к себе, а другой устало взывал к сочувствию. А ещё у него не было ни зонтика, ни плаща.

Кортеж крестного отца по началу было пронёсся мимо одинокой просящей фигурки, и вдруг тому нестерпимо захотелось узнать, что же такое ценное прижимает к себе этот человек, что даже не имея зонта, пытается собой защитить это что-то от дождя. И Марат, сам не ожидая, вдруг закричал:

— Остановка! Всем стоять.

Потом дал команду сдать назад, и его автомобиль поравнялся со странным незнакомцем.

— Садись, брат, — предложил ему Марат, — нам по пути.

Незнакомец в длинной мокрой одежде скромно присел на самый краешек заднего сиденья. Было видно, как не по себе находиться ему в этом богато отделанном салоне. Он сидел, продолжая прижимать к себе всё тот же большой плоский свёрток. В нелепой чёрной одежде с небольшой седеющей бородой, человек резко отличался от хорошо одетого, ухоженного хозяина автомобиля.

С нескрываемым любопытством неприлично долго рассматривая попутчика, Марат наконец спросил:

— Ты кто?

— Я священник.

Священников тогда ещё было немного, и пересекались с ними редко, потому Марат никак не мог сообразить, кто это перед ним.

— Так, значит, ты поп?! Вот здорово, — удивился бандит. — Никогда ещё не общался с попами. Ага, ты поп, а я «крёстный отец», так что мы с тобой, как говорится, из одной оперы, — и заулыбался, довольный получившимся каламбуром.

— Быть настоящим крёстным отцом нелегко, — не улавливая подвоха, отозвался батюшка.

— Это точно, — кивнул головой Марат, едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться.

— Слушай, поп, а что это у тебя в руках? Я смотрю, ты всё время к себе прижимаешь эту штуковину, наверно, ценное что-то, а? Не жадничай, делись «опиумом» с народом, — и, уже не в силах сдержаться, расхохотался в голос.

Священник секунду было помедлил, словно сомневаясь, стоит ли ему это делать, но потом принялся распаковывать мокрый полиэтилен и достал из свёртка старинную икону. Вернее то, что от неё осталось.

На иконе почти не различались одежды, да и сама фигура терялась на общем тёмном фоне, но сохранилось прекрасное лицо молодой женщины и её глаза.

В них было так много выстраданного покоя, сострадания и любви к мятущейся человеческой душе, что с лица Марата, в руки которому священник передал икону, сошла саркастическая ухмылка, и уже в его собственных глазах читались растерянность и даже страх.

— Кто это, поп? — только что и смог выговорить бандит.

— Это Пресвятая. Икона, что ты держишь в руках, в наших местах когда-то почиталась чудотворной. В годы гонений её долго скрывали в разных местах, образ пострадал, и сейчас я везу икону в монастырь на реставрацию.

Бандитский эскорт на большой скорости за несколько минут домчал до развилки, после которой дороги попутчиков должны были разойтись, но Марат велел сворачивать и ехать к монастырю.

— Марат, — возмутился кто-то из его ближайшего окружения, — мы так на стрелку опоздаем.

— Плевать, подождут, — ответил тот, с видимым сожалением возвращая икону священнику, — да здесь и недалеко.

Батюшка вздрогнул:

— На «стрелку» едете? Вы что же, разбойники?

— Разбойники? — рассмеялся Марат, — так меня никто ещё не называл. Нет, я не разбойник, скорее пастух, которых пасёт жирных овец, и иногда их стрижёт.

Прошло время. После той мимолётной встречи со священником в душе Марата что-то как будто бы сдвинулось с давно устоявшегося фундамента. Он всё чаще и чаще вспоминал образ Пресвятой, Её глаза, такие пронзительные и всепрощающие. Татарин, человек другой культуры, укоренённой в иной вере, никогда раньше не задумывающийся о Боге, вдруг ощутил, что душа действительно существует и даже способна болеть. И эта боль может быть нестерпимой.

Однажды ночью он не выдержал, сел в машину и помчался туда, где однажды уже пересекался с человеком в чёрном. Оттуда по инерции проехал в монастырь искать реставратора. Поднял человека ни свет ни заря, а тот уже указал ему место, где служил знакомый Марату священник.

Рано утром Марат, наконец, подъехал к каким-то развалинам. Оказалось, когда-то, очень давно, здесь стоял величественный красавец храм, но сейчас от него сохранились только стены. Рядом с храмом крестный отец и отыскал избушку, в которой жил священник. Он подошёл к запертой двери и принялся стучать.

Батюшка испуганно выскочил из-под одеяла и поспешил открывать.

Марат вошёл, и, даже не поздоровавшись, сразу потребовал:

— Поп, где Она? Покажи мне Её немедленно.

Священник не удивился и повёл того в храм. Он вёл себя так, будто с минуты на минуту ожидал появления бандита в своём доме.

— Вот она, уже поновлённая. Если хочешь, помолись, не стану тебе мешать.

— Я не умею молиться, и вообще я из мусульман, хоть и неверующий.

— Тогда просто постой возле Пресвятой и помолчи.

Марат долго стоял и смотрел на лик Пречистой. Потом оторвал взгляд от иконы и огляделся вокруг.

— Нет, в развалинах ей не место. Вечером привезу деньги, и начнём восстанавливать твой храм.

И на самом деле, уже вечером бандиты привезли деньги, и Марат высыпал на стол перед изумлённым батюшкой целую гору зелёных долларов.

— Здесь много, должно хватить. Нужно будет, ещё привезу.

Послушник, рассказывавший мне историю про Марата, дойдя до слов «целую гору зелёных долларов» картинно расставил руки и закатил глаза. Глядя на него, легко представлялась сценка в лицах: батюшка-подвижник сидит за столом, и перед ним целая гора денег.

В тот момент я подумал, да, на такую сумму чего только ни сделаешь, и храм можно до ума довести, и часовню отстроить, да ещё, пожалуй, и на духовный центр останется. Только тот священник, к которому приехал Марат, был одним из первых «буиих Христа ради», «безумцев», оставляющих спокойную сытую жизнь в столице и забирающихся в глухие спившиеся деревни, чтобы без всякой изначальной поддержки, уповая только на Господа, поднимать из руин осквернённые храмы и строить храмы собственной души.

— Откуда такие деньги, Марат? Это что же, шерсть, которую ты состриг с твоих жирных овечек? Думаешь, Она, — он кивнул головой в сторону храма, где хранилась икона, — согласится принять такие деньги? Сомневаюсь, брат, Ей нужна чистая жертва.

Марат ожидал какой угодно реакции со стороны священника, представлял, как тот обрадуется такой куче долларов, станет кланяться и благодарить. Он привык к тому, что власть денег в этом мире непререкаема, и представить, что найдётся человек, способный отказаться от такого сверхщедрого дара, не мог. Ладно, если бы им оказался кто-то состоятельный, но этот-то, нищета, голь перекатная, у него даже зонтика своего нет, он-то куда? И всё-таки отказывается.

Батюшка, видя, как Марат огорчился, предложил ему:

— Ладно, давай поступим так. Посчитаем, сколько за свою жизнь ты заработал честных денег, их и оставим.

После тщательного подсчёта с карандашом в руке, учитывая даже то, что было заработано Маратом в студенческих стройотрядах, и обмена бывших советских рублей по курсу один к одному, на столе осталась маленькая кучка долларов.

— Вот эти и возьмём, а остальные забирай назад. И впредь, если надумаешь жертвовать, прежде заработай.

Все знавшие Марата стали замечать, с ним что-то происходит, а что, он и сам бы не смог объяснить. Среди пацанов пошли слухи, что их шеф по ночам разгружает на станции вагоны. Причём разгружает сам, а охрана в это время привычно наблюдает по сторонам и прикрывает его от возможного нападения.

Время шло, Марат принял крещение в храме, который они теперь восстанавливали вместе с тем батюшкой.

Невозможно описать привычными словами, как меняется человек под влиянием благодати, и что должно было в нём произойти, чтобы то, что ещё вчера казалось ему смыслом жизни, перестало вообще что-либо значить и превращалось в ничто. Бывший бандит уже откровенно тяготился тем, чем занимался со своими братками, но из этой среды, тем более, если ты в авторитете, просто так не уйдёшь.

И Марат стал готовиться к побегу. Для начала он надёжно спрятал сына. Потом постепенно, отходя от дел, передал деньги и бразды правления своим помощникам. Он не хотел уходить от бывших друзей так, чтобы те потом плевали ему в спину, да и повода к мести тоже давать не хотелось.

А потом он исчез, чтобы объявиться в одном из северных монастырей. Может, на Валааме, может, на Соловках, или Конь-острове. Да это и неважно, где.

Послушник рассказывал о каких-то забавных ситуациях, при которых Марату приходилось вспоминать своё бандитское прошлое и выручать монашествующих. Я запомнил историю, как на остров, где подвизались монахи, нагрянула толпа пьяных молодцов. Они приехали отдохнуть, немного расслабиться на природе, водочки попить, а тут монахи.

А что им монахи, куда этим святошам против таких качков? Тогда к братве и подошёл Марат, скромный послушник в потёртом подрясничке со скудной растительностью на лице. Что он им сказал? Не знаю, только ребята, извиняясь, мгновенно убрались с острова.

Зато известие, что лидер одной из могущественных бандитских группировок скрывается в таком-то монастыре, докатилось до Москвы. И бывшие друзья Марата засобирались в путь.

В это время сам Марат, внезапно тяжело заболевший, лежал и умирал в своей келье. Понимая, что жить ему осталось совсем немного, игумен монастыря предложил умирающему принять постриг. До этого отец игумен сомневался, стоит ли ему вообще принимать разбойника в число братии. Насколько искренен человек в своём покаянии, мало ли, что у него на уме… Может, поблажит несколько месяцев, а потом к старому вернётся. Но тяжёлая болезнь заставила поторопить события.

И чуть ли не в тот же день в монастырь нагрянули бандиты. Что ожидало Марата в случае этой встречи? Не думаю, что хорошее, у тех людей свои законы и своё понятие о чести. Но когда они увидели бывшего товарища умирающим, то, сменив гнев на милость, в свою очередь, стали уговаривать его немедленно лететь в Германию лечиться.

— Марат, у тебя ещё есть шанс выжить, соглашайся и возвращайся в Москву.

— Нет, обратно я уже не вернусь. Если мне суждено умереть, то лучше здесь и умру монахом.

Он принял постриг в честь преподобного Агапита, врача безмездного, а ещё спустя месяц чудесным образом поднялся с постели.

— Правда, теперь, — рассказывал послушник, — у него часто кружится голова, и ему тяжело нагибаться, но он благодарит Бога и говорит, что это совсем малое наказание за те дела, что в своё время успел натворить. По благословению отца игумена пришлось ему вспоминать то, чему когда-то учился в медицинском институте. Теперь к нему за помощью идут и монахи, и местные жители.

— Да, — задумчиво протянул Андрюха, выслушав уже от меня историю покаявшегося разбойника Марата, — ну и дела. Чтобы отказаться от такой кучи бабок, что-то не верится. Вот ты бы отказался?

В ответ я только пожал плечами.

— То-то и оно, — философски заключил мой собеседник и закурил.

Ночь, мы сидим у меня на работе в будке обогрева среди многочисленных путей и вагонов. Андрюха — профессиональный вор, у него несколько ходок в зону, и последнее время он «работает» на железке.

— Нет, Шура, ты не подумай чего, сам-то я человек верующий, — он вынул из-под свитера алюминиевый крестик на простой верёвочке, истово на него перекрестился и поцеловал. — Вот он, — указывая на крестик, говорит Андрюха, — Никола Угодничек, без него я ни на одно дело не пойду. Вера верой, а кушать тоже что-то надо. Скажи мне, разве не ради денег мы живём? Пойди, попробуй заработать у нас честным трудом, ничего у тебя не получится. Кругом все воруют, вот и самому по-волчьи выть приходится. Ты чего улыбаешься, я разве не прав?

— Андрей, у тебя получается прямо как в том анекдоте.

И я рассказал ему один из многочисленных вариантов известного шуточного диалога:

— Хвала Богу, какая встреча! Как поживаете?

— Бог милует, без куска хлеба не сидим, воруем понемногу.

— Помилуй Бог, а что же понемногу?

— Бог милостив, бывает и грабим. Только, прости Господи, случаются и накладочки. Бабушку, вон, на большой дороге вчера убили. Жалко бабушку.

— Что значит «жалко»?! Не гневите Бога. Вы что же, не доверяете Промыслу Божию относительно этой бабушки? Стыдитесь сомневаться, вы же верующие люди.

Я ожидал, что мой собеседник сейчас рассмеётся, но он и не улыбнулся, даже просто из вежливости. Видать, не понял.

Андрюха с подельниками частенько заглядывали к нам на огонёк. Начальство знало, что ночью станцию наводняет множество воришек, но реально что-то изменить не могло. Зато нас, работяг, предупредили, если у кого на рабочем месте заметят чужаков, немедленно лишат за месяц всех премиальных.

Для моих коллег такая угроза оставалась пустым звуком, воровали на станции почти все. Но для меня угроза лишиться премиальных означала фактически оставить семью без куска хлеба, потому я, наверно, был единственным, кто прогонял воров.

Правда, это было небезопасно, потому я не столько их прогонял, сколько просил уйти. Воры знали: Шурик верующий, по их понятиям это означало — Шурик немного того, с приветом, а на таких, слава Богу, не обижаются. Поздно вечером зайдут, поздороваются и обязательно предупредят:

— Шура, ты только не волнуйся, мы к тебе транзитно, следуем на другой участок.

Идут назад — обязательно отчитаются за «проделанную работу». Иногда предлагали подарить что-нибудь из добычи.

Странное было время. Сейчас вспоминаю, удивляюсь. У нас были отличные отношения. Иногда кто-нибудь из них выручал меня взаймы деньгами. Дать дадут, а взять назад отказываются, но я понимал, что не верни им деньги хотя бы раз, мои отношения с ними из равных сразу превратятся в зависимые, потому каждый раз неизменно возвращал долги. Воры всегда имели с собой крупные суммы денег.

Андрюха меня даже поучал:

— Идёшь на дело, всегда имей при себе бабки на тот случай, если попадёшься. Откупился и иди, воруй дальше, только уже старайся не попадаться. Те, кто с голодухи за мешок картошки в зону угодили, те в основном там и сидят. А у кого есть денежки, отсиживаются условно. Послушаешь, вон, по телевизору: пять лет условно, шесть лет, и даже девять лет условно. Чего ж так не воровать-то?

После того как на станции навели порядок, чужаки больше не смели появляться в наших местах. Исчез и Андрюха, и долгое время о нём ничего не было слышно. Потом я стал священником и уволился со станции.

Прошло ещё лет пять, и вот однажды иду по городу, тому самому, куда ездил когда-то целых десять лет работать составителем поездов. А город из тех, что традиционно считаются криминальными.

Прохожу по одной из центральных улиц и краем глаза замечаю, как возле меня притормаживает большой чёрный «бумер» и тихонько продолжает ехать рядом. Когда в таком городе тебя вдруг начинает ненавязчиво сопровождать «боевая машина воров», то знай — ничего доброго это явно не предвещает.

Что делать, куда бежать?.. Иду и начинаю молиться:

— Заступись, Господи! Защити, Господи! Да воскреснет Бог… И вдруг слышу, как из машины меня окликает чей-то знакомый голос:

— Шурик, это точно ты?

Наконец бумер останавливается и из него выходит Андрюха. Но не тот воришка, которого я когда-то знал, а представительный, хорошо одетый, уверенный в себе мужчина. От прежнего Андрюхи остались только походка и голос, всё остальное было другим. Весь его внешний вид говорил, что передо мной удачливый бизнесмен или высокопоставленный чиновник. Мы обнялись.

— Шура, рад тебя видеть. Знаешь, я собирался наводить о тебе справки и искать, где ты служишь. Нет, — смеётся Андрюха, — давно уже не ворую. — Зачем всю жизнь рисковать? Главное — вовремя и правильно вложиться. Теперь у меня своя транспортная фирма, сеть магазинов. Тачка вон, видал, какая?

— Зачем искал? Да как сказать, есть у меня к тебе несколько вопросов по твоей же духовной линии. Почему именно к тебе? Ты понимаешь, вот захожу в церковь, хочу к батюшке подойти, вопрос задать, а не могу. То ли робею, а может, потому, что в нём сомневаюсь, а тебе верю. По «железке» тебя ещё помню, ты и тогда, будучи работягой, не врал. Ты понимаешь, вот всё у меня есть, что душа пожелает, то и будет. Бабла невпроворот, а радости никакой.

Мы долго сидели у него в машине и разговаривали, потом он проводил меня до вокзала. Прощаясь, мы пожали друг другу руки, и Андрюха сказал:

— А тот твой анекдот я понял. Нельзя свою грязь Богом прикрывать. Какой есть, такой и есть, и нечего подличать. Кстати, ты мне ещё тогда историю про Марата рассказывал, помнишь? Это правда?

Я уже хотел было ответить ему, как обычно отвечаю в подобных случаях, мол, за что купил, за то и продал. Но увидев в его глазах плохо скрываемое волнение, понял, как для него это важно, и почему-то, совершенно не сомневаясь, ответил:

— Да, это правда.

— В каком, ты говоришь, монастыре он подвизался?

Я ответил, и прежде чем зайти в электричку, сказал ему:

— Андрюха, ты видишь, если бы не случай, мы бы с тобой и не встретились. Так что ты, давай, теперь-то не пропадай, заезжай, хотя бы иногда.

Он обещал, стоял на перроне, и всё махал мне рукой, пока не тронулась электричка.

Больше я его никогда не видел.

Нужно было мне дожить до таких лет, чтобы наконец-то прийти к выводу: велосипед — одно из величайших изобретений человечества. Хотя некоторые остряки и продолжают хохмить в его адрес, мол, слишком уж он примитивен, рама да два колеса. Зря они так. У меня, например, с самого начала в передней ступице посторонний шум. Я даже в автосервис ездил, бесполезно, не починили, как шумело, так и шумит. Вот тебе и велосипед.

Сегодня, куда бы раньше поехал на машине, стараюсь ездить на двухколёсном аппарате. Конечно, автомобиль — штука удобная, но есть у него один значительный недостаток.

Поездив несколько лет за рулём, и сопоставив некоторые очевидные факты, я даже сформулировал для себя очень важное правило, которое звучит приблизительно так: «Всякий раз, садясь за руль, поглаживай себя по животу. Пускай это станет твоей привычкой. И если через какое-то время начнёшь замечать, что там, где раньше было ровно, появился едва заметный бугорок, впоследствии плавно переходящий в горку. То! Имей в виду, не примешь мер — получишь в области живота отдельно возвышающийся «монблан». И если ты хочешь, как говорит один юморист, чтобы твой галстук, или иерейский крест, как в моём случае, находился в отношении земли не горизонтальном, а перпендикулярном положении, принимай срочные меры».

Например, можешь пересесть на велосипед. Правда, сам бы я до этого никогда не додумался, но мне его подарили, а от подарков отказываться нехорошо. Нет, конечно, можно и в фитнес-центр записаться, но тогда автомобиль окончательно превратится в предмет роскоши.

Колёса катятся неспешно, и свежий воздух наполняет твои лёгкие. Вы бы знали, какой у нас воздух, сплошные фитонциды. И красотища кругом какая, не передать. Раньше пролетал по этим дорогам, но только на четырёх колёсах, и что я видел? Один разбитый асфальт. А на днях поднимаюсь в горочку, голову запрокинул и такое увидал, даже остановился в восхищении. Высоко в прозрачно-голубом небе сверкает радостное солнце, а вокруг меня навстречу светилу, словно руки, протянулись стволы высоченных деревьев, берёз и сосен. Если люди в своё время и додумались обожествлять природу, так это они где-то здесь, в наших местах придумали. Где вы, сегодняшние Левитаны? У нас бы и Малевич стал оптимистом.

Когда едешь не спеша — и думается светло. Разве может родиться в сердце что-то злое, если на твоих глазах через дорогу перебежит заяц, или где-то рядом взлетит сова, зашуршит в кустах цесарка?

Много лет назад мы здесь катались вместе с моей будущей матушкой. Тогда мы ещё только дружили. У нас были небольшие одинаковые велосипеды, только разных цветов, у меня голубой, а у неё зелёный.

Дорога сегодня уже, правда, не та, вон, сколько ям вокруг, да и окружающий ландшафт здорово поменялся, но всё равно узнаваем. А вот и болотце, что такое у меня с ним связано? Почему я его помню?

Кручу педали, а сам всё думаю об этом болотце. И всплывает на память одна из наших поездок. Я тогда увлечённо что-то ей такое рассказывал, мысли не успевали за словами, смеялся, много жестикулировал и не заметил, как сорвалось грубое слово. Оно не то чтобы ругательное, после армии я уже не позволял себе ничего такого, но для женского уха явно неподходящее. Помню, как она сразу замкнулась, перестала улыбаться, отвернулась от меня и поехала вперёд на своём велосипеде. Я извиняться — бесполезно, в мою сторону даже не смотрит.

Надо было немедленно спасать ситуацию, но как? Срочно нужен был подвиг, но только подвиги на дороге не валяются. Хоть бы волк какой-нибудь выскочил, что ли, только где ему тут взяться? Вот когда не надо… Плетусь сзади, не догоняя, и вдруг это болотце, тогда оно было побольше и почище. А главное, в те годы в нём рос камыш, но не на берегу, а на большой кочке точно посередине этой огромной лужищи. Ну, думаю, вот тебе и подвиг.

Бросаю велик и лезу в болото, не ожидая, что оно окажется таким глубоким. Хотя в той ситуации это было как раз то, что надо.

Женщины какой народ, чем быстрее за ними бежишь, тем скорее они от тебя убегают. Но как только понимают, что преследовать их больше никто не собирается, останавливаются и оборачиваются назад. В тот миг, когда женское любопытство заставило её обернуться, я как раз обламывал стрелки камыша, стоя по пояс в мутной болотной жиже.

А когда она в волнении подбежала к луже, я уже выбирался на твёрдую почву, протягивая ей букет из нескольких «эскимо» на длинных-длинных палочках:

— Это тебе.

Помилуй Бог, как же она на меня посмотрела. Да только за один такой взгляд я готов был вообще не вылезать из болота, лишь бы он продолжался снова и снова.

Странная эта штука, любовь. Поди, объясни, почему ты полюбил этого человека, а не того, или вон того. За что мы любим? Да ни за что, просто так, любим и всё. Если очень хочешь понять, закрой глаза и постарайся представить себе дорогое лицо. Никогда ты его не представишь, зато увидишь что-то такое особое непередаваемое, что всегда позволит тебе безошибочно угадать его из тысяч других. Наверно, за это что-то и любим.

Не прекращая вращать педали, умудряюсь закрыть глаза и вижу свет её глаз. Свет, который вспыхнул тогда много лет назад, возле этого болотца, свет, который продолжает светить мне и по сегодняшний день.

Почему-то в этом году, как никогда, много змей. За время своих путешествий на велосипеде я изучил, наверно, всю местную змеиную фауну. Больше всего встречаю ужей. Это такие свободолюбивые существа, которые никоим образом не соблюдают правил уличного движения, и потому, словно кошки, норовят попасть тебе под колёса. А однажды еду, смотрю — на пеньке, свернувшись в клубок, греется большой уж. Думаю, стоп, сейчас я тебя сфотографирую. Останавливаю велосипед и тихонечко подбираюсь к разнежившейся змее. Уже и камеру включил, осталось только на кнопочку нажать, и тут слышу, как кто-то сзади предупреждающе зашипел.

Но недаром говорят, что человек произошёл от обезьяны. Честно скажу, такого прыжка, да ещё с такой траекторией полёта, я от себя не ожидал. И вижу: сбоку от того, что на солнышке греется, поднявшись вверх, точно кобра, раскачивается огромный ужище. Наверно, хозяин здешних мест, это он мне шипел. Жалко, конечно, что снимка не получилось, но я без претензий. У нас в храме тоже без благословения настоятеля фотографировать не полагается.

Гадюка плывёт по асфальту медленно, величественно поднимая головку вверх. Если видит, что велосипедист может ненароком её переехать, предупреждающе шипит, мол, ты, батюшка, за дорогой-то посматривай, чай не один ты здесь участник движения.

Но змеи ладно, они велосипедисту не помеха, это не то, что деревенские дворняги.

Въезжаю в деревню, вернее, раньше здесь была деревня, а теперь это большой дачный посёлок, немало и москвичей. Где-то среди множества домиков находится дача одного известного Артиста. Вспоминаю, как в самом начале восьмидесятых, в поисках нужного мне магазина я случайно попал в район Таганки.

Знаю, что магазин где-то здесь, а где конкретно, сказать никто не может. Смотрю, какой-то мужичок, небольшого росточка, с усиками перебегает дорогу и усаживается в шестёрку. Я ему:

— Друг, подскажи, где то, что я ищу.

Он начинает объяснять, и в эту секунду я узнаю в нём того самого Артиста. Несомненно, его узнавал не только я, его вся страна знала. Знала и любила, а как можно было его не любить? Губы сами собой растягиваются в улыбке:

— А вы не такой-то?

Он привычно кивнул головой, показал, где находится магазин, и сел в машину.

Откуда мне было знать, что мы с Артистом, оказывается, соседи. Другой раз я увидел его через несколько лет у нас на станции. Схожу с электрички, а он вот, кого-то встречает. Стоит всё возле того же жигулёнка. На нём штаны и майка, такая, времён пятидесятых, белая с глубоким вырезом. Ему бы кепку, и точно типаж тех лет, а ещё было заметно, что он изрядно выпил. Люди проходили мимо, смотрели на него и молча шли дальше. Наверняка его узнавали, его популярность зашкаливала, несмотря на то, что играл в основном эпизодические роли. К нему никто не подходил и не старался заговорить, чувствовалось, людям было неудобно от того, что он так напился.

Качусь дальше, здесь, на краю деревни, на самом пересечении с трассой стоит магазин стройматериалов, раньше на этом месте располагалось маленькое придорожное кафе. Точного названия его уже никто не помнит, но в народе оно почему-то называлось: «Мутный глаз». Мне рассказывали, в этом заведении нередко можно было встретить и нашего Артиста. Потом уже после того, как он заболел, кафешку сожгли. Говорят, будто в ней приторговывали разной дрянью, вот родители в отместку её и подпалили.

Вспоминаю Артиста и задаюсь вопросом, а можно ли сыграть свет человеческой души, который я увидел тогда в её глазах у болотца? И если можно, то как же надо играть, чтобы этот поддельный свет подкупал зрителя, заставлял поверить в его подлинность, забыть, что перед ними только актёр, исполняющий очередную роль. Что вот сейчас, отыграв на сцене, он пойдёт в гримёрку, смоет свет из глаз, точно грим с лица, и поедет ужинать к себе домой.

Только всякий раз, играя свет чужой, не рискует ли человек лишиться своего собственного? А нужен ли он актёру, его собственный свет? Не станет ли он ему мешать изображать чужой? Помню, рассказывали, что идеальный актёр должен быть внутренне совершенно «пустым», иначе как вместить ему в себя другую личность? Искусство перевоплощения требует совершенного самоотрицания. Я, было, не поверил, но знакомый юноша, не так давно окончивший театральное училище, подтвердил:

— Да, батюшка, так и есть. В первую очередь, нас учат жить для искусства, а твоя собственная реальная жизнь на его фоне превращается в нечто второстепенное, ну, что-то наподобие человеческой тени.

Не понимаю я этих собак. Стоишь с кем-нибудь, разговариваешь, велосипед у тебя в руках, рядом крутится дворняга и, кажется, нет ей до тебя никакого дела. Но это только на первый взгляд. На самом деле псина выжидает, когда ты запрыгнешь на велик и закрутишь педалями. Тогда она срывает притворную маску равнодушия и с лаем бросается за тобой в погоню. И это называется «друг человека»?

За какой-то бабушкой она, может, ещё и не побежит, а вот за мной побежит обязательно. Наверно, это ещё из-за того, что, катаясь на велосипеде, я надеваю ярко-зелёный жилет со светоотражающими полосками. Какая собака устоит перед искушением не гавкнуть на такую красоту?

Тихонько, чуть ли не на цыпочках, въезжаю в деревню. Куда-то сюда, в одну из дач, приезжал Артист, здесь он отдыхал, наверно разучивал роли, готовился к спектаклям. Снова вспомнил его стоящим на станции в ожидании электрички. Подумалось, почему актёры так много пьют? Один духовный человек пытался мне объяснить:

— Это всё издержки профессии. Сам посуди, чем привлекает зрителя любой спектакль? Во-первых, своим сюжетом. Сюжет, как правило, содержит в себе какой-то конфликт, противоречие. И чем сильнее накал страстей, тем интереснее спектакль. Добродетель неинтересна, зрителя больше волнует грех. Актёр, играя свою роль, в первую очередь, изображает какую-то страсть. Для этого он должен впустить её в себя, но всякая страсть заразна и в конечном итоге разрушительна. Чем талантливее артист, тем сильнее бушуют в нём страсти, принимая, в конце концов, известные проявления. Потому, наверно, и пьют. Чтобы контролировать страсть, нужно быть верующим человеком. Ты много знаешь в актёрской среде церковных людей? В том-то и дело. Как только артист по-настоящему приходит к вере, у него начинается противоречие с самим собой. И выход здесь один, он или перестаёт играть, или уходит из церкви.

И всё-таки псы меня заметили, правда, позже, чем бы им этого хотелось, что и позволило мне благополучно проскочить через деревню. Но в перспективе предстоял ещё и обратный путь. Решаю по дороге назад выломать хорошую увесистую палку и, если что, припугнуть ею собак.

Казалось бы, такой ответственный момент, но когда я настраивался на бой, почему-то вспомнилась одна молодая женщина, недавно она ко мне подходила. Очень яркая, из тех, на которых мужики, проходя мимо, оборачиваются автоматически и долго потом провожают взглядом. Одной рукой она придерживает сумочку, на указательном пальчике другой висят ключи от машины. Смотрит немного иронично.

— Вот вы, священник, — обращается она ко мне, — подскажите, ведь наверняка знаете. Каким мне богам молиться, чтобы, наконец, выйти замуж? Человек я самостоятельный, успешный, сделала хорошую карьеру, у меня есть всё, только мужа нет.

И потом уже без всякой иронии добавляет:

— Мне уже тридцать, а претендентов на роль крепкого мужского плеча, на которое иногда так хочется опереться, не находится… и детей нет.

Слушаю девушку, вот, кажется, завидная невеста. Ухожена, хорошо одета, взгляд уверенный и независимый, и в тоже время в нём явно чего-то не хватает, но чего? И вдруг как озарение: света, в её глазах нет света! Подвожу девушку к иконе святых князей Петра и Февронии и говорю ей:

— Богам молиться не надо, молись Христу и обращайся вот к этим святым, они знают, что такое любовь, и обязательно помогут. Ты, наверно, думаешь, что настоящий мужик на твою машину клюнет или на квартиру позарится? Может, альфонс и позарится. А настоящему всё это не в счёт, ему подавай свет в твоих глазах. Только без Света в душе, откуда ему взяться в глазах? Так что, если хочешь, начинай трудиться. А как, я тебе подскажу.

В зелёном флюоресцирующем жилете, с большой палкой, словно с копьём наперевес, я сам себе нравился и походил на славного рыцаря Дон Кихота. В это время мои враги, сбившись кучкой, молча ожидали моего возвращения. И когда мне оставалось до них не больше десятка метров, с воем бросились в атаку.

— Зелё-ё-ё-ный, бр-р-р-ось палку! Б-р-р-рось, б-р-р-рось, б-р-р-рось палку! Я лихо промчался мимо, а вся ватага рванула за мной, хором требуя моего полного разоружения.

— Б-р-р-р-рось! Б-р-р-р-рось! Б-р-р-р-рось!

Стремглав вылетев за деревню и оставив преследователей далеко позади, я похвалил своего железного Росинанта:

— Молодчина, без твоей помощи эти маленькие бандиты наверняка бы разорвали меня на тысячу кусочков.

Всё ещё находясь под впечатлением погони и размахивая над собой копьём, неожиданно в голос запел известную итальянскую песенку из одного забавного фильма, в котором когда-то снимался Артист. В фильме они исполняли её дуэтом с другим всеми любимым актёром. Не знаю, как сегодня, но тогда эту песенку дурашливому дуэту подпевала вся страна. Потом представил, как сам выгляжу со стороны, перестал петь и выбросил палку.

Как интересно устроена жизнь. Живут на земле одновременно три поколения, и каждое из них существует в своём временном потоке, и потоки эти друг с другом почти не пересекаются. У каждого из нас свои книги, свои фильмы, любимые актёры. И хотя нет уже на земле ни Артиста, ни его друга, что пели тем дуэтом, а для тебя они всё равно существуют где-то совсем-совсем рядом. Пока будешь жить ты, будут жить и они.

Матушка скоро вернётся. Первым же делом купим ей велосипед, и снова покатим по дорожкам нашей юности. Конечно же, мы станем проезжать мимо того маленького болотца, и я, как бы невзначай, остановлюсь возле него и посмотрю, помнит ли она ещё о том моём «подвиге». Если помнит, я обязательно это пойму, достаточно будет просто заглянуть ей в глаза.

Однажды мы с отцом Павлом, старым архимандритом и моим духовником, ехали электричкой в Москву. Батюшка, одетый в простые штаны и рубаху, с огромной седой бородой сидел напротив меня на скамейке, и молча глядел в окно. Даже в такой скромной стариковской одежде он выглядел совершенно царственно, и в нём легко угадывался человек значительный. Во всяком случае, моему воображению не составляло никакого труда мысленно дорисовать к его портрету митру и два креста с украшениями. Тогда вновь образованное Библейское общество только-только принялось печатать Евангелия, вот мы с батюшкой и собрались за книгами.

Наконец он оторвал взгляд от окна и произнёс: «Расскажу тебе, брат Сашка, историю об одном человеке. А началась она где-то ещё годах в шестидесятых. Одного юношу, жителя столицы, призвали в армию, и заслали аж на Северный флот». Во флоте тогда служили долго, сам отец Павел в пятидесятые годы вообще провёл в армии пять лет. Не то, что сегодня, один год — это что, срок? Не успел акклиматизироваться, а уж пора домой собираться.

Батюшка продолжал: «Человек он был надёжный, порядочный, одним словом, советский, и служил, понятное дело, на совесть. Вот однажды уже году на третьем, увидел он, как высоко в небе играет северное сияние. Сам я его никогда не видел, но все, кто рассказывает об этом необыкновенном явлении, говорят, что это очень красивое, завораживающее зрелище».

Поразило оно, как рассказывал батюшка, и молодого моряка, ещё и тем, что среди множества ярких вспышек света и плавных цветовых переливов он отчётливо разглядел изображение храма. Причём храм не просто угадывался в неких гипотетических контурах, а был виден в конкретных очертаниях, с характерными луковицами на куполах, украшенных золотыми православными крестами. Молодой человек успел рассмотреть стены храма, и даже какие окна украшают эти самые стены.

Даже будучи человеком неверующим, он понял, что ему было явлено знамение. Вот только, что оно означало, понять не мог. В нашей жизни нередко так бывает, например, проснёшься и чувствуешь, что показано было что-то такое очень для тебя важное, но что бы оно могло означать, не понимаешь. Помню, подходит ко мне один наш прихожанин, как раз у его друга погиб пятилетний сыночек, и говорит:

— Батюшка, я ведь не раз видел во сне, что лежит мой крестник на смертном одре, а ты его отпеваешь, но предпринять ничего не предпринял, чтобы предотвратить эту беду.

Потому и чувствовал себя человек виноватым, словно и на самом деле мог предотвратить грядущие события. А как их предотвратишь? Ведь не знаешь же ни дня, ни часа, а потом, сам сон может быть неправдой, чего же себя винить-то. Одно только нам и возможно — молиться о наших близких, и полагаться на волю Божию.

Так и морячок этот думал-думал, чтобы могло означать явление храма, но так ничего и не надумал, а потом и вовсе о нём забыл.

Пришло время ему увольняться в запас, вернулся он в Москву и стал работать в тогдашней ГАИ. Пошёл заочно учиться на юридический факультет университета. Жениться почему-то не стал, хотя и жильё у него было своё, и внешностью располагал подходящей.

Прошло несколько лет, и проезжал как-то наш морячёк мимо Елоховского собора, сто раз он мимо него раньше ездил, а вот увидел только тогда. Пригляделся, так вот же он, тот самый его храм из полярного сияния. Что же, значит, на самом крайнем севере в световых сполохах высоко на небе был явлен ему храм, знакомый с самого детства, только в тот момент он его не узнал.

Бывает такое, мне вон во сне перед крещением (а крестился я уже взрослым человеком) был показан храм, в котором я не только потом крестился, но и диаконом стал, и даже священником. Точно так же, множество раз проходил я мимо него и не узнавал храм из своего сна, пока в последний вечер священнического сорокоуста, спеша на электричку, не вышел из храма и не повернулся, чтобы, перекрестившись, уйти. Вдруг неожиданно вспомнил свой сон из прошлого, и храм, увиденный мною во сне.

Так совершенно случайно и этот человек узнал храм из своего видения. Он вышел из автобуса и пошёл в церковь, зашёл и остался там навсегда. Не сразу, конечно, сперва он просто приходил на богослужения, постигая новую для него духовную премудрость. Потом стал оставаться, помогая наводить порядок после служб. Спустя какое-то время его заметили, начали поручать какие-то дела, а со временем пригласили в алтарь.

В Елоховском соборе служил патриарх, потому и в алтаре помогать должны были люди проверенные, за которых можно было бы ручаться. Так, незаметно для себя, бывший моряк стал ещё и бывшим гаишником. Теперь во время службы он подавал кадило, выходил с рипидой или жезлом, следил за состоянием облачений и наводил порядок в алтаре.

Тогда нашим патриархом стал святейший Пимен. Общаясь со святителем, и желая ему во всём подражать, теперь уже алтарник собора сам захотел стать монахом, благо, что до того дня он так и не женился. Улучив подходящий момент, он подошёл к святейшему и, поведав ему о своей мечте стать монахом, стал просить патриарха постричь его в монашество с именем Питирим.

Тогда, в годы гонений, наша церковь была маленькой, и алтарник мог вот так, запросто, по-семейному, обратиться к самому патриарху с просьбой постричь его в ангельский образ. Это было прекрасное время. Общаясь с отцом Павлом, я интересовался у него, а не встречал ли он тогда того или иного известного нам по книжкам подвижника, или исповедника веры, и почти всегда слышал в ответ: — Ну, как же, я его помню, он приезжал к нам в Лавру, или: — Да, однажды мы пересекались с ним на службе в Елоховском соборе. Все они друг друга знали, вместе молились и дружили.

Если человек решит стать монахом, значит перед ним обязательно встанет и вопрос о духовном подвиге. Мы читаем о подвижниках древних веков, об их необыкновенных способностях подолгу не принимать пищи, питаясь просфорами раз в неделю, не спать, сутками простаивая на молитве, и ещё множество самых невероятных подвигов, выводящих человека за пределы его возможностей.

Такой же вопрос встал и перед новопостриженным отцом Питиримом. Долго он ломал голову о том, на какой подвиг решиться, читал жития преподобных и пришёл к выводу, что ни один из известных ему аскетических подвигов древних подвижников ему не под силу. Тогда он вновь обратился к патриарху, которого избрал своим духовным отцом, за советом и благословением. И святейший, выслушав алтарника, посоветовал: — Современный человек уже не в состоянии подражать древним отцам. Хотя, может, тебе этого и не нужно, делай то, чего миру так не хватает сегодня, прояви любовь, помогай людям.

После того разговора отец Питирим и решил помогать одиноким забытым старикам. Сегодня он наверняка бы пытался спасать бомжей, брошенных, никому не нужных детей. Но тогда бомжей у нас не было, и дети находились под присмотром, а вот одиночество — бич всех времён без исключения. Монах перевозил в свой дом немощных старчиков и ухаживал за ними до самой их смерти. Потом сам обмывал и хоронил их. Кто-то жил у него несколько месяцев, кто-то оставался на годы. Отец Питирим не искал ни у кого благодарности, он честно делал то, ради чего стал монахом и просто христианином.

И вот однажды взялся он ухаживать за одним стариком. Тот жил недалеко от дома, где была квартира и отца Питирима, поэтому не было нужды перевозить его к себе. Монах каждый день приходил к тому домой, готовил еду, мыл в ванной, стриг волосы и ногти. Спустя какое-то время оказалось, что этот самый старик на самом деле человек известный и имеет большие заслуги перед советским государством, но, как это нередко бывает, позабыт и обойдён вниманием.

Отец Питирим стал стучаться в двери высоких кабинетов, рассказывать о незаслуженно забытом герое, о его одинокой старости в маленькой тесной однушке. Не знаю, чего бы он добился сегодня, но тогда государство определило старику персональную пенсию и выделило ему большую квартиру в новом доме. Поскольку отец монах добросовестно ухаживал за своим подопечным, то и вид его изменился, он посвежел, к нему вернулось желание жить, а здесь ещё и такое внимание со стороны властей. Вот тут откуда не возьмись и появилась «невеста». Короче, отказался новоявленный «жених» от услуг добровольного помощника, и, несмотря на все его убедительные речи, решил-таки жениться, и в сердцах прогнал от себя монаха.

На этой мажорной ноте и закончить бы историю монаха Питирима, но не прошло и нескольких месяцев, как гонец от «счастливого молодожёна» постучался в двери к алтарнику. Случилось то, о чём он предупреждал — новоявленные родственники, став хозяевами в новой квартире, просто выгнали ветерана из его дома, и вот он фактически став бомжем, вернулся в свою старую каморку, ключи от которой к счастью всё ещё оставались у него. «Теперь просит тебя вернуться, — передаёт на словах гонец, — и вновь ухаживать за ним».

Только ведь и монаха можно обидеть, сколько сил положил он на то, чтобы помочь человеку, квартиру, пенсию тому достойную выбил, а в ответ такая неблагодарность, с другой стороны, каким бы он ни был этот старик, а всё ж таки человек, Божия тварь. Жалко бросать.

Прежде чем принять окончательное решение, отец Питирим и решил посоветоваться с людьми духовными. Сперва пошёл он к самому патриарху, как, мол, ваше святейшество, поступить мне с моим неразумным подопечным? Тот подумал и отвечает:

«Смотрю, не лежит у тебя больше сердце к этому человеку. Знаешь что, отче, оформляй-ка ты документы и сдавай этого старого большевика в дом для престарелых. Видать, теперь это единственное для него подходящее место».

Подумал отец Питирим над словами святейшего и понял, что окончательный выбор решения тот всё одно оставил за ним. Ладно, думает, съезжу я в Лавру и посоветуюсь с отцом N, уже тогда известным всей Церкви старцем. Тот внимательно выслушал отца монаха и повторил слова патриарха:

«Вот как святейший благословил, так ты и поступай, а я ничего от себя советовать не дерзаю. Тебе решать».

«А я, — продолжает отец Павел, — как раз в тот день был в монастыре, за чем-то мне нужно было туда съездить. Вот мы с отцом Питиримом на выходе из Лавры нос с носом и столкнулись, а знакомы мы были уже давно. Я ведь у святейшего тогда на даче служил, в Переделкино, в Елоховском мы постоянно пересекались.

— Что такой грустный? — спрашиваю — от Преподобного и грустный? Непорядок получается.

А тот мне свою историю рассказал и тоже спрашивает, как посоветуешь, что мне делать, отец?

Я ему и отвечаю:

— Конечно, сдать в дом для престарелых можно, но только, вишь как получается, венец-то ты тогда потеряешь. И все труды твои насмарку, обещание-то ты Самому Христу давал, Ему от него тебя и освобождать.

И ты знаешь, мне даже показалось, что повеселел человек, во всяком случае, улыбаться начал. Потом вернулся в Москву и забрал своего большевика к себе домой. Снова принялся о нём заботиться, а тот возьми, и через неделю и умри. Вот ведь как Господь распорядился. Важно Ему было, как решит отец Питирим свой вопрос, обидится на старика, или простит, станет за ним вновь приглядывать, или прогонит. Вишь ты, венец-то, оказывается, даётся даже не столько за труды, сколько за любовь. Преодолеть себя, возлюбив ближнего, а через любовь к человеку возлюбить и Самого Христа». Потом поднял вверх указательный палец правой руки и торжественно подвёл итог всей истории: «Вот и смекай, брат Сашка, это тебе почище любой математики будет, такие дела».

Рассказал мне батюшка эту историю и вновь принялся смотреть в окно, мы продолжали ехать молча. Только уже перед самой столицей я задал отцу Павлу вопрос:

— Батюшка, а какова дальнейшая судьба отца Питирима, он так и продолжает за болящими ухаживать?

— Ты знаешь, как похоронил он того большевика, вскорости и сам болеть начал. К врачам обращаться не стал, мол, на всё Божия воля, как Он решит в отношении своего монаха, так оно и будет. Прошло, наверно, времени с год, поболел сердешный и скончался. Царство ему Небесное, — пожелал отец Павел и перекрестился. Да и чего ему тут делать-то на земле? Течение своё он совершил, веру сохранил и приумножил, а главное, венец стяжал. Плод созрел, и нечего ему тут пылиться. Это нам, нерадивым, ещё придётся землю топтать, ради венца-то».

— Ладно, вот мы уже и приехали. Давай, веди, показывай, где тут у них Евангелия дают. И не дожидаясь подсказок, размеренным, по-крестьянски степенным, шагом стал спускаться передо мною в метро.

— Когда мне исполнился 21 год, я был на войне… Это не шутка. Сейчас в сто раз лучше, понимаешь?

— Да. — Керн повернулся. — И лучше жить так, как мы живём, чем вообще не жить, я знаю.

Эрих Мария Ремарк «Возлюби ближнего своего».

С Марией мы познакомились в храме. Худенькая, маленького росточка с устало тревожными глазами, она робко, словно стесняясь, самого факта своего присутствия, ждала меня, стоя в уголке храма. Она подошла ко мне после службы и срывающимся от волнения голосом попросила причастить её восьмилетнего сыночка, Ванечку. Чувствовалось, то ей часто приходится просить, но она ещё не привыкла к этому состоянию, как к норме поведения.

Её ребёнку уже больше года как поставили страшный диагноз. Периодически они с сыном ложились в специализированный гематологический центр в Москве, а в те дни на время приехали домой. У Маши был ещё один ребёнок, девочка, четырёхлетняя Дашка. До Ваничкиной болезни это была обычная в меру счастливая семья, но когда пришла беда, мать полностью переключила внимание на мальчика. Она постоянно находилась рядом с ним. Дашка перешла на попечение бабушки, а муж остался практически один. Что уж там у них получилось, не знаю, но только вскоре он ушёл, хотя не переставал помогать деньгами. И вообще, я замечаю, что мужчинам труднее справится с такой бедой. Они стараются дистанцироваться от боли ребёнка, и бывает что удаляясь от неё, уходят совсем.

Когда я пришёл в их дом, Ванечка лежал на диване, ему не разрешали вставать, постоянные химеотерапии истончили кости, и была угроза перелома позвоночника. Маленькая лысенькая головка с большими глазами, так обычно уфологи рисуют инопланетян. Как и любому другому ребёнку, мальчику хотелось играть, и вокруг него были разбросаны игрушки. Рядом с ним на диване сидел шестилетний Костька, или «Коська», это он сам так мне представился. Коська тоже, оказывается болел и лежал в соседней палате с Ванечкой. Вот эти два друга вместе с мамами приехали к нам в посёлок немножко отдохнуть от больнички.

Я разглядывал мальчишек, если в Ванечке явно была видна болезнь, то Коська, казалось, дышал здоровьем, и ничего не выдавало в нём недуга. «А что, если мы пособоруем ваших малышей»,— предложил я мамочкам? Они согласились, хотя, вряд ли представляли себе, что это такое. Обычно маленьких детей не соборуют, особенно такого, как Коська. Если я и соборую детей, то только вместе с родителями, после их предварительной исповеди. Но здесь с нецерковными взрослыми всё было куда сложнее, и я решил помолиться об этих детях, меняя по ходу молитвенные прошения, вставляя там, где говорилось о грехах имена мамочек.

На удивление, Косьтик легко выдержал время молитвы, он сидел, как маленький старичок, практически не сдвигаясь с места, а вот Ванечке было тяжело. Я не знал, что дети принимают гормоны, и к определённому времени у них начинает разыгрываться волчий аппетит. Время аппетита пришло на шестом помазании, и не только аппетит пришёл, но ещё и Дашка пришла, крошечный смешной человечек с огромными карими глазами, а в руках она держала неправдоподобного размера бутерброд с ветчиной. Даже у меня слюньки потекли от запаха ветчины, что же тут говорить о моих молитвенниках, бедолаги в голос завыли от голода. Но, тем не менее, дали мне помазать себя в седьмой раз, и причастить, а уже потом дружно вгрызлись в мясо с картошкой.

Я надеялся, но честно говоря, не ожидал, что после соборования дела Ванечки так резко пойдут на поправку. Уже, где-то, через полгода, мы стали видеть мальчика в храме. Ему ещё было трудно ходить, он носил широкие спортивные штанишки, а под ними угадывались какие-то приспособления для фиксирования тела. Маша была на седьмом небе от счастья, её мальчик, ради которого она столько страдала, выздоравливал. Дело было сделано, и мы праздновали победу.

В храм ребёнка приводила бабушка, маме приходилось много работать, но, слава Богу, всё самое страшное уже было позади. Еще через несколько месяцев с мальчика сняли и те фиксирующие приспособления, и он мог уже самостоятельно приходить в церковь.

Мария рассказывала, что врачи предупредили её о том, что Ванечка не должен делать слишком резких движений, не должен бегать и играть со сверстниками. И самое главное, ему, как огня, нужно было опасаться ударов, и тем более, падений.

Но ребёнок, даже если он и болен, остаётся ребёнком. Ведь во всё время болезни он мечтал именно о том, как будет бегать с пацанами, играть в футбол, гонять на велике.

Велосипед и подвёл, Ваня упал и ударился копчиком.

И вот, всё сначала. Снова гематологический центр, снова тревожные Машины глаза, её звонки с просьбой о молитве. Ванечкино положение стабильно ухудшалось. Единственным выходом в сложившихся условиях была операция по пересадке костного мозга. Технологически вся эта процедура выглядит приблизительно так. Сперва готовится пересадочный материал. Это, как я понял, кровь, но кровь не простая, а совпадающая по множеству показателей с кровью мальчика. Для начала убивается собственный костный мозг, с целью предотвратить отторжение новых клеток. Сама операция делается у нас бесплатно, а вот донорский материал, который ищут по всему миру, стоит очень дорого. На него и потребовали от Маши выложить 20 тысяч евро.

Если бы ей было что продать, она бы непременно продала, но продавать уже было нечего. Состоятельные родственники ещё раньше отвернулись от неё, и Маша осталась одна со своей бедой. И вот в этих условиях я увидел в ней уже совсем другого человека. Понимая, что помочь ей смогут только простые люди, она и пошла по людям. Совершенно незнакомые ей женщины ходили по квартирам, дети собирали деньги по классам, проводились сборы и среди верующих.

Мария выпросила у районного главы подтверждение, что она действительно нуждается в помощи, и стала ходить оббивать пороги хозяев и директоров предприятий, фирм и фирмочек.

Кто-то помогал, кто-то прогонял, кто-то откровенно издевался. «Я научилась унижаться, батюшка, научилась становиться на колени, целовать руки, всему научилась, наверно можно было бы книжку про мои «хождения по мукам» написать. А главное, научилась молиться. Даже скорее не молиться, а кричать Богу». Молилась и вся наша община, на каждой литургии, на каждом молебне. Около 80-ти человек ежедневно просили о мальчике на чтении Псалтири.

Удивительно, но помогали Маше даже из-за границы. Она сама рассказывала, что однажды ночью её разбудил звонок из Италии. Как уж там узнали о Ванечкиной беде, не знаю, но деньги приходили и оттуда.

Наконец, неимоверным напряжением сил, ей удалось собрать нужную сумму денег. Тогда стали искать донора, но никак не получалось его найти. И снова молитва, бессонные ночи. Встречая Марию, я всякий раз видел, что она всё больше и больше теряет с лица, заострились скулы и локти. Внешне она казалась спокойной, только глаза не переставали гореть лихорадочным огоньком, выдавая её постоянное внутреннее напряжение. Наверно вот такие глаза бывают у солдат, которые неделями выходят из окружения. Теряют товарищей, и без припасов, еды, медикаментов, только на одной отчаянной надежде идут навстречу цели.

Наконец в Израиле нашлась кровь, отличающаяся от крови мальчика только несколькими процентами показателей.

Назначили время операции, и я пришёл домой к Маше причастить Ванечку. Может от усталости, может от того, что мальчик уже стал терять надежду на выздоровление, не знаю. Только, мне показалось, что он скорее подыгрывал мне, когда я говорил ему, что теперь-то он обязательно выздоровеет. Он часто кивал мне головкой, а сам прятал глаза, отводя их в сторону от моего взгляда.

Когда я уходил от них, и Маша провожала меня, то и в её глазах читалась усталость, но в отличие от Ванечки, в них были ещё и надежда, и одновременно страх. «Он будет жить? У нас получится, батюшка, как ты думаешь? Я сделала всё, что могла, выполнила все условия, больше я ничего не могу». Она смотрела на меня снизу вверх, и я никогда не забуду этих глаз. Как мне хотелось утешить её, обнять, прижать к себе её головку, но нельзя, нельзя нам отдаваться чувствам, нельзя переходить границ. Я только легонько сжал в своей руке её руку, а она и другой рукой ухватилась за неё, и я почувствовал тепло её маленькой ладошки. Свободной рукой я погладил её по лицу и сказал: «Держись, девочка, держись, мать, теперь всё в Его руках, нам остаётся только надежда».

Наверно через неделю как Маша с сыном уехали в Москву, я включил телевизор и увидел в новостной программе сюжет о посещении тогдашним Президентом Путиным гематологического центра. Президент разговаривал с детьми, которые лечились там, и я к своему удивлению, и огромной радости, увидел рядом с Президентом Ванечку! Вот она, сила молитвы, мы вымолили то, что сам глава государства сказал, что берёт под контроль лечение вот этих самых ребятишек. Как я ликовал, ведь это же знак, ну теперь-то всё будет в порядке, обязательно будет. Мальчик встанет, а Машины глазки снова расцветут радостью.

Но Ванечка умер. Сначала ничего не предвещало беды, операция прошла успешно, стал формироваться новый костный мозг, но вмешалась инфекция, какая-то самая маленькая, привычная. Как уж она проникла за стекло к мальчику, полностью лишённому иммунитета? Не знаю. Но изможденный болезнью детский организм ничего не смог поделать и угас.

Мне было страшно встречаться с Машиными глазами, но она сама первой подошла ко мне договариваться об отпевании. Её действия, движения вновь были привычно мобилизованы. Но в глазах ничего не было от прежнего лихорадочного блеска, только покой. Она приняла всё так, как есть, она ни разу не упрекнула меня в том, что, мол, где же твой Бог, батюшка, ведь я так на Него надеялась? В те дни мы несколько раз пересекались с ней, и до и после отпевания. Всякий раз, подходя ко мне, она, как бы невзначай, брала мою руку и сжимала её в своих руках. Постояв так немного, поворачивалась и снова уходила в дела.

Помню, как привели ко мне тогда нескольких малышей, Дашку и таких же, кто знал Ванечку, но никак не мог понять, что же с ним произошло. И я рассказывал им об ангелах, что парят высоко-высоко в небе, но когда появляется необходимость, они спускаются на нашу землю и помогают вот таким вот маленьким деткам, как они. Вот среди этих ангелов теперь и Ванечка.

Через несколько месяцев после смерти сына, я спросил Марию: «Скажи, а ты не жалеешь о тех усилиях, что пришлось приложить, чтобы собрать те 20 тысяч евро? Вернись бы то время, повторила бы ты всё это, или уже бы не стала»?

«Повторила бы, батюшка. И жалеть я ни о чём не жалею, ведь я понимала, что скорее всего Ваня уже не выздоровеет, но я должна была что-то делать, в этом была моя надежда. Я не могла сидеть сложа руки и смотреть как умирает мой сын. Прошла через весь этот ад и стала другой. Какой? Не могу объяснить, но мне словно открылись какие-то глубины того, что я не знала и о чём раньше даже не догадывалась, и весь мир, в котором я жила мне стал видеться по-другому. Я стала понимать, зачем живу, и зачем болеет мой сын. И ещё, вспоминая, как много людей откликнулось на мою беду, я научилась быть благодарной и любить».

Прошло уже несколько лет после смерти Вани. Маша вышла замуж и уехала с дочкой в Москву. Её муж обеспеченный независимый человек, любит жену и боготворит Дашку.

Видимся мы теперь крайне редко. Иногда, наверно раз в год, чаще всего в воскресный день уже после службы, к нам в храм заходит стильно и со вкусом одетая, молодая красивая женщина. Помолившись и поставив свечи, она подходит ко мне. Улыбается, и ничего не говоря, смотрит на меня. Я точно так же улыбаюсь ей в ответ, и между нами словно происходит немой диалог: «Как поживаешь, дружочек»? «Всё хорошо, батюшка». Но в глазах, сегодня уже таких уверенных и спокойных, где-то там, в глубине нескольких лет я замечаю постоянную и неутихающую боль. «Ты держись девочка», говорю я ей глазами, а она, не переставая улыбаться, вдруг обеими руками на несколько секунд сжимает мою руку сильно-сильно, а потом, не говоря ни слова, поворачивается и быстро, почти бегом, уходит их храма.

Уходит, чтобы через год опять вернуться.

Батюшка! — радуется, — моя староста, — к нам гости. И бежит из трапезной навстречу к отцу Нафанаилу. Он у нас гость, к сожалению, редкий. Потому всякий раз его приезд превращается в событие для всех, кто его знает и любит, а не любить его невозможно. Просто, вы его не знаете, а то бы точно так же радовались его приезду, как и мы.

Отец Нафанаил человек огромных размеров и большого сердца. Внешность его весьма колоритна, а сам он по-детски наивный, доверчивый и совершенно беззлобный человек. Общаясь с ним, начинаешь верить, что сердце способно занимать большую часть человеческого тела.

Не имея систематического образования, но обладая поразительной памятью, он превратился в энциклопедиста сегодняшних дней. Кажется, нет такого вопроса, в обсуждении которого батюшка не мог бы принять участия, но особым его коньком, любимым детищем, стало старообрядчество. Не знаю, есть ли сегодня специалисты, знающие эту тему лучше, чем наш отец игумен. Разумеется, что в округе все антиквары и букинисты его лучшие друзья. Как только где-то появляются дореволюционные издания старообрядцев, первый звонок, естественно, ему. Благо, что в нашей местности, во всяком случае, раньше, старообрядцы селились во множестве.

Как-то в разговоре со мной он спросил: — Батюшка, ты действительно не знаком с отцом Лаврентием? Нет, конечно же, я и раньше был наслышан об этом человеке, настоятеле старообрядческого храма, находящегося в нашем благочинии, но в живую никогда не встречался. — Ты, же миссионер, отче, и для тебя это непростительно. Так что готовься, я тебе позвоню, и мы обязательно к ним съездим.

Ехать в гости и без подарка, неудобно, поэтому соображаю, чтобы такое можно было им подарить? И вспоминаю, что на днях мне принесли старинную книгу. Это была богослужебная минея, не представляющая для нас особой ценности. Стал смотреть, книга очень старая, видно, что реставрировалась, где-то уже в середине 18 века. Но, главное, издана она была ещё до времени патриарха Никона. Продавать подарок я никогда не стану. Менять её на что-то ещё? Я не любитель. Пожертвовать в местный музей? Зачем? Пускай книга возвращается к тем, кому она нужна. Тем более, что когда-то она им и принадлежала.

Поэтому, когда отец Нафанаил предупредил меня: — Завтра заезжаю за тобой, и едем к отцу Лаврентию, то не стану скрывать, я обрадовался предстоящей совместной поездке.

Батюшка заходит в трапезную, всех благословляет и обнимает. — Ой, нет, дорогие, спаси вас Бог, чай с отцом Александром мы будем пить в гостях. Я беру большой старинный фолиант, и мы садимся в его «Волгу».

Через некоторое время машина въезжает в N, долго ещё крадёмся узенькими дорожками между частными домами. Вот и нужный нам дом, обнесённый высоким забором. Стучим, и нам открывают. Встречает нас сам отец Лаврентий, энергично вышагивая навстречу. Хозяин дома, пожилой уже крепыш, среднего роста, с седыми удлинёнными волосами и отрытым взглядом пронзительных глаз. Отец Нафанаил представляет ему меня, а тот в свою очередь знакомит нас с диаконом Константином.

Диакон — прямая противоположность отцу Лаврентию. Небольшого роста, сухощавый, и от этого кажущийся выше ростом. Прекрасное лицо аскета, если бы я писал образ древнего святого, то непременно бы просил его позировать. Его взгляд — взгляд интроверта. Он смотрел на меня, но казалось, что продолжает смотреть в самого себя, не позволяя новым впечатлениям нарушить его внутреннее равновесие. Знакомясь с отцом диаконом, вспоминаю, что лицо его мне уже знакомо. Года за четыре до этого мы с ним встречались. Как-то, проезжая по улицам N, я увидел храм, о существовании которого раньше не подозревал. Мне объяснили, что этот храм принадлежит старообрядцам-поповцам. Вот в нём-то мы и познакомились с отцом Константином. Храм ещё восстанавливался, и меня тогда удивило, что работал он в нём один. В течение почти десяти лет, с небольшой группой помощников, человек строил храм. В памяти об этой встрече у меня осталось ощущение его одиночества и отчуждённости от мира.

И, вот, теперь мы снова пересеклись. Кстати, в своё время Константин играл в народном театре. Я знаком с женщиной, которая тоже была участником их труппы. Она хорошо отзывается о нём, и всё вспоминает, как он однажды объявил: «пришла пора возвращаться к духовным корням». После этого будущий диакон оставил театр, работу в совете городских депутатов и ушёл сторожем в молельный дом. И в эти же дни он начинает строить храм.

Нас усадили за стол, говорил и всем командовал отец Лаврентий. Немедленно одна из бабушек и отец диакон, духовное чадо отца Лаврентия, стали носить угощения, самые простые: варёную картошку, солёные огурцы и капусту. Открыли баночку шпрот, а на середину стола хозяин поставил запотевшую бутылку водки. Я, будучи наслышан о неприветливости старообрядцев, наблюдал за приготовлениями, и ждал, будет ли кто-нибудь, кроме нас отцом Нафанаилом, садиться за стол. Но мои опасения оказались напрасны, сел и отец протопоп и отец диакон, только последний ел очень мало, и к рюмке только прикладывался, но пить не пил.

Отец Лаврентий оказался интересным собеседником, однако выпив пару рюмочек, попытался было начать богословский спор, и стал нахваливать приснопоминаемого протопопа Аввакума. Слушать это было скучно. Заметив, что гости загрустили, отец протопоп сменил тему, и я понял почему мой друг так любит общаться с хозяином этого дома. Напротив меня сидел удивительный рассказчик, и человек до самозабвения влюблённый в отечественную историю. Отец Нафанаил тут же подключился к разговору, и я слушал их диалог, точно так же, как слушаю весенним утром, по дороге в храм перекличку соловьёв — с наслаждением.

Потом нас пригласили посмотреть домовой храм, его иконы. Несколько икон были, действительно, интересными, но не настолько, как я ожидал увидеть у почитателей старого обряда. Выяснилось, что несколько лет назад этот частный дом, перестроенный под храм, был ограблен неизвестными. Вынесли несколько десятков икон, среди которых были и старинного письма. Вспоминал об этом старик с болью. Здесь же я впервые увидел «тощие» свечи. Это старинные пудовые восковые свечи, практически не зажигаемые на службах. И стоят они больше для украшения, зато и производят своими размерами колоссальное впечатление.

— Отец Лаврентий, а отец Александр привёз вам с отцом Константином подарок. Вот, просим взглянуть, — и батюшка Нафанаил предложил мне самому достать книгу из пакета. Когда старый священник взял книгу в руки, открыл её и стал листать, то я увидел, как он весь внутренне подобрался, и чуть дыша, стал гладить ладонью по страницам, восстановленным древним реставратором. Он что-то говорил, но так тихо, что я ничего не расслышал. Хотел было переспросить, но потом догадался, человек разговаривал с книгой. Наконец он произнёс: — Это книга будет одной из самых чудесных в нашей коллекции, посмотрите на эти страницы, с какой любовью наши предшественники их восстанавливали, как искусно проведена замена пришедших в негодность частей листа.

Всё внимание протопопа переключилось на мою персону, уже мне, а не отцу Нафанаилу, он стал рассказывать об иконах их храма, крещениях, венчаниях, и ещё много о чём, просто, я уже всего не помню. Потом он расспрашивал меня о храме, в котором я служу, и обо мне самом.

— Отец Александр миссионер нашего благочиния, — вставил мой друг, — и лица старообрядцев мгновенно изменились. Как миссионер!? А почему же ты нам такую ценную книгу привёз? Почему не обличаешь и не убеждаешь нас переходить в единоверчество? Вопросы сыпались градом. Я помню, каким испытующим взглядом смотрел в ту минуту на меня диакон Константин.

На самом деле, они недоумевали. В их понимании миссионер — это тот человек, который по своему положению обязан противостоять влиянию старообрядчества, а не дарить им такие подарки. Действительно, до революции всё так и было, и миссионеров по епархиям назначали чаще всего для этой цели. Но сегодня-то уже всё не так. И я стал объяснять, что нам со старообрядцами никак нельзя враждовать. А воюем мы всё по старой памяти, продолжая видеть друг в друге противников, хотя давно уже стали естественными союзниками.

Общаясь со старообрядцами, я пришёл к выводу, что в отличие от них, мы живём уже иным мировосприятием, а они задержались в прошлом. Наши священники, ещё недавно в большинстве своём, не знающие веры, не видят в старообрядцах врагов, мы не помним времени противостояния с ними, тем более, что в нём было больше политики, а не вероучительных расхождений. Старообрядческое священство, а это всё чаще, потомственное священство, видят в нас только опасных «никониан». Так когда-то учили их деды и прадеды, так по инерции продолжают считать и их потомки.

Старообрядцы, как никто, чувствительны к любым недружественным в их адрес выпадам с нашей стороны, потому, что продолжают их ждать, и им становится неуютно, когда их нет. Ведь, если есть гонения, то известно как нужно на них реагировать. Понятно кто есть враг и отработана система противодействия, а когда нет нападок, то и ответная позиция становится непонятной, а это дезориентирует.

Мы сидели за столом, всё больше говорили отцы Нафанаил и Лаврентий, я только иногда позволял себе вставлять небольшие междометия. Отец диакон не говорил вообще, периодически вставая, для того, чтобы поменять тарелки, или поставить на огонь чайник. Его взгляд всё больше был направлен в стол, или на башмаки. Я понимал, что он молился, и только начальственные распоряжения отца настоятеля отрывали его от этого занятия.

Через несколько месяцев встречаю в метрополии своего друга: — Помнишь, мы у старообрядцев познакомились с диаконом Константином? На днях он принял постриг с именем Сильвестр. У них, вообще, монашество не очень-то распространено, потому, что сопряжено с большим молитвенным правилом и числом поклонов. Поэтому он переживал и долго не мог решиться на постриг, хотя внутренне уже, несомненно, был готов. Он меня, помню, даже, как-то, спрашивал: — Трудно быть монахом? — И что ты ему ответил? — Если действительно вставать на этот путь, то монашество, как и всё остальное в Церкви, это, безусловно, подвиг. А разве добросовестное служение священника не подвиг, а регента, а псаломщика? И, буквально, в эти же дни мы узнали, что собор старообрядцев — поповцев выдвинул новопостриженного священноинока Сильвестра на поставление во епископы своей иерархии.

Вскоре после того, как Сильвестр уже стал епископом, мы с отцом Нафанаилом, будучи проездом в N, заехали к отцу Лаврентию. И только что новопоставленный епископ, точно так же, как в своё время простой диакон Константин, оставаясь чадом своего духовного отца, и исполняя послушание, обслуживал нас за столом, подавая нехитрые закуски и подливая в чашки горячий чай.

В сентябре того же года в Егорьевск привезли мощи самого святого покровителя города, великомученика Георгия Победоносца. Отец Нафанаил предложил мне съездить приложиться к святыне и посмотреть крестный ход, который будут совершать старообрядцы по Егорьевску от своей церкви в наш православный храм, где им разрешено отслужить молебен перед мощами святого. Событие для наших мест значимое, помолиться у мощей, и одновременно посмотреть на старообрядческий крестный ход собрались многие местные краеведы, историки и журналисты.

По дороге в Егорьевск мы с отцом игуменом предварительно заехали к его друзьям в N узнать время начала крестного хода. И здесь я стал очевидцем позабавившего меня зрелища. Все ждали епископа Сильвестра, а он запаздывал, время ехать, а его всё нет. И вдруг из-за переулка появляется велосипедист в кепке с огромной развеваемой ветром на обе стороны бородой. Эх, ну вот, почему в такой момент никогда не бывает под рукой фотоаппарата!?

— Бать, — спрашиваю отца Нафанаила, — а как нам с тобой быть? Пускай мы и не признаём эту иерархию, но всё-таки по их меркам это епископ, и нам, проявляя элементарное уважение, нужно бы взять у него благословение, что делать? Батюшка подумал и сказал: — Знаешь, если меня простая бабушка благословит, то я ей только спасибо скажу. А в этой ситуации давай проявим мудрость и любовь, потому, что любое наше доброе слово и действие в их адрес только подтвердит, что мы им не враги. И время противостояния уже давно закончилось.

Владыке Сильвестру благословлять было в новинку, потому я и получил от него ощутимый тычок по зубам. Про моего товарища сказать ничего не могу.

В Егорьевске, мы с батюшкой прошли в храм помолились перед десницей святого и стали ждать старообрядцев. Те входили во главе с нашими старыми знакомцами епископом Сильвестром и отцом Лаврентием, в сопровождении ещё, как минимум, пяти священников. Но священники ладно, на них я уже насмотрелся, больше всего меня интересовали миряне, было впечатление, что я попал в 17-й век. Бородатые мужчины — большей частью в сапогах и косоворотках. Сейчас так выступают танцоры в народных коллективах, поэтому наверно и смотрелось они немного киношно. Зато женские наряды поразили меня своим целомудрием и торжественностью. И, конечно же, платки, все, как один, белого цвета, повязанные женщинами так, что казалось, будто не хватает только короны — кокошника, для того, чтобы завершить целостное впечатление от их одежд.

Помню, с каким удовольствием я всматривался в эти лица, открытые лица русских людей, как они были красивы, особенно лица пожилых женщин под их белыми платками. Они напомнили мне матушку Фамарь с известного Коринского портрета.

Господи, помилуй, когда же, наконец, настанет время нашего единства? Пускай не литургического, но хотя бы исторического. Когда же мы перестанет подозревать друг друга во взаимных кознях и обижаться друг на друга. Давно пора поспешать, а то так и останемся непримиримыми, а иеговисты да сайентологи, так и будут под шумок нашей вражды, словно волки, утаскивать и резать наших овечек.

А ещё через месяц от отца Нафанаила узнаю, что Сильвестр избран митрополитом всей старообрядческой церкви. В своей речи на поставлении он сказал, что собирается продолжить линию своего предшественника на сближение позиций старообрядчества с православием.

Всё-таки, во время мне тогда кто-то принёс ту старинную книгу. Может, новый митрополит, готовя свою речь, и о ней вспомнил? У Бога случайностей не бывает, и в этом я только уверяюсь, всё больше и больше.

Уже поздно вечером позвонила мама:

— Саша, звоню поздравить тебя с днём рождения. Это сколько же тебе лет исполнилось?

— Мамочка, всего пятьдесят один.

В трубке молчание, потом снова мамин голос:

— Сынок, это ты у меня уже такой старый? Но ты особо-то не расстраивайся по этому поводу и не раскисай. А, вообще, ты давно обещал приехать, мы с папой по тебе уже соскучились.

Я обещал не раскисать и приехать в ближайшие дни.

Всякий раз, когда собираешься куда-нибудь в отпуск, да даже и не в отпуск, а просто поехать родителей навестить, в душе невольно появляется чувство какого-то ожидания, интриги, что ли. И какая эта интрига, по большому счёту, неважно, возможно, это будет случайная встреча, или разговоры с попутчиками по вагону. Всегда ждёшь чего-то нового, интересного. Ты думаешь, вот, увижу как изменились знакомые улочки детства, а если вдруг повезёт, то пообщаюсь с кем нибудь из старых друзей.

Выходишь из поезда, идёшь по залитым утренним солнцем улицам. Впереди у тебя только четыре дня, и хочется много где побывать, посмотреть, послушать, но ты понимаешь, что денёчки на родине промчатся очень быстро и тебе не удастся выполнить даже десятую часть от задуманного.

Неуловимая эта вещь, время. Только что приехал в свой город, а знаешь, что не успеешь оглянуться, а уже придётся возвращаться назад. Вот всегда так, можешь даже по часам следить за тем, как испаряются отпущенные тебе несколько деньков, а оно всё равно будет неумолимо мчаться, и от твоих поминутных взглядов на циферблат душе будет становиться только хуже.

Каждый возраст относится ко времени по-своему, в детстве нам очень хочется поскорее стать взрослыми, а время тогда тянется медленно — медленно. Но вот, наконец, мы вырастаем и уже никуда не торопимся, а время, словно нарочно, разгоняется всё быстрее и быстрее. Оно уже не идёт, и даже не бежит, оно летит, и ты летишь вместе с ним.

Сперва это тебя пугает, и ты с ужасом фиксируешь каждый прожитый год, а поздравления с очередным днём рождения воспринимаешь как издевку. А потом смиряешься и перестаёшь обращать на него всякое внимание, и только иногда с недоверием переспрашиваешь:

— Что, уже снова Новый год?

В Гродно время течёт по-особому, оно в нём ощущается, будто это физическая реальность. Гродно, вообще, какой-то странный город, в нём воздух, соединяясь со временем, словно превращается в вату. Ты живёшь в ней, дышишь ею, ешь вместе с ней, и даже спишь, утопая в «вате», словно в мягкой перине. Потому и жизнь проживается в славном, а некогда печальном городе Гродно, как один миг, не успел оглянуться, а вот уже новый десяточек разменял. И, главное, всё это так незаметно. Иногда только вырвешься из привычной временной ваты, посмотришь на себя в зеркало, ужаснёшься метаморфозам, и обратно в облака.

Вообще-то я поздний ребёнок, и среди взрослых людей всегда считался маленьким, и тут вдруг мама называет меня стариком. Вроде, всё должно быть как бы наоборот, чем человек старше, тем ему твой возраст кажется чуть ли не детским:

— Что, тебе всего пятьдесят? Ой, да ты ещё и жизни не видел, вот до моих лет доживёшь, тогда поймёшь что такое старость.

И в то же время слышу, как дочка говорит уже моей внучке:

— Ты, Лиса, счастливая, тебе в этом году всего только годик исполняется, а твоей маме уже целая четверть века.

Вот и разберись, кто ты такой, неопытный «юнец», который жизни не видел, или вымирающий мастодонт.

Наверно, в этом мире всё относительно. Каким ты себя сам считаешь, такой ты и есть. Разговариваю со старым знакомым, он мне рассказывает об одном замечательном поступке из своего недавнего прошлого. «Еду я, значит, автобусом на дачу. Все места заняты, я тоже сижу, а тут на остановке в салон поднимается старенькая такая бабушка, ей точно уже лет под восемьдесят. Ну, я, понятное дело, встал, уступил старушке место. Чего там для мужика семьдесят три, это ещё не возраст». Вот так получается, женщине под восемьдесят, она уже «старенькая такая бабушка», ему семьдесят три — и «это не возраст».

Он мне рассказывает о своём героическом поступке. А я вспоминаю, как мне этой зимой тоже в автобусе девушка место уступила. Первый раз в жизни мне уступили место в общественном транспорте. И что обидно, сделал это не какой нибудь старорежимный воспитанный пионер, а молодая девушка лет двадцати. Поначалу я испытал некое подобие шока и начал, было, отказываться, но она оставалась непреклонна, пришлось подчиниться. Правда, через минуту, уже расслабившись и удобно усевшись в кресле, подумал: — Ну, и ладно. В любой ситуации, кроме минусов, нужно замечать и плюсы. Вот, пожалуйста, можно ехать в переполненном автобусе, сидеть и спокойно смотреть в окошко.

Но Гродно — это город, где немедленно забываешь о возрасте. И не случайно. У нас в России, и, наверно, не только в России, там, где сегодня находится магазин, завтра, вполне возможно, будет работать парикмахерская, или наоборот. Как начнёшь вспоминать, что и где открывалось за последние годы, как менялись арендаторы, так пальцев не хватит всех посчитать. В Гродно всё совсем не так.

Я уже тридцать лет как уехал из родного города, но стоит вернуться, и можно ходить по его улицам с закрытыми глазами. Всё стоит на привычных местах. Магазины остаются магазинами, не меняются даже названия. Если в этом подвальчике тридцать или даже сорок лет назад торговали книжками, так будьте уверены, сегодня там продолжают торговать всё той же продукцией, меняется только ассортимент.

Наверно, это одна из причин почему исчезает в нём ощущение времени. Идёшь по улице, ага, вон твоя школа, а рядом знакомая столовка, так и хочется по привычке за мороженым заскочить, оно здесь какое-то особенное. В этом году специально зашёл на почту, когда-то здесь на втором этаже, как раз над почтой, жил мой друг. Просто я недавно побывал там во сне, и даже запомнил, какой у них интерьер. Друга уже нет, а интерьер, вроде всё тот же.

Иду дальше, по правую руку — старинный францисканский монастырь. В своё время мы с пацанами забирались сюда на хоры смотреть орган. Решил зайти, когда ещё представится такая возможность. Захожу тихонечко, чтобы не шуметь. В храме идёт отпевание, и одновременно служится литургия. В этот момент пан ксёндз стал произносить проповедь. Я прошёл вперёд, сел на лавку и прислушался. С удивлением отмечаю: — Ого, я ещё прилично помню польский.

Перед алтарём на возвышении стоит закрытый гроб, над ним два перекрещенных чёрных флага. Чья-то окончившаяся земная жизнь. Снова вспомнился сон. В этом году, как раз перед большой родительской, снится мне, будто я умер. Вот так, внезапно, душа покидает тело, и наступает осознание, что всё, не увидеть тебе больше тех, кого любишь; что уходишь, не успев ни с кем попрощаться, никому ничего не сказав.

Помню, как всё внутри наполнилось горькой тоскою, и от этого чувства во сне я заплакал. Потом снова мысль, ну, правильно, вот ты сейчас умрёшь, а кому служить, всё же родительская, народу соберётся… Проснулся и поблагодарил Бога, что это только сон, но с тех пор, всякий раз, как отпеваю или вынимаю частичку за усопшего, вспоминаю пережитое во сне, и молюсь с сопереживанием.

Выхожу из костёла с беззаботностью отдыхающего человека и иду дальше, полный энергии и сил. Каждый год замечаю, как меняются люди, живущие в моём городе. Ещё в прошлый раз обратил внимание, что появилось необычно много высоких девушек. Может, и не только девушек, но на ребят я внимания не обращаю. Помню, как в кафе даже задал вопрос официантке: — Отчего это вы так буйно растёте?

Чем явно поставил девушку, точно такого же высокого роста, в неловкое положение. — Знаете, — произнесла она в растерянности, — я как-то об этом не думала. Но если у нас здесь что-то и происходит, то, скорее всего, виновата в этом наша белорусская картошка, — и улыбнулась мне очаровательной улыбкой.

Я иду по городу моей первой любви. Вокруг меня места, все такие до боли знакомые. Начало лета, распустились цветы и красивые молодые пары за ручку друг с другом, прогуливаются рядом со мной.

Так и ждёшь, что вот сейчас из-за угла вон того дома выйдет тебе навстречу та, из-за которой ты впервые в далёкой мальчишеской жизни потерял сон и аппетит. Интересно, о чём бы мы стали говорить?

Вечером всё в том же лирическом настроении возвращаюсь домой. Подхожу к своему подъезду и вдруг слышу откуда-то сверху: — Эй!

Сперва я не понял, кто там меня зовёт, и, вообще, меня ли зовут, но посмотрев вверх, увидел на пятом, самом последнем, этаже родительского дома маленькую девочку.

Она стояла на балконе и махала мне ручонкой:

— Эй, дедушка, здравствуй! Я тоже помахал ей в ответ:

— Здравствуй, маленькая ласточка!

Потом слышу голос взрослого человека, наверно, мама: — Доча, с кем ты там разговариваешь?

— Мамочка, там внизу на улице дедушка. Он такой ст-а-а-а-а-ренький, с-е-е-е-е-денький. Ж-а-а-а-лко дедушку.

Древняя мудрость: устами младенца глаголет Истина. И всё, всё тут же стало на свои места, вместо увлекающегося молодого человека я снова увидел себя таким, какой есть на самом деле. И стало стыдно, что позволил себе забыться и даже поглядывать в сторону молодых девчонок. Спасибо тебе, маленький ангел с небес, вернувший меня на землю.

Когда снова садишься в вагон поезда, везущего тебя обратно, почему-то уже не испытываешь никакой интриги, хотя твои попутчики могут оказаться очень и очень интересными собеседниками. Обратная дорога известна и неизменна. Всё в ней буднично и просто, нет ожидания сказки, есть только одно желание — скорее бы домой.

Перед глазами снова картинки из увиденного, отпевание в костёле, разговор с пастором в лютеранской кирхе, город моей юности, наполненный светом и тишиной. И снова, в который уже раз, в ушах звучат слова той малышки: «Ж-а-а-а-лко дедушку». Нет, маленькая, не нужно меня жалеть, ведь я прожил свою жизнь и получил драгоценный опыт добра и зла, который навсегда останется со мною. А время, да, оно неумолимо ведёт человека к смерти, и ничего с этим не поделаешь. Таков закон, ты пришла, а я должен уйти и освободить тебе место на земле.

Утром пересекли границу, и на мобильник посыпались сообщения, в одном из них читаю: «Дорогой батюшка, вам надлежит такого-то числа прибыть для участия в ежегодном крестном ходу в Боголюбовский монастырь».

Вот это новость, я ещё никогда прежде не ходил в этом крестном ходу. В прошлом году от нас в нём участвовал мой друг отец Виктор. Тот год был ещё жарче, а идти священникам приходится в полном облачении и в камилавках.

Батюшка тогда заезжал к нам за голубыми одеждами, как всегда в приподнятом настроении, шутил, смеялся, а вернулся со сбитыми в кровь ногами, жалким и несчастным. Священническое облачение, из небесно-голубого ставшее серо-грязным, тогда же немедленно отправилось в стирку. — Батя, невозможно идти по такой жаре, а ещё эта пыль от автомобилей, ты постоянно вынужден ею дышать, а она садится тебе на руки, лицо, одежды. Просто пытка какая-то.

Прочитав сообщение и вспомнив слова своего друга, я испытал искушение, зачем идти мучиться по жаре? Стоит только сослаться на плохое самочувствие, всё равно проверять тебя никто не станет. С другой стороны, ведь это благословение епископа, твоего духовного наставника и отца, призыв помолиться вместе с ним, тем более, что и он во время хода точно так же будет идти по раскалённому асфальту, а одежд на нём ещё больше, чем на простом священнике.

Крестный ход хоть и начинался вечером, но солнце всё ещё палило немилосердно. Прибывающее священство облачалось и, по мере прибытия, выстраивалось в две шеренги друг напротив друга. Навскидку, нас съехалось человек семьдесят.

Пока мы стояли, постоянно подходили и подъезжали крестоходцы, у многих по обычаю на груди висели иконки. Чудотворный образ Пресвятой Богородицы Боголюбской, в честь которой и собирался крестный ход, находился здесь же в колокольне под аркой. Рядом с ней виднелись казаки в синих мундирах и солдаты, им предстояло, меняясь, нести икону до самого монастыря.

Отдельно от всех стояли несколько хоругвеносцев, правильнее их нужно было бы назвать «знаменосцами», потому что в руках у них были не хоругви, а знамёна. На некоторых изображены иконы: Спаса, Спаса в силах и Пресвятой Богородицы. Потрясающей красоты огромные полотнища, каждое из которых нёс один человек.

А люди всё подходили и подходили.

Наконец, в назначенное время из храма, помолившись, вышли владыки в сопровождении архимандритов и митрофорных протоиереев. По стечению обстоятельств, я оказался совсем рядом с ними. Правящий архиерей подаёт возглас ,и, словно звук фанфары, раздаётся, подхватываемое сотнями голосов: «Слава Тебе Бо-о-о-же наш, сла-а-а-ва Тебе»! Это призыв к движению, и перекрестившись, мы трогаемся в путь.

Поначалу, только-только отправившись, узнавая, приветствовали друг друга:

— Батюшка, благословите!

— Отче, прошу молитв!

Но приветствия и сторонние разговоры скоро умолкли, и мы пошли молча. Сразу же за нами в колонне двигался большой сводный хор, состоящий из несколько клиросов, а уже за певчими и остальной народ. Людям не слышно, что поёт хор, поэтому они самостоятельно распевают краткие молитвы и припевы, кто-то читает акафист Пресвятой.

Идём. Очень жарко, пот из-под камилавки заливает лицо. Рядом с нами проезжают многочисленные автомобили, люди, часто голые по пояс, открывают окна и снимают крестный ход на мобильные телефоны. Из машин доносится громкая ритмичная музыка, в каждом окне она своя. Музыка всякий раз диссонансом вторгается в сознание, но ты идёшь, молясь краткой молитвой, и музыкальный шум остаётся где-то там, снаружи, и после мелодии не липнут, как обычно, а исчезают вслед за их хозяевами. Справа, рядом с нами, по обочине дороги люди почти что бегут. Казаки постоянно их отсекают и просят идти сзади духовенства, но многие, несмотря ни на что, возвращаются.

Передо мной идёт отец Иоанн, хороший молящийся священник. Смотрю на его тень и вижу, что батюшка что-то читает, скорее всего, молитвы из служебника, и я пожалел, что не догадался взять с собой хотя бы чётки. В воздухе промелькнул запах мёда, всего на секунду, но мой нос уловил этот запах. Значит, где-то рядом липы, осматриваюсь кругом, нет, лип не видно, одни тополя. И вдруг рядом закричала женщина, она кричала что-то бессвязное, указывая рукой в сторону чудотворного образа. В то же мгновение её крик поддержала другая, потом третья… Они кричали и хохотали одновременно.

— Знаю я вашего Христа, знаю!

В следующий момент отец Иоанн резко повернулся к одной из них и громко спросил:

— А меня знаешь? Та уставилась на него злыми мутными глазами:

— Знаю тебя, ты Иван.

Батюшка обрадовался и, повернувшись ко мне, перекрестился: — Знают, слава Богу, значит не напрасно крест ношу!

Тогда я понял, о чём это он спрашивал бесноватую, и мне тоже захотелось задать ей этот же вопрос, но я не решился, боясь услышать в ответ что-нибудь наподобие: — А ты наш, наш, даже не сомневайся.

Останавливаемся, читаем Евангелие и следуем дальше. Во время остановки от раскалившегося асфальта нестерпимо разогревается подошва обуви, и ты невольно пританцовываешь.

Рядом, регулируя движение, идёт милиционер с рацией: — Этого ещё нам не хватало, — поворачивается он ко мне с досадой, — впереди сбили мотоциклиста, сейчас будет пробка.

И, действительно, скоро не так далеко от нас замаячил хвост из множества стоящих автомобилей. И почему-то снова пахнула мёдом, а потом ещё чем-то таким знакомым, но еле уловимым запахом, немного напоминающим корицу, но только с горчинкой.

Мы выходим из города, спускаемся с горочки, а потом поднимаемся вверх. Мне хорошо видно тех, кто идёт впереди, многочисленные хоругви, передвижную звонницу, колонну священников.

— Посмотри назад, — это отец Иоанн.

Оборачиваюсь и вижу владык, идущих в окружении огромных икон — знамён, а за ними кажущееся бесконечным море людей. Оказывается, к нам присоединились крестоходцы, только что пришедшие из Киева, подошли паломники из Беларуси и с юга России. Крестный ход, растянувшийся, как минимум, на километр, приближается к автомобильной пробке, сейчас мы остановимся, но, о чудо, машины двинулись вперёд, а мы вошли в Боголюбово.

Боголюбово далеко не Владимир, хоть и находится совсем рядом. Мы движемся в сплошных клубах пыли, идти тяжело, каждый шаг даётся с большим трудом. Вдоль дороги, как и везде, выстраиваются любопытные, нас фотографируют, кто-то снимает на камеру.

Приближаемся к монастырю, и я чувствую, что вхожу в сплошной поток необыкновенного запаха, источник которого никак не могу определить. Батюшка, идущий за мной, тихо произносит: — Отцы, миро.

И я немедленно вспоминаю, что именно так благоухали мощи преподобного Симеона Дайбабского Черногорского, именно этот запах стоял возле частиц мощей святых в Которском храме, а ещё в Александровском монастыре у раки преподобного Корнилия, у мощей преподобного Александра Свирского и много где ещё. Молитва тысяч людей, идущих по жаре или под дождём, по непролазной распутице или раскалённому асфальту, «пробивает» Небо, и Оно словно «опускается» на землю, а ты, находясь в колонне, опытно переживаешь присутствие Неба.

В этом-то и заключается тайна и притягательная сила крестных ходов. Если Бог благословит, на следующий год я уже не стану ждать приглашения.

Удивительное состояние, мы шли одновременно по Небу и по земле, в клубах пыли и потоке мира. В этот момент я отчётливо осознал, что мы вышли из времени, и сейчас оно над нами не властно, что секунды и минуты остались где-то там, за бортом, а в нашем настоящем всё совсем-совсем другое.

Не знаю, слышал ли этот запах кто-нибудь, кроме нас, мы-то шли рядом с владыками. Может именно поэтому те люди, что с самого начала никуда не хотели уходить, до конца и пытались идти рядом с нами?

В самом монастыре нас встречали квасом с мягкими булками, вот где мы попили. Потом я бегал среди встречающих, собирая отцов, что поедут вместе со мной назад в одной машине. И всякий раз, пробегая по узкой дорожке, задевал подрясником бабушку схимницу, уж больно неудобно она расположилась. Останавливался, из вежливости просил у неё прощения и бежал дальше. И всякий раз она пыталась что-то сказать мне в ответ, но не успевала.

Наконец раз на десятый при моём появлении она привстала со стульчика и поймала мои руки своими старенькими ладошками. — Батюшка, дорогой, не переживай ты так, я вовсе не обижаюсь, а ты всё извиняешься и извиняешься. Это вы меня простите, что всем мешаю. И так добро она на меня посмотрела.

Поздно вечером я возвращался в одиночестве домой, а сам в мыслях всё продолжал тот наш разговор с маленькой девочкой, стоящей на балконе родительского дома.

— Ты знаешь, маленькая, а я ведь неправильно тебе сказал, что время неумолимо приближает нас к смерти. Нет, не к смерти оно приближает нас, а к Небу. Там исчезает власть астрономического времени, минут и секунд, и там никто не умирает. Мы несовершенны, а потому некое подобие времени существует для нас и в вечности, но только меряется оно там чем-то совсем другим. Чем? Да вот, может этими сменяющими один другого запахами мёда и корицы с горчинкой, и должно быть чем-то ещё, очень и очень важным. Веду машину, а передо мной всплывает лицо только что встреченной мною старенькой бабушки-схимницы. И я, обрадовавшись внезапному открытию, восторженно кричу:

— Знаю, знаю, малышка! Ещё светом добрых и бесконечно любящих глаз!

Я был тогда ещё совсем ребёнком, лет, может, восьми — девяти. У нас в Гродно, в гастрономе, что на улице Лизы Чайкиной, там, где сейчас находится обменный пункт, стоял чудо-аппарат. Опускаешь в него копейку, он сперва шумит, а потом наливает тебе почти полный стакан газированной воды, а за три копейки, вообще, газировки с сиропом. Ещё в этом гастрономе рядом с хлебным отделом продавались такие прессованные кубики растворимого кофе с сахаром, как сейчас помню, по семь копеек. Так что, если хочешь погрызть такой кубик и потом запить его газировкой, готовь гривенник. На такие деньги в школьной столовке можно было купить два пирожка с повидлом.

Мама каждый день давала мне двадцать копеек на завтрак, которые я и расходовал соответствующим образом, а именно, в школе съедал пару пирожков, или пончиков в сахарной пудре, а после учёбы, если оставались деньги, иногда покупал кофейный кубик и заправлялся стаканчиком сладкой газировки. Возле аппарата всегда собиралась небольшая очередь в два — три человека. В тот раз передо мной стоял мужчина, наверно в возрасте, хотя в те годы, все, кто был выше меня хотя бы на голову, казались мне взрослыми и старыми.

Дяденька бросил в аппарат монетку, взял в руку стакан с водой и уже, было поднёс его к губам, как в ту же секунду стакан выскользнул у него из руки, полетел вниз и с шумом разбился. А сам он, издав какой-то нечеловеческий стон, стал опрокидываться на спину. Если бы я был такого же роста, как он, то наверняка бы сумел подхватить бедолагу, но тогда, будучи совсем ещё маленьким мальчиком, только и успел, что отскочить в сторону. Человек упал на цементный пол, и, изгибаясь всем телом, начал биться затылком. Это было так неожиданно и так страшно, что не понимаю, как это я сам не закричал, а спрятавшись за взрослых, с ужасом наблюдал за несчастным. А он, разбив голову в кровь, уже лежал на боку, и я видел, как у него вокруг рта собиралась пена со слюной.

Придя домой, я рассказал маме о том, что случилось в гастрономе, и тогда же впервые услышал от неё такое красивое и одновременно зловещее слово — «эпилепсия».

— Не приведи Бог, — добавила мама, — мучиться такой болезнью.

И рассказала, что после войны было очень много эпилептиков, особенно из числа тех, кто перенёс ранения в голову, или был контужен при бомбёжках. — Так что, если тот человек в возрасте, то, скорее всего, это ещё отголоски войны, — заключила мама.

Потом за всю свою жизнь, помню два случая, когда я становился свидетелем эпилептических припадков. Один раз через окно в магазине увидел внезапно упавшего на тротуаре молодого человека, а другой раз на рынке областного центра — бомжа, но не в момент падения, а уже после, когда несчастный перестаёт биться и лежит на земле с натекающей изо рта пеной. Но те детские впечатления остались самыми яркими.

Насколько помню, меня всегда интересовало от чего люди болеют такой, на самом деле, тяжёлой и мучительной болезнью. Я даже немного читал специальную литературу, и узнал, что припадками на подобие эпилептических могут страдать даже животные. Наверняка это такое же жуткое зрелище, что и с людьми. Один знакомый рассказывал, как у его соседа собака ротвейлер попала под колёса автомобиля. Пёс выжил, но после травмы стал, подобно людям, испытывать подобного рода припадки.

Пишут, что эпилепсией болеют даже мыши. Не знаю, могут ли мыши вызвать сочувствие у человека, хотя ещё в школьном юннатском кружке, помню, мне и моему товарищу поручили ухаживать за белыми мышами. Мыши жили в клетке, а мы должны были их кормить и убирать за ними. Однажды, понадеявшись друг на друга, мы с приятелем несколько дней не заглядывали к нашим питомцам. Наконец, когда я собрался их покормить, то обнаружил, что весь пол в клетке мокрый, и сами мыши мокрые, да так, словно их кто-то обильно окатил сверху водою. Тогда я вспомнил сравнение «мокрый как мышь» и понял что это я виновник страданий этих маленьких беззащитных существ. Честное слово, я очень жалел малышек, чувствовал себя виноватым, и, убираясь в тот день в клетке, искренне просил у них прощения.

Не так давно одна знакомая, участковый психиатр из Москвы, рассказывая мне о психических заболеваниях, сказала: — Батюшка, эпилепсия — это всё больше от водки.

Вот взять хотя бы район, где я проработала всю свою жизнь. Мои пациенты в основном простые рабочие люди. Когда-то здесь АЗЛК строил жильё для своих сотрудников. От тех, кто непосредственно трудился на этом заводе уже практически никого не осталось. Жёны доживают, а мужиков нет. До такого возраста, как мы с тобой, батюшка, мало кто дотягивает, а виною всему водка. Насмотрелась я за свою практику на припадочных алкоголиков, невесёлые это картинки. А сколько от таких поражённых родителей рождается детей-эпилептиков.

Сейчас на пачках из-под сигарет пишут, что, мол, «курение убивает». Вот и на водочных этикетках обязали бы печатать фотографию какого-нибудь девятимесячного младенца в припадке, с тельцем, вывернувшемся из суставов. Никто никого не жалеет, себя губят и детей калечат.

Но не только водка может стать причиной болезни. Когда я служил в армии, у нас на узле связи дежурил один прапорщик. Человек трезвый, очень мирный и добрый. Про него тоже поговаривали, что де с Колей случаются эпилептические припадки, а эпилептикам оружие не положено, и вообще, человек с такого рода заболеванием не должен служить в армии. Но никто конкретно не видел, что бы Коля падал в людных местах, а те, кто видел, видимо, старались держать язык за зубами.

Периодически наши прапорщики заступали на дежурство и должны были получать пистолеты Макарова. В тот вечер дежурил прапорщик Коля. Потом уже телефонистки рассказывали, что видели как прапорщик упал в конвульсиях, но пришёл в себя и просил девчонок скорую не вызывать и начальству не докладывать. Его напоили сладким чаем и уложили на диван. Он, вроде как задремал, потом вдруг достаёт из кобуры пистолет и идёт в телефонный зал. Пришёл и выстрелил в потолок. Дежурные телефонистки в ужасе попадали на пол.

Но не зря Колю считали добрым, не стал он ни в кого стрелять, или брать в заложники, а просто прогнал всех на улицу и забаррикадировался изнутри. Набрал номер командира роты связи и стал выдвигать условия сдачи.

Прибыли спецназовцы, тогда, а это ещё было советское время, все эти захваты заложников и прочие штучки с оружием были в новинку, потому наверно и штурмовать узел связи никто не спешил. Часа через два выходит Коля на порог и давай пистолет на пальце крутить, приблизительно так, как это делают ковбои в фильмах про дикий Запад. Никто на него не бросается, все ждут, чем всё это кончится. А кончилось тем, что Коля пистолет крутил-крутил, а потом, случайно нажав курок, выстрелил себе в бок.

Ранение так себе, по касательной, зато стрелок испугался и оружие бросил. Так что отвезли нашего товарища сперва в больничку, перевязали, а потом отправили в психушку. Тамошние врачи пришли к выводу, что эпилептические припадки стали мостиком, в результате которого у Коли развилась тяжёлая форма шизофрении. Причиной всему стало то, что лет за пять до описываемого инцидента прапорщика кто-то, видать, по пьяному делу ударил палкой по голове. Это он сам уже нам рассказывал, когда после лечения приезжал оформлять документы на увольнение.

В случае с несчастным Колей есть отправная точка — сильный удар по голове, но уже став священником, я столкнулся со случаями заболевания эпилепсией без всяких, казалось бы, внешних физических повреждений. О некоторых из них и хочу с вами поделиться.

Однажды разговорились с одинокой молодой женщиной. Оказалось, что она страдает эпилептическими припадками уже лет пятнадцать. А началось всё это после одной детской проказы. К ним в дом из деревни перевезли старенькую бабушку. Больной беззащитный человек почему-то немедленно вызвал у девочки-подростка резкое неприятие. Ребёнку не нравилось как бабушка молится, впрочем, не нравился и сам факт того, что она молится. Раздражало и то, как старушка говорила, и как ходила. Всё, абсолютно всё в ней не нравилось. Когда родители уходили на работу, девочка с бабушкой оставались одни. И тут уж она не стеснялась ни в формах обращения с ненавистным старым человеком, ни в выражениях в её адрес. А та, будто и не слышит, как внучка с ней обращается, всё «Лизок да Лизок» называет и улыбается так, словно «Лизок» не оскорбляет, а расточает ей комплименты.

— И вот однажды, — вспоминает моя собеседница, — вижу, бабка пошла на кухню и, видать, собирается попить чаю. Я стою в коридоре и тихонько за ней наблюдаю. Та, значит, налила себе в чашку кипятку, плеснула заварки, берёт конфетку и, не ожидая никакого подвоха, начинает садиться на стул.

Этого момента я будто бы и ждала, а в самое последнее мгновение, неожиданно для себя, резким ударом ноги выбила из-под неё стул. Вы бы видели, как смешно она падала, как взлетели вверх её ноги, а тут ещё этот чай. Это было такая умора, что я не выдержала и захохотала.

Смеюсь и не могу остановиться и слышу, что смех уже больше не смех, а крик. Мой крик. И сама я, перестав чувствовать и управлять своим телом, падаю навзничь и начинаю биться в конвульсиях. Так со мной случился первый припадок.

Ещё как-то общались мы с мамой одного двадцатилетнего юноши. Сама женщина приезжала погостить к кому-то здесь у нас на дачу. Зашла в храм, и в разговоре со мной поделилась своей проблемой. А заключалась она в следующем, её сын никак не мог причаститься. В храме вёл себя хорошо, на службе мог часами стоять где-нибудь в уголке и молиться. Подходил к исповеди, каялся обстоятельно, анализируя свою жизнь, мысли и чувства. Но как только делал попытку подойти к чаше на причастие, неведомая сила схватывала его и с силой швыряла на плиты пола, и юноша начинал заходиться в припадке. Эти припадки практически не случались с ним в другой обстановке потому я и предположил, что исходная причина его страданий лежит где-то в духовной области.

Конечно, разбираться с такими сложными духовными вопросами не уровень сельского священника. Мы можем с человеком помолиться, исповедать его, подсказать как и стоит ли ему поститься, какое взять на себя молитвенное правило, а с подобными вопросами отправляем к более опытным духовникам.

Это сегодня, в силу сложившихся обстоятельств, каждый священник является духовником и принимает исповедь. Раньше такого не было, исповедовали только очень опытные отцы. В больших мужских монастырях и сейчас далеко не каждому монаху-священнику благословляется принимать и исповедовать народ.

Но мать, переживая о своём единственном сыне, всё донимала меня вопросами. Отказать в помощи я не мог, хотя и реально помочь тоже был не в силах. Тогда я принялся расспрашивать женщину, и она рассказала о первом внезапном припадке сына, случившимся с ним в одиннадцать лет. После ничего подобного не происходило, до тех пор, пока лет через пять они вместе с мальчиком не стали посещать храм и молиться. Тогда-то при попытке причаститься с ним вновь случился припадок, и такие припадки повторялись только возле чаши. Зная, что дети часто болеют по грехам родителей, я попросил женщину подумать и вспомнить тогдашнюю её жизнь и поступки, предшествующие заболеванию мальчика.

Через несколько дней она меня вновь нашла и сказала, что ей удалось восстановить в памяти те давние события. В то лето они с сыном собрались в деревню к бабушке. Деревня находилась в глухом месте, вдалеке от столицы, и вообще от каких бы то ни было городов. Время пришло, её жители вспомнили, что когда-то их деревня именовалась селом и в нём была своя церковь. Выпросили они у владыки священника, но поскольку село то было маленькое и такое бедное, что даже неприхотливому сельскому батюшке выжить с семьёй было бы невозможно, то и благословили восстанавливать этот храм молодому иеромонаху.

Буквально перед самой поездкой на отдых в деревню моя собеседница прочитала модную тогда книжку «Поющие в терновнике». Когда деревенская скука стала брать своё, молодая незамужняя мама вдруг почувствовала себя героиней того самого женского романа. И объект интереса совпадал, монах, как и в книжке. Столичная гостья применила всё своё искусство очаровывать и добилась-таки своего. Монах, он хоть и монах, но продолжая оставаться мужчиной, не устоял и вернулся обратно в монастырь на покаяние, а моя собеседница, удовлетворив честолюбие и ощутив себя героиней романа, вскоре забыла ту мимолётную деревенскую интрижку, да так, что пришлось приложить усилия, чтобы о ней вспомнить.

Зато её невинный ребёнок вскоре по возвращении в столицу упал навзничь, в первый раз, корчась в муках и захлёбываясь собственной слюной.

Всё больше и больше убеждаюсь, что в наше время, впрочем, как и всегда, дети страдают по грехам родителей. Я ничем не смог им помочь, но хотя бы указал матери путь к покаянию за поломанную судьбу её сына, а это, согласитесь, уже немало.

Ещё помню молодую женщину, она зашла в храм, ставила свечи и долго смотрела на иконы. Потом подошла ко мне, оказалось, что она откуда-то из-под Брянска:

— Батюшка, подскажите, кому нужно свечку поставить? У сестры маленький мальчик, не успел родиться, а уже из больницы не выходит. Постоянные эпилептические припадки. Первые три года было ещё терпимо, а сейчас, просто беда, один за другим.

Вспоминая наш разговор с той женщиной психиатром, я стал расспрашивать мою собеседницу о родителях ребёнка, пьют они, или нет, ну, и другие подобные вопросы. Оказалось, нет, родители мальчика очень приличные люди и дурными привычками не страдают.

— Скажите, а кем были ваши предки? Не было ли среди них тех, кто рушил храмы, монастыри, убивал верующих, участвовал в репрессиях, организации голодомора, издевался над крестьянами, охранял сталинские концлагеря?

Она задумалась:

— Батюшка, есть такое. Прадед младенца во время войны добровольно стал служить немцам и участвовал в карательных операциях против мирного населения. Причём, после войны он выжил, и я знаю, никогда не раскаивался в том, что творил с людьми. Считаете из-за него младенчик и страдает?

Больное проклятое потомство. Приходит время и наступает расплата за совершённое нами зло. Впрочем, как и за добро. Меня всякий раз поражают слова 36 псалма: «Я был молод и состарился, и не видел праведника оставленным и потомков его просящими хлеба».

Дал я ей адрес одного батюшки из старинного русского монастыря и посоветовал свозить ребёнка к старцу.

— Думаю вам не только дитя, но и себя и сестру, и вообще всё ваше семейство отмаливать нужно.

— А что, это как-то возможно?

— Возможно, только вера нужна.

Я взял Евангелие от Марка и прочитал ей из девятой главы известную историю о мальчике-эпилептике, евангелист называет его бесноватым, и его несчастном отце, которому Господь на просьбу об исцелении отрока и ответил, «если сколько-нибудь можешь веровать, всё возможно верующему».

И видел потом, как подходит она к каждому образу, крестится и что-то говорит. Я не слышал слов её молитвы, но не сомневаюсь, что всякий раз она повторяет и повторяет вслед за тем рыдающим отцом из евангельской притчи:

«верую, Господи! Помоги моему неверию».

Колокольня высотой в 43 метра, в деревне. Ни денег, ни лесов, ни рабочих, а делать нужно — под угрозой обрушения верхний ярус. Там когда-то висел колокол весом в шесть тонн. В своё время, в самом начале прошлого века, несколько сотен мужиков подняли его при помощи хитроумной системы коловоротов. А в 1935 году местная власть сбросила колокол вниз. Это, конечно, полегче, чем поднимать, но стену разворотили. С тех пор колокольню не чинили, и она медленно разрушалась. Ветер на такой высоте сильный, выдувает старый слабообожжённый кирпич. А ещё и вездесущие берёзки, словно опята, во множестве своём облепившие ствол колокольни.

Нужны были строительные леса, и мы целый год валили лес и распускали его на доски. И ещё заготовили целый штабель длинных, метров по двадцать, хлыстов сосны. Но лес лесом, а если не найдёшь умелых рабочих рук, то колокольню от обрушения не спасти. Кого мы только не просили, но люди или ужасались высотой колокольни, или требовали от нас невозможные суммы.

Впору было отчаяться, но мы не унывали и молились, а Бог дал нам Файзулу с его многочисленными племянниками. И мы сделали колокольню, а день, когда после окончания работ с неё убрали строительные леса, стал праздником для всей округи.

Белоснежная свеча на фоне унылой бесформенной громадины из выщербленного кирпича, но начало положено. Древние старушки, ещё помнившие прежний храм, от радости плакали. И именно в этот момент меня в первый раз спросили: — Батюшка, а разве так можно, чтобы мусульмане восстанавливали православную церковь?

Спрашивал человек сильный и небедный. Этот вопрос и у меня постоянно крутился в голове, почему никто не согласился работать на храме, кроме этих узбеков? Нина, наша староста, перехватывает инициативу: — А действительно, почему? Петрович, ты же из наших мест, и храм тебе этот считай родной. Поговорил бы с людьми, у нас много предпринимателей из местных, создали бы попечительский совет. Разве не жалко, что такая красота разрушается?

С того дня у нас в самом деле заговорили о попечительском совете, и даже как-то один раз собирались. Но дальше разговоров дело не пошло, а у попечителей рядом с храмом, росли величественные особняки.

Трудно, очень трудно быть благодетелем. Это раньше русские купцы-миллионщики могли, так они и в Бога верили. Хотя вера — тоже не панацея. Был у нас на приходе человек, который стал приходить в храм ещё, будучи простым рабочим. Решил он заняться бизнесом, и дал слово, что десятую часть от всех доходов станет отдавать на восстановление общей святыни. И Бог его услышал. С того времени, всё, чтобы он ни делал, стало приносить деньги. Уже года через три его десятина в несколько раз превышала обычную для наших мест зарплату. Но оказалось, что малую десятину отдавать легко, а как денежки пошли, так больше и не смог. Сам же на себя и жаловался: — Чем дальше, тем больше «жаба» душит. Поначалу он было пытался на десятину свечами отовариться, да и иконками, а потом и так прекратил.

Помню, как после моего назначения настоятелем, пригласил он меня к себе, накрыл стол и предложил угощаться. Я сижу, ем, а сам он к еде не прикасается, скрестил руки на груди, откинулся на спинку кресла и смотрит на меня. Кормит и смотрит оценивающе, словно хозяин на собаку. Вот понравишься ты мне, дам тебе кусок, и будешь жить, и будешь строиться, а не дам, так и не будешь. А я эти мысли его понимаю, да только думаю, ладно, ради святого дела не грех на время и собачью шкуру примерить. Только не пришлось, слава Богу. Ведь, если «жаба» за кого берётся, то и дело доводит до конца. Вскоре построил человек большой дом, ушёл от всех и живёт один, а про церковь, говорят, вообще забыл.

И на следующий год вновь пришлось просить узбеков. Штукатурили они внешний фасад. Работали хорошо, а наши бабушки в благодарность их бесплатно кормили. Со временем Файзула стал в храм заглядывать. К концу службы зайдёт, стоит, слушает. Потом, как и все, подойдёт к кресту, и священнику руку поцелует. У Файзулы своя система жизненной философии. Для него весь мир мусульмане, и православные тоже мусульмане, только немного не такие, как у них на родине. К священнику, то есть ко мне, и к моей молитве, у него доверие особое. Увидел, как мы служим водосвятные молебны, понравилось. Построит своих племянников и зовёт меня их святой водой покропить. Я не отказываю, поливаю щедро: — Во Имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Потом ловлю себя на мысли, это же почти формула крещения. Тогда объясняю им: — Я вас освящаю, но не крещу, так что оставайтесь мусульманами. А они всё равно не понимают, среди них только Файзула по-русски говорит. Понимать не понимают, а под святую водичку с удовольствием бегут. И как идут на новый участок работать, так всякий раз благословляются и просят молитв.

Вот, где-то в эти самые дни, пришло известие, что арестовали внука одной нашей прихожанки. Вадик, хороший работящий мальчишка, после школы работал и сам себя учил. И надо же, занялся наркотиками, институт окончил и сел. Получил несколько лет колонии, для бабушки это, конечно, был удар. Как она переживала. И когда Вадика перевели в ближайшую от нас зону, сразу же начала просить: — Батюшка, съездите к Вадику, поддержите мальчика, ему так нужна помощь. Договорился со священником, что окормлял ту зону, и поехал с Вадиком пообщаться. — Зачем тебе наркотики? Нашёл чем торговать, ты же нормальный рабочий пацан? — Батюшка, — отвечает, — мечтал машину купить, у всех есть, а у меня нет. Стал с зарплаты откладывать, но потом понял, что не заработать мне на неё, а здесь предложили с наркотой попробовать. Я сперва-то надеялся, что временная будет подработочка, а как денежки пошли, так и не смог остановиться.

Снова жадная «жаба», опасная страсть. Я ему тогда одну историю рассказал, ещё с восьмидесятых помню. Мне знакомая женщина на свою сестру жаловалась. Понадобились ей срочно деньги, триста рублей. На то время — сумма небольшая, но и не маленькая, хорошая месячная зарплата. Спросила у одного, другого, никто не даёт. — А дай ка, — думает, — у сестры займу. Просит, а та ей: — Сестричка, не обижайся, но не смогу тебя выручить. Хотя деньги у меня есть. Понимаешь, храню я их по разным местам, а перед сном всё достану, пересчитаю и вновь по тайникам. И без того, как все их в руках подержу, не засыпаю. Знаю, что отдашь, да только сама посуди. Ведь все эти дни, когда я буду пересчитывать деньги, у меня каждый вечер не будет хватать именно этих трёхсот рублей. Я же с ума сойду.

Наверняка же не сразу человек стал таким. Наверно вначале это было бережливостью, желанием не тратить деньги впустую. Хотелось скопить на что-то нужное, но потом однажды сами деньги превратились в некую абсолютную ценность и стали вожделенной целью.

Я обращал внимания, редко какой состоятельный человек положит в кружку мелочь на сдачу. Как-то у нас у одного богача, один за другим, с разницей в месяц, умерли тесть с тёщей. И я помню, как его жена оба раза, заказывая отпевание, пересчитывала сдачу. Один раз это было двенадцать рублей мелочью. Я специально попросил сдать ей жёлтыми монетками, мне была интересно, как человек себя поведёт. И женщина, хоронившая мать, внимательно пересчитала копеечки, а потом так же основательно, сортируя их по номиналу, уложила в кошелёк.

Есть у меня знакомая верующая бабушка, у неё старший сын весьма преуспевающий московский бизнесмен. Что-то мы с ней разговорились, и она говорит о сыне, и почему-то во множественном числе: — Что у них, богатых, там на уме? Не поймёшь. Я уже к ним и не езжу. Пока в институте учился в общежитии жил, был добрым любящим мальчиком, а как богатеть начал, куда что подевалось? Вот оно, Гиезиево проклятие. Я ещё тогда подивился образности её сравнения.

Время шло, и вот уже настала очередь восстанавливать летнюю часть храма. А там одна только ротонда внутренним диаметром 12 метров и высотой под 27. Снова леса нужны. Надеялся, что для внутренних работ в лепёшку расшибусь, но уговорю-таки наших русских мастеров. Ну, хотя бы, пусть для начала леса поставят. Посоветовали мне местную плотницкую бригаду. Они за неделю были способны срубить хороший жилой дом. С Михаилом, их главным, мы были знакомы уже лет двадцать. Пригласил его зайти посмотреть на предстоящую работу. Мишка долго ходил по храму, всё что-то думал, промерял, а потом говорит: — Ладно, но за работу я возьму с тебя не меньше четырёх тысяч долларов. Я не стал отказываться, хотя для нас это были большие деньги. Ещё дня через два они пришли всей бригадой. Мужики серьёзные и в меру пьющие. — Нет, четыре тысячи мало, давай за шесть. А у нас на леса и всю штукатурку всего-то десять. Потом: — Нет, — тихо говорит мой знакомец, — не сделаем мы эту работу, даже если и десять запросим. Не сможем. Я ещё приглашал специалистов, разговаривал. Никто не согласился.

Точно помню, что в те же самые дни проходили у нас выборы в органы местного самоуправления. И появились у нас православные кандидаты, хотя этих людей я в церкви никогда не видел. И все поспешили за поддержкой к батюшке. Как раз в период переговоров с Мишкиной бригадой, пришёл и один очень солидный господин, а с ним сразу же и фотограф, увешанный специальной техникой. — Батюшка, — не просит, а командует кандидат, — мы сейчас с тобой встанем на фоне храма, а фотограф щёлкнет, как ты благословляешь меня на выборы.

Выборы дело коррупционное, я это из газет знаю. Жду, когда кандидат меня подкупать начнёт, а он, гляжу, и не собирается. Рукой машет, давай, мол, иди, не томи. Тогда я ему сам забрасываю: — Слушай, у меня с лесами проблема, нужны четыре тысячи долларов. Давай так, ты оплачиваешь работу плотников, и мы фотографируемся. И если будет надо, то я могу тебя даже как бы на руках из храма вынести и предложить народу. А под фотографией подпишусь: “Люди, вот он, кормилец»! Кандидат в сердцах плюнул: — Правильно говорят, что жаднее попа никого не сыщешь, да мне с местными алкашами на порядок дешевле будет договориться. Плюнул и уехал, а вместе с ним уехала и моя надежда на русских мастеров. И, вот, я снова набираю знакомый номер.

— Файзула, есть работа. Мои узбеки отличные штукатуры, для них большие площади в радость. Файзула, обсчитывая предстоящий фронт работ, интересуется: — Ты же, батечка, православных хотел нанять, чего не стал? — Высоты боятся. — А чего её бояться, — убеждает он меня, — просто, нужно нормальные леса сделать. Я уж молчу, думаю, сейчас он мне цену за леса как загнёт. А он всё только про штукатурку речь ведёт. Осторожно так намекаю: — Ну, леса-то поставить тоже денег стоит, сколько запросишь? — Не забивай себе голову, батечка, сколько дашь за то и спасибо.

Три узбека за три недели построили леса, да такие, что народ к нам на экскурсии повалил. Два года своей грандиозностью они завораживали паломников. А когда их, наконец, стали разбирать, так было такое ощущение, которое наверно можно будет сравнивать только с ощущениями того же парижанина, когда на его глазах станут рушить знаменитую Эйфелеву башню.

В прошлом году Мишка, мой старый знакомый бригадир плотников, неожиданно для всех покончил с собой. Страшная ничем немотивированная смерть. Он не пил и был совершенно здоров, вырастил детей и жил в ожидании внуков. Всю свою жизнь Мишка работал на трёх работах. Человек по натуре нежадный, всё на детей тратил. Пахал, как вол, а свою мечту о достатке так и не воплотил. Как был гол, как сокол, таким и остался. Может через жалость к себе и уловил его враг, не знаю, но хороший рабочий человек наложил на себя руки.

Все эти годы продолжались и мои поездки к Вадику. Постепенно парнишка стал ходить в храм, молитвы читать, поститься. Обучился столярному делу, и начали они с товарищем киоты под иконы мастерить, разные полочки, подставки. По его просьбе привозил им в зону специальную литературу по иконописи. Бывает, едешь к нему, а он уже знает, что еду, сидит в храме и ждёт. — Батюшка, я здесь всю свою жизнь пересмотрел. Понял, как часто и во многом ошибался. Поверите, глаза закрываю и вижу наш храм, в который я, глупец, и не заходил. Мне бы только отсюда выйти поскорее, первым делом в церковь побегу.

Отмечаю в последнее время пугающую закономерность, прежде чем человеку полюбить свой храм, ему почему-то нужно обязательно сесть в тюрьму.

Кстати сказать, работая в летнем храме, Файзула всё примеривался к остаткам старого иконостаса. Доски из лиственницы, ещё крепкие, дачники их почему-то не разворовали. — Батечка, ты мне скажи, зачем нужны эти доски? Я ему рассказал об устройстве иконостаса, расположении икон. Бригадир выслушал и предлагает: — Всё равно нам его придётся делать, давай я мастера своего пришлю, по дереву хорошо работать может. — Вот тут ты не угадал, Файзула, по дереву и у меня скоро хороший специалист будет, он правда пока ещё не совсем готов приступить к работе, но уже скоро начнёт. Я знал, что Вадик подал на условно — досрочное освобождение, и мы всем храмом молились, чтобы парень вышел на свободу и воссоединился с бабушкой. Ну, а у нас наконец-то появится свой верующий столяр. Прав бригадир, действительно, пора уже и старый иконостас в порядок приводить.

Сидим с Файзулой у нас в трапезной пьём чай. — Батечка, если иконостас делать людей не найдёшь, то ты меня зови, я бесплатно помогу. Ребят по вечерам давать буду, ты их только корми. — Ты, Файзула, человек восточный, хитрый, какой тебе интерес за бесплатно трудиться? — Большой интерес, батечка, как стали мы у тебя в храме работать, так ни одного года ещё без денег не остались. Если у тебя немного получим, то после заказов столько, что за оставшиеся месяцы успеваем хорошо заработать. Другие бригады домой пустыми едут, а мы никогда не бываем в обиде. Мои ребята не глупые, понимают, почему нам Аллах помогает, потому, что мы храм строим. Домой приедем в мечеть ковёр большой купим. Мы каждый год ковёр покупаем. Недоумеваю: — Зачем им столько ковров? Файзула смеётся: — Аксакалам мягче будет, а молодые пускай учатся Бога благодарить. Племянники мои больше о деньгах думают, а я хочу, чтобы они людьми стали, и без веры этого не получается.

Эх, понимал бы это Мишка строитель, и сегодня бы, глядишь, по земле ходил. Файзула, конечно, молодец, мы с ним весь храм и подняли, но как бы мне хотелось, чтобы его строили наши мальчишки под руководством таких классных мастеров, каким был Михаил.

На днях прихожу в храм, и вижу Вадима. Стоит угловатый такой, потерявшийся, видно, что мыслями он пока ещё весь там, в зоне. Подошёл к нему, обнялись: — Не робей, Вадик, завтра же покажу тебе новый участок работы, иконостас начнём к служению готовить. Но молодой человек молчит и почему-то не смотрит в глаза. — Ты что, Вадик, ты не думай, мы работу оплатим, как есть, всё по совести. С голоду у нас не пропадёшь. Иконостас сделаем, и иди, трудись в миру. Чувствую, неудобно парню, грызёт его что-то: — Батюшка, ты извини, но мне уже друзья позвонили, есть срочная работа, москвичу одному надо коттедж отделать. Я уж пообещал, ребят подводить не хочется. А в храм я обязательно работать приду…потом.

Собрал после службы своих помощников. Так, мол, и так: — Узбеки предлагает без оплаты помочь нам с иконостасом. Соглашаемся? Как скажете, так и поступим. — Нет, — отвечают, — батюшка, не проси, иконостас сами сделаем, а то этак лет через тридцать племянники Файзулы уже на полном праве нашу церковь в свою мечеть превратят.

Вглядываюсь в лица своих помощников, как за эти годы уже все постарели. Что бы я без них делал? Без их молитвы и без их лепты. Конечно, трудно вот так, постоянно, с протянутой рукой, и в то же время, Господи, как же я Тебе благодарен, что так и не появился в нашем храме богатый спонсор, что по большому счёту поднимается он на малую, но искреннюю жертву верных Твоих простецов. Что удалось нам всем миром воссоздать Твою святыню. И за это счастье служить здесь Тебе, а не человеку, с его прихотями и капризами.

А Вадик заходит в храм, но надеемся что, когда-то уже придёт по-настоящему, и останется навсегда. А то, кто же после нас в восстановленном храме молиться станет, или будущее только за племянниками Файзулы?

Рано-рано утром, не помню, было уже шесть или даже раньше, звонит телефон. Вообще-то для меня это обычное время подъёма, но то утро было моим законным отсыпным. Как правило, отсыпной или выходной — это такой день, в расписании которого все дела переносятся на время после обеда. Только телефон всё равно не отключаю, мало ли что.

— Батюшка, это я, Семёнов Николай, вы меня помните?

Семёнов Николай, Николаев Семён. Спросонья в шесть утра все имена звучат одинаково.

— Я из Питера, теперь вспоминаете?

Ага, в сознании начинает проявляться город Петра, а вместе с ним и Семёнов Николай. Мой бывший коллега-железнодорожник. Тогда он исполнял обязанности зам.начальника одного крупного железнодорожного депо, а я так и не поднялся выше составителя поездов. Правда, познакомились мы уже после того, как я стал священником. Именно через Питер мы металлический трос добывали, когда ремонтируя колокольню, поднимали строительную люльку на высоту почти сорока метров.

— Да, Николай, конечно узнал. Что-то случилось?

— Отец Александр, простите, что так рано. Всю ночь не могу уснуть, еле утра дождался. У меня к вам очень большая просьба. Помолитесь за моего начальника, его Иваном зовут. Сегодня утром к нам из Москвы по его душу выезжает министерская комиссия. Снимут, как пить дать, снимут. А он нормальный мужик, выбился из простых работяг.

Конечно, в работе всякое случается, коллектив-то большой, но Иван руководитель настоящий. Болеет за производство, только разве сегодня у нас это ценится? Теперь поставят какого-нибудь бездельника со связями, которому на всё и на всех наплевать.

Кстати, батюшка, помните тот трос, что мы вам привозили? Это Иван распорядился, как узнал, что для церкви, слова против не сказал.

Железная дорога, сложнейший отлаженный механизм, в котором и человек превращается в винтик, маленький или большой, в зависимости от занимаемой должности. Наверно, это не очень хорошо. С другой стороны, когда выезжая на место аварий, видишь стальные рельсы, вдруг связавшиеся узлом, понимаешь, что там, где жизнь и безопасность множества людей зависят всего от нескольких миллиметров, такое отношение может быть и оправдано.

— Ладно, обязательно помолимся. Давайте так, вы — там, я — здесь, и положимся на волю Божию.

В тот же день, где-то ближе к обеду, включаю новости и слышу, что в вагоне-ресторане одного из пассажирских поездов, следующего своим маршрутом очень далеко от Петербурга, произошёл взрыв газового баллона, в результате чего погиб сотрудник этого же ресторана. Ну вот, подумал я, подтверждение моим мыслям. Кто-то чего-то не досмотрел, не придал значения, проявил халатность, а в результате погибает человек.

Вечером снова звонок из Питера:

— Это я, Семёнов Николай. Батюшка Александр, спасибо вам огромное! Мне мои московские друзья позвонили и рассказали, что комиссия утром уже было направилась на вокзал, чтобы ехать к нам, и вдруг взрывается вагон-ресторан на N-ской железной дороге. Плановую проверку отменили, а членов комиссии немедленно отправили на осмотр места трагедии. Так что инспекция в наши края не состоялась, и Иван остаётся работать дальше. Батюшка, это всё благодаря вашим святым молитвам! Спасибо вам! Если еще что-нибудь понадобится, обращайтесь. Чем сможем — поможем.

Конечно, радостно что Небо слышит твои молитвы и помогает кому-то подняться с одра болезни, а кому-то остаться работать на прежней должности. Вот и Ивану помогли, только какой ценой! Это что же получается, по моей молитве взрывается газовый баллон и погибает человек? Не батюшка, а прямо-таки террорист какой-то.

Нет, — успокаивал я самого себя, — а почему ты думаешь, что именно из-за твоей молитвы случилась эта беда? Ты что, великий молитвенник, чудотворец? Не много ли, батюшка, на себя берёшь? И потом, допустит ли Господь, чтобы кто-то погиб ради карьеры даже очень достойного человека? Нет ответа.

В свое время, читая ветхозаветную «Книгу Иова», я никак не мог понять, почему Бог, испытывая праведника, попустил смерть его детей и многочисленных слуг. Кто-то скажет — это еще ветхозаветное время.

А как же чудо вызволения из уз апостола Петра? Ангел чудесным образом выводит первоапостола из темницы, а стороживших его воинов за это приговаривают к смерти. Значит ли это, что в замыслах Божиих земная человеческая жизнь не является абсолютной ценностью? Но в сегодняшней системе координат жизнь — безусловная ценность, даже не для христиан.

Я часто вспоминаю историю одной страдающей женщины. Её обманул и бросил беременной самый близкий любимый человек. Известие о предательстве вызвало преждевременные схватки, и долгожданное дитя погибло. И в тот самый момент, когда ее срочно укладывали на хирургический стол, а она, как побитая собачонка, скулила по своему неродившемуся ребенку, на другом конце земли тот самый человек попадает в тяжелую автомобильную аварию.

И наверняка тогда кто-то точно так же задавался вопросом: «За что»? Возможно, где-то в этой плоскости лежит объяснение случающимся с нами бедам и несчастьям. Может, и с тем человеком, что погиб в вагоне-ресторане, произошло что-то похожее, и такая кончина дана ему во искупление грехов?

Только все эти доводы не могли меня успокоить, я вновь и вновь возвращался к случившейся трагедии.

Возможно, говорил я себе, этот баллон так и так бы взорвался. В этой самой поездке бы и взорвался, может не в тот конкретный день, а на следующий. Все равно бы туда пришлось вылетать комиссии, только Ивана бы уже успели снять. А так — небольшая корректировка по времени, и хороший человек продолжает работать.

До сих пор эта тема для меня не закрыта, и до сих пор я чувствую вину за то, что произошло тогда в вагоне-ресторане. Да и сам Николай не даёт мне о ней забыть. Спустя год он снова позвонил:

— Батюшка! Я всё думал, как же мне вас отблагодарить за друга моего Ивана. А на днях попал в Михайло-Клопский мужской монастырь, и от вашего имени приобрёл именной кирпич. За тысячу рублей кирпичик! Так что, имейте в виду, в его стенах вмурован кирпич с вашим именем! Вам и свидетельство выдали, за номером 2461.

Что ж, кирпич — это замечательно. Вещь нужная, в хозяйстве пригодится.

В нашей жизни много необъяснимого. Вот, на такой светлый праздник, День Победы, в далекой от нас Индонезии разбивается новый надежный самолет, управляемый одним из лучший летчиков нашей гражданской авиации. Какой-нибудь старый трудяга чартер, следующий до Египта, будет лететь и нормально долетит, туда и обратно долетит, а уникальный Суперджет разбился.

Есть у меня друг-москвич, предприниматель. Вернее, уже бывший москвич и бывший предприниматель, теперь он монах. Вспоминаю, как мы с ним познакомились. Сидим у нас в семинарии на педсовете, а в это время отец ректор отчитывает нерадивого студента. Ругал его, ругал, и так увлекся, что перешел на крик. Монах сидит возле меня и все время молчит, а когда ректор закричал, сказал мне как соседу:

— Нельзя кричать на подчиненного. Теперь, по логике, он обязан ударить студента.

— Это зачем же?!

— Крик как нож, без нужды не доставай. А достал — значит бей. Иначе перестанут бояться, да и уважать тоже.

После педсовета я спросил отца иеромонаха, откуда у него такие установки.

— Ты что, бать, бывший военный психолог?

— Нет, просто нас так учили, я бывший офицер спецназа ГРУ.

Узнав, что я из Беларуси, батюшка обрадовался:

— А я частенько у вас бываю. Мой духовник подвизается в скиту недалеко от города Мир. Кстати, очень красивые места. Можешь заехать, а я батюшке позвоню, предупрежу о тебе.

Как же, Мир — на самом деле место удивительное, с древним замком Радзивилов и усыпальницей князей Святополк-Мирских. Я там был несколько раз. Но в тот год, проезжая по трассе Брест — Минск — Москва, впервые не нашел поворота в сторону Мира.

После разговора с отцом монахом мы с матушкой поспешили домой. Всю дорогу мне хотелось пить, и в тоже время не хотелось где-то останавливаться. Думал, вот доедем до дому, там и напьюсь. Сейчас думаю, эх, надо было остановиться, или хотя бы чуточку притормозить.

Потому что в одном месте, уже недалеко от дома, на подъеме в горочку от колеса идущего навстречу огромного трейлера отломался кусок металла, весом этак не меньше килограмма, и словно брошенный из пращи, полетел мне прямо в лобовое стекло. На какую-то секунду удалось сбросить скорость, и кусок, направленный прямо в голову сидящей рядом со мной матушки, попадает в отбойник капота, пробивает радиатор кондиционера и застревает в нем.

Спустя неделю рассказываю отцу иеромонаху о случившемся, тот разводит руками:

— Ну что же это я, а, на самом деле?! Надо было тебя обязательно предупредить. Со всеми, кого я отправляю к отцу Серафиму, случается что-то наподобие.

Но если бы он даже меня и предупредил, что бы от этого принципиально изменилось? Мой кусок металла догнал бы меня, как бы я от него ни прятался. Не утром, так вечером, не сегодня, так завтра. В этом мире нет места случайности. Тем более, если в дело вмешиваются высшие силы.

Ещё в самом начале девяностых читал у Нилуса историю жизни удивительного оптинского подвижника игумена Феодосия. Тот, будучи ребенком, по-моему, лет шести, решил поиздеваться над бесом.

Мальчик вслух, намеренно громко заявил, что хочет повеситься. Пошел в сарай и привязал под потолком веревку. Подставил что-то под ноги и набросил петлю на шею. Еще секунда — и младенчик задергается в конвульсиях, и вдруг в последний момент он срывает с себя веревку и кричит в пустоту:

— Что, обрадовался?! Думал, что я уже твой? Не дождешься!

Странное развлечение для ребенка, хотя, может, в начале века девятнадцатого такие шутки были в порядке вещей. Не знаю. Зато, как вспоминал впоследствии уже игумен Феодосий, из внезапно образовавшегося на ясном небе облачка метнулась молния и угодила точно в один из домов, что стоял в противоположной стороне деревни, и убила женщину.

Что это, случайность? Только очень уж на месть смахивает. Так полагал и отец Феодосий.

Или вот еще. Моя хорошая знакомая по имени Елена попадает в автомобильную аварию. Причём в тот момент она совершала паломничество по святым местам. Во время столкновения с вылетевшей им навстречу машиной женщина сильно ударилась виском. Спустя несколько месяцев после аварии у неё начались головные боли, и Елена вынуждена была обратиться к врачам.

Провели МРТ и обнаружили динамично развивающуюся опухоль головного мозга. Женщине уже было трудно ходить, да и не только ходить, стоять на одном месте ей тоже было нелегко. В таком состоянии они с мужем приехали в наш храм. Совершенно подавленные обрушившейся бедой, они пытались бодриться, шутить, но и невооруженным глазом было видно, что творится на душе у людей.

— Одни врачи настоятельно рекомендуют ложиться на операцию. Другие категорически против, мол, вмешательство в организм только ускорит конец. Но просто сидеть и ждать — хуже всего.

Что делать? Как им помочь? Я же не врач, да даже и будь я врачом, всё равно как? Вон, профессора противоречат друг другу. А с другой стороны, они же не ко мне, они к Богу пришли, на Него надеются.

— Друзья мои, завтра отправляется крестный ход в Боголюбово. Я участвую, присоединяйтесь.

Муж смотрит на меня с недоумением:

— Крестный ход?! Так это же идти надо. Ногами идти, а ей-то как?

— Давайте попробуем. Крестный ход — это не просто поход, в первую очередь это молитва. Сколько пройдет, столько и пройдет. А ты сзади нас будешь ехать на машине. Отстанет — подберешь.

Мои друзья подумали и решились. На следующий день больной человек под палящим солнцем прошел половину пути, и остальное время продолжал ехать за нами в автомобиле.

А уже на завтра мы условились, что Елена приедет к нам в храм, и я ее буду соборовать.

Утром еду на велосипеде в церковь. Навстречу попадается автомобиль. Водитель, увидев меня, остановился:

— Батюшка, нам нужна ваша помощь. Вчера поздно вечером умерла наша родственница, и мы бы хотели ее отпеть.

— Хорошо, как звали усопшую?

— Елена.

— А возраст?

— Сорок семь лет.

Вскоре прибыли мои друзья. И мы стали молиться. После вчерашнего крестного хода больная казалась очень уставшей. Сперва она стояла, опираясь рукой о стену, но потом вынуждена была присесть. Уже после последнего, седьмого помазания, я вдруг подумал:

«Сегодня я соборую Елену, а завтра мне предстоит отпевать, и тоже Елену, сорока семи лет. Та долго болела, но умерла вчера вечером, уже после крестного хода».

— Леночка, сколько тебе лет?

— Сорок семь, а что?

— Нет, ничего. Знаешь, сейчас я почему-то уверен, что теперь ты обязательно поправишься.

С того дня прошёл уже год, Елена обошлась без операции и чувствует себя все лучше. Что это? Просто совпадение? Не могу сказать. Я вообще не решаюсь делать какие-то умозаключения, особенно там, где человеческий разум должен молчать.

Но мы, обычные смертные, во всем предпочитаем ясность. Нам нравится, когда все понятно. Однажды заглянул я к знакомому предпринимателю. Мы восстанавливали храм и остро нуждались в помощи. Сижу в приемной и обращаю внимание на женщину. Видно, как она волнуется, теребя в руках какие-то бумажки.

— Вы так волнуетесь. Что-то случилось? Может, помощь нужна?

Та взглянула в мою сторону, увидела священника и вздохнула:

— Увы, батюшка, это не ваш профиль. Мы ждем комиссию из Москвы. Предупредили, что основное внимание обратят на знание рабочими вопросов техники безопасности. А я, как вы догадываетесь, инженер по этой самой технике безопасности. В прошлый раз по результатам проверки меня строго предупредили, а сейчас отправят на пенсию. Тем более, что через месяц мне исполнится пятьдесят пять.

Я невесело усмехнулся:

— Ошибаетесь, матушка, комиссии — это как раз по моей части. Не нужно отчаиваться, молитесь, я уверен, у вас все будет в порядке.

На следующий день мы служили в храме, я вспоминал ту женщину и желал ей удачи.

Конечно, откуда мне было знать, чем закончилась та инспекторская проверка, ушли ее на пенсию, или ей повезло остаться. Новые люди, новые проблемы. И вдруг в храм приходит она, и не одна, а вместе мужем. В ее руках — внушительный букет красных роз.

Я сразу узнал ее и, конечно же, спросил, хотя, наверное, можно было бы и не спрашивать:

— Как ваши дела? Как комиссия? Чем все кончилось?

— Батюшка, вы не поверите, но после нашего с вами разговора, буквально в последний момент головное предприятие перепрофилировало комиссию и все, что касалось техники безопасности, не стали рассматривать вообще. Я продолжаю спокойно работать и верю, что это благодаря вашей молитве. Сегодня мой день рождения, муж и дети сделали мне подарок, вот эти прекрасные пятьдесят пять роз. И мне хочется сказать вам спасибо, и еще — чтобы эти цветы стояли здесь, в храме.

Еще бы вчера я непременно, точно меняла в обменном пункте, прикинул бы, а сколько на эти деньги вместо роз можно было бы купить цементу или досок. Ну что цветы, постоят неделю и увянут, а кирпичи не вянут никогда. Но совсем недавно, уже став счастливыми обладателями велосипедов, мы с матушкой собрались в магазин за цветами, украшать плащаницу Пресвятой Богородице. И потом ехали с ней вдвоем на одном велосипеде.

Я крутил педали, вздыхая о потраченных деньгах, а матушка, бочком пристроившись на багажнике, держала в руках огромный букет из девяноста белых роз. Люди шли нам навстречу, узнавали и приветственно махали руками. А завидев розы, сразу начинали улыбаться. Кто-то от радости хлопал в ладоши, другие останавливались и просто смотрели нам вслед.

После этого случая я многое понял, и потому перестал сравнивать розы с рубероидом и железным уголком, и взяв цветы, с удовольствием вдохнул в себя их запах.

— Спасибо, только это не мне. И обернувшись в сторону находящегося у нас под самым потолком огромного образа возносящегося в небо Христа, поднял вверх букет:

— Тебе, Господи!

В аптеке общежития у нас ещё совсем недавно бойко торговали спиртом. Маленькие бутылочки с вожделенным напитком по 200 миллилитров, брынцаловского розлива. Удобная фасовка, разбавил водичкой вот тебе и пол-литра, необыкновенная дешевизна, всего-то десять рублей, неизменно пользовались повышенным спросом у нашего потребителя. Народ трогательно прозвал эти бутылочки «фуфыриками», но аптекари, продавая продукт, неизменно требовали называть товар только так, как указывалось на этикетке. Я как-то попросил продать мне пару «фуфыриков», на что в ответ услышал: «Не знаем никаких «фуфыриков», отойдите мужчина, не мешайте работать». Забавно было наблюдать, как по утрам ещё до открытия аптеки собиралась огромная толпа мужиков с синими задумчивыми лицами, с целью приобрести спирт для инъекций. Куда колоть, в горло, что ли?

Если оказывался в это время в толпе, то частенько слышал просьбы от страждущих добавить пару рубликов до необходимой суммы. Я никогда им в этом не отказываю, знаю, что порой для них это действительно вопрос жизни, или смерти, а я и так уже устал отпевать.

Однажды мне пришлось соборовать старого человека в доме рядом с общежитием. Припарковал машину недалеко от аптеки и отошел. После совершенной требы, уже садясь за руль, вижу, ко мне торопливо подходит прилично одетый ещё нестарый мужчина. Думаю, наверное, о крещении внуков хочет со мной поговорить. Но мужчина, который на вид был лет на пять старше меня, говорит: «Дедушка, мне хочется выпить, не могли бы вы дать мне взаймы рублей пятьдесят»? В этот момент я обнаружил, что оставил в храме барсетку с деньгами и документами на машину. Хорошо ещё гаишникам не попался. Пошарил по карманам и обнаружил в куртке мелочью рублей пятнадцать. Пока деньги искал, думаю: «Надо же, «дедушкой» меня назвал. С чего бы это»? Меня ещё так никто не называл. Тем более человек старше меня возрастом. Говорю мужику: «Вот возьми на «фуфырик» хватит, а так, извини, всё в храме осталось». Смотрю, оскорбило его моё предложение: «Дед, ты меня с этими подонками не равняй, я приличный человек, и «фуфырики» не потребляю. У меня просто денег сейчас нет, а опохмелиться надо».

В то же самое, описываемое мною, время мы перед храмом вели своими силами ландшафтную планировку. Это значит, что мы срывали бугры и засыпали лишней землёй углубления, при этом, предварительно убирая дерн. А потом ещё, по осени, подсевали культурные травки. Периодически приходили помогать молодые ребята, наши прихожане и дети наших прихожан. Привлекал я и знакомых гастарбайтеров в дни их отдыха от основной работы. Они возили тележки с дерном и песком. А мы их подкармливали обедом и выручали рабочей одеждой.

Вот я этому товарищу и предложил: «Слушай, приходи к нам в храм. Я даю тебе лопату, и ты копаешь часа три, а потом я тебе даю рублей 150, и ты имеешь возможность пить самую хорошую водку». Нужно было видеть взгляд этого человека, которым он посмотрел на меня. «Ты что ж, дед, равняешь меня с твоими чурками? Хочешь, чтобы и я на тебя ишачил? Между прочим, я офицер, пенсионер МВД, а ты меня унижаешь». Повернулся от меня человек и в негодовании ушел. «Странно», думаю, «работать ему стыдно, а деньги на водку здоровому мужику у попа клянчить не стыдно. Странное понятие о чести у бывшего офицера МВД».

С того дня стал меня не то чтобы мучить, но интриговать вопрос: а почему тот человек ко мне так обратился: «дедушка»? Может быть, в какой-то местности у нас так называют священников, не «батюшки», а «дедушки»? Вообще-то обращение «батюшка», это, как и «отец», обращения неформальные. Если священник священнику представляясь назовет себя «отец», то это у нас считается моветоном, а уж если какой-нибудь бедолага контрольную работу в семинарии подпишет «отец такой-то», то над ним откровенно смеются. Обращение, «батюшка», уместно к священнику в неформальной обстановке, оно указывает на священный сан человека. Но «дедушками» мы друг друга никогда не называем. «Наверно ветеран так по незнанию меня назвал» подумал я, и забыл об этом случае.

Прошло буквально несколько дней, и как-то вечером я вновь оказался на том же месте. Проходя мимо входа в аптеку, а чтобы в неё войти, нужно предварительно попасть в само здание общежития, я услышал из темного коридора мычание, чем-то похожее на голос человека: «Дедааааа». Ну и голос у внучка, отметил я про себя, прямо как из преисподней, и проследовал за матушкой в соседний магазин. Каково же было моё удивление, когда минут через пять в этот же магазин зашёл или вплыл, не знаю уж, как и выразиться, человек. Такой большой и страшный, я что-то такое только в старом фильме по Гоголю «Вий» и видел. Одет он был несуразно и грязно, лицо оплывшее, потерявшее человеческий облик, глаз вообще не видать. Но вместо того, чтобы потребовать поднять ему веки, он мне хрипло сказал: «Деда, надо поговорить». «Опять», думаю, «деда».

Иногда такому человеку хочется, что-то сказать тебе своё очень больное, терзающее душу, или попросит отпустить ему грехи. Я уже настроился слушать очередную историю пьяной жизни, но «Вий» оказался практичнее, он просто «стрельнул» у меня не хватающие ему пять рублей на «фуфырик», и точно так же величественно удалился.

Уже второй человек, всего за несколько дней, назвал меня «дедом», что бы это значило? Десять лет не звали, а теперь сговорились они, что ли? А может пьянчужки между собой меня Дедом Морозом называют, борода у меня уже белая, и выручаю их частенько, а отсюда и «дед»? Вполне логично.

В нашем доме, в соседнем подъезде, живет один бывший шофёр. Он все время пребывает в состоянии «выпимши», с папироской в зубах, и неизменным матом. Тем не менее, мы с ним находим общий язык и частенько перекидываемся при встрече парой слов. Видимо, он чем-то серьёзно болен, так как уже несколько лет собирается ко мне в церковь. Ему нужно в чём-то покаяться, но он ещё пока «не созрел», но обязательно «созреет» и покается, а потом уже я должен буду его отпеть, это он мне так говорит. Всякий раз, когда в разговоре мы доходим до этого места, его голос срывается, и на глазах у него наворачивается скупая мужская слеза. Поскольку его жену бесконечные пьянки супруга уже, видимо «достали», то пить она ему дома не позволяет. Но бывший шофер нашёл выход, он купил себе старую «девятку», на которой он не столько ездит, сколько чинит, а, кроме того, использует её как летнее кафе.

Когда человек упивается в нормальных условиях за столом, то обычно падает «лицом в салат», мой сосед, доходя до кондиции, падает лицом на сигнал, что и извещает его супругу о необходимости тащить мужа домой.

Так вот, в эти же дни прохожу утром мимо машины моего соседа и внезапно слышу его голос: «Дедушка! Заходи, посидим». Я сел со стороны пассажира. В машине стояла начатая чекушка водки и открытая бутылка красного крепленого вина. «Угощайся, дедушка», широким жестом гостеприимного хозяина предложил сосед.

Помню, на железке, где я работал, один мой товарищ, на подобного рода предложения, мог ответить: «Да я не с каждым путным здороваться буду, а уж с тобой-то ещё и водку пить, нет уж, извини». Я, конечно же, так не смел, отвечать человеку, тем более, соседу, поэтому мне пришлось сослаться на то, что, должен ещё за руль садиться, а шофер шофера в этом отношении понимает с полуслова.

Посидев для приличия с ним ещё пару минут, я поинтересовался: «Слушай, сосед, а ты, почему меня «дедушкой» называешь»? Тот, молча, посмотрев на меня несколько секунд, ответил просто и гениально: «А как же ещё прикажешь тебя называть, ведь не «бабушкой» же, правильно»?

И действительно, какая же я «бабушка», скорее «дедушка», тьфу ты, «батюшка», вот ведь клоуны, и как звать-то тебя с ними забудешь. Долго я ещё потом смеялся, вспоминая его ответ. Правда, с того дня «дедушкой» меня уже больше никто не называл.

Однажды звонит мне знакомый столичный батюшка. — Бать, мне конина нужна, я, помню, ты как-то обмолвился, что у вас там где-то конеферма была, может и мясо есть? — Странные у тебя, отче, потребности, ты, что среди татар собираешься проповедовать? — Причём здесь татары, да и вообще, мне на самом деле «слонятина» нужна.

С жиру бесятся столичные батюшки. Мне бы твои проблемы. Ураганом на большом куполе семь листов железа сорвало. Заделать нужно, а кто полезет? Альпинистов нанять? Те хорошо лазают, да работают плохо. А ему «слонятину» подавай. — Так я не понял, тебе конина нужна или «слонятина»? — Мне нужен конкретно слоновий хобот, обречённым тоном произнёс мой приятель. Но если нет хобота, то на крайний случай хотя бы килограммов пять конины.

Стал я справки наводить. Но оказалось, что конеферму в округе давно ликвидировали, а лошадок свезли на мясокомбинат. Так я ничем и не помог батюшке. Зато заронил он мне своими словами про этот хобот в душе какое-то беспокойство. Знаете, бывает так, встретишь человека, лицо знакомое, а где ты его видел? Не помнишь, хоть убей, и вот мучаешься, вспоминаешь-вспоминаешь. Или фразу тоже услышишь, и вот откуда она, может, из фильма какого, а может это в автобусе кто при тебе сказал, ты уже про неё забыл, а здесь напомнят, и мучайся. Вот было что-то такое в моей жизни, где уже фигурировал этот самый слоновий хобот. Но где и когда?

В памяти почему-то стали всплывать детские воспоминания. Мой приятель Серёжа Коваль. Мы учились с ним в одном классе, не сказать, чтобы мы очень были дружны, так, друг у дружки задачки по математике передирали, и, почему-то периодически дрались. Но дрались так, беззлобно. Подерёмся — помиримся. Но однажды, перед самым отъездом их семьи в ГДР, а мы были дети военных, я побил Серёжку и побил очень сильно, а вот прощения попросить не успел. Утром прихожу в школу, а Серёжи уже и нет.

Прошло, наверное, месяца три после их отъезда и мне прислали письмо из Германии, а в нём открытка с индейцем, «на память», и всё, ни одного больше слова. Не знаю, как сейчас, но тогда для нас, пацанов, такая открытка была настоящим сокровищем. Я смастерил для неё аккуратную обложку из промокашки и года три носил индейца в дневнике.

Потом меня захватил вихрь воспоминаний, который затормозился в самом конце 70-х, это время, когда я стал студентом сельхозинститута. Попал я туда совершенно случайно. Хотел быть подводником, а папа меня на медкомиссии зарубил. Я тогда решил не расслабляться и годик где-нибудь поучиться, побыть в молодёжной среде. И поступил в сельхоз с мыслью, что через год вновь попробую туда же, в военно-морское. К моему удивлению, прикладная биология меня так захватила, что через год я не стал забирать документы и остался учиться дальше, о чём, в общем-то, никогда потом не жалел.

Так вот, во время моей учёбы, где-то курсе на втором, в нашем зоопарке пал слон. Не каждый день в зоопарках помирают слоны, и далеко не каждая кафедра анатомии может похвастать целым скелетом этого гигантского животного. Поэтому наше тогдашнее институтское руководство договорилось с дирекцией зоопарка и тушу слона перевезли к нам в старый корпус.

Для того, чтобы очистить кости, их предварительно нужно было вываривать. И вот стали варить «слонятину» в подвале учебного корпуса. Поскольку слон, понятное дело, не овечка, и даже не корова, то варить его пришлось где-то недели две. Заходишь в институт и ныряешь в запах перманентно кипящего холодца, или, как это у армян, хаша. Запахи проникли во все уголки учебных аудиторий, и даже при желании, подходя к самому корпусу, можно было принюхавшись, насладиться виртуальной похлёбкой. Хоть кусок хлеба с собой носи. Ладно, я и другие городские студенты, мы питались дома и не знали что такое чай «белая роза», а вот иногородним ребятам тяжело было переносить этот дурманящий запах сытости.

В те самые дни стал между студентами, распространятся слушок, что предприимчивые работники буфета потихоньку добавляют «слонятину» в шницели и котлеты. Поэтому мы, прежде чем начать есть, долго принюхивались к тому, что ели, и ели только в том случае, когда мясные изделия пахли привычным запахом хлеба. Зато шуток по этому поводу было, хоть отбавляй. Больше всего народ интересовало, а какая часть туши слона самая вкусная и нежная. Тогда кто-то сказал, и так веско, словно он только и делал, что питался слонами, что самая вкусная часть слоновьей туши, это, разумеется, хобот.

Учился с нами на курсе один студент, от всех от нас он отличался феноменальными способностями. Сегодня его бы называли ходячим компьютером, а тогда никто и не знал такого слова. Звали его Вова Перхуша. Он имел необыкновенную память, и помнил всё, о чём рассказывали на занятиях, без всякого напряжения считал в уме большие цифры и сходу выдавал ответы на любые задачи по физике и химии. Но по жизни наш сокурсник был, как это иногда говорят, странный. Он не мог шутить, а если и пытался, то выходила какая-нибудь глупость. Походка его напоминала скорее движения робота, а не человека, и одежду он носил несуразную. На лекциях по физике и математике Володя откровенно спал. На лекциях по другим предметам он ничего не писал, но в течение отведённого времени обычно ковырялся в носу или в ушах, а всё добытое, складывал здесь же, на столе перед собой. Поскольку в амфитеатре Володя сидел прямо подомной, то я и был невольным свидетелем всех этих его чудачеств. Но самая главная, на общий взгляд, Володина странность заключалась в том, что он не знал чувства насыщения. Кушал, методично уничтожая содержимое тарелки, и съедал всё, что было на ней. Ребята на спор ставили перед ним ещё тарелку с едой, он и с ней расправлялся, потом — с третьей. И всё так же молча и методично, не ускоряя и не замедляя темпа.

После того, как зашёл разговор про слоновий хобот, кто-то из наших в шутку предположил: — Интересно, а Вова смог бы хобот в одиночку умолотить? Посмеялись и забыли, а я чуть ли не в ту же ночь вижу сон, что нам в буфете разложили на тарелки этот деликатес. И если всем досталось только по кусочку, то Володе преподнесли его, чуть ли не целиком. И вот на наших глазах он медленно и неумолимо, словно удав, заглатывает его в себя. И приснится же такая чушь. Конечно, сон — ерунда, но все оставшиеся годы учёбы, когда я пересекался с Володей, у меня пред глазами почему-то постоянно возникала картинка, в которой мой товарищ поедает хобот.

Вот оно! Нашёл-таки, есть ещё порох в пороховницах, раз способен заглянуть в своё прошлое и вернуться к адекватному настоящему.

Буквально через пару недель мы встретились с тем батюшкой, что спрашивал меня про конину, на семинаре в епархиальном управлении. Разумеется, я подошёл к нему и поинтересовался, чем закончились поиски слоновьего хобота? — И ты туда же, издеваешься, — покачал головой батюшка, — а мне вот пришлось несладко. Хотя, конечно, я сам во всём виноват. Просто у меня слишком длинный язык, а это грех, и на своей шкуре я понял, как опасно грешить, и к чему приводит, вроде как, невинная ложь.

А дело было так. Заехал я домой к одному моему знакомому предпринимателю, а у него гости. — Давай-давай, радуются, садись с нами за стол. Отказываться я не стал, но и вина не пил, всегда в таких случаях спасает отговорка: — ребята, я за рулём. Зато мой сосед, который немедленно стал знакомиться со мной, был уже в состоянии, что говорится, выпивши.

Такой хороший парень, Димой зовут. Оказалось, что Дима заядлый охотник. Причём, предпочитает охотиться не столько на наших зайцев и уток, сколько на больших африканских животных. — Батюшка, вы не были в Африке!? Нет, вы меня, действительно, не разыгрываете? Значит, вы не видели Килиманджаро. Вы не видели это буйство саванны, эти бесконечные стада буйволов и антилоп. Батюшка, человек, который не видел Килиманджаро, уверяю вас, не видел в этой жизни ничего.

А я вот собираюсь через месяц лететь в Кению, охотиться на слонов. — На слонов? Изумился мой приятель. А как же вы такие туши домой повезёте? Ведь это же никакой холодильник такого количества мяса не заморозит. — Батюшка, укоризненно протянул Дима, ну кто же будет везти домой тушу слона, мы же здесь, слава Богу, не голодаем. А вот хобот вполне можно заморозить и угостить дома друзей. И ещё, заговорщицки подмигнул охотник, нет выше наслаждения, чем рассказывать друзьям охотничьи байки.

— Батюшка, а что выскажете, если я приглашу вас вместе со мной в Африку поохотиться на слонов? Такого поворота событий, мой товарищ не ожидал. — Мы летим частным самолётом, поэтому никаких расходов вам нести не придётся. Соглашайтесь, мой друг, поверьте, не часто делаются такие предложения.

— И я согласился. Мы договорились с ним о дальнейшем плане действий и обменялись телефонами. Впереди у меня был целый месяц подготовки. Понятное дело, что я не собирался стрелять по слонам, но увидеть Африку, это была моя мечта с детства. Кто из нас не увлекался в своё время книжками Даррелла? И вот, такая возможность мечту претворить в реальность.

— Пошёл в библиотеку, перечитал кучу литературы. И об Африке, Кении и слонах я не готовясь мог прочитать целую лекцию. Встречался со знакомыми и не мог не поделиться своей радостью: — Летим в Африку охотиться на слонов. Привезу хобот, обязательно угощу.

Время шло, но Дима не звонил. Истёк отведённый на подготовку месяц, пошёл другой. Наконец я набрал его телефон: — О, батюшка, радостно приветствовали меня в трубке. Как ваше драгоценное здоровье? Что, в Африку когда? Да мы уже летали, отлично поохотились, спасибо. Слушайте, всё-таки, какая красавица Килиманджаро! Вы когда-нибудь видели Килиманджаро? И я положил трубку.

Зато знакомые стали всё активнее интересоваться моей поездкой в Африку, а я вместо того, чтобы сказать, что про меня попросту забыли, подумал: — Да я про эту Африку знаю больше чем природные африканцы, я же ведь про неё столько литературы изучил. И говорю, да, был летал, охотились. На все вопросы старался отвечать подробно, и даже уже сам стал верить, что побывал там. Но хобот! Все требовали угостить их хоботом слона. Вот тогда я и подумал, что соберу своих знакомых у нас в трапезной и угощу их блюдом из мяса. Стал бегать искать что-нибудь за исключением свинины и говядины, но ничего не нашёл. Пришлось-таки готовить говядину. За столом все мои гости пришли к единому выводу, что «слонятина» по вкусу вполне смахивает на говядину. А раз так, то и нечего нам там делать, в этой самой Африке, говядину мы можем и дома поесть.

Да, как неожиданно порой наша жизнь может напомнить о событиях, что происходили с нами когда-то, может в юности, а может даже и в далёком детстве. Вот, мы во время поездки в Черногорию вместе с матушкой и нашим проводником Милорадом побывали практически на высочайшей вершине этих мест. Я никогда не был в горах, и не испытывал прежде того состояния, что испытал тогда. Как необычно, когда облака не над, а под тобою.

Милорад, добрая душа, решил сделать нам подарок и, чуть ли не силой, заставил меня надеть на себя черногорский национальный костюм и сфотографироваться в нём. — Лужков фотографировался, а ты упираешься, ловко накручивая на меня пояс, укорял фотограф. В дополнении к костюму, мне за этот самый пояс засунули два старинных пистолета и вложили в руку саблю. Фотограф быстро щёлкал аппаратом, а потом велел мне достать саблю из ножен, и, встав на фоне гор, размахивать ею. В другой руке у меня был пистолет, и смотрелось это видимо, несколько комично. Потому, что Милорад не выдержал: — Батюшка, сделай лицо, ты воюешь, а не танцуешь. Поскольку все кадры перебрасывались на диск, то я и позволил себе те «героические» снимки, надеясь, что они навечно будут погребены в глубинах памяти моего компьютера. Но оказалось, что именно эти кадры больше всего понравились Милораду и он, пока мы любовались видами гор, распечатал нам целую стопку фоток в размер печатного листа.

Забавно было смотреть на себя в таких ярких одеждах, да ещё с оружием в руках, но когда мы вернулись домой, матушка резонно спросила:

— А что ты будешь делать, друг мой, со всеми этими «героическими» изображениями, по стенкам развесишь?

— Матушка, не нужно создавать проблему, я раздарю эти фотки духовным чадам. Ведь дарят же отцы духовно близким людям свои портреты.

— Ты, наверное, шутишь? Батюшки дарят свои фотографии в облачении и с крестом, а на этих ты же басмач басмачом, а вот здесь, вообще, на пирата похож. Короче, можешь девать их куда хочешь, но квартиру захламлять я тебе не позволю. В расстроенных чувствах понёс я свои фотки в храм, а за обедом в трапезной взял, да и показал их народу. Посмотрели, поохали на изумительные виды, пошутили над воинствующим батюшкой. А после обеда подходит ко мне одна наша прихожанка и просит: — Батюшка, ты бы дал мне такую свою фотографию с саблей, я её Пашке, внуку своему, подарю. Я и отдал. При следующей встрече бабушка мне сообщает: — Батюшка, как же Пашка был рад, он и так тебя уважал, а уж после этой фотографии зауважал ещё больше. Над кроватью у себя повесил и сказал, что хочет быть похожим на нашего батюшку.

Вот тебе, матушка, и ненужный хлам! Через пару дней мои героические фотки разошлись, словно горячие пирожки. И сейчас заявок столько, что хоть ещё печатай. А что, может, мы ими пацанов в воскресной школе за хорошую учёбу премировать станем?

Думаю, почему мальчишкам так нравятся играть в солдатики? Почему они любят всевозможные открытки с героями и индейцами? Наверно, потому, что мальчишкам предназначено быть воинами, защитниками. В детстве они мечтают о подвигах, в то время, как девочки готовятся стать будущими матерями. И если мы лишаем мальчика возможности пройти через службу в армии, то, вполне возможно, что мы лишаем его и чего-то для него же самого главного, и даже жизнеопределяющего.

Размышляя, таким образом, я внезапно вспомнил ту открытку с индейцем, что в далёком моём детстве прислал мне из Германии мой приятель Серёга Коваль. И всё вспомнилось: что как сильно и не по-детски я тогда избил его, и о том, что мы с ним так не успели помириться. А потом, после совершённого мною злого дела, он в ответ прислал мне индейца.

Я тогда, в детстве, особо над этим и не задумывался, а ведь его добрый поступок, словно пресловутый 25-й кадр, многие месяцы, пока я не вырос и не передарил кому-то эту открытку, крутился у меня перед глазами и учил прощать и просить прощения.

Серёга, прошло уже столько лет, и сейчас ты наверняка тоже такой же седой, как и я, может ты уже забыл меня, забыл и про ту открытку, а я вот помню. Спасибо тебе, мой старый — старый друг, и пожалуйста, прости меня.

— Отец Александр, — кричит в трубку Игорь, — при небольшой доработке ваши рассказы прекрасно подойдут для киносценария. Остаётся продумать какую-то общую логическую нить, которая будет проходить через весь сериал, и уже на эту нить нанизывать остальные сюжеты. У меня предложение, давайте встретимся и предметно обсудим то, о чём я вам сейчас говорю.

Игорь, кроме того, что он православный христианин, ещё и киносценарист. Для тех, кто не в курсе, киносценарист — это такой человек, который сочиняет для кино все эти истории про бандитов, воров, ментов. Придумывает сцены со стрельбой и мордобоем. Но мой собеседник, оказывается, уже давно мечтает написать киноисторию о верующих людях, мирянах и священниках. Потому, признаётся, на меня и вышел.

А что, тема на самом деле интересная и очень непростая. Вспоминаю первый фильм, что я смотрел о Христе — это тот самый, с которым протестанты в начале девяностых приехали покорять Россию. В нём главный герой — этакий рубаха-парень, свой пацан, душа компании. С ним хочется дружить, но не молиться.

После просмотра и сам всё гадал, а как бы я сыграл эту роль. Представлял себе, как Он сидит с учениками, ест хлеб, пьёт вино. Репетировал какие-то фразы из Евангелия и понимал — всё, что делаю, фальшиво по самой сути. И думал, если у меня, человека верующего, ничего не выходит, как же может сыграть Господа неверующий артист?

Хотя, почему обязательно неверующий? Но всё равно, по-моему, человеку страстному это физически невозможно.

Еще в конце прошлого века у нас в стране была сделана, наверно, первая попытка снять фильм на библейскую тему. Интересно, что роль Христа предложили тогда очень популярному певцу Валерию Леонтьеву. Но Леонтьев, будучи человеком умным, подумал и отказался. Помню его слова: «Если бы я сыграл эту роль, то уже не смог бы выйти на сцену в обычном своём амплуа. Просто не имел бы права».

Видимо, другие тоже не решились, потому Христа играл вообще непрофессиональный актёр, зато и показывали его только издали. Он где-то там, на втором плане произносил проповеди, размахивал руками и громко цитировал Священное Писание.

Потом был удивительный двухсерийный фильм про апостола Иоанна — фантастическая игра актёров под непрерывное завывание ветра и звуки слов какого-то древнего восточного языка. Правда, сюжет картины разительно отличается от предания. Создатели фильма зачем-то лишили Иоанна зрения и в таком состоянии отправили проповедовать. Апостол любви запомнился очень хорошо, «Христа» не помню совершенно.

Ну и, конечно же, незабываемый проект Мэла Гибсона — много крови, Иуда, гонимый бесами, шикарная Моника Белуччи и капля дождя, точно бомба, извергнутая небесами на Голгофу.

Когда убедились, что Христа сыграть нереально, принялись изображать ангелов, бесов и, понятно, священников. Трудяги-католики занялись экзорцизмом и гоняют бесов из картины в картину. Наши батюшки с бесами, как правило, не конфликтуют, они мудры, степенны и благочестивы. Взирают с телеэкранов на зрителей понимающим ленинским прищуром.

За годы, проведённые в Церкви, я научился практически безошибочно вычислять священника, даже если встретился с ним где-нибудь на пляже в солнечной Черногории, тем более в автобусе, электричке или самолёте, не говоря уже о вокзалах и залах ожидания. И меня вычисляют.

Как это происходит, не объясню, но те персонажи, которых вижу в кино, способны вызвать только улыбку. Хотя однажды в каком-то сериале диалог главных героев проходил на фоне настоящего батюшки, который в это время ходил с кадилом и совершал чин освящения.

Вооружившись приблизительно таким багажом представлений о предстоящей нам работе, я и ждал сценариста Игоря.

Он приехал и привёз с собой практически готовую идею. От меня ему нужны были только мелочи. Те мелочи, которыми наполнена приходская жизнь священника и которые незаметны для окружающих.

После месяца напряжённой работы наш сценарий был готов. И Игорь решил показать, как он называл, свой «синопсис» тем, от кого зависело, заинтересуется ли какой-нибудь телевизионный канал нашей идеей, получит она дальнейшее развитие или нет. Поскольку это был ещё не сам сценарий, а его основа, четыре сюжетные линии, каждую из которых при желании можно превратить в четыре серии, таким образом мы предполагали экранизировать с десяток моих рассказов.

— Батюшка, неплохие новости! Канал N заинтересовался нашим проектом и готов его рассматривать. Единственно, они просят добавить в сюжет немного «острых» моментов. Как ты думаешь, если мы немного изменим общий замысел и предположим, что в городе, где служит наш герой, действует некая банда, терроризирующая добропорядочных граждан, и священник вместе с прихожанами даёт им отпор? А на эту общую линию тогда и наложим твои повествования.

Представив себя ещё и в роли супермена, я немедленно согласился. Но что-то там у них на том канале не заладилось, и суперменом я не стал.

В другом месте у Игоря поинтересовались, не мог бы главный герой, а им, несомненно, должен быть настоятель храма, подобно пастору Брауну, принять участие в расследовании странных мистических убийств, периодически случающихся в их посёлке? Я, конечно, дал добро, а то ж не каждый день приходиться заниматься такими интересными делами, пускай даже и в кино. Но и здесь почему-то не срослось.

И так везде. Сперва поступало заманчивое предложение батюшке по ходу действия отстреливаться от киллера, что по глупости разоткровенничался на исповеди, или перебить грабителей, забравшихся в храм воровать иконы. Я соглашался, и мы с Игорем вновь перекраивали основную сюжетную линию, но потом всякий раз нам отказывали.

Единственное оригинальное предложение поступило от питерцев, те посоветовали сосредоточиться на теме адюльтера и подыскать батюшке любовницу. Но здесь уже я заартачился и взамен предложил отправить батюшку-каратиста в качестве добровольного заложника в самое логово террористов, но питерцы продолжали настаивать на адюльтере. Мы пошли на принцип, потому мои рассказики до сих пор и не экранизированы.

Я бы и не вспомнил про те наши с Игорем творческие поиски, если бы в деревню на недельку не заскочил Серёжа, сын одной нашей прихожанки.

Серёжа — актёр театра и кино, и, несмотря на свой пока ещё юный возраст, уже успел сняться в двух десятках популярных кинопроектов. Мы немного дружим, иногда он мне звонит, а когда заезжает, мы встречаемся. Бывая у родителей, молодой человек приходит в храм исповедаться и причаститься. Причём дело это для него не второстепенное. Если никто из нас никуда не спешит, то после службы мы остаёмся поговорить.

— Только что вернулся из Питера. Участвовал в очень необычном проекте. Полгода снимали сериал про вампиров. Сейчас это направление модное, и телестудии стараются быть в мейнстриме. Вот и мы отсняли несколько десятков серий. Сюжет простой, но на его фоне множество таких интересных поворотов, что зритель скучать не будет.

Я тут же представил себе киношного вампира с длинными острыми клыками, мысленно примерил их к добродушному Серёжкиному лицу и сказал:

— Серёга, не верю. Ты — и вдруг какая-то кровососущая нежить. Нет, в моём представлении это несовместимо.

Серёжа смеётся:

— Батюшка, так я для того и учился пять лет, чтобы играть кого и что угодно, даже неодушевлённые предметы.

— Неодушевлённые предметы, допускаю, но играть злое начало без того, чтобы предварительно не стать его частью, по-моему, невозможно.

— Так мы же готовились, вживались в свои роли. Правда, мне было проще, я играл «доброго» вампира. Кровь не пил, питался «лилитом». Это такое вещество, производимое недрами земли, этим я и отличался от вампиров «злых» и кровожадных. Но однажды меня кусает злой вампир. У меня отрастают клыки, и я жажду человеческой крови. Поэтому приходилось вживаться в роль.

— И как можно представить себя существом, которое в реальности не существует?

— Есть масса разной литературы про вампиров, мы её читали и представляли себе, что может испытывать такое существо, живя среди людей. Я ходил по улицам, ездил в метро, автобусах, и представлял, что люди — это моя еда. Иногда смотрел на своё отражение, и видел, как постепенно меняется выражение моих глаз. Люди это как-то чувствовали и шарахались от меня. А вообще, я уже заметил, играть негодяя проще, чем ангела. По ночам мы бродили по крышам старого города, гуляли по кладбищам.

— Не страшно было? С готами встречались?

— Совсем не страшно, мы даже не ожидали, что на кладбищах такой мир и тишина. Кстати, готов не видели и днём. Постоянно слушал музыку Мэнсона, нужно было поймать свою волну. В поисках образа я подражал Хиту Леджеру, вернее не ему самому, а тому, как он готовился к роли. Прежде чем сняться в «Тёмном рыцаре», Леджер на месяц затворился в гостиничном номере, чтобы выйти из него в том образе, который он нашёл. Нашёл и сыграл гениально, его Джокер потряс всех, потом — заслуженные «Золотой глобус», «Оскар». Правда, вскоре после съёмок фильма Леджер умер, ему было всего двадцать девять лет. Причину смерти так и не установили, решили, что актёр погиб от передозировки болеутоляющих и снотворных.

— Серёжа, ты уж, пожалуйста, береги себя. Не нужно нам таких жертв, даже ради высокого искусства.

В ответ мой собеседник машет рукой:

— Да какие там жертвы, батюшка, не волнуйся. Хотя, ты знаешь, во время съёмок случались по-настоящему странные вещи. В проекте я играл одну из главных ролей. Однажды мне предстояло сниматься несколько дней подряд, прихожу на площадку, и у меня неожиданно повышается температура почти под сорок. Представь себе, вся съёмочная бригада была вынуждена из-за меня простаивать несколько дней. А у нас с этим делом очень строго. Перед съёмками мы подписываем контракт. Во время работы каждый должен вести соответствующий образ жизни и питаться здоровой пищей.

Меня с площадки увозит «скорая», а в больнице температура резко падает. И так постоянно, на съёмках идёт круто вверх, в больнице нормализуется. Врачи, теряясь в догадках, поставили мне диагноз — «отравление», пришлось приложить массу усилий, чтобы доказать, что я не питался абы где и не нарушил условия контракта.

Кстати, температура повышалась не только у меня одного. А ещё у нас постоянно взрывались лампочки. Как только приступаем к «кровавым» сценам, так и начинается.

Помню, мой товарищ Артур — он играл «вампира-хищника» — должен был напасть на одиноко стоящую под фонарём девушку. Подобрали место прямо на одной из улиц города и вечером под реально горящим фонарём городского освещения поставили «ничего не подозревающую жертву». Рядом оказался ларёк, ну, такой, знаешь, от какого-то православного монастыря. В таких ларьках иконочки продаются, серебряные крестики, принимают сорокоусты. Поскольку он не вписывался в общий замысел эпизода, ларёк задрапировали. Наконец всё готово, мотор, камера, Артур бежит и с криком набрасывается на девушку, и в этот момент с шумом взрывается фонарь. Камеру не выключили, и этот эффектный кадр вошёл в фильм.

Взрывались не только лампочки, однажды у меня в руке лопнул фужер и рассыпался на мелкие осколки. Помню, с каким мистическим ужасом в тот момент посмотрел на меня оператор. Потом начались страшные сны, бесконечный поток преследующих меня монстров. Я часто разговаривал во сне и просыпался в холодном поту. Зато в мои сны вернулся маленький ангел, когда-то в детстве он утешал меня во время болезни.

И ещё меня удивило одно странное обстоятельство. Практически у всех, кто играл вампиров, после съёмок дела стали как-то удачно складываться. Одних немедленно пригласили сниматься в новых проектах, кому-то предложили серьёзно заняться бизнесом. Мы сдружились, почувствовали себя неким братством. Зато стали страдать те, кто, так или иначе, был нашими «жертвами».

В фильме есть такой эпизод. «Злые» меня кусают, и во мне просыпается жажда крови. Я пробираюсь в больничную лабораторию, где принимаются анализы, и начинаю пить кровь прямо из пробирок. В этот момент открывается дверь, входит медсестра, видит меня и кричит: «Что вы здесь делаете!?» В смысле, она так должна кричать. А я поворачиваюсь, смотрю в её сторону, и на её глазах у меня отрастают волчьи клыки.

Так вот, начинаем снимать, она кричит: «Что вы здесь делаете!?» Я поворачиваюсь, смотрю на неё, и девушка падает в обморок. Но это же просто съёмки, меня гримируют на её же глазах — а она падает, и потом долго не может придти в себя.

У другого — началась аллергия практически на всю реквизитную одежду. Что бы ни одел — лицо распухает, и человек задыхается.

Третий — уже после расчёта, вместо того, чтобы возвращаться домой, неожиданно пустился в загул. За несколько дней прокутил все деньги, блуждая, как тень, по ночному Питеру. Пришлось вызывать родителей, мы его отловили и под строгим «родительским конвоем» отправили в Москву. Мистика какая-то. Не нравится мне всё это.

Уже вернувшись домой, я мыслями невольно всё возвращался к разговору с Серёжей. Потом забрался в интернет и набрал в поисковике имя Хита Леджера. Обычно я не смотрю такие фильмы и потому не представлял,как выглядит его Джокер. А когда увидел, от неожиданности вздрогнул, вот это встреча!

Старый бродяга — болотный «гуимплен», вот где ты вынырнул, а ведь я тебя знаю, и уже давно.

Мы здесь живём на самой границе со знаменитой Мещерой. Центральная Россия, места вроде как известные, а в то же время полны загадок и каких-то непонятных явлений. Может, именно в наших болотах и скрывается знаменитый «пуп земли»? Во всяком случае, я сам слышал несколько странных историй, которые случались с местными жителями.

В одну из деревушек, затерянных в глубине мещерских болот, поехала вместе с мамой наша будущая прихожанка, а тогда — ещё семилетняя Анна. На то время, а это был 1957 год, вся деревня состояла из одной улицы. Лицевой стороной дома смотрели на колхозное поле и общественные постройки, а задки с огородами выходили точно в сторону бескрайнего и совершенно непроходимого болота. Конечно, местные жители знали потаённые тропки и проложенные гати, по которым пробирались на заветные острова за клюквой. Но если ты чужак, то без проводника в болото тебе лучше не соваться.

Дело было в августе, совсем скоро Аннушка должна была идти в первый класс, а мамка решила на последней летней неделе навестить тётку. Анна помнила, как мамина тётка сама зимой приезжала к ним в дом и помогала одинокой племяннице растить девочку, потому и называла её «тётя-няня».

Болото начиналось не сразу, за огородами был небольшой пустырь с огромным одиноко стоящим деревом. Рядом с деревом и находилось излюбленное место, где играли местные ребятишки.

Своего храма в деревне никогда не было, но всякий раз на Пасху и Богоявление к ним приезжал священник из соседнего села. Батюшка проходил по единственной деревенской улице, кропил дворы, постройки, скотину. Заходил в дома, читал молитву на освящение и тоже кропил святой водой.

В тот вечер Аннушка, несмотря на запрет тёти-няни выходить из дому позже семи часов вечера, выскользнула в огород и поспешила на пустырь. Никого из детей не было, и она уже было решила идти в гости к подружке, как вдруг, случайно бросив взгляд на болото, заметила стремительно приближающуюся точку. Постепенно точка стала увеличиваться и принимать контуры человеческого тела.

Это действительно был человек, только очень странный. Во-первых, как он бежал. Его ноги двигались так, словно это был робот. Для того чтобы сделать шаг, он сперва поднимал бедро параллельно земле, а уже потом разгибал ногу в коленке. Во-вторых, его одежда. Такую одежду Анна видела только на картинках, где изображали клоуна, в обтягивающем трико алого и лазоревого цветов. На голове у клоуна красовался старинный раздваивающийся кверху колпак с колокольчиками на каждом конце.

Но самым удивительным было лицо этого клоуна. На раскрашенном, как и положено, шутовской физиономии резко выделялись глаза, обведённые белой краской, и рот с улыбкой до ушей.

Но только когда удивительное существо оказалось на расстоянии всего нескольких метров, девочка столкнулась с холодным взглядом его бездонных глаз. И поняла, что и рот его вовсе не улыбается. Просто он изуродован двумя глубокими шрамами от уголков рта до ушей. Потому и кажется, будто лицо растянуто в постоянной огромной улыбке от одного уха до другого.

Анечке стало так страшно, что не помня себя она в мгновение оказалась на дереве и изо всех сил закричала:

— Тётя-няня, спаси меня!

Благо, что встреча с «клоуном» происходила совсем рядом с жильём. На крик ребёнка из домов повыскакивали люди, и кто с чем было в руках побежал на выручку.

— «Клоун» хотел до меня дотянуться и схватить, он подпрыгивал вверх и даже пытался залезть на дерево, но крики взрослых его спугнули, и он ушёл в болото. После этого случая я поняла, почему детям не разрешали вечером выходить из дому.

Сегодня эта деревня оставлена людьми, и кроме редких дачников-москвичей в ней никто не живёт. На её единственной улице уже много лет не появлялся священник со святой водой. А раз так, то и «клоун» мог уйти очень далеко. Все эти «гуимплены» в массе своей уже давно переселились с болот в большие города. Сегодня они востребованы как никогда, народ жаждет мистики. Зато в заброшенных домах появились огромные змеи.

Я сравнивал грим Джокера с описанием того странного шута из детского воспоминания Анечки и поражался их сходству. Действительно, почему Леджер так долго не выходил из гостиничного номера, что он там делал, откуда взялся этот странный грим? И самое главное, почему актёр после съёмок объедался транквилизаторами и болеутоляющими? Кого-то боялся? Может, того, кто и помог ему вжиться в образ «исчадия ада»? Однажды оказав услугу, они просто так не уходят.

— Наш сериал, — говорит Серёжа, — прошёл по украинскому телевидению, успех ошеломляющий, особенно среди молодёжи. Меня «В Контакте» ежедневно френдят по полтысячи украинских тинэйджеров. Все хотят дружить с вампиром.

— Серёга, так это же здорово! У тебя открывается огромное поле для проповеди среди этих ребятишек!

— Проповедовать? В качестве кого, батюшка?

— Как, ты не понимаешь!? В качестве «православного вампира»!

Мы долго хохотали, развивая эту тему, а уже поздно вечером я позвонил сценаристу Игорю.

— Игорёк, эврика! Что если в наш сериал ввести образ «покаявшегося вампира», или оборотня? А что, сейчас это модно. Пофантазируй: ну, там, осознал, захотел порвать с прошлым, покаялся, стал монахом и пошёл сражаться с вурдалаками. А под это дело протолкнём и мои рассказики. Надо ведь как-то и о добром, и о вечном.

Игорь тоже смеялся, но обещал подумать.

Сразу же после рукоположения в диакона или в священника новоиспеченные батюшки обязаны пройти необходимую сорокадневную ежедневную практику служения, которая так и называется — сорокоуст.

Помню, когда у меня уже заканчивался диаконский сорокоуст, в областном центре, мы служили всенощное бдение под Вход Господень в Иерусалим, или Вербное воскресение. Служба шла в кафедральном соборе и возглавлял её Владыка.

Когда всенощную на Вербное воскресение служит Владыка, то заранее готовятся небольшие букетики. Для священников — пальмочка и пять гвоздичек, а для диаконов, пальмочка и три гвоздички. Церковь строго иерархична, и даже в мелочах эта иерархия всячески подчеркивается. Во время помазания маслом, которое совершает сам Епископ, каждому из сослужащих, он помазуя лоб, вручает освященные букетики, или, как мы говорим, «ваийечки».

Я получил свои ваийечки и стал решать, куда мне их девать? В те дни я жил в общежитии при епархиальном управлении и нести цветы в комнату, где мне никого не удалось бы ими порадовать, было неинтересно. Домой я собирался только через несколько дней, и везти их с собой не имело смысла, поскольку цветы к тому времени уже бы завяли, или замерзли в дороге. Пасха в тот год была ранняя.

Ваийечки нужно было кому-то подарить, но кому? В областном городе, где ты никого не знаешь, это проблематично. В храме на службе находилось более восьмисот человек, но мне от этого было не легче. Я никого из них не знал. Подарить цветы мужчине? Не поймут. Женщине? Если подарить молодой женщине, то тоже можно было попасть впросак. Это я сейчас уже седой, а тогда был еще орел. Мало ли какие мысли могут придти в голову молодке. Подарить старушке, так та в долгу не останется и полезет в кошелек. И вдруг, мне приходит замечательная мысль: а подарю ко я их ребенку! А какому ребенку? Ну, конечно же, девочке лет восьми — девяти. Ведь у меня самого дома осталась и ждет дочка, по которой я очень соскучился. Замечательно! Я определился, кому сделать подарок, и оставалось только одно — выбрать подходящего ребенка, и отдать ему ваийечки.

В тот момент, который я описываю, мы с несколькими иподиаконами стали так, чтобы разделить людей на потоки, дав им возможность организованно подойти к Владыке на помазание маслом. Сперва люди проходили сзади меня, а затем совершая поворот направлялись на помазание, и тогда я уже мог видеть их лица. Немного повернув голову влево и назад, я заметил именно такого ребенка, о котором и подумал. Когда девочка поравнялась сзади со мной, я развернулся, и, поздравив её с праздником, вложил ей в ладошку букетик с ваийечкой и гвоздиками.

От неожиданности ребенок не сказал мне ни слова и прошел дальше, но сзади ко мне подошла её бабушка, которую я так и не увидел. Она сказала мне следующее, дословно привожу её слова.

«Батюшка, Вы не представляете, что сейчас произошло. У нас большая дружная семья, в которой много детей. Всякий раз в этот день мы покупаем для всех вербочки и идем святить их в храм на службу. Сегодня вечером девочка вместе со своими родителями опоздали к назначенному часу. Мы подумали, что они вообще не придут, и все веточки разделили между другими её двоюродными братьями и сестрами. А когда они все-таки приехали, никто из детей не захотел с ней поделиться. Ребенок так горько плакал, а я, чтобы её утешить, сказала: «Ты помолись, и Бог тебя обязательно услышит. В такой день Он не может не услышать. И у тебя будут ваийечки ещё даже лучше, чем у твоих братиков и сестричек»».

К тому времени, когда бабушка срывающемся голосом заканчивала мне свой рассказ, девочка уже вышла на прямую дорожку к помазанию маслом и освящению букетика от руки Владыки. Девочка шла и держала перед собой на вытянутых ручёнках свои замечательные ваийечки, которые были несравнимо красивее, чем те, которыми с ней не захотели поделиться. Она держала их как знамя, знамя её веры, подтвержденной молитвой.

Получалось, что весь ход моих мыслей о том, кому сделать подарок, был мне подсказан со стороны. Молитва ребенка, горячая и искренняя, заставила меня стать частью Промысла Божия. По какой-то причине Ему понадобилось укрепить веру девочки, еще в самом детстве, может для того, чтобы эта вера проявилась потом и принесла многий плод? А еще наверно, и мне, начинающему священнику, показать пример молитвы, которой нужно подражать. Мы с ней оба были в начале пути, и это нас сближало.

Уже через годы, к нам в храм привезли мальчика лет пяти. Я в это время находился в алтаре. Меня попросили выйти к ребенку, который что-то хотел мне сказать. Когда я вышел, то мальчик с подсказкой мамы попросил меня помолиться о нем. У него было больное сердечко. На днях ожидалась операция, в процессе которой, ему в вену должны были ввести катетер, а потом с помощью этого приспособления войти в маленькое больное сердце, чтобы оно перестало страдать.

Я предложил ему: «А давай мы с тобой вместе помолимся о твоем исцелении». Ребенок согласился. Мы подошли к образу Великомученика и целителя Пантелеимона. «Попроси святого человека, малыш. Он помолится о тебе перед Богом».

Ребенок посмотрел на образ целителя Пантелеимона и стал молиться. Его молитва без всякой экзальтации, наигранности, сомнений, была просто разговором маленького человека с понимающим и бесконечно любящим его Отцом.

Доверчивости и надежде, отсутствию всяких сомнений, вот чему учит детская молитва. Я смотрел на ребенка, слушал его незатейливое обращение к Богу и понимал, что если в конце моих дней достигну меры детской молитвенной простоты, то наверно войду в радость Господина своего…

Как часто какое-нибудь интересное приключение начинается с обычного телефонного звонка. Точь-в-точь с такого же, что прозвенел у меня в кармане в прошлое воскресенье, во второй половине дня.

Звонил Станислав Петрович, мой старинный приятель и большой любитель разных неожиданных предложений и мероприятий. Это меня уже никуда особенно не тянет, но Стас, несмотря на возраст и постоянную занятость, неизменно в курсе того, кто из артистов прибывает в наши края, где можно посмотреть новый кинофильм или спектакль. Не устаю поражаться его оперативности и легкости на подъём.

— Мне бы Станислава Петровича.

— Он на Дальнем Востоке, улетел на встречу с бывшими однополчанами.

Или:

— Через пару дней вернётся. Умчался в Норвегию, очень уж ему на «сердитого малыша» захотелось посмотреть.

Поднимаю трубку:

— Сегодня в Павлов Посад приезжает Макаревич. Да, тот самый, «Машина времени», наша юность, батюшка. Ты как? Мы с Серёгой собираемся.

Здорово, надо же, Макар, собственной персоной. И главное, так неожиданно. На его песнях мы и росли, «Машина» — духовная пища для наших тогдашних ищущих сердец. Он, и ещё Никольский. Даже не знаю, кого я услышал первым. У нас в Гродно в «клетке» городского парка ребята музыканты всё больше орали: «Вот, новый поворот»! А Никольский через динамики магнитофонов проникал в душу ненавязчивыми аккордами своего гениального «Музыканта». Это потом уже я узнал, что эту песню он написал, находясь на службе в армии. То-то она была так созвучна моему настроению, когда, оставшись практически один в огромной пустой казарме на окраине Минска, долгими осенними вечерами, я, забиваясь с пачкой дешёвых сигарет на подоконник в солдатском туалете, всё повторял и повторял слова этой песни. Почему в туалете? Просто там было немного камернее, чем в казарме, рассчитанной на двести человек.

На гражданке у меня не было записей «Воскресенья», потому я так обрадовался, встретив в казарме старого знакомого из моего города Гродно. Не помню уже, как его звали, по-моему, Костик, хотя я и не уверен. Зато точно знаю, что в своё время он учился у нас в мединституте. Я всё ещё удивлялся, как такой бездельник поступил в наш самый престижный вуз? Но поступить одно, там ведь ещё и учиться надо. Оказывается, совсем молоденьким мальчиком мой знакомец женился на дочери одной медицинской профессорши, она его и пристроила учиться на будущего врача. Вполне возможно, Костик и стал бы известным хирургом, если бы не досадный случай.

В квартире у тёщи-профессорши, а молодые жили вместе с мамой, проживало ещё и с десяток любимых кошек. Для любимцев, как известно, запретов не существует. Потому кошки бродили по всей квартире, спали, где им понравится. Таких замечательных кошачьих туалетов и поглотителей воздуха тогда ещё не было, потому и в квартире постоянно стоял стойкий запах мочи.

«Ночью в туалет встаешь и идёшь по стеночке. И обязательно где-нибудь да вляпаешься. Отправляешься в ванную отмываться, здесь и весь сон проходит. И потом, эти животные постоянно хотели жрать. Я как понимаю: завёл кучу кошаков — так ты их и корми. За те два года, что мне пришлось прожить вместе с тёщей, не помню, чтобы я сам хоть раз поел по-человечески. Стоило только отвернуться, и всё, тут же куда-нибудь влезут. Развернёшься врезать по башке паразиту, тёща орать начинает «не обижай котика».

Долго я это терпел, но однажды всё-таки сорвался. Возвращаюсь из института голодный, пошёл на кухню, достал из холодильника ветчину, кусок отрезал. А ветчина настоящая, литовская, лично за ней в Друскининкай мотался. Кладу батон обратно в холодильник. И вот, прямо на моих глазах тёщин любимец, здоровенный такой чёрный котяра, хап своими когтищами и заграбастал мой обед. Эта обнаглевшая скотина не обращает на меня никакого внимания, и здесь же на моих глазах начинает уминать мою же ветчину. Не сдержался я в тот момент, и как был у меня в руке кухонный нож, так им и маханул. Кошара заорал и сбежал, а хвост и недоеденная ветчина остались на столе.

Скандал был, ты себе не представляешь. В один день я лишился всего — и жены, и тёщи, и крыши над головой. После ближайшей сессии меня выперли из института и вскоре забрили в солдаты».

Такая вот грустная история. Пускай Костик и не стал хирургом, зато он здорово умел играть на гитаре. Он-то мне и перепел все песни «Машины» и Никольского, а слова «Музыканта» даже переписал на бумажку. И помню в строке: «И ушёл, не попрощавшись, позабыв немой футляр» Костик слово «немой» написал раздельно. Это было смешно. Зато именно из-за этого слова Костик навсегда остался в моей памяти.

Память — это штука вообще какая-то странная. Помню, моя первая служба на приходе совпала с праздником Пасхи. На Пасху Царские врата постоянно открыты, и когда я должен был перед пением Символа Веры произнести «двери! двери! премудростию вонмем», то подумал: «Причём тут двери, если сегодня они постоянно открыты», и пропустил эту фразу. А клирос ждёт моего возгласа и молчит, короче, вышла заминка. Регент доложила об инциденте настоятелю, и тот мне объяснил, что я был неправ. Я тогда обиделся на регента и думал, ну что ей стоило просто после службы подойти и сказать мне, новоиспечённому батюшке, в чём моя ошибка.

Время прошло, вместе с ним и обида, с регентом мы даже подружились. Потом, к сожалению, её сбила машина. Все эти годы во время служения литургии, как дохожу до слов «двери! двери! премудростию вонмем», всякий раз вспоминаю того регента и молюсь о её упокоении.

Вот и ломай голову, что это — памятозлобие или зарубка во временном потоке?

Нет, нам определённо нравилось, о чём пел Макар со своей «Машиной», потому что он пел о нашей реальной жизни. Что вижу, то и пою, как тот казах со своей казахской балалайкой. И о марионетках, и о посетительнице ресторана, на которую клюёт уже двадцать восьмой кандидат… Его тексты заставляли думать и переживать, и ещё сочувствовать — и этим куклам, и несчастной женщине, обречённой на одиночество. У Лещенко с Кобзоном так не получалось. Мелодии «Машины времени» забирались мне в самое нутро и входили с ним в единый резонанс, настраивая меня, будто камертон, на единый лад с мыслями и настроением поющих.

Помню, как вместе с Макаревичем задавался вопросом: действительно, а что же будет через двадцать лет? И вообще, будет ли что-нибудь через двадцать лет, ведь может ничего и не быть. Ох уж эти американцы со своими «Першингами». Хотя мои надежды на будущее были прекрасны, поскольку по натуре я скорее оптимист. В юности моим любимым делом было читать и смотреть фантастику. Мы тогда собирались покорить вселенную, проникнуть в её самые удалённые уголочки, отыскать братьев по разуму и, конечно же, с ними подружиться.

А уж «Скачки», «Поворот», как мы под них выплясывали в той же «клетке» в городском парке, или рядом, когда на билет не было денег. И главное, слова эти нас опьяняли: не бойся, выходи за ворота, выбирайся из привычной рутины бытия, ищи чего-то нового, неизведанного, и, несомненно, прекрасного! Неизвестно что там, впереди, твоё дело идти. Преодолевай себя, не сиди на месте. И пусть добрым будет твой путь. Точно заворожённые аккордами гитары, мы отправлялись на поиски солнечного острова, и верили, что где-то именно в той стороне обитает чудесная птица счастья с крыльями «цвета ультрамарин».

Но больше других мне нравилась их песня о родном доме. Наверное, потому, что я любил мой город, своих близких и мой родительский дом. Иди, ищи, строй свою судьбу, но не забывай о месте, где тебя любят и всегда ждут. Я напевал ее в армии, повторял много-много раз, живя далеко от родины. Только одного не мог тогда понять, как это: «и видел я дворцы, дворец кому-то тоже дом»? Где Макар мог видеть дворцы, кто это у нас живёт во дворцах? Хижины — да, их полно вокруг, а вот дворцы — явный перегиб. Сейчас бы я сказал: пророчество.

Время шло, а «Машина» всё больше и больше оставалась в прошлом. Зато теперь Макар с экрана телевизора учил меня, как готовить еду. Только мне не нужно изысков: прижмёт — я и сосисками перебьюсь. Душу бы чем накормить. Но иногда он всё-таки баловал меня замечательными новинками, а я радовался и переставал верить в то, что Макар «сдулся», спасибо ему за это…

И вот звонок в воскресенье после литургии, и предложение поехать и живьём послушать кумира из наших давно минувших дней.

На концерт вместе с нами выбрался ещё и Сергей, наш общий знакомый, преуспевающий бизнесмен. Он ехал и всё никак не мог поверить, что сейчас он снова увидит самого Макара, будет слушать свой любимый «Поворот».

— Мужики, хотите верьте, хотите нет, но в 1979 году вот эту самую руку, — и Серёга в качестве неоспоримого вещественного доказательства предъявил нам свою внушительную пятерню, — Андрюха жал лично. Да-да, после концерта, — и он назвал место, где так накоротке сошёлся с человеком из нашей общей юности.

Я понимаю Серёгу, доведись бы и мне пожать руку легендарному музыканту, я бы тоже наверно радовался точно также, а вот в те же годы, хоть расцелуйся бы я с самим товарищем Брежневым, так об этом бы уже и не вспомнил.

В начале восьмидесятых Серёга поступил в военное училище, собираясь послужить отечеству в качестве его защитника. Мы все тогда о чём-нибудь да мечтали, ну, если кому-то не нравится это слово, пускай — строили планы. Детство Сергея прошло на Северном Кавказе. Несколько поколений его предков учили и лечили тамошних жителей, и так сроднились с этими людьми, что маленький Серёжка лет до семи на языках горских народов говорил лучше, чем на русском. Когда они переехали в наши места, его так и звали: «русский нерусский». До сих пор в его говоре улавливается еле заметный акцент, а уж если он начнёт волноваться или о чём-то рассказывать с увлечением, то и подавно.

Стас, тот с юности был активным общественником: и в школе, и в университете, хотя рассказывал, будто всегда хотел заниматься наукой. После того, как во времена перестройки прозвучал горбачёвский призыв строить «социализм с человеческим лицом», Петрович проникся идеей и даже вступил в партию строителей светлого будущего. Я замечаю, что до сих пор его продолжают задевать и несправедливость, и наплевательское отношение к маленькому человеку, хотя от политики он сегодня бежит, точно от ладана. Вскоре после того, как развалился Союз, накрылась медным тазом и область его научных изысканий. Оставшись с тремя детьми без всяких средств к существованию, всю силу своего деятельного характера Стас направил на предпринимательскую деятельность. Начинал, понятно, челноком с сумками безразмерного размера, а сегодня на принадлежащих ему предприятиях трудится больше семисот человек. Кстати, своих работяг Петрович старается не обижать, мечта построить хоть что-нибудь, но только обязательно «с человеческим лицом» всё ещё не покидает его.

Уже в машине Стас достал бутылку сухого красного вина:

— Ну, что, ребята, давайте по чуть-чуть для куражу. А то как-то неправильно получается, слушать «Поворот» и без подогрева, а так хоть поорём. Помню в том же 1979, когда Серёга Макару руку жал, мы в студенческом стройотряде отрывались под «Машину» с портвейном покровского разлива. Ох, и здорово же было — молодые, бесшабашные. Кстати, Серёжа, ты помнишь портвейн того времени?

— А как же, та ещё гадость, — отозвался Серёжа, — хотя и экологически чистая.

— Прошло тридцать лет, и вот, пожалуйста, мы балуем себя вот такими игрушками. Французское марочное, я его для своих из Парижа выписываю. В своё время мне его порекомендовали в одном из кафешек на Монмартре, правда оно недешёвое, пятьдесят евро бутылка, и это ещё оптовая цена, но оно того стоит. Вот оно, ласковое солнце французского юга, соединившееся с беззаботностью праздно шатающихся по Парижу туристов из России. Серёга, давай сюда твою тару, — и налил ему из бутылки.

Серёжа отхлебнул из пластикового стаканчика, посмаковал вино и выдал:

— Да, это тебе не моча.

Другой бы на месте Стаса, может быть, и оскорбился таким сравнением, но Петрович знал Серёжину историю, потому и поспешил:

— Всё, хорош о грустном, мы едем слушать Макара! Возвращаемся во времена нашей счастливой юности и отрываемся под «Поворот».

В самом начале чеченских событий, когда наши, оставляя оружие и боеприпасы, уходили из республики, по чьему-то недосмотру в Грозный отправился спецсостав с вооружением. Вагоны охранял военный караул, старшим которого был назначен капитан Серёга Звягинцев. Когда состав прибыл к месту назначения, солдат уже встречали вооружённые до зубов многочисленные представители свободной Ичкерии. Ребят разоружили и загнали в здание вокзала. Всего в плену у басмачей оказалось около сотни наших. Правда, те их особенно не обижали, так только, двух человек застрелили для острастки.

Потом Серёжу отделили ото всех и увезли. Судьбу остальных он не знает, а его продали очередным бандитам. Таким образом капитан Звягинцев перепродавался ещё несколько раз, и его конечная цена составила аж сто тысяч долларов. Пять с половиной месяцев он, словно пёс, просидел на цепи в земляной яме.

— Я бы никогда не выжил, если бы не офицер лётчик, что сидел в зиндане вместе со мною. Это он научил меня пить собственную мочу, иначе почки точно бы вылетели от постоянно холодной цепи на поясе. Я понимал, что такое количество долларов им за меня никто не заплатит, как не заплатили за того лётчика, Царствие ему Небесное. Вдруг однажды ночью мои мучители велели мне спешно вылезать из ямы. После чего вывели во двор и передали каким-то угрюмым чеченцам с автоматами. Они меня и вывезли за пределы Чечни, передав в одну из воинских частей.

Я всё ломал голову, почему эти люди меня освободили? Представляешь, они меня выкупили, только не за сто, а за двадцать пять тысяч.

В своё время, когда Сталин депортировал чеченцев в Сибирь, мой дед работал директором школы в одном большом селе со смешанным населением. Понимая, что многие из тех, кого вывозили, уже никогда не вернутся назад, учитель не смог безучастно наблюдать за тем как будут расправляться с его учениками. И он стал их прятать в нечеченских семьях, таким образом ему удалось спасти сорок ребятишек. Конечно, бдительные органы со временем выявили преступника и влепили ему восемь лет лагерей, которые тот и оттрубил от звонка до звонка.

Когда Серёга попал в плен, уже дети тех спасённых учителем учеников буквально перерыли всю Чечню и выкупили внука своего спасителя, как говорится, «по себестоимости». Как уж они узнали о его беде? Бывшего пленника перевезли в военный госпиталь в ближайшее Подмосковье и принялись лечить. А ещё через несколько дней за Серёжей приехали серьёзные крепкие парни и снова куда-то повезли.

Нет, никто его больше не бил, потому что бить его уже было некуда, настолько наш друг был немощен. Его пытали звуком в специально приспособленном для этой цели помещении. Зачем бить, если человека можно просто свести с ума или довести до самоубийства другими, более гуманными методами?

— Почему ты выжил? Почему тебя освободили чеченцы? Какое ты получил задание? Сколько заплатили?

И вдруг отпустили, так же внезапно, как и арестовали. Просто выбросили на улицу больным, без денег и без будущего — иди, спивайся. Хорошо, ребята не оставили одного — скинулись и купили ему маленький бизнес. С него он и начинал.

В это трудно поверить, но спустя семь лет, в принадлежащую Серёже типографию поступил срочный заказ напечатать большую партию предвыборных плакатов. Поначалу он даже было обрадовался выгодному заказу, но взглянув на фотографию кандидата, немедленно узнал в нём того бывшего капитана, что вёл его допросы. Узнал и, не объясняя причины, от заказа отказался. На следующий день к нему в кабинет влетел разгневанный кандидат, и, уже в свою очередь узнав Серёжу, остановился как вкопанный.

Потом, собравшись с мыслями, примирительно положил тому руку на плечо и начал:

— Старик, давай без обид. Ничего личного, ты же понимаешь. Ты и я — офицеры, оба мы служим родине, каждый на своём месте. Сегодня ты поможешь мне, а завтра я вспомню о тебе.

— Ты знаешь, — ответил Серёжа, — у нас с тобой разное понятие об офицерской чести, да и понятия о родине тоже, видать, разные.

И выставил кандидата за дверь.

Концерт, назначенный на шесть вечера, начинался с заметным опозданием. В это время народ, всё больше нашего возраста, времени зря не терял и собирался в буфете с мыслями в ожидании «Поворота». Правда, так и не дождался. Потому как вместо «Машины» на сцену вышли с десяток ребят с трубами и саксофоном. Всё вместе это называлось «Оркестр креольского танго». Нет, они играли совсем неплохо, но это было не то, что мы бы хотели услышать. А потом пел Макар, голос которого мы так любили, несмотря на его специфичность.

В какой-то момент я почувствовал, как Петрович толкает меня локтем и передаёт полиэтиленовый стаканчик с сухим французским вином:

— Представь себе, что мы сидим в кафешке на Монмартре, а ребята нас развлекают. На самом деле, закрываю глаза, и очень похоже. Вот, попробуй.

Подражая Петровичу, я тоже закрываю глаза и немедленно оказываюсь в самом начале 80-х.

Вместе с ней, той моей первой любовью, мы сидим на концерте какого-то саксофониста. Это она училась в музыкальном училище, а для меня что саксофон, что тромбон — были словами однокоренными. Мне хотелось, чтобы она была рядом, и я таскал её по разным концертам. А ей надоела вся эта музыка, и хотелось в ресторан. Ей было скучно на этих концертах, но у меня не было денег, зато мне нравилось смотреть на артистов. Один чукотский ансамбль «Эргерон» с шаманскими бубнами чего стоил.

В тот раз саксофонист, засунув в рот сразу два мундштука, заиграл на двух саксофонах одновременно. Я подумал, что это он так дурачится, и стал смеяться, но моя подружка, возмущённо посмотрев в мою сторону, как отрезала:

— Это тебе не клоун, это виртуоз!

С тех пор я стараюсь не выдавать своего дилетантства и с готовностью принимаю версию Петровича:

— Да-да, точно, как в Париже.

На обратной дороге мы всё больше молчали. Неожиданно Стас заявил: «А вы знаете, что в апреле туда же приезжает Никольский с группой «Воскресенье»? Как смотрите, если мы соберёмся тем же составом?»

— Что же мы будем слушать, — отозвался Серёжа, — «По дороге разочарований»?

— Не только. А «Музыкант»? А ещё помните эту, — и он принялся напевать, — «Забытую песню несёт ветерок, в задумчивых травах звеня, напомнив, что есть на земле уголок, где радость любила меня… и не было места в душе с юных пор мечтам недоверья и лжи…»

— Ребята, — перебил его Серёга, — вы вслушивались в смысл того, о чём сегодня пел Макар? Нет? А я слушал: мол, всё хорошо, и всё есть, кроме одного — смысла, цели и любви. Мне показалось, что он устал быть пророком, и потому играет джаз, — Серёга помолчал. — И пусть играет, маэстро заслужил покой.

Когда Сергей уже выходил из машины, Петрович было предложил:

— Давайте ещё винца, на посошок.

Но Сергей вытянул руку в немом протесте: нет, спасибо.

— Стас, ты только не обижайся, но знаешь, мне кажется, тот портвейн покровского разлива в 1979 году был вкуснее, чем это французское с Монмартра, — помахал рукой в ответ на мой поклон и скрылся за дверями своего коттеджа.

Петрович попросил шофёра довезти меня до самого дома, и пока мы ехали, поначалу возмущался:

— Нет, ты понял, те «чернила», что тогда назывались «Портвейном», лучше французского марочного по пятьдесят евро, и это с учётом оптовой цены! Что ты на это скажешь?

— Стас, поверишь, мне не знаком вкус «бормотухи» того времени, а до двадцати я вообще не знал, и что такое водка.

— Здорово. Хотя, с другой стороны, я Серёгу понимаю: мальчик из военной семьи, в своё время бредил стать офицером, в школе и в училище его воспитывали патриотом своего отечества. Потом никому ненужная война в Афгане, где он командовал взводом, а спустя несколько лет — это безумие на его родном Кавказе, со всеми вытекающими для него последствиями. И всё, и нет у человека отечества, раньше оно было вон какое, — и он широко расставил руки. — А сейчас сузилось до размера тех немногих благодарных чеченских ребятишек, которых спас дедушка, и нескольких друзей, что не оставили его, измученного пытками и пленом, погибать в нищете.

Эх, об этом ли мы тогда мечтали? Мог ли я представить, вступая в партию, что когда-то сам стану активным строителем дикого капитализма? Разве что только прочитать в какой-нибудь пьесе, написанной специально для театра абсурда.

Минут через пять мы уже были на месте. Прощаясь, Стас протянул мне бутылку французского вина:

— Возьми на память о нашей сегодняшней поездке.

И добавил:

— Ты счастливый человек, батюшка, раз не знаком со вкусом покровского портвейна 1979 года, тогда это вино будет казаться тебе превосходным.

Где — то, в начале 90-х, на святочной неделе наш неугомонный отец Нифонт предложил нам, клирошанам, сделать доброе дело. Он так интригующе посмотрел в нашу сторону, что я предположил: сейчас скажет дрова ему порубить. Увы, рождённый ползать, не может воспарить в мыслях выше рубки дров, или разгрузки кирпича. — У вас есть замечательная возможность побывать в доме для престарелых и поздравить его обитателей с Рождеством! Так что, настраивайтесь, в воскресенье после службы мы выступаем перед ветеранами.

Вот, чем мне всегда нравился отец игумен, так это своей непредсказуемостью и безапелляционностью. Но у всех на святочное воскресенье уже имелись свои планы, и менять их даже на такое замечательное мероприятие, никому не хотелось. Народ задумался, конечно, мы понимали, что батюшка предлагает хорошее дело, но… — А что, если, — спасительная мысль озарила одну из наших девочек, — мы вместо себя попросим выступить народный хор? Во-первых, среди них есть наши прихожане, а, во-вторых, они никогда не отказываются выступать на новых площадках. Отец Нифонт вздохнул и согласился. Я поехал вместе с ним.

В назначенный час мы уже входили в N-ский дом ветеранов. Дом показался мне совсем неуютным и старым. Деревянные стены, выкрашенные серой краской, маленькие окошки и сиротский запах кислой капусты, такой привычный для общепита. Нас провели в небольшой зальчик, это было скорее такое расширение в общем коридоре, какие обычно бывают в детских садиках. В зальчике стояла ёлочка, украшенная самодельными игрушками. — Вот, — зычно произнесла заведующая, указывая рукой на игрушки, — творчество наших обитателей.

Пока народники облачались в свои костюмы и кокошники в зал стали подтягиваться творцы ёлочных украшений. Здесь были и старички, и старушки. Я прикинул, где-то, человек пятьдесят. Помню, смотрел по телевизору сюжет о таком доме, где на встречу с артистами спешили радостные степенные обитатели в опрятных одеждах с медалями и ветеранскими значками. Наши хозяева были одеты не по-праздничному. Один дедушка, тот вообще сидел, завернувшись в старую рыжую солдатскую шинель. Лица некоторых стариков явно свидетельствовали об их тёмном прошлом, а, руки, исколотые наколками, это только подтверждали.

Сперва батюшка что-то говорил о святках, но говорит он быстро, слова у него за мыслями не поспевают. Поэтому он их только обозначает и спешить вслед новым. Когда его слушаешь, то складывается впечатление, будто он читает вам конспект чьей-то лекции. Потом пели народники, душевно пели под сопровождение баяна и двух балалаек. Самодеятельные артисты раскланивались после каждой песни, но публика сидела, словно не догадываясь, что артистов необходимо поддерживать, если уж, не овациями, то, хотя бы вежливыми хлопками в ладоши.

Народ безмолвствовал, и от этого становилось не по себе, да ещё этот запах капусты. Всё больше хотелось побыстрее уйти, но программа есть программа. Кроме концерта, мы привезли с собой гуманитарку для самого дома престарелых, ну, там, пару мешков крупы, соевое масло в пятилитровых банках, сахар и что-то ещё. А непосредственно для того, чтобы угостить ветеранов, и чтобы им запомнился наш праздничный концерт, отец Нифонт расстарался и раздобыл через спонсоров три литра красной икры. Прикупили мы десятка три белых батонов и сливочного масла. Тогда с едой было трудно, бутерброды с красной икрой и для меня, человека работающего, казались чем-то уже хорошо забытым, тем более для этих стариков.

Как только мы стали выкладывать здесь же на столе рядом с ёлкой наши батоны, среди зрителей началось заметное оживление. Некоторые даже встали в рост и как завороженные смотрели на еду. Ещё бы, думаю, бутерброды с красной икрой, это вам даже не с селёдкой, молодчина батюшка, такой дефицит раздобыл.

Вдруг робкий голос: — Это всё для нас? — Да, конечно, — отвечает одна из хористок, наша прихожанка. Она уже взяла в руки нож, собираясь нарезать батоны, как вдруг старики сами пошли к столу. Они протягивали руки к белому хлебу, и одновременно смотрели нам в глаза, как та собака, которую приманили косточкой, она хочет взять, но боится ответного удара. А их никто не бил, и поэтому они сперва робко, а потом и совсем бойко, расхватали весь хлеб, что мы привезли. Кто-то сразу откусывал по кусочку и ел, а те, что без зубов взламывали корочку и доставали мякиш. — Что же вы делаете!? — закричала наша хористка, — мы же хотели наделать вам бутербродов с икрой? На икру и на масло эти люди даже не смотрели, но зато поняли, что хлеб у них сейчас могут отобрать. Кто-то прятал его в одежде, а тот дед в солдатской шинели сунул недоеденную булку под матрас и лёг на него. Наши хористы стояли и смотрели, некоторые плакали.

Когда мы уже садились в наш пазик, из дверей интерната вышел солдатский дед, из кармана его шинели торчал недоеденный батон: — Спасибо вам, миленькие. Я не удержался от вопроса: — Отец, ты что всё в шинель кутаешься, и почему в шинель, тебе одеть больше нечего? Старик распахнулся, и мы в ужасе отпрянули, под шинелью ничего не было.

Оказывается в этом доме, кроме домашних стариков, доживали свой век и бывшие зеки, они всю жизнь просидели по зонам, а состарившись, осели в N-ском доме. Уголовники, сбившись в стаю, утвердили здесь свои порядки, отбирая у обитателей интерната и ту малость, что доставалось им после администрации и кухонных работников. Такая дедовщина, в полном смысле этого слова.

Возвращаясь домой, в этом же автобусе я познакомился и разговорился с Антониной Петровной, одной из хористок. Слушал её и думал: какие они замечательные, это поколение наших пап и мам. Пережили войну, голод, страну возродили и никогда не опускали рук, всегда старались жить коллективом. Собирались на праздники, любили ходить на демонстрации, вернее на то, что следовало за прохождением в колоннах. Слушайте, им не нужен был телевизор, они любили и умели петь за столом, могли лестничной площадкой, или коммунальной квартирой встречать новый год.

Антонина с мужем много лет отработали на севере, заработали северные надбавки к пенсии. Её сын, уже далеко не мальчик, недавно женился на москвичке, и у неё наконец-то появился внук. Тоня с мужем Лёней жили хорошо, можно сказать, душа в душу. Тоже характеристика, Лёня был большой любитель выпить. Но что характерно, пил только тогда, когда сделает все дела по дому и по хозяйству. У них с Антониной кроме квартиры в посёлке, был ещё и дом в деревне с сорока сотками земли. Так вот, у Лёни всё должно было быть разложено по местам, прибито, прикручено, и уже только после всех дел он мог позволить себе «напиться в дым». Выпьет, и на боковую, никогда не скандалил, не дрался, правильный был мужик. — Чтобы мы без грибов, или каких там ягод остались? — потом уже после его кончины мне Антонина рассказывала, — Да никогда. Всегда пойдёт пораньше, соберёт грибочков. Я ещё сплю, а он уже картошки начистит, нажарит, не муж был, а золото, таких сейчас уже нет.

Одно угнетало мою собеседницу и отравляло жизнь, это её болезнь. Страдала она и уже много лет, сахарным диабетом. — Так порой захочется сладенького, настоящего, не заменителя этого. Смотрю, как люди конфетки едят, слюнки текут, а уж как за торт примутся, так хоть из-за стола беги. Когда сын с невесткой и внуком приезжают, мы с Лёней всегда стол готовим. Я Наполеон пеку, и хоть самой нельзя, а люблю смотреть, как люди моё печево едят. Хорошо, когда в семье любят друг друга и живут чинно, а сегодня посмотрела, какая беда. Как же страшно быть оставленной детьми и жить вот в таком доме, пропахшем запахом кислой капусты. Не приведи Бог, чем так жить, лучше поскорее помереть. Надеюсь, со мной такого не случится.

Больше мы с Петровной не виделись, женщина она была нецерковная, в храм не ходила. Поэтому следующая наша встреча случилась только через несколько лет. К тому времени я уже стал священником, служил у себя в деревне, и она к нам пришла. Стоит, мнётся, словно, виновата в чём. — Батюшка, я тебя помню, мы с тобой в N-ский дом для стариков ездили. А ты меня помнишь, я Тоня, ещё про сына своего тебе рассказывала и про внучка Серёжку? Батюшка, беда у меня, сыночек мой сгорел. Они с женой на даче у себя гуляли, гостей было полно. Он выпил немного и пошёл в дом отдохнуть, а дом деревянный. Он возьми да загорись, и сгорел мой родненький. И всё это белым днём, говорят, дерево в момент занялось, ничего не могли поделать. Меня с ними не было, я бы и в огонь пошла, но спасла.

После смерти сына Антонина стала нашей прихожанкой, старалась всё делать, как положено, свечи ставит, чуть ли не на всех службах стоит, исповедоваться начала, причащаться. — Мне нужно помочь сыночку моему, ему там сейчас плохо. Раньше — то я за него не молилась, так сейчас буду. И дома молитвы читаю, молюсь и засыпаю на коленях, ничего я в них не понимаю, батюшка, но верю, что это ему помогает.

Прошло ещё года два и настало время уже Лёне уходить в лучший мир. Хотела она меня домой к умирающему пригласить, да тот отказался: — Не ходил я в церковь, чего ж мне в последние дни-то врать. Уж прожил без Бога, значит и прожил. Особо-то я не грешил. Тебе, мать, не изменял, даже и в мыслях не было, пить пил, но из дому никогда не тащил, пил только на калымные. Мне себя упрекать особо не в чем, значит и Он, если есть, меня не упрекнёт. Плачет Антонина: — Лёнь, где хоронить тебя станем, лечь-то, где думаешь? Подумал старый сантехник и ответил: — Как где, Тоня? В Москве, на Красной площади. Там давно уже для меня мавзолей построен, вы только Е на Ё переправьте и хороните. — Последние минуты, батюшка, а ни какой серьёзности, так со смешком и помер.

Пока суетилась женщина с похоронами, тело супруга продолжало лежать в деревенском доме. И, вот словно рок, какой. В этот же день загорается соседский дом и горит, да так, что всё трещит кругом. Между домами, аккурат посередине, стояла большая ёлка. И эта ёлка вспыхнула, словно свеча, а от неё, она же высоченная, огонь полетел на крышу. Видит Антонина такую беду, а поделать ничего не может, не вытащить ей самой покойника из дому, нет сил, и рядом никого. Что делать? Помогай Господи! Может сыночка своего вспомнила, но взяла Неопалимую купину и встала между горящей сосной и домом. Икону навстречу огню выставила и кричит: — Помоги, Господи, хоть Лёню не в закрытом гробу хоронить! Одежда на ней от огня истлела и рассыпалась, а икона и сама она не пострадали. Защитила дом от огня, вымолила.

С того дня не стало у Тони ни мужа, ни сына, Господь потихоньку прибрал и других ровесников. Молодёжь, та не в счёт, молодым старики не интересны. Одна только радость и осталась — внучёк, Серёженька.

Стала бабка просить невестку: — Ты давала бы мне его иногда, ну, хоть на пару деньков. Я на него насмотрюсь, а потом тебе же в Москву и отвезу. А соседям жалуется: — Поздний ребёнок, не нужен он мамке, у неё уже самой внуки пошли. От мальчишки дорогими игрушками откупается, даже в дневнике учителя пишут: — Мама, не нужно покупать ребёнку такие дорогие телефоны, ему ваше внимание необходимо. Так кто же о нём ещё, кроме бабки-то родной позаботится?

Стала Антонина и в Москву наведываться, пыталась помогать невестке в воспитании малолетнего сына. Но что-то в их отношениях не заладилось, и та прекратила принимать у себя свекровь, и даже потом, приезжая в наши места, навещая друзей и знакомых, старалась не видеться с бабушкой. А маленький Серёжка тайком от матери спешил к беззаветно любящей его старушке.

Время шло, мальчик подрастал, и его уже не стало так тянуть к бабушке, начался период подражания старшим пацанам. Мальчику требовалось в воспитании мужское начало, а отца у него не было. Вот и стал он тянуться к ребятам, а те смеялись над его привязанностью к бабушке, мол, не по-мужски это. И уже внучок стал сторониться бабу Тоню. А она страдала, звонила им на московский телефон в надежде, что трубку поднимет мальчик и ей удастся, если не поговорить, так хотя бы услышать его голос.

Вот в эти самые годы, не знаю, по всей ли стране, или только в нашей, забытой Богом деревне, диабетикам прекратили бесплатную выдачу инсулина. Здесь-то Антонина и присела со своей пенсией. А лекарство ещё и добыть нужно. В такие-то годы побегай по аптекам, а это не аспирин, его в день по нескольку раз колют. Стала она пенсию словно пасьянс раскладывать, а с новыми расходами ничего не выходит, не пенсия, а тришкин кафтан. Мы, узнав о её бедственном положении, предложили помощь, но женщина отказалась: — У тебя, батюшка, церковь-то на себя не похожа, ни кровли путной нет, ни дверей, стану я на себя крохи твои перетягивать. Не сердись, но помощи твоей не возьму, не привыкла я быть людям в тягость.

И тут меня осенило: — Петровна, так у тебя же дом в деревне и земли сорок соток, давай объявление о продаже, и денег тебе этих лет на двадцать хватит. — Что ты, батюшка?! Эта земля ещё моей бабке принадлежала, мы только благодаря ей в войну и выжили, а потом ещё и в 46-ом она нас кормила, хоть и скудно, но никто из наших с голоду не пропал, не то, что в городе. А ты говоришь, продай, это же моё всё, и дедки мои и бабки. Продать легко, да что я тогда Серёжке оставлю, без земли, без корней пропадёт мальчишка.

Вспоминается, как приводила она его в церковь. Стоит на службе, малыш рядышком, бабка светится. Один раз они к нам на Рождественский праздник пришли, мальчик стихи рассказывал, а потом развешивал на ёлку самодельные игрушки. — Весь день вчера клеили, — умиляется Антонина, — такой мальчишка рукастый, ну весь в деда, ну весь. Потом делится со мной: — Сегодня, мой самый счастливый день, батюшка, я как воскресла.

Постоянная борьба за выживание, последовавшие одна за другой потери близких, одиночество и нереализованная любовь к внуку, всё это высосало из неё последние силы. И Петровна почувствовала, как приближается немощь. Стала она со мной делиться своими страхами, как же дальше жить? — У меня, батюшка, только два пути, или к невестке проситься, или идти в дом для престарелых. Только туда я не пойду, — твёрдо решила женщина.

Снова приближалось Рождество, мы раскладываем по пакетам конфеты готовим подарки детям, наряжаем ёлку. Тоня влетает в храм, глаза горят: — Батюшка! Радость-то какая, мои звонили, обещали на праздник меня проведать, — плачет старый человек. Внук говорит: — Бабушка, будем, как тогда, с тобой игрушки в церковь на ёлку клеить. Так что готовьте подарок и моему Серёжке! Батюшка, — трогает она меня за рукав, — а если они меня к себе позовут, идти?

На ёлку Антонина пришла, но только одна. Подходит ко мне, и молча подаёт пакет, я его открываю, а там самодельные ёлочные украшения. — Не приехали, всю ночь не ложилась, а под утро сама, вместо Серёжки, стала игрушки на ёлку клеить. Я им звонила утром, невестка в трубку зевает, говорит, забыла. И она, повернувшись, и оставив у меня в руках игрушки, стала уходить.

Потом остановилась: — Ты учишь, что, не смотря на все трудности, нужно жить и терпеть. А зачем? Старику можно жить, в какой нибудь Германии, а у нас ему нужно вовремя умереть. Ты советуешь, в дом для престарелых? Мы были с тобой в N-ске, нельзя так жить, батюшка, и даже не в хлебе здесь дело, мы с детства привыкли недоедать. Я, просто, не вынесу этой пытки — всю оставшуюся жизнь клеить ёлочные украшения для сиротской стариковской ёлки в доме интернате, ведь на ту ёлку никогда не приводят детей. А ёлка без детей это всё равно, что тот дед в шинели, вроде он и одет, а в тоже время, голый.

Через несколько дней мне сказали, что Антонина умерла от диабетической комы. У неё дома не осталось ни одной ампулы инсулина.

Мы хоронили её и поминали своей общиной. Потом, уже, от людей, я узнал, как Антонина вместо лекарства купила всё, и испекла свой любимый торт Наполеон, как порезав на куски, угощала им соседей, а потом съела и свою смертельную долю.

Но я ничего не хочу знать, и не верю слухам. У меня на руках свидетельство о смерти, и на нём чёрным по белому: диабетическая кома. Я продолжаю поминать её, и каждый год, заходя к ней на Радоницу, приветствую: — Петровна, Христос воскресе! И в ответ, словно встречаясь с ней взглядом, слышу всё одни и те же слова, которые она говорит мне уже много лет подряд: — Не суди меня, батюшка, не смогла я так жить, сгорела без любви.

А Серёжка уже вырос,приезжает к нам, и даже в храм заходит, не часто, но бывает. Со стороны посмотришь, хороший парень, обстоятельный, весь в деда. Такой бабкину землю не продаст, и мать свою в сиротский дом не сошлёт. И очень хочется на это надеяться.

На свет я появился в те годы, когда вновь в нашем отечестве стали выстраиваться длиннющие очереди за хлебом. А из Канады к нам потянулись корабли с полными трюмами пшеницы и такой вожделенной нашим тогдашним руководством кукурузой. Хлеб из кукурузной муки хорош, если начать его есть ещё горячим, но стоит только немного ему полежать, как превращается в камень. Это я помню.

Тогда вообще было такое время, что за всем приходилось стоять в очередях. Моя мама ездила в Новополоцк отмечаться в очереди на холодильник. Целый месяц ездила, зато красавец «Зил» с 1964 года до сих пор стоит в родительском доме. И исправно работает.

Мама часто ездила за чем-нибудь отмечаться, а потом какая-нибудь полезная вещь появлялась у нас в доме. Так однажды грузчики вшестером затащили к нам на третий этаж пианино для сестры. И потом это пианино путешествовало с нами по всем военным гарнизонам, куда мы направлялись вслед за отцом.

Знаете, я сделал для себя небольшое открытие: чем тяжелее людям живётся, тем больше им хочется дать детям хорошее образование и научить музыке. Почему? Может, оттого, что сами никогда не играли на инструментах?

Когда мама ездила отмечаться в очереди, ну хотя бы за тем же холодильником, и оставляла меня одного, было грустно и одиноко, зато потом в доме появилась какая-нибудь обновка. Всякий раз меня убеждали немножко потерпеть, и я соглашался.

Но когда мама уходила на очередное партийное собрание, а я оставался на весь вечер один, было обидно, а главное, непонятно, зачем она это делала. Однажды я тихонько пошёл вслед за мамой и, пробравшись в гарнизонный дом офицеров, в первый раз оказался на таинственном мероприятии, что именовалось таким загадочным словосочетанием: «партийное собрание».

Кто-то подвел меня к трибуне, и председательствующий крикнул в зал:

— Товарищи коммунисты, чей это ребёнок?

Мама, не говоря ни слова, посадила меня рядом с собой, а я, боясь снова остаться один, сидел и крепко держал её за руку.

Целый год я исправно посещал собрания членов КПСС, но однажды, может, потому что подрос, взбунтовался и заявил маме ультимативно:

— Больше я не буду ходить на партийные собрания!

Дело было весной, поскольку на озере рядом с нашим военным городком ещё стоял лёд, хотя снег уже почти весь сошёл. Мама, перепоручив меня сестре, снова ушла на встречу с однопартийцами, а мы, как сейчас помню, с другом Игорьком подались на озеро. Кое-где у берега лёд уже подтаял, но туда, дальше к середине он всё ещё казался крепким.

Игорёк постучал по льду палкой и спросил:

— А слабо по льду на тот берег перейти?

Зимой где-то из середины озера мужики брали лёд для погребов. Но где это место мы точно не знали, зато об этом знали наши родители. И когда люди с берега разглядели на середине озера, буквально в нескольких метрах от огромной полыньи, двух пятилетних малышей, то принялись кричать нам что-то такое очень добрыми ласковыми голосами:

— Мальчики, вы такие хорошие и послушные! Идите сюда, к нам, мы вам конфеток дадим!

Кто-то сбегал за моей мамой, вызвал её с партсобрания, и она, присоединившись к остальным, тоже стала сулить мне «манну небесную»:

— Сашенька, сыночек, иди ко мне, я тебе что-то такое вкусненькое припасла! Иди скорей!

Я поверил и пошёл, правда, у самого берега лёд был не таким крепким, и я всё-таки провалился. Но у берега это уже было не так страшно.

Помню, как мама колотила меня и одновременно целовала. Сестре тогда тоже досталось. Нас с ней приговорили к домашнему аресту. Понятно, ей это не понравилось, и как следствие, пара тумаков мне перепала и от неё.

И, тем не менее, несмотря на обрушившиеся репрессии, я выждал момент и подошёл к маме:

— Мама, там, на озере, ты обещала дать мне что-то вкусненькое.

Сейчас ставлю себя на её место и думаю, что бы я ответил ребёнку? Скорее всего: «Ты наказан, и ничего вкусненького тебе не положено». Но она обняла штрафника и ответила с нежностью:

— Конечно, раз обещала. Сейчас напеку вам плюшек и сладких пирожков. И тут же принялась ставить тесто из белой-белой канадской муки.

Больше всего на свете я любил мамины плюшки, присыпанные сверху сахаром. Ещё горячие, мягкие — наложишь их на тарелку, и с холодным молоком, как же это непередаваемо вкусно.

У нас дома, прямо посередине большой комнаты, стоял такой же большой круглый стол, накрытый немецкой коричневой скатертью с бахромой, что свисала до самого пола. Место под столом было моим. В детстве я там постоянно играл, читал книжки, иногда ел. Всё те же плюшки с холодным молоком. Сколько себя помню, где бы мы ни жили, молоко нам всегда приносили из деревни.

А ещё я очень любил простой чёрный хлеб. Тот самый, уже изрядно подсохший, в табачных крошках, что неизменно посылал мне один знакомый заяц. Вернее, это он меня знал и всякий раз, когда папа ходил на охоту, они встречались, и тот просил передать. Иногда я сам отправлялся в лес и звал этого зайца, так мне хотелось с ним подружиться. Но он почему-то ни разу не появился.

Не помню, чтобы тогда кто-нибудь был обеспокоен проблемой лишнего веса. Мама могла подойти к зеркалу, придирчиво посмотреть на своё отражение и спросить:

— Саша, вот ты мне скажи, только честно, кто из нас толще, я или Евгения Александровна?

Всякий раз я театрально взмахивал руками и восклицал:

— Мама, как ты можешь сравнивать себя с Евгенией Александровной?! У вас совершенно разные весовые категории.

И мама, вполне удовлетворённая собой, отходила от зеркала.

А тут недавно бегу на встречу с молодыми родителями. Завтра должен был крестить их ребёночка, а на сегодняшний вечер мы договорились о предварительной беседе. Как раз шёл пост, я немного похудел и ощущал себя превосходно.

В фойе дома культуры меня уже ждали он и она — оба высокие, спортивные и необыкновенно красивые. Смотрели на меня и улыбались. Я подошёл к ним и поделился нахлынувшей радостью:

— Как замечательно не иметь лишнего веса! Бежать легко-легко, такое впечатление, будто немного паришь над землёю.

Нужно было видеть, как изменились мои собеседники. Улыбки моментально исчезли, лица вытянулись, и оба супруга в один голос стали меня заверять, что уж к летнему сезону они обязательно сбросят всё лишнее и приобретут должную форму. И мне вдруг стало их очень жалко.

Сегодня народ повально принялся вычислять число калорий в разных продуктах, и сколько этих самых калорий можно потребить. Тогда их никто не считал, мы просто ели то, что могли достать. Благо, что еда в те годы была вкусной. Было сало — ели сало, нет — обходились картошкой.

Когда с прилавков исчезло мясо, мама готовила отличные холодцы из хвостов и делала рагу из коровьего вымени. Мне кажется, холодцы — это изобретение тех, кто никогда не наедался вдоволь.

До сих пор моя матушка с удивлением наблюдает за тем, с каким удовольствием я вылавливаю из бульона и поглощаю свиные шкурки, а мясо отставляю в сторону. А я не понимаю, как можно не любить варёные свиные шкурки?! И почему люди предпочитают им мясо, оно же невкусное, и ещё застревает в зубах.

В детстве я никогда не был толстым, но и худым меня назвать язык не поворачивался. Мамины плюшки делали своё дело, а в их количестве меня никто никогда не ограничивал. Невозможно ограничивать в еде тем, кто сам прошёл через голодное детство и военную юность. Представляю сейчас мою маму, какой она была в те годы, и её неизменную фразу:

— Кушай сынок, наедайся. На голодный желудок разве что в голове удержится?

В институт я пришёл вполне себе упитанным молодым человеком, а чего вы хотите, на свойском-то молоке да с плюшками? И при этом никогда не задумывался о своей комплекции. До тех пор, пока не влюбился. Вот эта фраза: «Он стал сохнуть от любви», — это про меня.

У нас в группе после третьего курса прямо поветрие какое-то началось, народ влюблялся и худел. Помню мою сокурсницу Ванду Рыжую. У нас в группе Ванд было нескольку, и чтобы их отличать, мы были вынуждены давать им прозвища по цвету волос.

Однажды на физкультуре я случайно коснулся её живота и удивился, до чего же тот у неё мягкий и глубокий. И главное, уже после того, как его оставили в покое, живот продолжал трястись самостоятельно, точно желе. Тогда мы просто посмеялись и разошлись, а спустя несколько месяцев всё та же Ванда ловит меня перед лекцией, выпячивает живот и тычет в него пальцем, а он ни с места. И грустно так мне говорит:

— Ты видишь?! Не колышется, всегда колыхался, а сейчас нет. Знаешь почему? Потому что его нет.

— Ванда, да ты, никак, влюбилась!

— Да, и, к сожалению, безответно…

Я тоже тогда влюбился. И тоже безответно. Мы с Вандой, чувствуя себя товарищами по несчастью, поддерживали друг друга, как могли, и докладывались о потерянных килограммах.

Продолжалось это до тех пор, пока однажды я не встретил мою подружку, идущую под ручку с молодым человеком. Её глаза сияли счастьем. Она мне сделала незаметный знак, мол, обрати внимание, этот тот самый, что заставлял меня худеть. Вскоре Ванда благополучно вышла замуж и быстро вернулась в исходные формы.

А в армии, я помню, бегал. В 1986 году командование части отправило меня в город Краснодар повышать квалификацию и переучиваться на новую технику. В то время я был двухгодичником и старшим лейтенантом.

На самом деле, мне не нужно было переучиваться на новую технику, поскольку я её уже знал, но провести три месяца в краевом центре, да ещё и поблизости с морем… Потому не стал отказываться и убыл точно по предписанию.

Вместе со мной на сборы прибыло человек пятьдесят офицеров из разных частей, групп войск и даже флотов. Все они были как минимум лет на десять старше меня и званием не ниже майоров. Понятно, что решением общего офицерского собрания я стал ответственным буквально за всё, за что только можно было отвечать.

Какой-то подполковник предложил сделать меня ещё и старшим по курсу, но руководство училища его, к счастью, не поддержало. Поскольку у моих старших товарищей были свои, отличные от моих интересы, то мне самому приходилось искать, чем бы занять себя после уроков.

Для начала я решил заняться собой и начал бегать. Благо, что городской стадион находился совсем рядом с училищем. Товарищи майоры смотрели на меня с нескрываемым сочувствием.

— Беги, лейтенант, беги. А мы пойдём на Кубань, загорать и пить пиво.

В часы, когда я бегал по стадиону, проходили и тренировки профессиональных бегунов. Высокие и очень худые, с необыкновенно длинными ногами, они обгоняли меня и, точно гепарды, неслись вперёд.

Вместе со спортсменами посмотреть на тренировку приходил чей-то большой немецкий дог, а за ним увязывались и несколько местных шавок. К постоянно мелькающим перед глазами спортсменам собаки уже привыкли, а моё появление вызывало у них неподдельный интерес.

Может, они на меня ставили? Во всяком случае, когда я, пробегая трусцой очередной круг, приближался к их импровизированной ложе, собаки принимались дружно гавкать, требуя от меня увеличить скорость и сражаться наравне с остальными.

— Беги, лейтенант, не пасуй перед авторитетами!

Вскоре в Краснодар прибыла на гастроли труппа алма-атинского театра оперы и балета. И я, вспоминая свой московский период увлечения театром, купил билеты на всё, что привезли алма-атинцы. И в течение трёх недель исправно, точно на работу, ходил в театр.

И каждый вечер слышал от своих старших товарищей:

— Эх, лейтенант, смотри, доведут тебя эти «жизели»… Пойдём лучше с нами на Кубань пиво пить.

Иногда по утрам всех в комнате будил покаянный вопль нашего товарища:

— Какой же я подлец! Нет, какой же я негодяй! Моя жена, она же святая! Она лучше всех, боже мой, я её так люблю!

Потом вопль обрывался, а спустя несколько мгновений всё тот же голос продолжал:

— Нет, мужики, всё-таки, какая женщина! Я на неё уже все деньги спустил. Но она того стоит.

И снова молчание. И уже как завершающий аккорд:

— Лейтенант, вот что я тебе скажу, завязывай ты с этими «жизелями». Прислушайся к совету товарища майора. Мы же тебе все добра желаем. Пойдём на Кубань пиво пить.

А я смотрел на выдающиеся животы моих товарищей и бежал на стадион к собакам. Потом шёл на ужин и брал какой-нибудь салатик со стаканом кефира.

Но однажды в столовой уже не выдержала женщина на раздаче и взмолилась:

— Лейтенант, ну хоть раз поешь ты по-человечески! Хочешь, котлетку положу? Денег нет, так я сама заплачу. Только поешь, не могу больше смотреть, как ты мучаешься.

Но я отказывался и упрямо продолжал жевать капусту.

Только природу не обманешь.

Лет до сорока, может, ещё и продержишься, но потом начинает предательски расти живот. Нет, не так чтобы по-настоящему расти, а исподволь, нахально выпячиваясь, точно желая заявить всему окружающему миру, вот он я, здрасте. Я есть, и будьте добры со мною считаться.

Поначалу жалкий владелец этого новоприобретения делает всё, чтобы избавиться от незваного паразита. Во-первых, он перестаёт пить пиво и есть белый хлеб, отказывается от сахара и конфет, только этого недостаточно: чтобы избавиться от лишнего, нужны движения.

Но после сорока жизнь входит в некую полосу постоянства, а постоянство сторонится суеты. Тогда ты бросаешься в крайность и идёшь в тренажёрный зал. Ага, вот уже и первые долгожданные результаты, мышцы точно у двадцатилетнего, начинают наливаться энергией, кажется, ещё немного — и живот вернётся к своему прежнему состоянию. Вот тут-то в дело и вмешивается природа:

— Дурачок, что это ты задумал? А про геморрой забыл? И про радикулит? Так я тебе об этом напомню. Тогда борец с «социалистическими накоплениями» начинает крутить педали. Пересаживается на велосипед, слезая с которого, ещё долго продолжает ходить «от бедра», походкой ковбоя.

Вот приблизительно такой походкой в сопровождении матушки я и вошёл в овощной магазинчик к азербайджанцу Рафику. Удивительный человек этот Рафик, он знает поимённо всех азербайджанцев, проживающих в Азербайджане.

Во всяком случае, про кого бы из его земляков и моих бывших сослуживцев я бы ни спросил, тот всегда отвечал быстро и толково. Где кто живёт, чем занимается и сколько родил детей. Я допускаю, что Рафик на ходу сочиняет им биографии, хотя, поди проверь как на самом деле поживает сейчас хотя бы тот же Бабаев Алибала Агламаглан-Оглы?

— О, у него всё очень замечательно! Недавно вот посадил большой сад гранатовых деревьев.

В тот раз, войдя в лавку и увидев моего знакомого, я застыл от удивления. Мы не виделись всего-то месяца два, а Рафика точно насосом надули. Через минуту, когда шок прошёл, я не выдержал и спросил:

— Брат, ты что, всё это время одними персиками питаешься?

— С чего взял, что персиками?

— А ты на щёки свои посмотри, они у тебя, точно персики.

У Рафика опустились руки, и голосом совершенно несчастного человека он произнёс — нет, скорее он прокричал:

— Я уже купил велосипед! И езжу только на нём!

— Понятно, значит, в тренажёрном зале ты уже был. Радикулит?

— Почему знаешь? А, да… ящики, мешки.

— Всё, Рафик, перестань есть сахар и лаваши.

— Лаваш?! За весь день я ем один малюсенький кусочек чёрного хлеба. Вот такой, — и он показал свой мизинец. Про лаваш даже не вспоминаю. Слушай, так стыдно, я ведь ещё нестарый. Даже тенниску надеть не могу, не живот, а арбуз!

— Рафик, я ведь тоже худею, на велосипеде только и езжу.

— Брат, давай кушай помидоры, говорят, помогает.

Здесь в разговор вмешивается стройная матушка:

— Помидоры — пища тяжёлая, для поджелудочной плохо.

— Рафик, а что если нам пойти в бассейн?

— Бассейн? — Он всплеснул руками. — Вечером из Москвы товар привезёшь, так только бы до кровати добраться. Слушай, а ты не пробовал диету из яблок? Мне советовали…

Мы бы ещё долго и с удовольствием общались на такую животрепещущую для нас тему, если бы не матушка. Она выбрала товар и принялась расплачиваться.

— Брат, я тебе скидочку сделал как другу по несчастью. Заходи как-нибудь ещё, поговорим.

Тем же вечером я прочитал в газете, как питается один известный телеведущий, передачи которого много лет я смотрю с неизменным удовольствием. Утром — овсяная кашка, в обед — пару капустных листов, морковку и ещё какую-то ерунду, а вечером вдогонку капустным листочкам он отправляет стакан кефиру. Вот, оказывается, почему он такой стройный.

Значит, пора и нам с Рафиком переходить на капусту.

А мои бабушки? Как быть с сердобольными старушками? Знают, что плюшки — батюшкина слабость. Да, моя мама умела печь — но так, как печёт наша Клавдия, больше никто не печёт. Каждую субботу на вечернюю службу Клавдия специально для батюшки собирает узелок с волшебными пирогами. Они всегда исчезают так незаметно!

Добрую традицию, как всегда, нарушила матушка. Однажды застукав нас в момент передачи плюшек, она немедленно экспроприировала узелок и сказала:

— Вот почему ты так стремительно округляешься! А я всё никак в толк не возьму, в чём здесь причина. Запомни, пироги — тот же фастфуд! А фастфуд, как тебе известно, не полезен!

Конечно, со стороны моих верных оруженосцев предпринимаются попытки обойти строгий матушкин контроль, но совесть не позволяет насладиться контрабандными плюшками. Такое искушение.

Надо будет не забыть зайти к Рафику и рассказать про капустные листья. Может, и ему поможет. Хотя, мне кажется, напрасно он отчаивается. Я на собственном опыте знаю, как такой недостаток, как округлившийся живот, в определённых обстоятельствах превращается в огромное преимущество. Особенно когда в гости к деду с бабушкой приезжают долгожданные внучки.

И чтобы они стали делать без деда, все эти мои подтянутые спортивные члены семьи со своими осиными талиями? Вот где пригодился пресловутый дедов живот, объект постоянных шуточек и приколов. Оказывается, он может быть ещё и тёплым, и очень даже уютным. И если к нему прижаться маленьким животиком, то засыпается моментально и надолго.

Так я и скажу моему азербайджанскому другу: живи спокойно, брат, и жди внуков, дедушкин живот, пускай внешне и не слишком симпатичный, вещь в домашнем хозяйстве очень даже полезная.

Мой друг отец Виктор решил помыть машину. Дело было в Москве, заехал он на какую-то мойку, загнал машину на яму, а сам устроился в комнате ожидания. С собой у него были очень важные для любого священника документы. Чтобы во время мытья они, не дай Бог, не пропали, батюшка решил для сохранности взять их с собой. Пока ждал, ответил на несколько звонков, сам кому-то позвонил, и, уходя, оставил пакет с бумагами благополучно висеть на спинке стула.

Спохватился уже поздно вечером и помчался на мойку. Бумаг, разумеется, никто не видел. Убитый случившимся, возвращается домой и думает: «Как же я их теперь стану восстанавливать?!» А главное — когда, если завтра надо представить их начальству? И тут звонок:

— Батюшка, я такой-то такой-то, раввин московской синагоги. Заехал помыть машину и нашёл на мойке Ваши документы. На всякий случай, чтобы не пропали, я взял бумаги с собой и хочу их Вам вернуть.

Отец Виктор рассказывает мне по телефону об этом случае, и в моей памяти, словно в переполненном информацией компьютере, появляется временное окошечко: моё детство — конец 60-х — начало 70-х годов прошлого столетия, — совпавшее с началом массового отъезда наших евреев на землю обетованную. В те годы советское руководство, уподобившись древнему фараону, дало «добро», и потянулись бывшие советские граждане, словно перелётные птицы, в сторону южную.

Ну, потянулись и потянулись, мне до них не было никакого дела. Мальчика девяти лет не волнуют проблемы геополитики, у него другие интересы. И всё было бы хорошо, я бы и дальше оставался в стороне от всяких политических дел, продолжая жить в счастливом мире маленького ребёнка, если бы не пресловутый «еврейский вопрос».

Возможно по причине наличия в моих жилах примеси то ли болгарской, то ли цыганской крови, делавшей меня внешне непохожим на других ребят в классе, и ещё из-за нерусской фамилии в те дни я впервые услышал в свой адрес это «устойчивое выражение»: «Ты, жидовская морда! Убирайся в свой Израиль!».

Вернувшись домой из школы, я спросил маму, что значит «жидовская морда»? Мама родилась в белорусской деревне. Её родители — мои дед с бабкой, — спасаясь от голода и гражданской войны, забрали детей и уехали из Подмосковья на родину к деду. Позднее, когда уже стала налаживаться мирная жизнь, они вернулись в Павловский Посад, откуда была родом моя бабушка. Воспитанная в интернациональных рабочих традициях, мама и меня учила не разделять людей по национальному признаку.

— Жидами, — просветила меня мамочка, — называют евреев, но ты так никого не называй, это обидные слова.

— Мама, — поинтересовался я на всякий случай, — а мы евреи?

— Нет, — успокоила она меня.

Мне хотелось спросить, почему же тогда мальчишки называют меня «жидовской мордой», но я не стал спрашивать, почему-то подумал, что мама от этого может расстроиться. А я любил своих родителей и на все оскорбления упорно отвечал: «Я не еврей!». Дети видели, что меня это обижает, и заводились всё больше, а поскольку я не сдавался и не плакал, бывало ещё и били.

В это время появилось множество еврейских анекдотов и смешных песенок. Думаю, всё это делалось целенаправленно, может для того, чтобы те уезжали, не знаю. Но своего они добились, слово «еврей» стало синонимом предательства, а я, сын фронтовика, мечтающий сам стать офицером и героем, не хотел быть предателем, всё моё нутро маленького человечка противилось этому. Тем более что на Ближнем Востоке уже шла война, а наши офицеры, в том числе и из нашей части, ехали на эту войну в качестве советников.

Вспоминаю то время и вижу, как много ошибок делали наши педагоги. Не знаю, кому было нужно, для какой отчётности, но какая-то умная голова вставила в классный журнал страницу, где указывалась национальная принадлежность ученика. И каждую четверть, словно за это время что-то могло кардинально измениться, классный руководитель заставлял каждого из нас громко на весь класс объявлять свою национальность.

Как правило, на классном часу учительница открывала нужную страницу в журнале и устраивала перекличку. В нашем классе учились две девочки еврейки — Люда Баран и Циля Дейчман. Список учеников начинался с имени Люды. До сих пор стоит перед глазами, как она вставала, хотя этого и не требовалось, гордо поднимала головку и звонко на весь класс только что не кричала: «Я еврейка!». Удивительно, но никого из девочек не преследовали, почему-то доставалось мне одному. Стоило только мне быстро скороговоркой произнести: «Украинец», как немедленно по всему классу раздавалось несколько голосов, сливающихся в выкрике: «Жид! Жид!»

Учительница с вечно огромной стопкой тетрадей на столе никому не делала замечаний, устало продолжая перекличку. И такую экзекуцию в её присутствии мне устраивали каждую четверть. Думаю, в её поведении всё же не было злого умысла, просто ей было всё равно, да и ненависти к евреям в нашей среде тоже не было, иначе моим одноклассницам пришлось бы туго. Сейчас понимаю: скорее всего детьми управляла невидимая взрослая рука кого-то из подчинённых моего отца. Нет, уже который раз убеждаюсь, нельзя сыну командира учиться среди детей его подчинённых. А дети не виноваты в том, что они по натуре беспощадны и любят играть в жестокие игры. После, став взрослыми, мы с одноклассниками сохранили хорошие отношения.

Знаете, как говорят: если человека всё время называть свиньёй, то он в конце концов захрюкает. Меня так долго обзывали «жидом», что со временем я уже и сам начал ассоциировать себя с евреями, и всё, что касалось их, стало в той или иной мере касаться и меня. Так «еврейский вопрос» стал и моим вопросом. Не знаю, зачем Господь попустил мне всё это пережить, может для того, чтобы испытав на собственной шкуре, что значит быть гонимым, самому не стать гонителем?..

Через несколько лет мои родители всё-таки поняли, что допущенную в свое время ошибку необходимо как можно быстрее исправлять, и меня перевели в другую школу. Мне повезло, в новой школе «еврейский вопрос» на повестке дня не стоял вовсе. Среди моих одноклассников не нашлось никого, кто хотя бы раз в продолжение всего срока нашего совместного обучения додумался бы бросить в мою сторону это обидное: «Жид!». Мне, как нечто само собой разумеющееся, без всякого осуждения, рассказали, что, оказывается, наш Женька Пухович до пятого класса считался евреем по папе и носил фамилию Гемельсон, а в пятом он стал белорусом по маме. Ребята даже хвалили его родителей за сообразительность: «Ты ведь знаешь, как сегодня трудно быть евреем!..». Наверное, трудно, — соглашался я, зная это хотя и не по Женькиному, но, по крайней мере, по своему собственному опыту. Говорят, глаза — зеркало души, так вот в его душе вместо привычной вселенской еврейской грусти обитало столько весёлого задора, что на грусть в ней места уже просто не оставалось.

Ну, скажу я вам, Жека был кадр! Такого шкодливого пацанёнка ещё нужно поискать. Маленького роста, с ушами, расположенными строго перпендикулярно к голове, он походил на гигантского Микки Мауса, разве что без хвоста. Как только появлялась возможность сачкануть, сбежав с уроков или с какого-нибудь общественно значимого мероприятия — здесь он был первым. Женька был выдающимся лодырем, учился из рук вон плохо, постоянно списывал контрольные работы, но по натуре своей это был человек лёгкий, весёлый, постоянно сыплющий анекдотами и шутками. Невозможно представить, чтобы Женька совершил подлый поступок, кого-нибудь оговорил или подставил. И ещё, он никогда не жадничал.

Помню, как по окончании восьмого класса мы сдавали экзамен по русскому языку. Даже те, кто неплохо успевал по этому предмету, дрожали подобно осиновому листочку. Боялись не экзамена, боялись Марьиванну. Понятно, что такому лодырю как Пухович, «ловить» на устном экзамене было нечего. Получая свои вымученные тройки, мы, потные, с дрожащими руками вылетали из кабинета, словно пробки, не веря своему счастью, активно жестикулируя и обсуждая пережитое. Делясь впечатлениями, мы и не заметили, как в школьном коридоре появился некто загадочный в совершенно белом костюме, белом галстуке и белых башмаках. Этот некто шёл, улыбаясь во весь рот, и держал в руках грандиозный букет цветов. И только когда этот шикарный мачо подошёл к дверям кабинета, мы узнали в нём Женьку Пуховича.

Этот шикарный букет цветов, собирая который Женька облазил все окружающие дачи, потряс даже Марьиванну и разбил холодный лёд её сердца. Добавьте к цветам его кипенно белый костюм, и вы поймёте, что для получения тройки Жеке достаточно было просто придти на экзамен . А уж после того, как он со слезой в голосе признался, что русский язык его любимый предмет, четвёрка ему была обеспечена. Да, он рисковал, но, как известно, кто не рискует, тот и не знает победного вкуса шампанского.

Окончив школу, мы вместе с Женькой плавно перетекли в один и тот же институт и даже учились на одном факультете. Правда, попали мы с ним в разные группы и пересекались только на лекциях. Мой приятель моментально сбросил с себя пуританский вид и стал одеваться по последней джинсовой моде. Купил себе шикарную по тем временам чешскую «Яву» и подъезжал к институту с таким же шиком, как, наверно, знаменитый Чкалов пролетал в своё время над толпами зевак.

Не могу забыть, как, будучи профоргом группы, я побывал на стипендиальной комиссии, которую возглавлял наш замдекана. Встал вопрос, кому дать последнюю стипендию: девочке сироте или нашему Женьке? Оба отвратительно сдали экзамены, но замдекана неожиданно начал активно защищать моего бывшего одноклассника. В результате обсуждения решили эту стипендию поделить на них обоих. «Евгений старается, — всё не унимался замдекана, — и учится в меру своих способностей!..»

Я не знаю меры Женькиных способностей, наверняка он мог учиться приличнее, если бы видел в этом смысл. Но смысла-то как раз и не было. Потому что моему приятелю повезло родиться под счастливой звездой: его папа был если не самым, то одним из самых известных адвокатов в нашем городе, а мама — полковником милиции, следователем по особо важным делам.

Но время безжалостно, настал и наш день платить по счетам. Окончив институт и получив приятно пахнущий краской диплом о высшем образовании, мы засобирались в армию. Провеселившись пять лет по ресторанам, Женька как и все остальные пошёл стричься «под ноль». Думаю, что имея таких родителей, да ещё и с такими связями, мальчик вполне мог бы остаться на гражданке, продолжая строить мирную жизнь, но тогда «косить» от армии считалось неприличным.

Через полтора года, отслужив положенный срок и вернувшись домой, мы с ним случайно встретились в нашем любимом городе Гродно. За время службы он вытянулся, и мы сравнялись ростом. С ним под руку шла красивая молоденькая брюнетка.

— Шура! — окликнул он меня, — Как я рад тебя видеть! Познакомьтесь… — он представил меня своей спутнице. — Мы с Ирочкой собираемся пожениться, — доложился Женька, и они так посмотрели друг на друга, такими глазами, что я даже невольно позавидовал: вот бы и на меня кто-нибудь тоже так посмотрел!

Это была наша последняя встреча.

— Ты куда собираешься? — поинтересовался он моими дальнейшими планами на жизнь.

— Ещё не знаю, — ответил я и пожал плечами. — А ты?

— Предки устраивают меня в аппарат областного совета депутатов трудящихся.

Женька сделал акцент на слове «трудящихся», намекая на то, что кто не работает, тот как раз-то и ест. В тот момент мне почему-то стало страшно за будущее областного совета и вообще за судьбу всей советской власти в целом. И не напрасно. Я как в воду глядел: через несколько лет Советский Союз не устоял и рухнул.

В тяжёлые времена безвременья, когда каждый спасался или тонул в одиночку, Женька вспомнил о своём еврейском прошлом, и его потянуло-таки на землю обетованную. Откуда он вылетал? Может, из Москвы? Если бы я знал, обязательно приехал бы проводить. Хотя мы и не были с ним большими друзьями, но я любил его за весёлый характер, доброе и немного ироничное отношение ко всему окружающему миру, за то, что он никогда не унывал.

Долгие годы я не знал, что с ним стало, а тут как-то захожу в «Одноклассники» и наталкиваюсь на его довольную физиономию. Он таки обрёл свою вторую родину — его обетованная земля находится в Калифорнии, а если точнее, то в Лос-Анджелесе. Соединённые Штаты, расчувствовавшись, приняли Жеку в качестве яркого представителя вечно гонимого племени. Теперь он живёт на американское пособие, имеет множество льгот и выставляет свои фотки, на которых непременно с кем-нибудь обнимается. Причём не с людьми, — может от одиночества, или они ему уже не интересны, — а почему-то с памятниками, кустами и даже с огромной рыбиной на берегу океана. Сам губернатор Терминатор желает Женьке по вечерам спокойной ночи и будит по утрам своим нежным «Жека, ай уил би бэк».

Я написал ему: «Женька, вижу тебе повезло, ты счастлив там на своей новой родине», — но он почему-то мне так ничего и не ответил. И всё равно, я рад за моего друга, хотя иногда бывает обидно: «жидовской мордой» обзывали меня, а колыбельная от Терминатора и дружба со здоровенной рыбиной достались Женьке. Ну а если серьёзно, мне бы хотелось официально предупредить американское руководство: ради всего святого, не заставляйте Жеку работать и, умоляю, ничего ему не поручайте! Пускай всю оставшуюся жизнь он загорает у океана и удит рыбу. Хватит с нас развала и одной супердержавы.

Узнав, что раввин вернул отцу Виктору потерянные им документы и тем самым выручил его из большой беды, я очень захотел расспросить батюшку о встрече с этим самым раввином. Интересно, какой он? Ведь всё, что я о них знаю, почерпнуто исключительно из анекдотов. А тут такая возможность!

— Бать, — прошу при встрече с моим другом, — расскажи, как съездил к раввину, о чём вы с ним говорили, и вообще, какой он?

Чувствую, ставлю его этим вопросом в тупик.

— Какой?.. Да самый обыкновенный, нормальный человек. Посидели с ним, чайку попили, посмеялись, мол, ситуация как в том анекдоте. А потом, мне же не впервой общаться с раввином. В своё время я чуть ли не год был прихожанином одной московской синагоги.

У меня челюсть отвисла:

— Как синагоги, бать?! Ты что же, еврей?!

Отец Виктор отхлёбывает чай из своей большой кружки:

— Нет, чистокровный белорус. Но тем не менее почти год провёл среди евреев. Когда в Москву переехал, так у меня здесь даже никого из знакомых не было. Представляешь, вокруг такое множество людей, а ты среди них один. В своё время, ещё когда в Бобруйске в техникуме учился, познакомился с одной девушкой, оказалось, что у неё отец известный еврейский писатель. Как-то иду по центру Москвы, и вдруг почему-то захотелось мне зайти в дверь одного дома. Это оказалось синагога. Людей внутри почти не было, ко мне подошёл какой-то человек и спросил, кто я такой и чего хочу. Я сказал, что приехал из Бобруйска и знаю тамошнего известного еврейского писателя. Этот служитель был практически первым, кто за всё это время поговорил со мной по-человечески и пригласил приходить ещё.

Никто от меня ничего не требовал, я просто иногда приходил к ним, сидел на службах. Они напомнили мне моего дядю Цыбу.

— Какого дядю Цыбу?

— Моего родного еврейского дядю.

— Погоди, только что ты сказал, что ты белорус, а сейчас говоришь, что твой родной дядя еврей. Бать, ты меня совсем запутал!

Отец Виктор смеётся:

— Прости, я задурил тебе голову. Дядя Цыба стал нам родным в годы войны. Их семья жила в нашей деревне. Немцы пришли слишком быстро, и его родителям пришлось, бросив всё, уходить вместе с нашими войсками.

Мне было понятно все то, о чём рассказывал отец Виктор. Помню, ещё мальчиком лет десяти моя мама возила меня на родину дедушки. Это деревня недалеко от Минска. Деда уже не было на свете, зато нас встречала его родная сестра, бабушка Люба. Мы прогостили у них два дня, и бабушка Люба решила угостить нас грибным супом. Я вызвался пойти вместе с ней в лес. Мы ходили недалеко от деревни. Грибов почти не было, мы долго искали, но собрали совсем немного, и вдруг, представляете, выхожу на большую поляну, а на ней грибы, много грибов! Я, тогдашний увлекающийся мальчик, с радостью бросаюсь их собирать, но бабушка обнимает меня сзади за плечи:

— Не надо, Сашенька, не надо. Здесь никто ничего не собирает.

— Бабушка Люба, почему?

— Во время войны через наше село однажды вели большую колонну минских евреев, потом их привели на это место и закопали. В них даже не стреляли, просто закопали и всё. Земля стонала несколько дней и ходила ходуном, а каратели никого не подпускали к могиле.

Я на всю жизнь запомнил ту поляну и грибы, во множестве растущие на ней.

— Не знаю по какой причине, — продолжал батюшка Виктор — но маленький еврейский мальчик остался в деревне один, скорее всего, родители уходили так спешно, что не успели его забрать. Я расспрашивал дядю о тех временах, он совсем ничего не помнит. У моей бабушки было шестеро своих детей, а она пожалела и взяла к себе ещё и брошенного младенчика. Правда, его пришлось постоянно прятать от немцев. В доме у бабушки под печкой было небольшое углубление, вот там малыш и сидел. Иногда думаю: попробуй моего четырёхлетнего Никитку засунь в какой-нибудь шкаф хотя бы на час, так он и пяти минут не просидит, стучать начнёт! А этот сидел… Дети, что ли, тогда были другие, или понимали что-то?..

У нас в деревне на реке стояла мельница, на ней до войны мололи зерно. Немцы тоже ей пользовались. Если к мельнице подкрасться со стороны реки, то можно незаметно добраться до жерновов и пособирать с них остатки муки. Бабушкина семья всем составом периодически ходила по ночам на мельницу за мукой. Однажды их выследил часовой и стал стрелять. Он загнал детей на середину реки и расстрелял четверых старших. Бабушка, спрятавшись в кустах, зажала руками рты двум оставшимся малышам, прижала их к себе и смотрела, как тела её убитых детей плывут по реке.

Война продолжалась, немцы дошли было до Москвы, но после наши заставили их отойти назад к границе. В деревне периодически стояли немецкие военные гарнизоны, а одно время и часть войск СС. Бабушка была красивой женщиной, и в наш дом повадился заходить один эсэсовский офицер. Он всегда приносил какую-нибудь кашу. Может, человек вспоминал свою семью, может, по какой-то другой причине, но каждый раз он, приходя, ставил принесенную еду на стол, садился и смотрел, как едят дети. Бабушка всякий раз боялась, чтобы немец случайно не застал в доме третьего младенца, маленького чернявого Цыбу, резко отличавшегося от голубоглазых ребятишек с соломенного цвета головками.

Однажды офицер зашёл к ним поздно вечером:

— Мать, я знаю, ты прячешь в доме еврейского ребёнка.

Та начала было возражать, но эсэсовец перебил:

— Поступил донос. Завтра тебя сожгут вместе с детьми, у вас есть время до утра, чтобы скрыться.

Бабушка собрала своих детей, маленького Цыбу и немедля ушла в лес. В большой воронке из-под бомбы она устроила землянку, которая на несколько лет стала их домом.

После войны только в 1947-м году им удалось вернуться в деревню и построить маленькую деревянную избушку. Цыба прожил вместе со своей приёмной матерью ещё несколько лет, пока в начале пятидесятых не вернулась в деревню его родная мать. Где она была и почему так поздно вернулась — отец Виктор не знает, он только помнит, как эта уже пожилая женщина приходила к ним домой. Она курила трубку, и запах табака очень нравился маленькому Вите. С помощью соседей Цыбе и его маме построили дом, где они и поселились.

Витина бабушка всю жизнь молилась Богу. Будучи неграмотной, она помнила наизусть всю Псалтирь и ещё знала множество народных «кантов», которые могла петь чуть ли не часами. Их деревню окружало большое озеро, а бабушка перевозила по этому озеру людей на лодке. В восемьдесят лет она ещё была способна вплавь переплыть озеро туда и обратно.

В ночь на Рождество она брала ведро, насыпала в него зерно, вставляла большую самодельную свечу и вручала его детям. Те семенили впереди, а мать с иконой святой великомученицы Варвары шла за ними и всю дорогу пела: «Богородице Дево радуйся…». Так они обходили вокруг деревни и ближайшего к ней посёлка. Маленький Цыба ходил вместе со всеми, хотя бабушка не стала крестить мальчика еврея. Она говорила: «Пускай сперва вырастет, тогда сам и решает».

Кстати, эту традицию ночного крестного хода на Рождество вокруг села застал ещё и маленький Витя. Вместе с братом они носили в ведре свечу, а за ними шли человек пятнадцать женщин всё с той же иконой святой Варвары — наверно, потому что эта икона была единственной сохранившейся после войны святыней в их доме.

— Когда местные власти решили бороться с религиозным дурманом, — продолжал свой рассказ отец Виктор, — они послали участкового разобраться с молитвенниками. К нам пришёл наш сосед через дом. Когда-то бабушка присматривала за всеми соседскими детьми, пока их родители работали в поле, участковый и был одним из тех бывших её воспитанников. Он пришёл к нам в дом, сел за стол и принялся, было, составлять протокол:

— Так, Мария Николаевна, — с важным видом начал милиционер, — до каких пор будете народ смущать вашим Богом? Разве вы не знаете, что Бога нет?

Бабушка в это время тёрла тряпкой большой казан на печи.

— Что ты сказал?! — встрепенулась старушка. — Бога няма?!! И гэта ты мне говоришь, забыв, поганец, как я тебе … вытирала?!

И тряпкой, что была в её руке, давай хлестать участкового! Тот, уворачиваясь от ударов, мухой вылетел из хаты.

— Баб Маш, — извиняющимся тоном начал парень, — я что? Я ничего. Это начальство распорядилось, а я ничего, баб Маш, не сердись.

На Пасху бабушка красила яйца, пекла кулич и за три дня до праздника шла пешком в Могилёв. Возвращаясь домой, одаривала детей крашенками и куском освящённого кулича. Как-то мы с братом расшалились и стали кидать в бабушку пасхальными яйцами, а она села на стул, смотрит на нас и говорит с такой болью: «Што же ж гэта з вас вырастет, хлопчики?..»

Дядя Цыба к этому времени, похоронив мать, женился и работал приёмщиком стеклянных бутылок и прочего вторсырья. Отстроил себе большой каменный дом и жил зажиточно. А у нас случилась беда, ночью загорелся дом. Помню, как отец выхватил нас, спящих, из кровати, посадил верхом на коника, ударил того ладонью, и коник помчал вперёд, вынося нас с братом на себе из огня. Всё сгорело, страшное это дело, пожар. Дядя Цыба пришёл на пепелище и забрал всех нас в свой дом, а сам с женой и недавно родившимся маленьким сыном перебрался жить в баньку. Так этот дом за нами и остался. И вообще он нас никогда не забывал, постоянно помогал деньгами, учил, лечил.

Ты знаешь, батя, мне и воевать пришлось, и в органах служить, сколько смертей повидал, но никогда не видел, чтобы кто-нибудь умирал как моя бабушка. Как сейчас помню, 28 февраля, снегу намело видимо-невидимо. Бабушка просыпается утром и объявляет: «Сегодня я умру, собирайте всех родных». Нагрела воды, помылась. «Надо почтальёнку, — говорит, — дождаться, пенсию получить. На неё меня и похороните». Дождалась, расписалась за полученные деньги, пошла, легла на кровать и велела всем к ней подойти. «Теперь просите у меня прощения». Мы попросили. «Бог простит, — ответила она, — и меня простите». Велела пригласить деда Михася, его у нас звали «дьячком». Они с бабушкой ходили по домам петь по покойникам. Тот пришёл сразу же с Псалтырью. Потом она подозвала меня и сделала знак, чтобы я к ней наклонился: «Внучек, молись обо мне, я знаю, ты ещё батюшкой станешь, только характер тебе надо менять». Перекрестила всех нас и умерла. Вздрогнула так немного, выдохнула — и всё.

На похороны непонятно откуда съехалось множество людей. Оказалось, бабушка молилась об очень и очень многих, и в наших местах её почитали как праведницу.

— Слушай, бать, а твой дядя Цыба в церковь не ходил, не помнишь?

— Нет, он не ходил, но веровал по-своему, пост держал, в субботу старался не работать, а вот его сын, тот крестился, даже ездил для этого в Могилёв. У нас там в наших местах немало евреев, и замечаю, что многие потихоньку идут в Православие. Уже даже священников встречал. А вообще, бать, я им даже немного завидую.

— Не понял, это кому ты завидуешь, евреям что ли?

— Вот именно, им и завидую. Помнишь, как сказано в Евангелии от Иоанна: «И от полноты Его все мы приняли благодать на благодать». По Апостолу, бать, мы с тобой дикая ветвь, привитая к единому корню, их Господь отверг ради нашего спасения, чтобы и нам с тобой хватило места за брачным столом [см. Рим.11:17-18] А теперь вижу, многие из них приходят в Церковь, видать время такое пришло во исполнение пророчеств.

Из всей когда-то большой бабушкиной семьи осталась только одна её дочь — мама нашего отца Виктора. Всю жизнь проработала учительницей и в храм не ходила, но доставшийся от матери образ святой Варвары великомученицы держит на почётном месте над телевизором. Говорит, начала, мол, молиться.

Нет уже и дяди Цыбы, смерть разлучила их, всех похоронили на разных кладбищах: кого на православном, кого — на еврейском. Батюшка приезжает к себе на родину и идёт служить на дорогие ему могилки. Сперва отправляется к православным и служит на могилках у бабушки, отца, братьев. Потом — к дяде Цыбе, на еврейское, и служит там.

— Бать, — обращается он ко мне, — ты не осуждаешь меня, что я, православный священник, служу и там и там?

Я ему отвечаю:

— Ты священник, отец Виктор, и твоё дело — молиться, в том числе и о своих близких. А война, брат, такая штука, которая людей разной веры и крови, порой независимо от их желания, соединяет в одну семью и делает родными. Как же тебе не помянуть своего еврейского дядю? Молись, бать, я тебя не осуждаю.

Отец Виктор рассказывает мне о том, как уже было отчаялся найти пропавшие документы, а я вот о чём в этот момент подумал. В Москве служат всего чуть больше тысячи православных священников, один из них заезжает помыть машину на одну из бесчисленных автомоек столицы. По рассеянности он оставляет на спинке стула пакет с важными бумагами, а находит его никто иной, как заехавший следом за батюшкой на ту же самую мойку раввин, число которых в Москве вообще ничтожно мало. Если бы я был математиком, то даже для интереса высчитал бы вероятность такого совпадения.

А может, это и не совпадение, может, по молитвам бабушки и дяди Цыбы и произошло это чудо, когда в таком огромном мегаполисе одного попавшего в большую-большую беду православного батюшку выручил один еврейский раввин?..

Если бы я мог писать иконы, то наверно дерзнул бы написать образ Пресвятой, идущей по России и за поясок ведущей за собой миллионы людей. Кто-то говорит, что пояс подделка, но я сам видел как корёжило бесноватых, обе женщины. Возле одной стоял мужчина, наверно муж, и плакал, достало, видать его женино беснование.

Когда мы ехали служить в Москву, я предложил моей старосте ехать вместе со мной. Тем более, что тяжело заболел её муж. Она поехала, но только сама, и отстояла в очереди 20 часов. «Благодать, батюшка, вымаливается, а не воруется».

Очередь в несколько часов — для кого-то паломничество к святыне, но для большинства, кто стоял — это путь, пройдя который человек меняется и становится другим.

Помню, когда в первый раз я осознанно приехал в Лавру к мощам Преподобного и готовился подойти к раке, прямо передо мной перекрыли движение и велели выйти из храма. Кого-то ждали. Монах, что перекрывал движение довольно грубо оттолкнул меня. В другой раз я бы его обязательно ударил в ответ, но тот путь, который я прошёл до того как приехать к Преподобному, мне не позволил этого сделать.

Чтобы измениться нужно время, хотя бы для того, чтобы пообщаться с собственной совестью. Наверно в этом, кроме всего прочего, одно из основных наших отличий от сект.

Принято у нас, священников, служащих в храмах, особенно настоятелей,называть «ангелами». Это нормальное явление, тем более, что имеет основание в Священном Писании. А нашему храму, повезло, у нас не один, положенный по штату «ангел», в моём лице, а целых два. И под вторым ангелом мы понимаем нашу старосту Нину.

Помните, в том смешном фильме про стройку, на которой происходили забавные приключения Шурика и хулигана Феди? Как в конце фильма Федя на все предложения потрудиться, всё время выходит вперёд, и кричит: «Я»! Вот это про нашу Нину. Нужно в храме подежурить: «Я»! Нужно посидеть у постели больного после операции: «Я»!. Помочь похороны организовать одинокого старичка, и ещё во множестве других подобных ситуаций, это постоянное и неизменное: «Я»!

Человеку уже под 60, а она не признаёт выходных, ей не нужна зарплата. Летом, где Нина? На куполе где-нибудь со строителями. Как-то к нам с Волги приехали двое рубщиков, они у нас церковный дом рубили. Здоровые такие мужики, степенные, окают. Слышу, кричат испуганно: «Батюшка! Ты посмотри, куда Нина забралась». А она на одном из малых куполов, это всего-то метров 17, работу у жестянщиков принимает.

А ведь когда-то и мыслей у неё о Боге не было. Всегда была душой коллектива, членом профкома, солисткой самодетельного хора. И так до тех пор, пока Господь однажды не посетил тяжелейшей болезнью. Когда человек слышит о таком страшном диагнозе, то он воспринимает его как приговор. «Хирург, — говорит она, — перед тем как оперировать, размечая предстоящее операционное поле, произнёс: «Жалко такую грудь резать, но по-другому нельзя». Вспоминает дни послеоперационной терапии, как тяжело было. Однажды подняла голову с подушки, а все волосы на ней и остались. «Лежу, вся в слезах, надежды никакой». В этот самый момент заходит заведующая отделением к ним в палату и говорит: «Девочки, поверьте моему опыту, если хотите жить, идите в церковь, молитесь, просите Бога. За жизнь бороться нужно».

«Я тогда пришла в наш кафедральный собор, — рассказывает, — а никого не знаю, ни одного святого. Смотрю на фрески. Кому молиться, как? Ни одна молитва на ум не приходит. Подхожу к одной иконе, на ней изображён пустынник. Теперь-то я Иоанна Крестителя ни с кем не спутаю. А тогда увидела, что уж больно истощённый у него вид, ноги совсем тонкие. И говорю ему: «Святой человек, у тебя такие тоненькие ножки, ты наверно настоящий святой, помолись обо мне, я жить хочу. Только сейчас понимать стала, что такое жизнь, и как она мне ещё нужна. Оглянулась на прожитое, а вспомнить нечего. Я теперь по-другому жить буду. Обещаю тебе, помоги мне, святой человек». Через какое-то время молитва, бесхитростная, но такая, какой можно молиться только в самые тяжёлые минуты жизни, захватила её. Женщина полностью растворилась в ней. Помнит, что от долгого стояния стали натирать туфли. Тогда она их скинула и стояла на железных плитах босиком, не чувствуя холода.

Вдруг слышит: «Владыка, благословите попросить её уйти»? Только тогда она, придя в себя, огляделась вокруг глазами полными слёз. Она и не заметила, как началась и уже достаточно долго идёт вечерняя служба, что Владыка стоит практически рядом с ней, а священники окружают её. Святитель ответил: «Не трогайте её, вы же видите, человек молится. А мы ради этого сюда и приходим».

Оказалось, что из всех, кто тогда лежал с Ниной в палате, она одна единственная услышала слова врача и пошла в церковь. Остальные, кто стал нетрадиционными методами лечиться, кто по экстрасенсам и колдунам поехал.

Чуть ли не в первый же день по возвращении из больницы домой, Нина пришла в наш храм. Тогда он был ещё совершенно другим. Только недавно срубили берёзки с крыши, и закрыли деревянными заплатками проломанные полы. Она подошла к Распятию, встала перед Ним на колени и сказала: «Господи, я не выйду отсюда, только оставь мне жизнь. Я обещаю, что буду служить Тебе до конца». И, буквально, месяца через три, Нину, ещё совсем больного человека, выбирают старостой.

Как трудно восстанавливать храм, особенно если этот храм стоит в селе. Как трудно ходить по кабинетам и постоянно просить о помощи, а когда ты ещё сам продолжаешь проходить химиотерапию, это тяжелее втройне. Рассказывает: «Пришла в одно строительное управление, прошу знакомого мастера: «Гена, помоги. Батюшка служит, а с потолка осколки кирпича чуть ли не в чашу падают, оштукатурьте нам хотя бы алтарь, чтобы служить можно было. Деньги будем со служб собирать, и постепенно расплатимся».

Отказал мне мастер, хоть и хороший знакомый: «Нина, у меня заказчики серьёзные, хорошие деньги платят, не буду я за копейки, по мелочам людей распылять». Прошло месяцев семь, ну не больше. Поехала в область к своему врачу. Иду по коридору, смотрю мужчина, лицо вроде знакомое, только очень уж измождено болезнью. Подхожу к нему, Гена!

«Дорогой ты мой, что ты здесь делаешь»!? Обнялись, поплакали вместе. «Нина, я всё тебя вспоминаю, как ты ко мне приходила. А я, дурак, отказался. Эх, была бы возможность повернуть время назад, поверишь, сам бы своими руками всё в храме сделал, никому бы не доверил». Вот только за одни эти слова мы его поминаем, за это покаяние в конце жизни. Помните как у Иоанна Златоустаго на Пасху: «Бог и намерения целует».

Порой болезнь приходит внезапно, и совсем не обязательно, что она посылается тебе в наказание. Нет, это может быть и предложением человеку остановиться в потоке суеты и задуматься о вечном. Болезнь заставляет человека осознать, что он смертен, и ему возможно уже недолго осталось, и что в последние месяцы, или годы жизни, ещё нужно постараться успеть сделать самое главное, ради чего и пришёл в это мир. И тогда, кто-то обретает веру и спешит в храм, а кто-то, увы, напротив — бросается во все тяжкие.

Удивительные истории порой случаются с людьми, которых присылают к нам на работу. Как-то трудилась у нас бригада каменщиков. Среди них был один пожилой рабочий, звали его Виктор. Когда они уже заканчивали кладку, он неожиданно отказался от денег. Мне об этом мастер сказал, так, мол, и так, отказывается человек от заработанного. Я с ним тогда разговаривал, не стесняйтесь, мол, возьмите деньги, всякий труд должен быть оплачен. А он: «не возьму, и точка».

Через полгода у Виктора прихватило сердечко, и он скоропостижно скончался. Наша староста, хорошо зная покойного, не смогла вспомнить ничего такого из его жизни, что можно было бы на весах высшего правосудия положить в чашу добрых дел. И вот привёл же Господь человека незадолго до кончины потрудиться в храме и подвигнул его на поступок, пожертвовать ради Христа зарплатой. В чём застану, в том и сужу. Обязал нас Виктор молиться о нём, вот такой «хитрец».

Нет случайностей в жизни. Как-то понадобилось мне дома на кухне плитку положить. Пригласил специалиста, познакомились у нас же, он часовню строил. Работал у меня дня три, сделал, как сделал, можно было бы и лучше, но и за это спасибо. Пересекались мы с ним потом, разговаривали, как-то он меня домой на машине подвёз. А через год, наверное, узнал я, что угорел Серёжка в гараже по пьяному делу. И вот думаю, дал ему Господь в конце земного пути встретиться со священником. Не может такого быть, чтобы не задумывался он о своей жизни, пускай до храма не дошёл, но какой-то разговор с Ним наверняка был. Мы не знаем, Бог знает. Бываю на кладбище, захожу на могилку к Серёже, молюсь о нём. А так, кто бы его вообще вспомнил?

Подарил нам один богатый человек пол в летний храм. Купил всё необходимое и нанял рабочих. Работали у нас двое плиточников, настоящие профессионалы, мужчина и женщина, оба средних лет. И вот, месяца через три, как закончили полы, подходит ко мне в храме женщина, глаза большие карие и полные слёз. Она ещё не плачет, но ещё секунда другая и плотина прорвётся. Смотрю и понимаю, что знаю эту женщину, но никак не вспомню, откуда я её знаю? И только потом понял, что это Галина, та самая плиточница, что работала у нас, просто я больше привык видеть её в рабочем комбинезоне.

Ей поставили страшный диагноз, и человек пришёл к нам. Случись бы это раньше, она не стала бы искать поддержки в храме, но ей было дано целый месяц работать в церкви, общаться с верующими и со священником. Поэтому, когда грянула беда, женщина пришла к нам. Она ещё не знала, чем мы ей сможем помочь, но она пришла. Её боль, как свою собственную, приняли десятки людей, её поддержали, успокоили. Человек впервые пришёл на исповедь, стал молиться и причащаться. Став на грани между жизнью и смертью, Галина понимала, что может уйти в ближайшие месяцы, но она перестала бояться смерти, потому, что обрела веру. И вера вывела её из отчаяния, помогла женщине начать бороться за жизнь.

Вспоминаю, какой её привозили к нам в храм после очередной химеотерапии. Сама она идти не могла, её постоянно кто-нибудь вёл. Всякий раз она причащалась, и буквально на наших глазах в неё вновь вливалась жизнь. Мы молились о ней почти год, каждый из нас, и каждый день. На пасхальной неделе мы увидели её радостной и полной сил: «Думаю выходить на работу, хватит болеть». Вы себе представить не можете, какой это был для нас всех пасхальный подарок.

Мне известно немало случаев, когда человек исцелялся от самых страшных болезней через одно единственное лекарство, через веру, которая вселяет надежду.

Иногда, приглашая меня к неизлечимо больному, родные предупреждают: «Батюшка, он умирает, только, ради Бога, ничего ему не говорите. Мы не хотим его травмировать». Всякий раз, когда я слышу эти слова, всё внутри у меня начинает протестовать. А зачем тогда меня приглашать? Как можно человека не предупредить, что ему остались последние месяцы, или даже недели жизни. Какое мы, вообще, имеем право молчать? Ведь он должен подвести итог и принять решение. И, если человек всё ещё не знает Бога, то помочь ему определиться, со Христом или в одиночку он уйдёт в вечность. Иначе страдания его теряют всякий смысл, и сама жизнь превращается в бессмыслицу.

Нина на днях рассказывала. Каждый год ездит она в область к своему лечащему врачу, к той самой, которая когда-то подсказала ей дорогу в храм. Назначенный день приёма Нина уже пропустила, а всё не ехала. Закрутилась. «Приезжаю, — говорит,— почти через месяц, захожу в кабинет. Увидела меня мой врач, вскочила со стула, подбежала ко мне, обняла и заплакала от радости, и шлёпает меня ладошкой по спине, несильно так, как ребёнка: «Что же ты так долго не приезжала? Я уж всё передумала. Ведь из всех, кто тогда с тобой в палате лежал, уже давно никого нет. Ты единственная и осталась».

Отец Павел, мой старый учитель и духовник, принадлежал к числу тех боголюбцев, что в послевоенные годы сошлись в лавру преподобного Сергия. Батюшка был принят в число братии в самом начале пятидесятых, а подвизался с монахами, принявшими постриг ещё до революции.

Человек по природе немногословный, внешне кажущийся суровым, отец архимандрит совершенно менялся, когда начинал рассказывать о чём-нибудь из того времени. Корю себя, почему я тогда ничего не записал? Конечно, многое забылось, но кое-что я всё-таки помню.

«Среди братии подвизались у нас и очень старые монахи, хотя, наверно правильнее будет сказать, не старые, а духовно опытные. Подвижники, вошедшие в высокую меру, отличаются от остальных. Человеку, с ними незнакомому, они могут показаться даже какими-то странными, обычные нормальные люди так себя не ведут.

Например, был у нас отец Мефодий большой любитель и знаток «Добротолюбия», с этой книгой он практически никогда не расставался. Куда ни направляется, книга у него всегда под мышкой. Чуть выдалась свободная минутка, глядишь, он уже книжку свою листает. Попросишь его почитать из наставлений древних подвижников, а он радуется, что кому-то это интересно, и готов рассказывать о них тебе часами.

Прознали про нашего отца Мефодия семинаристы. Периодически им давались задания на предмет исследования писаний авторов «Добротолюбия». Чтобы такую курсовую написать, всю книгу перевернуть придётся, а студенты — они в семинарии студенты. Кто-то им посоветовал обратиться к нашему батюшке Мефодию. Тот счастлив, люди хотят знать о практике монашеского делания.

Всё свободное время отец Мефодий щедро делился своими знаниями с молодыми людьми, давал им ссылки, подсовывал авторов. Так все задания за них и переделал. Один хитрец напишет, потом другому по эстафете батюшку передаёт, а тот как ребёнок.

Узнал об этом наместник. Вызвал отца Мефодия и строго настрого запретил тому общаться со студентами. Те, хоть и прослышали о запрете, а всё продолжали умолять батюшку о помощи. Куда тому деваться, вот и посмел ослушаться грозного отца архимандрита.

Но, как говориться, «Бог шельму метит». Возвращаясь из студенческого общежития в келии, отец ослушник со своей книгой попадается прямо навстречу начальнику. Попался и сразу бух тому в ноги: «Прости, батюшка, нарушил я твой запрет». Отец наместник распалился не на шутку, не удержался и назвал нарушителя «гадом». Ах, мол, гад ты этакий! Но простил.

В тот же вечер встречаю отца Мефодия, спешащего в храм на службу. Обращаюсь к нему, как обычно по имени. А тот мне в ответ: «Простите, батюшка, только с сегодняшнего дня моё имя «отец Гад», это меня так отец наместник переименовал, наверно в честь ветхозаветного пророка Гада.

Вот святой человек, даже мысли такой не допустил, что начальствующий мог его в сердцах как-то обозвать, решил, что теперь у него новое имя. Это какая же простота!

В монастырском корпусе недалеко от моей располагалась келья архимандрита Симеона. В лавру он поступил ещё ребёнком в самом начале века. Его отец, овдовев, решил уйти в монастырь, а у самого двое детей, мальчик семи лет и девочка — пяти. Недолго думая, посадил он их в тележку и развёз по монастырям. Так будущий отец Симеон и стал воспитанником монастырского приюта, а потом плавно перетёк и в число монастырской братии.

Имей бы он семью, родителей, может, и жизнь бы его по-другому сложилась, а так, куда ещё было идти? А идти хотелось. Потому, узнав о начале войны с германцами, молодой послушник загорелся желанием пойти на войну. Поначалу он было пытался получить благословение отца наместника отправиться воевать, но тот в ответ на его просьбу только руками замахал. Выхода не оставалось, как только бежать.

В первой же атаке, в которой монаху-добровольцу пришлось участвовать, его сильно контузило, он потерял сознание и пришёл в себя только в госпитале. Отца Симеона комиссовали и отправили назад в монастырь. Вернувшись в лавру, он искренне покаялся в непослушании. Наместник, человек мудрый, простил нарушителя и вновь принял его в число братии.

Жизнь вернулась в своё привычное русло, только воспоминания о той страшной атаке преследовали батюшку постоянно. Во сне он видел себя с винтовкой наперевес среди других солдат и точно таких же солдат — германцев, бегущих им навстречу. Разрывы артиллерийских зарядов и парящие в воздухе оторванные головы, руки, ноги в солдатских обмотках.

И всю жизнь, уже став стариком, продолжал молиться о мире, а самым большим злом на земле считал войну. Всем сердцем он поддерживал деятельность Советского комитета защиты мира, и деньги, что попадали ему в руки, отправлял на его счёт.

Была у него одна странность, кто-то принимал её за чудачество, и всё же. Отец Симеон считал, что во время выборов его бюллетень должен непременно первым попасть в урну для голосования. Потому в шесть часов утра он уже появлялся у дверей избирательного участка, куда были приписаны и монахи, живущие в монастыре. Быстро проголосовав, батюшка доставал из кармана подрясника сколько-то денег и клал на стол перед членами избирательной комиссии:

— А это, — указывал он на деньги, — на дело мира.

Ребята из комиссии, наши же семинаристы, звонили отцу эконому и спрашивали:

— Батюшка, отец Семеон дал нам денег на «дело мира», что нам с ними делать?

— Выполнять благословение, — шутил отец эконом, — купите себе что-нибудь к обеду и мирно покушайте.

Даже в дни праздников, когда уставом за трапезой полагалось вино, отец Симеон мог встать и предложить тост «за мир во всём мире»:

— Отцы, страшное это дело, война, станем молиться, чтобы Бог хранил наше отечество.

Старенький отец Симеон слыл опытным духовником, потому я ходил к нему на исповедь. Однажды прихожу каяться, встал на колени. Батюшка открывает требник читать слова чина исповеди, и у него из книжки выпадает листок бумаги. Он парит в воздухе и ложится прямо передо мной. Конечно, нескромно читать чужие бумаги, но я не удержался и взглянул. Передо мной лежала телеграмма. В ней на куске телетайпной ленты было напечатано: «г. М. архимандриту Симеону. Сердечно благодарю за помощь фронту. И. Сталин».

Отец архимандрит смутившись, быстро положил телеграмму назад в требник:

— Прочитал? Удивлён, наверное? Ладно, чтобы тебе не изнывать от любопытства, расскажу, как я её получил. После закрытия лавры я служил на севере в М., был настоятелем и одновременно единственным служащим священником. К нам тогда ссылали множество отцов, но официальное разрешение от властей на совершение треб имелась только у меня. Помолиться в алтаре приходили и ссыльные владыки. Иногда во время службы возле престола стояло с десяток архиереев, а воздевать руки мог только я один. Очень это было тяжелое время.

Батюшка рассказывал как он старался молиться и везде успевать, ведь за ним, единственным тогда легально служащим священником, стояла огромная паства. Одного только не хватало отцу Симеону: он никогда не проповедовал. Боялся, как он говорил, своего скудоумия и не решался наставлять тех, кого считал выше себя. И в одну из ночей во сне он увидел Пресвятую Деву, Она и укорила его в том, что он всегда молчит.

— Что же мне делать, Матушка, не способен я слово говорить.

— Тогда бери написанные проповеди и читай.

— Кого же мне читать, Матушка? И в ответ Пресвятая назвала ему имя автора одного из сборников проповедей. Этой книги у него, как раз-то, и не было. Утром в храме он рассказал псаломщику о своём сне, а тот отвечает: «Есть у меня такой сборник», — и вечером принёс его отцу Симеону.

— С тех пор я на каждой службе стал читать очередное краткое поучение известного проповедника. Вы бы видели, как плакали люди от его незамысловатых слов.

Не было в лавре другого такого любителя проповедовать, как отец Симеон; даже если он сам не говорил с амвона, так обязательно приходил послушать других. Не пропускал и учебных студенческих проповедей. Все уже устанут и разойдутся, а батюшка всё будет тихонечко стоять где-то поодаль и слушать».

Мой знакомый священник, в те годы, будучи учащимся семинарии, в один из таких дней слушал поучение отца Симеона. Молодёжь любила пообщаться со старым монахом. Неожиданно он повернулся к моему знакомому и сказал остальным: «Позвольте представить, перед вами будущий ректор N-ской семинарии».

Какой ректор, какой семинарии? Семидесятые годы, Церкви дозволялось существовать в строго очерченных границах отведённого для неё гетто. И вдруг N-ская семинария, которая тогда не могла существовать ни при каких условиях. Ребята посмеялись над шуткой старика. Только теперь этот батюшка действительно, вот уже много лет несёт послушание ректора N-ской семинарии.

Года три назад его пригласили в Швейцарию выступить на христианском конгрессе. Католикам и протестантам хотелось услышать историю подвига оптинских старцев. А потом, когда ему задали вопрос, сталкивался ли он в своей жизни с подвижниками такого уровня? Батюшка и рассказал об архимандрите Симеоне.

А тот, как началась война с немцами, сразу объявил о начале сбора пожертвований. Причём не только в своём храме, но по всему М. и окрестным поселениям. Много ездил, просил жертвовать, и люди отзывались. За короткий срок батюшка набрал два мешка денег крупными купюрами. Надо как-то в Москву переправлять, а кому такую сумму доверишь? Время военное, а деньги неучтённые. Вот и решился отец Симеон сам ехать в столицу.

Не знаю, как уж он там добирался, но представить могу. 1941 год, немец стремительно приближается к Москве. Идущие на фронт эшелоны с солдатами, а назад — бесконечные составы с беженцами. И среди этого бескрайнего человеческого моря маленькая фигурка немолодого уже человека в рясе с крестом и двумя большими мешками в руках.

— Куда ты, отец? Что дома-то не сидится?

— В Москву еду к товарищу Сталину, народ пожертвования собрал, надо фронту помочь.

Таким образом батюшка добрался до Москвы и пришёл в Кремль. Правда, к самому товарищу Сталину его не пропустили, но деньги приняли и выдали расписку в получении за печатью ответственного финработника. А вернувшись в М., отец настоятель вскоре и получил благодарственное письмо за подписью верховного главнокомандующего.

Но самое необычное воспоминание, из всего того, что связано в моей памяти с отцом Симеоном, случилось во время посещения лавры «чёрным папой», главой орден иезуитов, посетившего Советский Союз в 19.. году.

Конечно, отец Павел называл мне и год, и даже вспоминал имя того чёрного папы, но я, увы, не удосужился записать.

«В лавру свозили всех гостей, посещавших Москву, особенно тех, кто имел хоть какое-то отношение к церкви. Привезли и генерала ордена иезуитов. Небольшого роста в чёрной сутане, всё время своего посещения он ходил, сцепив пальцы за спиной, и взглядом уткнувшись в землю.

То ли ему было откровенно скучно, то ли таким видимым образом он выражал своё снисходительное отношение к возрасту наших святынь. Попробуй удивить пятнадцатым веком того, кто каждый день из окошка своего кабинета смотрит на развалины Колизея.

— Перед вами церковь преподобного Сергия с Трапезной палатой, построенная в семнадцатом веке.

Гость, поджав губы, мельком бросает взгляд в сторону храма и снова смотрит в землю.

— Рядом — знаменитая колокольня, возведённая по проекту князя Ухтомского, высота восемьдесят восемь метров, что на шесть метров выше колокольни Ивана Великого в Москве.

В глазах иностранного гостя никакого интереса, хотя было заметно, как внимательно он всматривается в лица, попадавшихся им навстречу монахов.

Неожиданно иезуит остановился. Боковым зрением он заприметил, идущего по соседней дорожке отца Симеона, и принялся поедать того глазами. Отец Симеон почувствовал к себе внимание человека в незнакомом ему облачении, хотя, конечно, его ответный интерес был вызван вовсе не облачением: слишком часто бывали в лавре официальные делегации, и все к этому привыкли. Просто в глазах странного гостя было что-то такое, мимо чего не смог пройти старый монах.

Они стояли молча и внимательно вглядывались один в другого. Потом одновременно сделали шаг навстречу, потом ещё шаг, и вот два совершенно незнакомых не говорящих на одном языке человека, широко расставив руки, побежали друг к другу и обнялись. Как сияли их глаза, сколько в них было радости и взаимной любви!

Стало понятно, что ходил и искал в лавре чёрный папа — а он, словно тот Диоген, хотел найти человека, святость искал.

Когда делегация высокопоставленных иезуитов покинула монастырь, батюшка подошёл ко мне и спросил:

— Отец, а кто это к нам приезжал?

Не стал я ему ничего рассказывать, ведь неизвестно ещё как старик переживёт, когда узнает, что на глазах всей монастырской братии он обнимался с генералом ордена иезуитов. Потому и сказал:

— Это был просто хороший человек.

Чем тот вполне удовлетворился и зашагал дальше по своим делам».

Вспомнить эту историю мне пришлось много лет спустя. Меня попросили выступить на конференции, посвящённой памяти удивительного человека, Фёдора Петровича Гааза. Немца, католика, всю жизнь прожившего в Москве. Врача безмездного, сумевшего полюбить и вместить в своём сердце всю босяцкую каторжную Россию.

Конференцию, в преддверии прославления доктора Гааза проводила католическая митрополия. Ехать на встречу собирался другой батюшка, но в последний момент заболел и перепоручил выступление мне. За три оставшихся дня я не успел в полной мере подготовиться, слишком уж тема доклада была специфична. Потому только и смог разве что обозначить предложенную мне тему.

Это был первый и последний раз, когда я выступал перед столь представительным собранием. Съехались епископы из Италии, Франции и Германии. Прямо передо мной расположились все четыре католических епископа из России, а рядом в президиуме сидел их митрополит. Напротив имён большинства выступающих значилось ещё и аббревиатура: «доктор богословия».

Поскольку мой сан из всех, представленных в собрании, был самый маленький, то и выступать меня поставили в самом конце, после меня значились только ужин и концерт. Потому два долгих дня я был вынужден сидеть и слушать выступающих. Они сказали много хороших слов в память о «святом докторе» и ещё обсуждали пути сближения с нами, православными, живущими в России.

Наконец, председательствующий митрополит предоставил слово и мне. В течение нескольких минут, кратко и, как мне показалось, доходчиво, я отрапортовал уважаемому собранию то, что было обозначено темой, и замолчал. По сценарию подобного рода конференций, мне должны были ответить сдержанными хлопками и отпустить, тем более, что отказавшись от ужина, я вполне ещё успевал на электричку. Но они молчали, чувствовалось, что кроме дежурного доклада люди ждали от меня, единственного среди них православного человека, чего-то ещё, не зря же они ехали к нам так издалека.

Тогда набравшись смелости, я предложил:

— А хотите расскажу вам одну историю? В ответ народ одобрительно закивал головами, давай, мол, отец, не стесняйся.

— Короче, не знаю точно, когда это было, мне духовник мой рассказывал. Приехал к нам в Советский Союз «чёрный папа». Все тут же повернулись в сторону историка-консультанта, присутствующего здесь же в зале.

— Да, — немедленно подтвердил тот, — действительно в 19.. году — я от волнения снова не запомнил ни года, ни имени того человека, — к нам в Москву приезжал генерал ордена иезуитов. Только мы, католики, не называем его «чёрным папой».

— Так, вот, — продолжил я, и стал рассказывать про отца Симеона, как всю свою жизнь он по-своему, может, немножко и смешно, боролся за мир во всём мире, как добирался поздней осенью 1941 года в столицу с собранными среди ссыльных пожертвованиями на помощь фронту.

И о той самой встрече, когда два таких непохожих, обитающих на разных планетах человека, вдруг почувствовали друг в друге что-то такое, из-за чего, презрев возраст и положение, бегом побежали и бросились в объятия. Наверно и мы, когда сумеем почувствовать друг в друге что такое очень важное и к себе притягивающее, не останемся стоять на месте, и тоже побежим, и тоже обнимемся.

И они услышали меня, эти люди, из Италии, Франции и Германии. И хлопали так, что мне стало страшно за их ладони.

Сойдя с трибуны, я поспешил на электричку, и каждый из тех, кто попадался мне в коридоре, простые уборщицы, официантки, рабочие, улыбаясь, крестили меня вслед и кричали: «Спасибо»! Будто они тоже сидели где-то там в зале, и слушали историю про отца Симеона.

А я уже бежал по улицам Москвы, по ступенькам эскалаторов в метро. Каюсь, не успевая купить билет, перепрыгнул через турникет на вокзале. У меня был шанс успеть на последний автобус, идущий ко мне в деревню. И вы знаете, я успел!

Несколько лет назад в нашей среде ходил такой анекдот: К одному священнику пришли люди и попросили отпеть издохшую собачку. И какие бы контраргументы батюшка не приводил, что собачек, мол, не отпеваем, все они разбивалось о то, что песик был умненький, преданный. А уж, если его сравнивать с людьми, то мало кого можно было бы поставить с ним рядом. И тогда сообразительный священник нашёлся и задал им вопрос: — А была ли крещена ваша собачка? Что, нет? Ну, тогда, извините, о каком же отпевании может и речь идти? Думаю, что не в наших местах сложился этот анекдот. У нас этому находчивому батюшке непременно бы рассказали, о личном благочестии собачки, о том, что и молитвенница она была искусная, и постилась изрядно.

Как-то приходят наши деревенские и просят совершить заочное отпевание одного своего родственника, который жил где-то очень далеко, а храма в той местности нет. Спросил, как положено, о его церковной принадлежности и причине смерти. Заверили меня, что человек был крещеный, молящийся, и умер по старости. Пошел людям навстречу. Помолились, все совершили так, как и положено в таком случае. Форма заочного отпевания распространилась у нас в лихие советские годы, когда люди тысячами пропадали в тюрьмах и на фронтах, а попрощаться с ними по-христиански родные уже не могли. И сегодня, немало людей просят помолиться о своих близких, но в храме или дома, это делать отказываются. Маловерие. Церковное отпевание для многих стало частью общего ритуала, традицией, и не более того. Так вот помолились, народ расчувствовался, на сердце, видать, полегчало, и сознались: — Ты уж прости нас, батюшка, только покойничек наш некрещеный был. Я опешил: — Зачем же вы так, — говорю, — кому нужна ваша ложь? Разве Бога обманешь? Посмотрели они на меня с сожалением, как на недоумка, какого и отвечают: — Так если бы мы тебе сразу сказали, разве бы ты стал его отпевать? А ведь, логично, — думаю, — мыслят, действительно бы, не стал.

Еще пример из подобной логики. Женщина пришла и просит окрестить взрослого мужчину. Я ей стал объяснять, что мне нужно предварительно встретиться с этим человеком. Объясняю: — Пускай он придет в храм, мы его подготовим к крещению, а потом и окрестим. А она мне отвечает: — Он, батюшка, в храм прийти не может, поскольку вот уже лет двадцать тому назад как помер. Начинаю ей втолковывать, что мы же не мормоны, и как можно крестить того, от кого и в могиле уже, пожалуй, ничего и не осталось? — Но он меня замучил, — говорит она, — все во сне приходит, помощи просит, а я не могу о нем ни сорокоуст поминальный заказать, ни панихидку подать. Давай, крести заочно. — Уже злиться начинаю: — Да как можно крестить-то заочно, сама подумай?! — Но если можно отпевать заочно, то и крестить заочно тоже, наверняка, можно, — остаётся непоколебимой в своей правоте моя собеседница. Удивительна логика души русского человека. Сперва, она как бы смиряется перед здравым смыслом, но потом, неожиданно перехватывая инициативу, преодолевает его фантастически непредсказуемым умозаключением и побеждает. Разговор перед Пасхой. Догоняет меня по дороге женщина, пожилая уже, и спрашивает: — Батюшка, а на Пасху на кладбище ведь не положено ходить, верно? — Да, Петровна, не положено. Улыбается: — Батюшка, а мы все равно пойдем. — Батюшка, а ведь на Пасху-то на кладбище пить водку-то нельзя, верно? — Верно, — отвечаю. — Батюшка, а мы ведь все равно напьемся, — с радостной уверенностью заявляет женщина. Недоумеваю: — А зачем же ты тогда меня об этом спрашиваешь? — А как же, — не принимает моей иронии женщина, — для порядка, что бы знать, — отвечает она. Знать, чтобы исполнять, или знать, чтобы нарушать? О, непредсказуемая русская душа.

Жена одного моего хорошего знакомого, женщина достойная доверия, рассказала мне такую историю. После того, как они с мужем поженились, у них 11 лет не было детей. К кому они только не обращались. Физиология нормальная, гистология нормальная, патологий нет, и детей тоже нет. И вот как-то идет она по городу, тогда это еще был Загорск, и вдруг слышит сверху крик: «Лови»! Поднимает голову, а на четвертом этаже дома, мимо которого она шла, из окна валит дым. Молодая женщина бросает ей в руки сверток с младенцем, а сама выбирается на подоконник, и максимально пытается уберечься от огня.

Пожарные примчались во время, и все закончилось благополучно. Спасли и маму, и ребенка. «И вот что ты думаешь, батюшка, в эту же ночь Бог подарил нам с мужем девочку».

Сегодня очень много семейных пар, которые не могут иметь детей. Знаю одну верующую семью. Восемь лет прожили, и тоже ничего. Бедная девочка, что только ей не пришлось испытать за право быть матерью. И операцию ей делали, и таблетки принимала горстями. Наконец, долгожданная беременность, но вскоре радость сменилась отчаянием, жизнь зародилась, но не там, где должна была, и саму мать едва успели спасти. Когда все, что могли, испробовали, а ребенок так и не появился, решили взять отказничка из роддома.

Взяли, и так полюбили, что у нерожавшей появилось молоко. А через полгода женщина почувствовала, что понесла собственное дитя. Сейчас у них двое ребятишек, которые купаются в родительской любви.

Разговариваю с одной пожилой женщиной, а та мне жалуется, мол, у сына детей нет, такая трагедия. Рассказал я ей об этом случае, а она мне и говорит: «У нас в Красноярске у друзей сына получилось точно такая же история. В благодарность за доброе дело, тоже взяли младенчика из роддома, Бог дал свое дитя. Время прошло, и к неродному ребенку, без всяких видимых причин, стало проявляться сперва недовольство, а потом и вовсе появилась злоба. Вот и боятся брать».

Ненависть к ребенку — сатанинское чувство. У нас был такой случай.

Помню, попросила меня одна мама освятить ей квартиру. Прихожу, как договорились. Пока раздевался, смотрю, а из одной из комнат выглядывают две девчачьи мордашки, лет семи-восьми. Мы тут же познакомились, и во время, пока я совершал освящение, они неотступно следовали за мной, все им было интересно. Когда стали молиться с поминанием всех членов семьи. Я спросил: «А как зовут вашу маму»? И они мне наперебой стали рассказывать, что их маму зовут Ангелина, «Это от слова «ангел», наша мама — ангел. Она добрый ангел»!

«Почему они у тебя такие разные», спросил я у нее, уходя? «От разных отцов»? «Нет», ответила она, ту, что побольше, я взяла из роддома. Думали с мужем, что детей уже не будет, взяли, а на следующий год появилась своя. Потом мужа не стало, и вот одна их воспитываю». «А чувства у тебя к ним разнятся? Ты кого-то любишь больше»? «Люблю обеих одинаково. Они у меня славные. Все хочу отца им нормального найти, да, вот, мужички пугаются. Если бы один ребенок был, то, наверное, уже нашла бы кого-нибудь. А так, все одна».

После освящения Ангелина стала хоть и редко, но все-таки заходить в церковь. Девочки пару раз причащались. Казалось, что все у них благополучно. Поэтому когда Ангелина пришла и неожиданно заявила, что решила избавиться от неродного ребенка, её слова прозвучали для меня словно гром среди ясного неба. «Как же так», спросил я? «Ведь ты же любишь девочку. Если тебе материально трудно, то мы поможем, только ты не сдавай ребенка. Она у тебя уже в школу во всю ходит, и ведь не догадывается, что ты ей неродная. Сама подумай, как ей будет там тяжело».

Женщина спокойно посмотрела мне в глаза и ответила: «Я её ненавижу. Она виновата в том, что у меня не складывается личная жизнь. С каждым днем мне приходится все труднее себя сдерживать, чтобы не начать её бить». Потом подходит ко мне складывает ручки лодочкой и просит благословить её отдать дитя в детдом!

«Я не могу благословить на предательство, мать».

Прошло ещё какое-то время, и женщина пришла в церковь вместе с обеими девочками. Оказывается, на завтра уже была договоренность, что приемную дочку отвезет в детский дом. Смотрю на дитя, та ещё ничего не знает, о чем-то шушукается с сестренкой, и обе заговорщицки смеются. Периодически, то одна, то другая подходят к маме и трутся носиками, о её куртку и руки.

Я подошел к девочке, и та, запрокинув головку, посмотрела на меня. Её детские глазки были такими задорными и счастливыми. Я положил руку ей на лоб и стал большим пальцем гладить её по носику снизу вверх. Моя кошка застывает, когда я ей так делаю. Дитя подыгрывает мне и щурится, изображая котенка. Веселый маленький доверчивый котенок, ты ещё ничего не подозреваешь.

Завтра тебя отвезут в большой чужой тебе дом, где не будет мамы, не будет сестры. Ты останешься одна. У большинства детей, которые с завтрашнего дня станут для тебя новой семьей, есть мамы. Правда, они в массе своей потеряли человеческий облик, лишились права быть мамами, но они есть, и иногда приезжают в детдом, потому, что продолжают по-своему любить.

Поначалу ты будешь простаивать у калитки на территорию твоего нового дома, потом будешь часами смотреть в окно на дорогу, ведущую к нему. Ты будешь ждать маму, ведь она пообещает обязательно вернуться. Но она уже никогда к тебе не придет. Со временем тебе расскажут, что она вовсе и не твоя мама, что настоящая твоя мама отказалась от тебя ещё в роддоме, а эта взяла, но потом тоже отказалась. И ты поймешь, что ты никому не нужна, тебя никто не любит. И задор, что у тебя сейчас в глазах со временем погаснет, и в них навсегда поселится тоска. Но все это наступит завтра, а сегодня у тебя ещё целый день детства.

Как же теперь тебе жить, ребенок? Ребенок, которого дважды предали те, кто по определению своему, должны были бы любить тебя больше всех на свете. Сможешь ли ты теперь кому-нибудь поверить?

В это время мать сосредоточенно ставит свечу, крестится. О чем ты, думаю, молишься? О том, чтобы дитя потом простило тебя, или уже выпрашиваешь нового мужчину? «Ты окончательно все решила? Ты продумала последствия»? «Да», отвечает она внешне спокойно, но в её голосе слышится раздражение.

Наверно она уже представляет, как завтра побыстрее покончит с этим неприятным делом. Наверняка поцелует девочку на прощание и пообещает скоро вернуться за ней, но не вернется никогда. Все верно: с глаз долой, из сердца — вон. Наверно предвкушаешь, как счастливо вы теперь заживете с дочкой, может и долгожданный мужчина постучит в твою дверь.

Только ведь это для тебя эта девочка чужая, а для твоей дочери, она родная. Та, что останется с тобой, будет смотреть в твои любящие глаза и целующие губы. Но она будет помнить, что ты точно так же целовала и её сестру, прежде чем та исчезла. Сперва она станет бояться тебя, а потом начнет ненавидеть. Время придет, и она обязательно разыщет сестру, и им будет, о чем поговорить. Ты вырастешь мстителя.

Наша жизнь состоит из множества поступков, злых и добрых. Сделал ради Него добро, и Он мимо тебя не пройдет. А совершил зло, даже если об этом никто и не знает, зло злом же к тебе же и вернется. Я это называю «законом бумеранга».

Завтра ты, женщина, запустишь бумеранг в свое будущее. И он обязательно вернется к тебе по своему неумолимому закону, и даже если ты сменишь имя, поменяешь страну проживания, он везде тебя найдет.

С другой стороны, ты блаженна, мать, потому что тебе, ни в этой жизни, ни в вечности, не придется, в отличие от других, мучиться нашим извечным вопросом: «За что? Господи»!

В храм Ангелина больше не заходит.

Помню, как буднично и без всякой помпы, епархиальный секретарь вручил мне указ о моём назначении на новое место служения. Когда я обошёл вокруг храма, в котором мне теперь предстояло служить, и увидел то, что увидел, то скажу честно, мне стало страшно. Представьте себе громадину, состоящую из двух храмов, объединённых в единое целое. Не буду утруждать вас размерами, скажу только, что для его постройки предварительно в начале 19 века в нашей окрестности специально выстроили кирпичный завод. Когда-то один из самых величественных и богатых храмов во всей округе, на тот момент, он представлял собой нагромождение изувеченных стен, исписанных нецензурными надписями на остатках сохранившейся штукатурки. Счастье ещё, что большой купол не успел обрушиться.

Думаю, что делать? Ведь нужно же с чего-то начинать. А тут ещё подходит один наш прихожанин и говорит: — Батюшка, вот здесь, — он показывает пальцем, — во время дождя по стене такие потоки воды хлещут, что ещё год — другой, и стена вообще рухнет.

Звоню своему знакомому москвичу, он человек деловой, и в своё время даже предлагал мне помощь, если придётся что-то восстанавливать. — Алексей Владимирович, дорогой, помощь нужна, приезжай, посоветуемся. И он приехал, что говорится, по первому зову.

Алексей кружил вокруг храма, забирался на колокольню, с которой соседний город был виден, как на ладошке. И всё восхищался его огромностью. — Батюшка, а у вас в епархии ещё есть подобные громадины, или тебе одному такое наследство досталось? Да-а-а, красотища.

— Алексей, лучше скажи, чем сможешь помочь? — Отче, какой же ты, всё-таки, счастливый человек, — продолжает мой знакомец, словно, и не слышит моего вопроса, — ну, где ещё сегодня найдёшь такой чистый воздух? Ой, смотри! Вон, внизу коровки пасутся, хорошо-то как. Господи, как же у вас хорошо! — Алексей, ты мне так и не ответил.

Он резко повернулся в мою сторону и чуть было не закричал: — Да, ты в своём уме, батя?! Разве это можно восстановить?! Здесь никакими шабашниками не обойдёшься, здесь целое строительное управление подключать нужно. И тут же снова вернулся в благостное настроение.

— Нет, ну воздух у вас здесь, — и он сделал рукой жест восхищения, — слов не подобрать. Ты, вот чего, лучше помоги мне здесь кусок земли купить. Я дом себе мечтаю построить. Понимаешь, у каждого человека должен быть свой дом, или тёплая дача, на худой конец.

Уже садясь в машину, мой приятель доверительно взял меня за пуговицу: — Батюшка, совет тебе дам. Ты для начала копи стройматериалы, кирпич там, цемент, металл. И всё, что выпросишь, свози к церкви. Организуй площадку и складируй. Понятное дело, что все эти москвичи, что понастроили здесь свои дачи, будут в течение лета твои кирпичи и доски воровать, но ты не переживай. Ведь они живут здесь только летом, а зима вся твоя. Заранее подбери надёжных православных ребят, зимой создашь из них бригаду и — вперёд по дачам. И всё, что твои соседи утащат у вас за лето, ты вернёшь. Пожалуй, ещё и с процентами получится. Я так в своё время себе дом в Казахстане построил, методика проверенная. Так что, не унывай, батя, и, вот чего, ты молись о нас, не забывай.

Время шло. Как мы поднялись? До сих пор понять не могу. А ведь всё потихоньку сделалось. И, что интересно, никто из дачников у нас за все годы строительства ничего не украл. Наоборот, помогали, особенно те, кто победнее. Так что бригада из надёжных православных ребят, которая бы грабила окружающие дачи, нам не понадобилась. Всё как-то Хозяйка нашего храма Сама управила. Началась молитва, и люди пришли, и средства нашлись.

А вот, если про внутреннее убранство говорить, то здесь я историю каждой иконы, каждой дощечки рассказать могу. Началось с того, как одна женщина предложила нам пожертвовать что-нибудь для храма в память о своём муже. — Что вам купить, батюшка? Как раз наступала Пасха, а у нас ещё даже фонаря для крестного хода не было. — Купи,— говорю ей, — фонарь, да попроси гравёра, пусть напишет на нём, что подарен в храм в память о твоём близком человеке.

Идея народу понравилась, и вскоре у нас появились подсвечники, выносные крест и икона, хоругви, и всё, что должно быть в церкви. Люди сами собирали средства, чтобы заказывать иконы в память о тех, кто уже ушёл, или в благодарность за чудесное избавление от беды.

Помню, как пришли к нам бабушка с внуком: — Батюшка, мы тоже хотим что-нибудь пожертвовать, правда, денег у нас совсем мало, вот только тысяча рублей. Нет ли у вас в храме какой-нибудь маленькой иконочки, которую мы бы теперь стали считать своей? Малыш будет расти, и будет знать, что у него есть храм, а в нём — его икона. Мы поговорили с мальчиком и решили, что вот этот ангел, с царских врат и будет его ангелом хранителем. И наш храм станет для него частью его родины, домом его души. Ведь, правда, хорошо, когда у тебя есть родина?

А потом, у одной знакомой умер отец. Он всю свою жизнь провёл в местах заключения. Периодически его выпускали на свободу, и он выходил, но только для того, чтобы украсть у кого-нибудь курицу, или подраться с соседями, и снова вернуться на прежнее место жительства. Может там ему больше нравилось? Зато дочка провела своё детство в школе интернате, но на отца обиду не таила. Родителей не выбирают. Папа, сидючи на нарах, состарился и вышел на пенсию, а родное государство заботливо откладывала ему её на сберкнижку. Но пропить деньги папашка не успел, умерев в заключении. Вот с ними и пришла к нам его дочь. — Батюшка, человек он был негодный, и жизнь провёл никчемно, но он мой отец, и мне всё равно его жалко. Приобретите на эти деньги что-нибудь для церкви, может его душе там полегче станет.

Приближался наш храмовый праздник, и мы решили на пожертвованные деньги купить две металлические хоругви. Поехали в Москву на Кропоткинскую, и там, в софринском магазине нам повезло найти хоругвь прямо с нашей храмовой иконой. Понятное дело, что одними хоругвями мы не ограничились, ещё чего-то прикупили, и хотя авосек было несколько, но все они были не тяжёлые. До автобуса ещё оставалось время, и я неожиданно для самого себя предложил матушке заехать в Донской монастырь.

Для меня это место было особым. Ещё до того, как завести семью, я любил ездить в столицу и гулять по старой Москве, и, как правило, посещал монастырский некрополь. Если кто не знает, то на этом старинном, чудом сохранившемся кладбище, похоронены известнейшие поэты моего любимого 18 века, Сумароков, Херасков, Дмитриев. Сколько здесь известнейший имён из старинных дворянских родов. Меня тянуло сюда, гуляя между этих могил, я словно общался с людьми, уже давно минувшей, но продолжающей очаровывать меня эпохи.

Кстати, здесь же вдоль стен стояли сохранившиеся части фриза, перевезённые от прежнего храма Христа Спасителя. А ещё, меня озадачивало, зачем перед малым Донским собором прямо на входе находится могила монаха? Что, больше человека похоронить было негде? Для того, чтобы зайти в храм, нужно обязательно на неё наступить. Только со временем я понял, что подвижник, погребённый на этом месте, специально завещал похоронить его так, чтобы потомки попирали его прах, как грешника и человека недостойного. Вот такое поразительное посмертное смирение.

А потом, когда были обретены мощи святителя Тихона, патриарха Российского, то здесь мне, впоследствии студенту Свято-Тихоновского института, приходилось бывать каждый год. Всякий раз перед началом сессии, я старался приехать и поклониться великому святителю.

Однажды мы приехали в монастырь с одной девушкой, сейчас она уже матушка, а тогда — ещё только выпускница медицинского училища при Градской больнице. Её послушанием было ухаживать за протоиереем Александром Киселёвым. Они вместе с супругой доживали в монастыре свои последние дни. Отец Александр был тем самым священником, у которого начинал алтарничать будущий святейший патриарх Алексий II. Эта девушка и представила меня тогда известному священнику. Он был стар и немощен, и ему хотелось посидеть на солнышке, посмотреть на зелёную травку, послушать щебетание птичек. Помню, как я выносил его из квартиры со второго этажа на улицу, и, таким образом, фактически прикасался к истории нашей церкви.

Вот и предлагаю моей матушке: — Давай заедем в Донской монастырь, приложимся к мощам патриарха Тихона, и пробежим по знаменитому кладбищу. Оказалось, что моя половина, и это притом, что она училась в Москве, ни разу не удосужилась побывать в таком замечательном месте. Это обстоятельство меня ещё только более раззадорило: — Едем, и немедленно, я расскажу тебе об удивительных людях.

Трамвайчик в момент доставил нас по нужному адресу. И мы со своими котомками, благо, что не тяжёлыми, уже спешили вдоль кирпичных стен. У самого входа в монастырь я увидел две представительские машины чёрного цвета, Мерседес и БМВ. Возле машин скучали четверо молодых людей в чёрных костюмах и белых рубашках с галстуками. На глазах у всех четырёх были чёрные же очки. А в ухе каждого из них торчали по наушнику с идущей к нему кручёной проволочкой. — Кого-то ждут, — подумал я. И точно, входим в ворота, а в храм никого не пускают.

Вдоль дорожки, ведущей в большой Донской собор, по обеим сторонам скопилось много людей. По большей части это были такие же паломники, что и мы с матушкой. Женщины, чаще уже немолодые, в платочках и с сумками в руках, пожилой ветеран, с планками от медалей, дети с учительницей. Все стояли и ждали. Храм был открыт, но в него никого не пускали. Я даже видел раку с мощами, но при попытке пройти мне немедленно преградил путь молодой здоровый парень в оранжевой робе и с метёлкой в руках: — Не благословляется. — Мил человек, — начинаю упрашивать парня, — мы народ нездешний, вот выбрались в столицу, хоругви для храма купили. У нас автобус скоро, к мощам бы приложиться.

Парень в робе, человек, видать, сердечный, отвечает: — Простите, но мы важного гостя ждём. Велено пока все проходы перекрыть. Он хочет к мощам святителя Тихона пройти, а потом ему покажут некрополь, а уж затем и вас в храм пустят. — А к могилкам можно будет пройти? — Нет, сегодня никак, у нас на кладбище благословляется только по выходным, а сегодня, никак. — Слушай, а как нам быть? Я священник и по субботам и воскресеньям мы с матушкой всегда на службах, сам понимаешь. Вот, оказия выдалась, так хотелось поэтам нашим древним поклониться. Значит, не пустите?

— Это надо у отца N благословение брать. — А где он, как его можно найти? — Да вон он, во-он, за теми кустами его видно. — А можно мне к нему подойти, благословиться. — Нет, нельзя, туда вам уже нельзя. — А тебе можно спросить от моего имени, мол, священник с матушкой просят, может, разрешит? — Мне отсюда уходить никак нельзя, отец N строго настрого не велел, мы большого человека ждём. Нам за порядком следить нужно, чтобы народ у него под ногами не крутился.

Понятно, наверно, президент какой-нибудь хочет посмотреть историческую Москву. Ничего не поделаешь. Не повезло. Смотрю, парень в робе вроде как в сторону того батюшки, что в кустах, посматривает. — Ладно, — говорит, — подержи, отец, метлу, я всё-таки подбегу к нему, спрошу о тебе. И он побежал мелкими перебежками между кустов, словно боясь, что по нему сейчас же начнут стрелять. Вижу, настиг он ответственного монаха и говорит с ним, указывая на нас рукою. Потом вернувшись, парень радостно доложил: — Отец N, в виде исключения, разрешил вам с матушкой посетить кладбище, но только после того, как по нему проведут гостя.

А кого вы ждёте, президента, что ли, какого? — Нет, не президента, приезжает известный голливудский актёр, можно сказать, звезда. Велено встретить его по высшему разряду. Мы из-за него с утра тут дорожки метём.

Думаю, вот здорово, сейчас ещё и звезду Голливуда увижу, ну, когда бы ещё так подфартило? Только, к сожалению, никого я из их актёров по именам не знаю. Крепкого Орешка и Терминатора могу назвать, а остальных, увы. Нужно у парня расспросить и имя этой звезды заранее на бумажку записать. — Слышь, друг, а ты не мог бы мне его имя назвать, я потом перед дочкой похвастаюсь, что видел, мол, такого известного человека. — Пиши, отец, его зовут — Джим Кэрри, он в «Маске» снимался. Я записал — Джим Кэрри. Надо, думаю, запомнить, а то вдруг бумажку потеряю. Стою, и всё про себя его имя проговариваю, и он, словно, услышал. Смотрим, ребята секьюрити засуетились, забегали, и под арку к началу дорожки въехал большой шикарный лимузин, и из него вышел сам Джим Кэрри и две его спутницы.

Парни в оранжевых робах, немедленно перехватив мётлы, словно щитами согнали всех нас с дорожки на газон, освобождая место для прохода гостей. Впереди шёл сам актёр, приятный мужчина высокого роста и худощавый. На нём были джинсы и рубашка с коротким рукавом, а на ногах мокасины. За звездой следовали две молодые женщины, очень ухоженные и очень красивые. Впервые я понял, что означает слово «гламурный». На одной, помню, был наряд из ткани с леопардовой раскраской. Мы стояли и смотрели на них во все глаза, такие они были красивые. И по сравнению с нашими тётками в платочках с их грубыми изработанными руками и этим стариком ветераном, да и со мной, одетым в военную зелёную рубашку с карманами на груди, чтобы в метро деньги не стащили, они казались, просто, небожителями.

Четверка охранников в чёрных костюмах, наслаждаясь чувством собственной значимости, сопровождала великого артиста. Я взглянул на часы и понял, что к могилкам поэтов 18 века нам уже не успеть, хорошо бы к мощам приложиться и нужно спешить на вокзал. Поэтому я и зашагал в храм, со своими хоругвями, пристроившись сразу же за охраной, за мной матушка с авоськами, а за ней уже и все остальные: тётки в платочках, дети с учительницей, и ветеран с планками от медалей. Нам никто не препятствовал. И Джим Кэрри шёл впереди всех, словно Данко, только без факела в руках.

Он подошёл к раке Святителя и долго стоял. Мы, все остальные, остановились поодаль и не мешали гостю. О чём он думал? Я не знаю. Может он специально приехал к святому человеку, потому, что будущий патриарх в начале прошлого века трудился на американском континенте. Вдруг в их семье кто-нибудь с ним пересекался, ещё в те годы, а внуку захотелось поклониться этому великому человеку? Не станешь же выспрашивать, правда?

Кэрри к мощам не прикладывался, он только поклонился в пояс и отошёл. Я стоял немного сбоку и видел в этот момент выражение его глаз, и мне эти глаза очень понравились.

Приехав домой, я с порога похвастал перед дочкой, что видел, можно сказать, классика американского кинематографа, по имени, я подсмотрел по бумажке, Джим Кэрри. Говорят, великий актёр. Дочь, молча, слушала и смотрела на меня, с каким-то, как мне показалось, сочувствием, и только уточнила: — Папа, а ты видел что-нибудь с участием этого великого актёра? Я честно сознался, что нет.

До сих пор, она бывает, звонит мне по телефону и предупреждает: — Папочка, сегодня по ТНТ будут показывать твоего классика, так что можешь насладиться. Иногда я действительно пытаюсь посмотреть какой-нибудь фильм с его участием, но больше чем на десять минут меня не хватает. И всякий раз стараюсь снова разглядеть в глазах актёра тот мудрый свет, что однажды я уже видел. И всё жду, ну, когда-то это настоящее должно же себя проявить. Ведь не просто так приезжал он поклониться святыне.

На кладбище Донского монастыря, к могилам дорогих мне поэтов, я больше так и не собрался. По выходным мы с матушкой служим, а на буднях, чтобы пройти нужно иметь благословение, а кто мне его даст? Тот парнишка в оранжевой робе, мог бы конечно помочь, да только где его теперь искать?

Читаешь про старые времена, как раньше детей крестили, и удивляешься. Какая-нибудь одна тётка могла быть крёстной для всей деревни. Дитя родится, она его за спину и километров десять пешком через лес в ближайший храм. Окрестит батюшка малыша, всё чин по чину. И терпит младенец пока крёстная двадцать километров пешком туда-сюда преодолеет. Видать детишки были раньше посговорчивее, и не особо кричали, оказавшись на руках у чужого человека. Да, и в начале 90-х, когда духовник мой отец Павел, крестил зараз человек по семьдесят, и больших и маленьких, мне кажется, в храме тише было. Но сегодня младенцы орут так, что нам, крестящим отцам, за вредность молоко давать нужно.

Порой несколько малышей окрестишь, а чувствуешь себя после радостно и удовлетворённо, а бывает, один всю душу вымотает, отходишь потом от купели, еле ноги волочишь.

Встречаются малыши, которым видимо очень нравится посидеть в тёплой водичке. Достаёшь такого голубчика из воды, а он кричит, требует: верните меня назад. Несколько лет назад крестил мальчика месяцев девяти. Все его коллеги в это время рыдают, а этот молчит, ему некогда отвлекаться, он думает. Первый раз я видел девятимесячного исследователя. Ребёнка интересовало всё, что его окружало. Ему обязательно нужно было до всего дотянутся и потрогать. Конечно, заинтересовала его и сама купель. Единственный раз за всю свою практику видел малыша, который перед крещением настоял на предварительном исследовании купели. Мама держит его за ножки, а он, свисая головой вниз, своими маленькими пальчиками ощупал края и ручки купели, потом забрался внутрь и попробовал поцарапать металлическую стенку. В конце концов, дотянулся до воды и похлопал по ней ладошками. Очень обрадовался разлетавшимся брызгам. Думаю, если бы его не прервали, молодой человек долго бы ещё веселился. Потом мы его крестили, а дитя радовалось. На следующий день он точно так же улыбался мне во время причастия. Смотришь на такого и думаешь, может это ангел Божий воплотился.

И вот другой случай, прямо противоположный. Отслужил, помню, воскресную литургию и просит меня отец настоятель окрестить годовалого младенца. Я уже и крест людям дал, думаю, сейчас народ разойдётся, поставим купель в боковом приделе и начнём крестить. А церковь полна, такое впечатление, что никто не собирается уходить. Спрашиваю у старосты: — У нас что, собрание, что ли какое? — Нет, — отвечает, — это на крещение люди подошли. — Так мне настоятель сказал, что крестить будем всего одного младенчика. — А это всё его родственники собрались, у них здесь в округе каждый второй родственник.

Ладно, начинаем крещение, как подал я возглас, так маленький человечек и «включился». Годовалый мальчик, а кричит на весь храм таким ровным хриплым басом. Никогда ничего подобного не слышал. Поскольку народу собралось много, то и купель мы поставили посередине напротив аналойной иконы. Обращаюсь к крёстным и прошу их повернуться лицом на запад, и вижу как вдруг разом весь храм, словно по команде, встаёт спиною к алтарю. Думаю, станешь их поправлять, нарушится торжественность момента, ладно, пусть так стоят. Потом задаю положенный вопрос: — Отрицаешилися сатаны? И весь храм на одном выдохе: — Отрицаюся!

Знаете, это надо видеть, у меня даже мурашки по коже побежали. С одной стороны человек больше ста взрослых, стоящих ко мне спиной, отрицающихся от сатаны за младенца, с другой — малыш, непрерывно ревущий басом. Я только что отслужил литургию, у меня после службы на душе тишина и покой, а этот маленький мальчик за полчаса вымотал меня и превратил в «тряпку». Как только его воцерковили и крещение окончилось, ребёнок немедленно замолчал.

И задумаешься, ведь каждый малыш итог жизни огромной семьи, он, словно надводная видимая часть айсберга. А что под водой? В наших детях, словно на лакмусовой бумажке, проявляется то, что мы на самом деле из себя представляем.

Как-то готовил к крещению женщину средних лет. Давал ей книжки читать, несколько раз с ней встречались и говорили на евангельские темы. На крещения она одела специально пошитую для этого случая рубаху. Не учёл я только одного, вместе с ней собиралось креститься ещё восемнадцать младенцев. И хотя во время таинства кричит, как правило, не больше половины ребятишек, в тот день дружно заорали все восемнадцать. Не забуду лица той бедной женщины. В её глазах было столько страха. По-моему, всё время крещения она мечтала только об одном, поскорее бы уйти. И ушла, да так, что больше мы её не видели. С тех пор не крещу детей вместе со взрослыми.

Читал, в древнем Константинополе была практика крещения детей с трёх или пяти лет. Детей собирали со всех храмов города. Ночью они, держа в руках горящие свечи, стекались крестными ходами к единому на весь город баптистерию, где их крестил сам митрополит. Такое торжественное действо оставалось в их памяти на всю оставшуюся жизнь. Читаю и не пойму никак, дети что ли тогда были другими?

Крестил я тут на днях одного такого молодого человека трёх лет от роду. Поначалу он вёл себя смиренно, словно овечка, но когда наступил момент истины, запротестовал и категорически отказался раздеваться. Почему-то больше всего он не хотел разлучаться со своей майкой. Снять маечку мальчика уговаривали все, и папа, и мама, дедушки и бабушки, но он заявил категорически: — Не хочу. Павлик, тебе не будет больно, не бойся батюшку, он добрый, сними маечку: — Не хочу. Но всё — таки совместными усилиями родных и близких маечку сняли.

Когда малыша уже поднесли к купели, и я, было, протянул ему руки навстречу, чтобы окунуть его в воду, он закричал: — Уйди, убью! Я отцу: — Держите его сами, и ставьте ребёнка ногами в воду. Но не тут-то было. Трёхлетний мальчик неожиданно оказался не по возрасту сильным, но дружная семья снова постаралась, и ноги малыша опустились в воду.

Павлик не плакал, он молча, раздавал нам оплеухи налево и направо.

Неожиданно ребёнок смирился, может потому что услал? Но он стоял, и подозрительно спокойно. Наконец я смог к нему подойти, и зачерпнув воды, стал из пригоршни поливать ему на головку. — Крещается раб Божий Павел. Во имя Отца. Аминь. Мальчик закричал: — Не хочу! — И Сына. Аминь. Не хочу-у. — И Святага Духа. Аминь. — Не хочу-у-у-у-у!

Потом, воспользовавшись тем, что крещаемый мирно сидел на руках у крёстного отца, я подошёл к нему со спины и мгновенно одел ему крестик на шею. Дитя, не ожидая такой фамильярности, с возмущенным воем сорвал с себя верёвочку с крестиком, и если бы не подоспевшие вовремя родители, мне пришлось бы разыскивать его где-нибудь в углу баптистерия.

Только горящая свеча, которую я с подхалимской улыбкой вложил в его ручонку, заворожила Павлика, и он с торжественным видом проследовал за мной вокруг купели. Не стану утомлять подробностями обряда воцерковления, но на литургии в воскресный день мальчик причастился мирно.

Девочки во время таинства ведут себя спокойнее, они могут кричать, но драться, как это делал трёхлетний Павлик, не дерутся. Мальчики, подрастая, становятся осторожными и подозрительными, да и нам уже приходится считаться с их мнением. Пятилетнего ребёнка не станешь крестить насильно, и если он заупрямится, нужно уважать его волю.

Бабушка с мамой приводят на крещение мальчика пяти лет. Оформили свидетельство, внесли пожертвование, а мальчик в это время гуляет по храму. Маленький мужичок, ручки в карманах. Ходил, ходил рядом с купелью, потом обращается к маме и категорически заявляет: — Я креститься не буду. — Как это не будешь!? — возмущаются взрослые, — ещё как будешь. Мы и в кассу уже оплатили.

Тоже интересное наблюдение. Уже лет пять, как минимум, перед крещением детей провожу встречи с родителями. Всякий раз, заканчивая беседу, сообщаю о размере пожертвования, которое мы просим. И всякий раз произношу такую фразу: — Дорогие мои, если у вас сложности с финансами, а вы хотите крестить дитя, или креститься сами, то подойдите ко мне перед крещением и предупредите. Отсутствие денег не причина отказываться от крещении. И, пожалуйста, не стесняйтесь.

За все пять лет один единственный человек попросил меня об отсрочке внесения пожертвования.

Взрослые суетятся, как быть: — Батюшка, но он же маленький ещё, глупый. Не обращайте внимания на слова мальчика. Мы его подержим, а вы крестите. Пятилетний человечек, смотрел на меня так, что было понятно, живым он не сдастся. — Нет, мамочки, ничего у нас с вами не получится. Мальчик уже в таком возрасте, когда может отвечать за свои слова. Забирайте ваше пожертвование и приходите, когда молодой человек сам изъявит желание креститься.

Пяти — шестилетний ребёнок, вроде ещё и маленький, но желание может выражать вполне ответственно, хотя многое происходящее вокруг него, и воспринимает как игру. Звонит мне один знакомый предприниматель. Человек состоятельный, иногда немного нам помогает, хотя сам в Бога не верит. Долгое время у них с женой не было детей, и вот уж когда обоим исполнилось хорошо за тридцать, у них родилось долгожданное дитя. Понятно, что взрослые баловали ребёнка, и мальчик, по-моему, вообще не знал, что есть такое слово «нельзя». А если отсутствие этого «нельзя» помножить ещё и на его повышенную двигательную активность, то берите этого ребёнка и снимайте продолжение «Вождя краснокожих». Лучшего кандидата не найти, ему и в роль вживаться не нужно.

Вопрос о крещении ребёнка в семье не стоял, до тех пор, пока кто-то из старшего поколения бабушек, не возмутился и не потребовал чтобы мальчика, наконец, отвезли в церковь. Но как объяснить малышу пяти лет, что его собираются крестить, и что такое «крестить», если сами родители этого не знают. Поэтому папа нашёл простой и оригинальный способ просветить ребёнка, он сказал сыну, что батюшка приглашает его в храм поиграть в игру, которая называется «крещение».

Вот этого «вождя» и привезли в наш храм. Правда, меня о том, что они приехали «играть», заранее никто предупреждать не стал.

Войдя в церковь, многочисленные сопровождающие лица немедленно рассредоточились по всему внутреннему пространству. Было непонятно, зачем они так сделали? Обычно родственники стоят здесь же, возле купели, и сопереживают действу.

Только начинаю читать молитвы, чувствую, кто-то сзади дёргает меня за подрясник. Оборачиваюсь, а это мой крещаемый: — Давай играть! Не успеваю я и рта открыть, а он уже кричит: — Догоняй! — и побежал. Такого крещаемого у меня больше не было ни до, ни после. Конечно, я остался стоять на месте и продолжил чтение положенных молитв, зато родственникам пришлось побегать. Теперь стала понятна, цель их рассредоточения. «Вождя» ловили, и всякий раз возвращали на место рядом с крёстными родителями. Крёстный папа, мужчина большой и сильный, боясь причинить вред ребёнку, не мог удержать крестника, тот вырывался, и игра начиналась снова.

Мальчик, видимо, заранее выбирал, куда ему побежать, просчитывал возможные действия со стороны родственников-ловушек, и всякий раз проходил маршрут очень ловко.

Предупредив взрослых, чтобы ни в коем случае не допускали ребёнка в алтарь, я продолжал таинство. Пока «вождя» в очередной раз отлавливали где-нибудь на солее, крёстные в это время добросовестно отрекались от сатаны и даже плевали в его сторону. Самообладание изменило мне один раз, когда с хоров полетели на пол богослужебные книги, и самое главное — любимый матушкин камертон. Пришлось прерваться и пойти собирать минеи.

Одна из бабушек, преследуя непослушного внука, запнулась ногой о ковёр и упала. Вместе с ней упал подсвечник, а масло из лампадки растеклось по её одежде. И в этой ситуации внук показал себя с самой лучшей стороны, он прекратил беготню, и как мог, помогал бабушке подняться.

В течение всего этого времени я не представлял, как мы будем уталкивать мальчика в купель. В пять лет ребёнок уже достаточно сильный, попробуй с ним справится. Да и со стороны это будет мало похоже на благочестивое действие. Но мои опасения оказались напрасными, мальчик с удовольствием переключился на следующий уровень игры. Теперь ему предстояло побороться с водной стихией. Забравшись в купель, он плескался оттуда водой и всё пытался ухватить меня за крест. Зато никуда не убегал. Уходил от нас новоиспечённый христианин очень довольный проведённым временем, напоследок сказав мне с чувством: — Я ещё приду к вам креститься, мне у вас очень понравилось. Правда, с тех пор мы его больше не видели.

Так что, мой вам совет, крестите младенчика — в первые месяцы его жизни, когда он совершенно беспомощен и сопротивления не оказывает. Недаром в нашей древней традиции крестили преимущественно на восьмой день от рождения. Конечно, не запрещается крестить детей и постарше. Только, их бы предварительно поводить в храм, дать ребёнку пообвыкнуть, не боятся священника. Но кто это будет делать?

Сегодня редко кто обращает внимание на то, какие мысли крутятся у него голове, что он говорит и что делает. И не задумывается, что всё дурное откладывается где-то на уровне наших генов, и потом через одну единственную крошечную клеточку передаётся детям. Мы им радуемся, появляется на свет Божий родной тебе человечек, уж не знаешь чем его накормить и напоить, даже касаешься-то его осторожненько, чтобы не навредить. И сами же через свою греховную жизнь делаем жизнь бесконечно любимых нами детей и внуков порою невыносимой. Дитя итог рода, белая шапка на вершине высокой горы. И все, кто в основании этой горы, все эти многочисленные «пра-пра-пра», определяют своим бытием будущее того, кто сейчас на высоте.

Мои знакомые долгое время собирались крестить своих внуков, но всё откладывали. Им хотелось, чтобы оба сына, у которых дети родились почти одновременно, стали бы ещё и крёстными друг у друга. Только жили тогда братья в разных городах. И наконец, когда деткам исполнилось по полтора годика, вся многочисленная семья собралась в одном месте. Тогда и решили, что вот это самый подходящий момент для крещения. В то праздничное утро в крестильной часовне яблоку было негде упасть. Родственники в праздничных одеждах стояли вдоль её стен и умилялись на двух братьев, молодых красивых мужчин с замечательными детками на руках.

Начинаем таинство, как обычно, читаю вступительные молитвы, нарекаем детям имена. Батюшка во время действа трижды накладывает на крещаемых крестное знамение и начинает читать заклинательные молитвы. В этот момент один из малышей стал не то, чтобы плакать, а как-то подвывать. Сперва то, что от него исходило, напоминало скорее гул далеко летящего самолёта. Потом самолёт приблизился, и гул перерос в подобие горлового пения. Ребёнок кричал, но не заходясь в истерике, а монотонно на одной ноте. Я, пологая, что таким образом мальчик реагирует на то, что его разлучили с отцом, велел последнему взять сына на руки. Но гул не прекратился. Одно время мальчик только кричал, а потом, сидя на руках у отца, вдруг закружился вокруг невидимой внутренней оси. Сперва дитя стало вращать головой, поначалу медленно, а потом всё более и более ускоряя темп. Затем к голове подключились плечи, а вскоре всё его тельце во вращении превратилось в одну воронку с центром у пояса, то есть там, где его держал отец. Младенец быстро вращался и продолжал кричать всё тем же изматывающим нервы гулом на высокой ноте.

Я посмотрел на присутствующих в крестильной часовне. На их лицах уже не было того первоначального радостного выражения, напротив все были обескуражены происходящим, и главное, никто не понимал что происходит. Перед тем, как погрузить мальчика в освященную воду, когда я уже было взял его на руки, младенца начало всего выворачивать наружу. И мне чудом в этот момент удалось избежать осквернения купели. А когда рвота прекратилась, немедленно окунул его в воду. Поскольку мальчуган был ещё маленький, он практически и не сопротивлялся. После того, как я достал его из купели после третьего погружения, малыш уже не кричал и не раскачивался, его тельце обмякло, и он обессиленный повис на руках у отца. Потом мы совершили миропомазание и закончили крестить. На следующий день во время воскресной литургии ребёнок безропотно причастился и вёл себя в храме на удивление тихо.

Можно было бы и закончить на этом рассказ о крещении мальчика, если бы не последующие события в их семье. Поскольку я хорошо знаком с этой семьёй, то и всё, что потом происходило, происходило у меня на глазах. Буквально через несколько дней после крещения у отца ребёнка, который держал тогда мальчика, внезапно случился гнойный аппендицит, его чудом успели спасти от пеританита. Только — только молодой человек пришёл в себя после операции, как он немедленно ломает ногу. Но семью нужно кормить, а основным его занятием была шоферское дело. Отцу приходилось практически через день возить какие-то грузы в Москву. И он на свой страх и риск водил машину с одной здоровой ногой, пока, в конце концов, не попал в аварию и не лишился средства к существованию. Правда, всё, слава Богу, закончилось благополучно, семья помогла приобрести другой автомобиль, но мужчина так и не понял причину происходящих с ним несчастий и в храм не пришёл. Через пару лет семья распалась.

Собираешь родителей на беседу перед крещением. Во время разговора смотришь на лица, кому-то интересно, но таких немного, кто-то просто просиживает время потому, что иначе ребёнка не окрестят, а кто-то откровенно зевает. И думаешь порой, может не надо проводить эти встречи, ведь для подавляющего числа родителей это чистая формальность?

Хотя, здесь на днях разговорился с одной знакомой, она далека от веры и церкви. Не так давно от неё ушёл муж, и она ещё остро переживала случившееся. — Ты знаешь, я, наконец, увидела эту «фифочку», к которой он ушёл. Так, ничего особенного. Поначалу смотрела на неё и думала, где же я её раньше видела? И вспомнила, мы с Вадимом ходили к нашим друзьям, они как раз крестили у тебя ребёнка и вечером «обмывали ножки». Так эта «фифочка» была у них крёстной мамой. Даже помню, как она говорила: «Ничего так себе, миленькое действо, мне даже понравилось ходить там с зажженной свечой. Одно только напрягает, эта никому ненужная встреча с родителями и крёстными накануне. Батюшка нёс такую ахинею, представляете, он говорил, что в семье главным является мужчина. А жена должна ему повиноваться, как вам это нравится? И ещё все эти непонятные слова, некоторые я даже запомнила: «причастие», «исповедь», «воскресная школа». Ещё он говорил, что жена должна молиться о своём муже». Ей так ловко удавалось тебя пародировать, что мы хохотали не умолкая.

А сейчас думаю, может ты и прав, молилась бы я о своём Вадиме, она бы его и не увела.

В мою бытность на железной дороге, в нашей смене маневровым диспетчером работал такой Анатолий Иванович. К тому времени он уже заработал пенсию, но все еще продолжал трудиться. По природе своей был он человек незлой. Сам много лет отработал простым рабочим, потом окончил техникум и стал диспетчером. Мы, работяги, находились в его прямом подчинении. Конечно, мы были далеко не ангелы. И, как считал Иваныч, действенным способом удержать нас в рамках дисциплины, было недолгое, но регулярное профилактическое запугивание подчиненных перед сменой добрым матерным словом. Особо любимой фразой нашего маневрового была угроза — предупреждение: «Я вам, сукины дети, лапти-то сплету»! «Сплести лапти» означало выгнать со станции с треском.

Но мы прекрасно знали, что никого он не выгонит. Во-первых, потому, что не любил кляузничать, сам был рабочим, и понимал, что труд у нас тяжелый и опасный, а потом, выгони нас, других ещё найти нужно, и не факт, что те будут лучше. Так что старик, в соответствии с должностными инструкциями, беззлобно ругался, а мы на него и не обижались.

В это время уже начались повальные грабежи на железке, и Иваныча пугал тот азарт, с каким стали грабить вагоны его сослуживцы, и не только простые рабочие. Будучи человеком порядочным, он все никак не мог уразуметь, что произошло с людьми, которых он знал уже долгие годы, причем в столь короткое время?

«Вот, ты сам посуди», говорил он мне, «Мы же все на собрания ходили, и слова какие там высокие говорились: честь, совесть. А теперь партийные беспартийные, все эту совесть потеряли напрочь. Мы же совсем не так жили. Дружили, вместе на футбол ездили, отдыхали, детей в пионерлагерь возили. Ты поверишь, у нас на станции когда-то свой духовой оркестр был. Я с ремесленного училища на корнете играю. Тут недавно говорю, может, вновь духовой оркестр соберем, хохочут, пальцами у виска крутят.

Смотрю, каждый стал сам за себя, никто никому не нужен. Я ведь помню мальчишкой, как мы в войну выживали, голодали. Так ведь все-равно старались друг другу помочь».

«Иваныч», говорю, «Волчье время пришло. У людей клыки растут, словно у оборотней. Посмотри, вагоны, как кусок мяса, на части рвут, и никто не ропщет. Ты попробуй, глядишь и втянешься»?

Иваныч вздохнул, и отвечает: «Мне с прошлой ночной смены сетку лука сунули, а я, старый дурак, и польстился. Иду утром по городу в костюме при галстуке, а на плече у меня эта злополучная сетка висит. И кажется мне, что все люди смотрят на меня и догадываются, что я её украл. Думаю, зайду за угол и брошу. А потом мысль такая: а если кто меня увидит, что я сетку лука выбросил. Ведь точно поймут, что я вор. Так я её домой и принес. Как, помнишь, в каком-то старом кино, человек нес букет цветов любовнице, а пришлось его домой нести. Все хотел от него избавиться, но ничего не получилось. Так и я этот лук домой принес. Поверишь, красный шел, как рак. Но больше нет, уволь, я на это дело не гожусь».

Как-то, вышли мы на работу в ночную смену. С утра ещё, помню, собирались за зарплатой идти. Вот ребята наши и решили под зарплату в карты перекинуться. Видать у них договоренность была заранее, потому что денег с собой имели полные карманы. Играть сели в самом начале смены. Сперва, для хорошего настроения, выпили винца, закурили по папироске, и для разминки бросили на кон мелочь. Азарт в игре, как известно, наступает постепенно, и ставки, понятное дело, тоже растут постепенно.

Прошло часа полтора и на столе, напротив каждого из игроков, деньги лежали уже солидными горками. А ещё через час другой на кону была годовая зарплата любого из нас. Мы тогда неплохо зарабатывали, но возможность беспрепятственного воровства сделала моих товарищей настоящими нуворишами. Играли умело, рискованно. Я с замиранием сердца наблюдал, как на кон за один ход на стол выбрасывалась моя месячная зарплата. Оно и понятно, деньги шальные, их, в общем-то, и не жалко. Главным для них тогда была игра. Я увидел, что такое азарт. Адреналин вбрасывался в кровь наверно в таких же объемах, что и вино.

Понятное дело, при такой игре на работу уже не оставалось ни времени, ни внимания. И, естественно, наши вагоны покатились не туда, куда должны были катиться, и не тем числом, и ни теми номерами. Горка, что говорится, начала безобразничать. По громкой связи понеслись сперва отдельные реплики Иваныча, но вскоре это уже был сплошной вой совершенно непередаваемых ругательств. Его коронное обещание «сплести нам лапти», было из них самым невинным.

К этому времени на кон уже пришли доллары, и маневровый мог с таким же успехом орать себе хоть до утра. Для моих коллег он уже не существовал. Иваныч, думая, что работяги перепились, решил придти к нам непосредственно на рабочее место и устроить разнос, как он и прежде это делал.

Когда я увидел приближающегося диспетчера и предупредил игроков, никто из них и ухом не повел в мою сторону. Какой может быть диспетчер, когда игра уже приняла такой серьёзный оборот?

Пылая гневом, Иваныч подбежал к нашей будке, и распахнул дверь. Он, было, открыл и рот, чтобы предложить «сплести нам к утру по паре лаптей», но, увидев на столе такую кучу денег, остолбенел, не зная, что и сказать.

Один из игроков, тот, что сидел спиной к выходу, не сбрасывая карт, взял пальцами свободной руки из кучи несколько крупных банкнот. Спокойно, не вставая со стула, повернулся в сторону Иваныча, и бросил деньги ему в лицо со словами: «Твое. Пошел вон». Потом он отвернулся от диспетчера, и игра продолжилась. Иваныч для них умер. Никто в его сторону даже не смотрел.

Я сидел в углу и наблюдал за всей этой картиной. Мне было искренне жаль старика, что он мог сделать? Лишить моих друзей премии, так это смешно. На столе лежало, по меньшей мере, несколько годовых премий на всю нашу бригаду вместе взятую. Уволить нас, а кто будет работать? Молодежь уже тогда к нам особенно не шла, зачем, деньги можно было делать уже по-другому.

Иваныч оторопело смотрел на игроков, затем перевел взгляд на деньги, что бросили ему в лицо, потом медленно повернулся и пошел обратно. Я видел, как он закрыл лицо руками, и его уже старческие плечи часто-часто затряслись. Старик шел и плакал. Его обидели те, кого он знал уже много лет, кого он по-своему любил, с кем вместе ходил на демонстрации, праздновал день железнодорожника и просто дружил семьями. Ещё вчера никто бы не посмел так оскорбить старого заслуженного человека. И не только из-за того, что он был пусть небольшой, но все-таки начальник, но ещё и потому, что вчера ещё между нами были человеческие отношения, мы были способны слышать друг друга. Мы на самом деле могли поинтересоваться, как твое здоровье, друг? А теперь нас интересовали только деньги.

Утром Иваныч подал заявление на расчет и ушел. Спустя несколько месяцев я, неожиданно для себя, встретил его в наших местах. Оказывается, у него недалеко был домик, ещё от родителей остался. Мы обрадовались друг другу, и разговорились. Я помня давнее музыкальное увлечение Иваныча, спросил его : «Ну, ты как, корнет — то ещё не забросил»?

Тот немного помолчал, словно сомневаясь, стоит ли мне об этом говорить, все-таки сказал: «Ты знаешь, в городе в наших клетушках, трубить невозможно, сразу в стенку стучать начинают. Вот, живу летом в деревне. Раньше здесь было вольготно, а теперь москвичи вокруг все дома скупили. Я тут было по привычке начал играть, так мне молодежь соседская и говорит. «Ты завязывай с трубой, дед, а то мы на тебя собаку спустим». Вроде, улыбаются, а шут их знает. У них пес, что твой телок. Но я приспособился: беру корзинку и иду в лес, словно за грибами, а инструмент — в рюкзак. На берегу Клязьмы такое место нашел замечательное, и главное людей там нет. Никому не мешаю».

Приблизительно через год случайно узнал, что Иваныч умер. Так и не вписался старик в наше светлое капиталистическое завтра.

— Так, очень хорошо, батюшка, сидим и рот не закрываем.

Татьяна Александровна отворачивается к своему столику и, быстро смешивая содержимое из разных бутылочек и мешочков, начинает творить будущую пломбу. Одновременно она продолжает наш было прервавшийся разговор, а вернее свой монолог, поскольку мои редкие междометия «угу» и «ага» вряд ли можно принимать всерьёз.

— Значит, внучка у вас родилась, как славно! Мои вам поздравления, отец Александр.

В ответ я благодарно угукнул.

— Девочки — это замечательно, лучше чем мальчишки. И если она появилась в конце июля, а это у нас по знаку будет «лев», то выходит, — Татьяна Александровна на мгновение оставила в покое свои бутылочки, — что у вас родился «лев» в год «тигра»!

И уже с неким то ли сочувствием, то ли восхищением повторила:

— Батюшка, поздравляю, но и не завидую, в вашей семье родился командир!

Понятно, что в ответ я вновь что-то благодарно промычал, а про себя подумал: «Что, ещё один командир? Ну, то было вполне ожидаемо». Евы, в принципе, любят командовать. И чем меньше идёшь с ними на конфликт, тем больше они воспринимают твою позицию как проявление слабости и на подсознательном уровне решают, что верховное командование автоматически переходит в их руки.

Прошёл год, дочка с Лизаветой приехали в гости. Садимся обедать, матушка подаёт первое и немедленно делает мне привычное замечание:

— Дедушка, ты взял не ту ложку, твоя — десертная. Сколько раз тебе повторять, ты ешь слишком быстро, а пищу, прежде чем проглотить, необходимо жевать.

Действительно, как научили меня в армии, что на обед из трёх горячих блюд отводится двенадцать минут, так эта дурная привычка по жизни за мной и увязалась.

Молча откладываю столовую ложку и тянусь за десертной. И в эту же минуту раздаётся голос в мою поддержку:

— Мама, наш папа — личность и свободный человек, а потому он сам имеет право выбирать, какой ложкой есть ему суп.

Мне интересно, что будет дальше, а дальше происходит следующее, «львёнок» Лизавета, издав соответствующий «рык», указала пальчиком на обе мои ложки и затребовала их себе. А потом, довольно улыбаясь, принялась лупить ими по столу. Конечно, это было очень смешно, но про себя я, однако, отметил: вот он — командир моих командиров.

Раньше, когда я ещё был маленьким, мне было интересно размышлять о будущем. Всегда представлялось что-то необыкновенное. Читая фантастику, того же Ивана Ефремова, я восхищался человеком будущего, совершенным во всех отношениях — и духовно, и телесно. С тех пор прошло уже лет сорок, а ничего интересного и никакого совершенства. Человека даже последней радости лишили.

Вот должен у тебя ребёнок на свет появиться, и ты до последнего дня гадаешь, кто же там родится — мальчик или девочка? Волнуешься, переживаешь, всё думаешь, а как мы его назовём? Ага, если девочка, то вот так, а если пацан, то этим именем. Завтрашние бабушки суетятся в приятных хлопотах и шьют для младенчика оба комплекта: и красный, и голубой. Интрига все девять месяцев.

Помню, как у моего соседа жена рожала, ещё в те далёкие годы. Уже скорая приезжала, отвезли роженицу куда положено, а сами бегом в магазин. Накупили всего-всего, накрыли стол и сидят в ожидании известий. Наконец долгожданный звонок:

— Ивановы? Поздравляем, у вас девочка! Рост такой-то, вес такой-то.

Ивановы вне себя от радости стреляют в потолок шампанским, кричат тосты и пьют за новоиспечённого папашу. Хоть и «бракодел», а всё одно, молодец! Проходит где-то час времени, снова звонок:

— Ивановы? Поздравляем, у вас мальчик! Рост такой-то, вес такой-то.

Ивановы снова радуются, нет, зря они молодого папашу обижали, «бракоделом» называли — мальчика родил, да какого богатыря. В ход идут бутылки с горячительным, и пир у них горой. В самый разгар веселья опять звонят:

— Ивановы? Поздравляем, у вас двойня! Мальчишки.

Тут Ивановы протрезвели. Как двойня? И вообще, что значат все эти звонки? Сперва девочка, потом звонят, будто мальчик. А может девочка, а потом ещё и мальчик, тогда что означает ещё и «двойня»? Может, их там уже четверо родилось? И счастливый папаша уже не такой счастливый, ходит затылок чешет: сколько же у него теперь детей-то? Один, два, четверо? Ничего не понимает.

Тогда идут к нам и просят мою маму перезвонить разобраться в ситуации, пускай уточнят, за кого конкретно пить, а то они уже запутались.

Звоним в роддом. Там отвечают:

— Сейчас разберёмся. Иванова Екатерина, такого-то года рождения? Домашний адрес такой-то? Ожидайте, ещё не рожала, но уже в предродовой палате, так что готовьтесь.

И снова у Ивановых радость, хоть как-то ситуация прояснилась, и папаша счастлив, всё-таки, ну, сами подумайте, куда четверых-то? Бегом за стол. Вновь улыбки на лицах и откупориваются новые бутылки:

— Выпьем за Катю, чтобы всё у неё там было хорошо!

Сегодня такую ситуацию просто невозможно себе представить. Чуть только порадовались самому факту, что вот оно, скоро будет, а всёвидящее око уже докладывает: «Поздравляем, у вас девочка» или «мальчик». Оно ещё не родилось, а уже есть имя и одёжку нужного цвета закупили.

Короче, нет интриги, нет ожидания, а есть только сухой факт.

Сегодня роженица до последней минуты в «аську» сообщения отсылает, как у неё дела обстоят. Порой недоумеваешь: у них чего, там мобильники вообще не отбирают? Не прошло и пятнадцати минут, как младенчик народился, а уже звонят. Причём сами и звонят. Будят родителей, мужей, любимых, мол, поздравляю вас, дорогие, вы уж и про нас там не забывайте.

Всё чаще и чаще на свет появляются детки из пробирки. Хорошо это или плохо? Не знаю, просто всегда считалось, что дитя есть плод любви, а эти? Плоды технологий?

Порой прибегают к услугам суррогатных матерей, а тогда и вовсе не понять, чей он, этот ребёнок, и кто его мама?

Наука развивается стремительно, несомненно, в скором будущем придумают некий «инкубатор», заменитель материнской утробы. Тогда весь процесс будет выглядеть приблизительно так: сперва в пробирках с исходными клеточками «нахимичат», подберут нужный пол, потом из пробирки в инкубатор, и в положенное время, пожалуйста, получите готовый продукт.

Боюсь, что тогда и остальные, те, кто и сами могут, тоже рожать перестанут. А зачем мучиться-страдать? Только чей это в таком случае будет ребёнок? Инкубаторов? И ещё, а будет ли он кому-нибудь дорог? Станут ли его любить, как собственного, выстраданного?

Да, вопросов больше, чем ответов.

То ли дело в наши годы. Помню, как я нарезал круги вокруг московского главпочтамта. За ним как раз находился переговорный пункт, и я с кучей пятнадцатикопеечных монеток в кармане только и делал, что поминутно поглядывая на циферблат, пережидал ещё один мучительный час, чтобы вновь бежать звонить в Гродно и узнавать:

— Ну, что там у вас, как дела? Пока ещё ничего?

И снова кружить, и вновь звонить. Потом зачем-то зашёл на почту и написал ей письмо. В тот момент я физически страдал так, будто это не она, это я рожаю. Через несколько дней моё письмо доставят в роддом и целая палата рожениц, как в фильмах про далёкие военные годы, будет хором читать моё письмо и рыдать.

И вот наконец долгожданная минута: узнаю, что родила и что родила девочку. Почему-то я хотел мальчика, но, намучившись бродить по улице имени Горького, в конце концов был согласен и на девочку.

Боже мой, как я был счастлив. Редко когда ещё я так ликовал, всё моё нутро мне кричало: «Ты стал отцом! Теперь у тебя есть твоя собственная девочка!»

Интересно, станет ли будущий счастливый отец скакать от радости вокруг инкубатора?

Несомненно, внуков любят больше, чем детей. Раньше всё пытался понять причину этого феномена, теперь знаю. Недаром в народе говорят, «старый, что малый».

У мною почитаемого Виктора Викторовича Конецкого есть такое интересное наблюдение. Если ты, став дедушкой, сидя в ванной, вдруг принялся играться игрушками твоего внука, то знай, это тебе привет с того света.

Старики исподволь, не осознавая, начинают готовиться к уходу, и тогда обостряется желание внимательнее рассмотреть и познать то, что всю жизнь тебя так привычно окружает и мимо чего ты проходишь и не обращаешь никакого внимания.

Смотрю на фотографию моей внучки: она сидит на каком-то берлинском лужке перед каким-то мемориальным зданием и внимательнейшим образом изучает одуванчик. Когда-то раньше я тоже срывал эти белые пушистые шарики, дул на них изо всех сил и смотрел, как разлетаются в разные стороны их маленькие парашютики. Потом перестал это делать — недосуг, да и по-детски всё это как-то. А теперь мы вместе с Лизаветой снова дуем на цветок, и меня на самом деле это увлекает.

Столько лет под моим окном каждое лето стрекочут кузнечики, а как они это делают, никогда не видел. Скажу больше, мне было совершенно безразлично, как они это делают, до тех пор, пока этим вопросом не заинтересовалась моя внучка.

Мы-таки нашли большого зелёного кузнечика «Кузю», который сидел на веточке высокого куста, прямо напротив наших глаз. Когда мы приблизились к нему совершенно и, отведя в сторону другие ветки, увидели стрекочущего Кузю, то поразились, с каким самозабвением он это делал. Мой «львёнок» тут же решил схватить кузнечика, но я объяснил ей, что крошечный скрипач так увлёкся своей маленькой скрипочкой, что потерял всякую осторожность. И что он так старается, чтобы всех нас порадовать своей виртуозной игрой.

— Нельзя обижать музыканта, малыш. Иначе мир потеряет свои привычные краски, а наша жизнь станет серой и скучной.

Вот попытался бы я то же самое про маленькую скрипочку и про кузнечика «Кузю» рассказать Лизаветиной маме или тому же отцу благочинному — представляю, как бы они на меня посмотрели. А Лизавета поняла. Наверно, наши души — детей и стариков — способны входить в некий неведомый науке резонанс.

Внуки даются нам в награду: с ними мы возвращаемся в наше собственное детство, становимся сентиментальнее, а вместе с тем немного добрее и чище. Время идёт, они вырастут и уйдут во взрослый мир, а нам останется ожидать их редких телефонных звонков. Только не будем на них обижаться, потому что так устроен мир и они нам ничего не должны за нашу любовь. Время придёт, и то, что мы передали им, они отдадут своим внукам.

Этим летом мы с матушкой снова засобирались в Черногорию. Узнав об этом, наши дети надумали ехать вместе с нами. Перед поездкой в разговоре с одной молодой бабушкой я поделился планами и услышал от неё с нотками разочарования:

— Так значит, вы в качестве гастарбайтеров, а я думала, отдыхать…

Тогда я её словам особого внимания не придал, и только потом понял, что означала эта фраза.

Вообще-то в Черногории мы с матушкой уже были и много поездили по стране вместе с Милорадом, нашим гидом, в конце концов ставшим ещё и нашим другом. Желание новой встречи появлялось всё больше и больше. Поэтому, когда встал вопрос о выборе места отдыха, я не колеблясь указал на Черногорию. Решили только сменить место дислокации, а поскольку в прошлый раз были в Свете Стефане, то в этом году остановились на Рафаиловичах.

Мне нравится эта крошечная страна, где никто никуда не спешит, где любят посидеть в холодке и, неспешно попивая кофе, листать пухлые газеты со сводками последних спортивных достижений и множеством некрологов.

Почему-то местные жители очень любят читать некрологи, может, в этом и таится секрет их философского отношения к окружающему миру?

В первый же день, как приехали, молодёжь, арендовав машину, принялась путешествовать по разным местам, а нам предоставила наслаждаться общением с Лизаветой. Знаете, я совершенно не жалею, что так получилось. Общение с маленьким забавным и родным тебе человечком вполне компенсирует все эти поездки. Только очень уж это хлопотное дело.

Каждый вечер мы с матушкой обдумывали план действий на следующий день. Куда ехать за продуктами, что приготовить для ребёнка, куда пойдём до обеда и где станем проводить время вечером. Поскольку выбор у нас был небольшой, то до обеда мы все вместе уходили на пляж в Каменово, а вечером до приезда молодых катали коляску по набережной.

Эти две недели под палящим солнцем, дни, неотличимо похожие друг на дружку, — не отдых. На самом деле это работа, и работа нелёгкая. Тогда я и вспомнил слова той молодой бабушки:

— Так вы, значит, гастарбайтерами.

Уставал так, что однажды днём, приняв душ, упал на кровать и тут же провалился в сон. И снится мне, что бредём мы по африканской пустыне. Я толкаю перед собой оранжевую коляску с Лизаветой. За нами идёт матушка, в руках у неё надувная «черепаха». Вокруг почему-то колючая проволока и боевые порядки немецкого африканского корпуса фельдмаршала Роммеля. Нас никто не трогает, немцы молча провожают глазами нашу компанию, и в глазах их сочувствие.

Приснится же такое, главное, причём тут Роммель?

А к Милораду я всё-таки выбрался. Утром, проводив своих на пляж, взял такси и поехал в Свете Стефан. Вместе со мной в машину села и одна словоохотливая россиянка и с ходу принялась расхваливать престижный отель, в котором остановилась, комфортабельный номер в несколько комнат, питание в их ресторане, бесплатный массаж и ещё много-много чего. Конечно, мысленно я сравнивал все это с нашим с матушкой номером в двухзвёздной гостинице, правда, нас он вполне устраивал.

— Всё благодаря моему сыну, — с гордостью продолжала женщина, — это он устроил мне такой замечательный отдых. А вы, если не секрет, где остановились?

— Недалеко, в Рафаиловичах, только нам здесь не до отдыха, мы гастарбайтеры.

— Как интересно, всегда думала, что гастарбайтеры — это только где-то там у нас, вроде узбеков на стройке. Вы тоже здесь что-то строите?

— Нет, мы не строим, мы с женой внучку пасём.

И в двух словах я поведал ей о наших суровых трудовых буднях.

Сперва она улыбалась, потом перестала, а прощаясь произнесла:

— А мой сын до сих пор не подарил мне внуков.

Смотрю на неё и понимаю, что сейчас она мысленно старается подобрать эпитет в его адрес.

— Поросёнок? — подсказал я.

— Паразит! — засмеялась моя попутчица и, немного замявшись, почему-то шёпотом добавила:

— Я завидую вам и тоже хочу быть гастарбайтером.

Не стану рассказывать, как я искал и нашёл Милорада, главное, мы встретились и обнялись, словно старые друзья. Потом сидели в маленьком ресторанчике, пили кофе и апельсиновый сок в маленьких пузатых бутылочках.

— Милорад, скажи, почему вы, черногорцы, такие медлительные и флегматичные?

— Потому что очень жарко. При сорока градусах хочется спать где-нибудь в теньке.

— Значит, зимой вы пробуждаетесь и становитесь активными?

Милорад смеётся:

— Зимой туристов нет, делать нечего. Нет смысла и суетиться. Зимой мы усаживаемся возле каминов, читаем газеты и пьём ракию.

Ресторанчик разместился достаточно высоко над морем, потому перед нами превосходный вид на их знаменитый остров.

— Красиво здесь у вас, словно в раю.

— Красиво и тихо, — согласился Милорад, — но не всегда. Ты же знаешь, что наш остров вместе с домами и храмами отдали в аренду непонятно кому на много лет вперёд. Новые хозяева вроде как из Сингапура, строители из Греции, управляющий — ирландец. Короче, стали эти таинственные владельцы перестраивать на острове всё, как им вздумается. Решили они установить и комфортабельные джакузи, но не нашли другого места, как только то, где стоял храм в честь святого князя Александра Невского. Они разобрали церковь, и из её камней соорудили фундамент под эти самые джакузи.

В своё время, ещё в средневековье, остров и вся эта земля принадлежали роду Паштровичей. Я как раз к этому роду и отношусь, и храм Александра Невского строили мои предки, а сейчас на этом святом для меня месте кто-то непонятный городит свои джакузи.

Мы с друзьями решили бороться. Вход на остров со стороны суши перекрыт, а со стороны моря, пожалуйста, заходи. Мы взяли несколько имеющихся у нас лодок, загрузили строительным материалом и ночью перевезли его на остров. Денег собрали немного, поэтому стали продавать ценности, какие у кого были. А потом о том, что мы задумали, узнали люди и весь город включился в общее дело.

Ты бы видел, что тут творилось по ночам. Народ, словно муравьи, нес к пристани кто камни, кто цемент, доски, гвозди. Всё это везли на остров, а строители на прежнем месте возводили разрушенный храм. В ресторанчиках — вот в этих, что у моря — хозяева готовили еду и кормили тех, кто строит. Это было такое воодушевление, такой всеобщий подъём, а руководил всеми отец Синеша. Ты его должен помнить, в прошлый твой приезд вы служили с ним вместе в монастыре в Прасковице.

Наши храмы маленькие, не то, что в России, и за две недели общими усилиями церковь Александра Невского вновь стояла на прежнем месте. Узнали об этом арендаторы и пожаловались властям, а те решили храм опять снести, как якобы возведённый незаконно. Но никто из черногорцев не соглашался его разрушить.

Стали искать добровольцев среди заключённых Им сказали, нужно сделать кое-какую работу, а за неё вам уменьшат срок. Люди согласились, но когда приехали на место и поняли, что им предлагают разрушать, отказались и забросили молоты в море. «Мы лучше вернёмся в тюрьму, — говорили они, — но иудами не станем». Сейчас эти молоты хранятся у нас в импровизированном музее, но поверь, придёт время и здесь будет настоящий музей народного сопротивления.

Тогда власти привезли албанцев и их руками под охраной полиции снесли наш храм, а отца Синешу решили выслать в Сербию.

Что было делать, у кого искать помощи и защиты? Через наших друзей мы обратились к верующим в России, ведь Александр Невский наш общий святой. Приехали ваши журналисты, потом приезжали официальные лица. Это преступление стало достоянием мировой общественности. Засуетились и наши руководители, у нас не так давно состоялась встреча с одним министром. Мы сказали ему так: «Господин министр, знайте, за нашу святыню, за храм Александра Невского, мы решили стоять до самой смерти».

Мы хорошо понимаем, пока есть православная Россия, будем и мы, не станет России — и вместо наших храмов понастроят вот такие «джакузи». Только прежде они будут вынуждены расправиться с нами, черногорцами.

Когда мы уже расставались, я снял с себя маленький серебряный образок своего святого, князя Александра, и вручил его Милораду:

— В России есть такая высокая награда — орден Александра Невского, я не могу наградить тебя этим орденом, зато могу оставить тебе мой образок, и пусть святой князь хранит тебя.

Милорад подвёз меня на пляж в Каменово, и я возвращался к своим с тяжеленным черногорским арбузом, внешне напоминающим кабачок-переросток, и пакетом огромных слив из милорадова сада. Снова мы плескались с Лизаветой у самого бережка, собирали камушки, и здесь в какой-то момент я увидел двух молодых людей. Он и она, такие ещё беленькие, незагоревшие. Но главное, они смотрели друг на друга глазами, в которых легко читалась любовь.

О! Я знаю, что бывает после того, как молодые люди смотрят друг на друга такими глазами. Это отличная примета для их родителей. Дорогие мои, готовьтесь, скоро и вы вольётесь в наши дружные гастарбайтерские ряды. Так что годика этак через два приезжайте сюда, в Каменово на пляж, здесь хорошо отдыхать с детьми. Конечно, нас тут таких немало, но ради вас мы подвинемся. Ведь мы делаем одно общее и важное дело, наших маленьких «львят», «тигрят», «поросят» и прочих «зверюшек» превращаем в человеков, и кроме нас, дедушек и бабушек, добровольных гастарбайтеров любви, заниматься этим некому.

А то, что мы с Лизаветой сюда обязательно вернёмся, я даже не сомневаюсь, хотя бы ради того, чтобы познакомить её с моим другом Милорадом, его внуками и детьми. И ещё показать ей храм нашего общего русского и черногорского святого — великого князя Александра Невского.

Кто из нас не любит поспать? Я таких ещё не видел. Нет, конечно, кто-то, может быть, и хотел бы поспать подольше, но не спится, кого-то совесть мучает, а, у кого возможности нет. Но, что бы, «не любить», таких не встречал. И в тоже время, человек создан для движения. Потому, что движение — это жизнь. И, вот, как тут совместить человеку две таких несовместимых стороны бытия? Казалось бы, невозможно, ан, нет, есть такие находчивые люди, которые ходят и спят одновременно, и мы их называем «лунатики».

Конечно, это шутка, на самом деле, быть лунатиком — очень проблемно, особенно если ты молодой человек и тебе нужно идти служить в армию. Одно дело служить в небольшом коллективе, где все знают о твоих «тараканах» и относятся с пониманием. И совсем другое — жить в помещении, где располагается учебная рота человек в 150. Да, и с оружием тоже будет непросто. Пошли лунатик в караул, и жди от него сюрпризов. Поэтому таких ребят обычно стараются предварительно подлечить, и уже потом призывать.

Сын одной нашей прихожанки получил повестку из военкомата на предмет призыва в армию. Он учился в институте, но, что-то там у него не заладилось, и встал вопрос о его отчислении. Парня ещё не отчислили, а документы в военкомат уже отправили. И просит меня его мама: — Батюшка, не мог бы ты похлопотать перед военкомом, чтобы моего сына направили служить в какую-нибудь маленькую часть, проблема, мальчик — лунатик. А я, как раз, незадолго до этого слышал, что в соседней с нами области есть такая воинская часть, где службу проходят православные ребята. Что, если нам съездить туда на разведку? Вдруг удастся пристроить нашего лунатика в верующий коллектив.

И мы поехали. Оказалось, что находится она в Арсаках, это совсем недалеко от Сергиева-Посада. На территории воинской части, словно, некий духовный анклав, располагается мужской монастырь. На проходной военные, посмотрев на мой крест, пропустили нас без лишних вопросов, и мы проехали к монастырю. Правда приехали в несколько неудобное время, здешние монахи молятся или ночью, или рано утром, поэтому, когда стали искать тех, кто бы мог показать нам монастырь и рассказать о православном воинстве, никого не нашли, все отдыхали.

Но Господь нас не оставил и послал ангела, в виде старенького батюшки в подряснике и с белым крестом на груди. Дедушка что-то ворчал по поводу вечно невовремя приезжающих паломников, но как человек добрый, он не мог всё время бурчать, и потому, в конце концов, стал рассказывать о монастыре. А монастырь знатный, именно здесь подвязался известный старец преподобный Алексий Зосимовский, руке которого был доверен жребий на выборах патриарха в 1917 году. О самом же основателе монастыря преподобном Зосиме мало что известно. Зато, когда мы вошли в храм и батюшка повел нас к его мощам, все одновременно почувствовали насыщенный запах цветочного мёда. Наверно свечи пахнут, подумал я. Вентиляция слабая, вот и остались стоять запахи с утренней службы. Но чем ближе мы подходили к мощам преподобного Зосимы, тем сильнее ощущался этот запах, а когда монах открыл раку, то, словно, все запахи радостного лета наполнили храм. Честное слово, не доставало только пения птиц.

Удивительное явление, как можно объяснить, что останки людей, живших много лет назад способны так благоухать. И, ладно, если бы благоухали только целые мощи. А то ведь, помню, как один батюшка делился с нашим храмом частицей мощей святого, ещё домонгольского периода. Сами мощи в годы гонений бесследно исчезли, но сохранились частичками в старых иконах. Мы, заранее готовясь, написали образ святого, я взял с собой мощевик и поехал к другу. Когда он открыл частицу, то оказалось, что извлечь её из хранилища невозможно. Дело в том, что среда, в которую её поместили, схватилась за долгие годы так, что сама превратилась во что-то наподобие застывшей эпоксидной смолы.

Наблюдая мой расстроенный вид, товарищ меня успокоил: — Не переживай, отец. Мы с тобой поступим по-другому. Раз её невозможно извлечь, тогда мы возьмём копие и постараемся снять с частицы стружку. Так мы и сделали, собрав потом эти драгоценные стружечки на кусочек воска. Привёз я мощевик в наш храм, положил на ночь на престол, а утром следующего дня пошёл монтировать его в икону. Захожу в алтарь и не могу понять, откуда взялся этот дурманящий гвоздичный запах? Запах восточных пряностей. И только после долгих и безрезультатных поисков, я, наконец-то понял, что благоухает вот эта самая микроскопическая частичка мощей святого человека, много веков назад принявшего мученическую кончину от рук язычников.

А здесь, в монастырском храме, такая благодать! Хотелось петь, хотелось смеяться и всех любить. Так посещает нас благодать Божия, она несёт в себе радость и ликующий покой. Наверно там, куда мы стремимся, именно так всё и благоухает. А на земле подлинная радость даётся только на мгновения, чтобы мы знали, какая она на самом деле. Иначе не могу объяснить, почему подвижники в той же Киево-Печерской лавре просили замуровывать их в пещерах, где не было ни света, ни общения с людьми, ничего не было, кроме этой радости, ради которой человек и бежал от всего земного.

Причём, замечаю, что, иногда мощи, даже когда раку открывают, не издают никаких запахов, а в другой раз благоухают и обильно. Наверное, это в какой-то степени зависит и от нас самих, в каком в этот момент мы находимся состоянии. Кто-то ощущает благодать, кто-то — нет.

Узнали мы, что в часть, где служат православные ребята, просто так не попасть, нужно предварительно пройти массу согласований, прописаться при Лавре, и уже призываться Сергиево-Посадским военкоматом. Короче, заранее надо было беспокоиться. И потом, ребята служат не в одном, а во многих подразделениях, но имеют возможность посещать храм, участвовать в богослужениях, и даже учиться в музыкальных учебных заведениях. Кстати, хор там знатнейший.

Возвращаясь из монастыря, мы решили заехать к преподобному Сергию. Тем более, что Лавра совсем рядом. И, уже минут через сорок входили в монастырь. Людей, как обычно, было много, и в Троицком храме, у мощей Преподобного — тоже. Но мы смогли пройти приложиться к раке, и остались стоять здесь же, возле столпа.

В этом храме можно стоять и молиться до бесконечности. В нём даже сама атмосфера какая-то «густая», так что, можно «опереться» на воздух и застыть. Тело не устаёт, кажется, сутки можно простоять, не сходя с места. Я люблю наблюдать за молитвой моей матушки возле мощей Преподобного, она может длиться часами.

Стою и думаю: — А ведь, я ещё никогда не прикладывался к открытым мощам святого Сергия. Для этого нужно приходить на братский молебен, который начинается очень рано утром. Значит, нужно где-то искать приют здесь же в городе, чтобы заночевать. А я человек домашний, и в чужой постели не засну.

Правда, однажды, моя мечта чуть было не исполнилась, причём совершенно неожиданно. Стою к мощам, вот-вот подойдёт моя очередь приложиться, как, вдруг прямо передо мной встаёт монах и перекрывает собой движение. И смотрю, а он открывает мощи, во мне всё ликует, свершилось! Вот теперь-то я точно приложусь! Тут же мысль: а почему именно передо мной батюшка монах открыл раку, может потому, что увидел, что я священник? А почему тогда раньше не открывали? А вдруг он это делает по внушению самого Преподобного!?

Но монах пропускает вперёд двух красиво одетых женщин. Они приложились к мощам и отошли. Монах стоит ко мне боком, и о, ужас! Он собирается закрыть раку. Те, кто стоял за мной, стали невольно напирать, чтобы «проскочить» и успеть приложиться до того, как мощи будут закрыты. Но монах, видимо, человек в таких ситуациях опытный, профессионально отодвинул нас задом, закрыл раку, и, ни на кого не обращая внимания, ушёл. Я провожал его взглядом, и мне было стыдно за мои тщеславные мысли.

А в этот раз я, словно, услышал, стой и никуда не уходи, и не ошибся. Монах, но уже другой, подошёл к раке и, остановив движение к мощам, стал её открывать. Матушка толкает меня в бок: — Иди, быстрее. Я не заставил её повторять дважды, и быстро проскользнул к мощам за спиной у монаха. Моему примеру немедленно последовали ёще двое случившихся здесь же батюшек. И хотя всех людей отвели в сторону, нам, священникам разрешили остаться. Это был добрый знак. Я стоял и молился.

Обращаюсь к монаху: — Батюшка, благослови приложиться. Тот отвечает: — Погоди. Люди приложатся, потом вы. Кто такие «люди» он не сказал, но ждали мы их долго. — Может, мы, всё-таки, приложимся, да отойдём? — Подожди, — устало отвечает монах, — я же сказал, люди приложатся, потом вы.

Ещё минут через пять появились большие судейские чины, лицо одного из них мне было хорошо знакомо по телевизионным новостям. Остальные были его коллеги из европейских государств. Наш подошёл первым и, как положено, трижды перекрестясь, с чувством приложился. Кстати, после этого, я его зауважал. Остальные «люди» к мощам прикладываться не стали, только, подобно другим туристам, с интересом заглядывали в раку. Я побоялся, что монах забудет про нас и не исполнит обещания. Потому не стал ждать особого приглашения, и сразу же последовал за иностранцами. Монах не препятствовал. Как же я его в тот момент полюбил. Потом до меня дошло, вот, позволь бы он нам сразу же приложиться, и отойти, то и не провели бы мы столько времени рядом с открытой ракой. Спасибо тебе, добрый человек.

Почему-то вспомнился дежурный монах при мощах святителя Тихона Задонского. Мы тогда приехали в монастырь вчетвером и стояли возле раки святого. К нам подошёл монах с огненно-рыжими волосами, и, сияя обворожительной улыбкой, сам предложил открыть мощи. Священникам, мол, открываем. Мы приложились, только отходить, а в храм заходит целый автобус паломников, и без батюшки. Умоляюще смотрят на нас, а подойти к мощам не решаются. — Отец, — обращаюсь к монаху, — а позволь они тоже приложатся. Тот на секунду замешкался, ведь со священником только. А потом, найдя выход из затруднительного положения, радостно воскликнул: — Будем считать, что они с вами! Сколько лет прошло с той поездки, а я как вспоминаю того монаха, так на сердце хорошо становится.

Отец Олег, мой близкий друг, выпускник семинарии при Лавре, рассказывая о знаменитом монастыре, неожиданно спросил: — Слушай, бать, а ты был в палате, где ещё царь Иоанн Грозный обедал? Узнав, что я там ни разу не был, и даже не подозреваю о её существовании, батюшка велел мне непременно там побывать, и даже, более того, отобедать в ней. — Вообще-то, раньше там принимали только важных гостей, политиков, а сегодня при желании, можно пообедать даже обычным людям. Конечно, обо всём нужно заранее договариваться. Но, самое главное, к обеду можно пригласить певчих из знаменитого лаврского хора. Ты же знаешь, как они поют, вся душу переворачивают.

Я стал было отказываться: — Что ты, отец, мы никогда себе ничего подобного не позволяем, мы слишком простые люди, чтобы вот так. Обычно заходим там же на территории в «стекляшку», берём чайку, коврижку медовую, и ничего больше не нужно. — Да, ладно тебе, батя, что мы, не люди что ли? Короче, в следующем месяце приглашаю тебя с матушкой на мои именины, отобедать в царскую палату.

Прихожу домой и передаю супруге разговор с другом. Матушка регент, и не просто регент. Покойный отец Матфей Мормыль из тех же самых мест, что и моя жена. Он сам рассказывал о том, как учился делать первые шаги на клиросе. И трогательно было читать о том, что на этом клиросе в то время пели слепые монахини из Владикавказского Свято-Покровского женского монастыря. Когда монастырь закрыли, то сестёр разогнали, и слепенькие певчие нашли приют при этом самом храме, куда пришёл будущий профессор духовного пения. Они-то и учили его слышать музыку, так, как её могут слышать только слепые. И уже его творчество понесло на себе отпечаток той традиции, которую передали ему эти женщины. А прабабушка моей жены и была игуменией этого самого монастыря, в котором раньше подвязались певчие. Только саму её в 18 году большевики, пытая, сожгли на медленном огне.

Я передал матушке предложение отца Олега отобедать в палатах, а она меня спрашивает: — Как же я смогу обедать под пение лаврского хора, я же обязательно заплачу? Да, и как можно жевать под такие песнопения? — Ну, видишь, отец Олег говорит, мол, что мы «не люди», не можем себе позволить… в царских палатах? Матушка подошла ко мне вплотную и смотрит в глаза: — Батюшка, я не хочу приезжать к Преподобному, «как люди», я хочу, как все. — Перед именинником неудобно, ты бы видела, как он радовался, своей идее, откажемся — обидим человека. — А мы не станем отказывать, мы помолимся, а дальше — на всё воля Божия.

В назначенный день едем с друзьями в Лавру и читаем акафист преподобному Сергию, на душе скверно, и вдруг звонок. Звонит отец Олег: — Бать, прости Христа ради, но всё срывается, мне срочно нужно уехать, может, вы без меня там пообедаете, я вам сейчас телефон сброшу, договорённость есть.

Слава Тебе, Господи! — Нет, нет, батюшка, мы без тебя никуда не пойдём, не обессудь, но это твои именины и без тебя мы праздновать не станем. Так что, давай, отложим до следующего года. И, словно, камень с души свалился.

Мы, как люди, зашли в храм к преподобному Сергию, приложились к мощам, слушали акафист. Потом гуляли по монастырю, а когда захотели поесть, зашли в маленькое кафе. На прилавке чего только не было: и пироги, и кулебяки, и любимые нами медовые коврижки. Так что, обед получился на славу. Рядом с нами пили чай две бабушки, и я с удовольствием слушал их малоросский говорок, потом зашла молодая пара с ребёнком, и тоже заказали чаю. На душе было покойно и уютно.

Я наблюдал, как народ заходил и выходил, что-то покупал, о чём-то говорил. Люди самые разные, бедные и не очень, молодые и старые, здоровые и немощные. И всех объединяет желание приехать к Преподобному, помолиться у его мощей, почувствовать наше с ним единство. И понимаешь, что Преподобный собирает к себе вот этих самых простецов, потому, что и сам был простецом, не прикасавшемся к золоту. Как хорошо, однако, ощутить себя частью этого единства, не выделяясь из общего потока, и оставаясь таким же, как все.

А что касается того студента-лунатика, то после нашей поездки в Арсаки и Лавру, я просил военкома, по известной причине, отправить нашего юношу служить в какое-нибудь небольшое воинское подразделение. Военком, настраиваясь на то, что я стану «отмазывать» моего протеже, был приятно удивлён, что студент не ищет уклониться от службы в армии, и попросил принести его личное дело. Просмотрев документы, офицер стал размышлять вслух: — Если мы не призовём его сегодня, то к следующему призыву он уже успеет восстановиться в институте. Знаешь что, батюшка, давай поступим следующим образом, мы не станем призывать его сейчас, пусть учится. И ещё, — он доверительно наклонился к моему уху, — передай ему от меня: порядочным быть выгодно.

Так я и сделал, и утром следующего дня мы служили в храме благодарственный молебен.

Этого мальчика я встречал ещё учеником старших классов. Вернее, по его друзьям я догадывался, что и он, скорее всего, старшеклассник. Мальчик был маленького роста, но это было неглавным. Он был горбунком. У горбунков, как правило, отсутствует шея и кажется, что голова лежит прямо на плечах. Горб, видимо, как-то влиял и на посадку головы, и его лицо всегда было слегка задрано вверх, а движения рук и ног казались механическими. Со стороны могло показаться, что идёт не человек, а человекообразный робот. У него было красивое лицо, а глаза говорили о постоянной работе ума. При встречах с людьми, он старался не смотреть на них, может потому, что его вид чаще всего вызывал или улыбку, или сочувствие, в котором одновременно читалось радостное удовлетворение от того, что твоя спина ровная и гладкая.

У Павла, так звали горбунка, была старшая сестра, и тоже инвалид. Правда у неё, в отличие от брата, была шея, а на ней изумительной красоты женская головка. Говорили, что дети родились уродами из за того, что их родители приходились друг другу двоюродными братом и сестрой. Хотя я знаю семьи, в которых супруги тоже являются близкими родственниками, но не видел, чтобы их дети так пострадали.

И Павел, и Татьяна учились в обычной средней школе, но отличались от своих сверстников, кроме физического уродства, светлостью ума, и ещё способностью видеть и немедленно реагировать на чужую боль, будь-то боль животного или человека. Безусловно, оба они были замкнуты, но каждый по-своему. Паша любил кампании, общался со сверстниками, и в тоже время, у него был свой особый внутренний мир, в который он никого старался не пускать. Ребята ещё с детства привыкли к насмешкам других детей, а дать отпор силёнок не хватало. Отцу было не до детей, он всё время работал, а мама и сама частенько прибаливала, так что детям приходилось прятать от окружающего их жестоко мира, свои мысли, желания и чувства. Но, вопреки насмешкам и унижениям, брат и сестра выросли людьми добрыми и незлопамятными.

Окончив школу, Павел начал понемногу заниматься мелким бизнесом, он торговал на рынке магнитофонными кассетами. Не знаю, сам ли он их записывал, или просто перепродавал, но дело у него, чувствовалось, шло неплохо. Городской рынок находится в непосредственной близи от храма, а наши отцы жили как раз за рынком. Проходя в храм и обратно, они частенько пересекались с горбунком, а тот, рекламируя свой товар, на всю включал какой-нибудь очередной хардроковский шедевр.

Как-то раз, Великим Постом шли мы с отцом Нифонтом мимо Паши, привычно орал его магнитофон. Отец Нифонт, поравнявшись с мальчиком, сказал мне: «Вот так вот в аду будет постоянно играть эта музыка. А он, — Паша-горбунок,— будет её вечно слушать». Мне стало не по себе от этих слов. С отцом Нифонтом шутки плохи. Однажды рассказывали, как во время отпевания усопшего, он вдруг повернулся к одному из присутствовавших и резко произнёс: «Ровно через год здесь же, я тебя буду отпевать». Так и случилось, ровно через год, день в день.

Потом Павел, скопив денег, вместе с другом открыл свой магазин, затем небольшое кафе. Мальчишки много работали, старались угодить посетителям, и дела шли в гору. И всё бы ничего, но однажды с Пашей случилась беда — он влюбился. Скажите, что за беда? Обычное дело, кому же ещё влюбляться, не нам же, старикам? Да, но горбунок Паша влюбился в мою очаровательную соседку Настеньку, девушку, южной крови, смуглую и необычайно стройную. Её фигурка постоянно привлекала к себе множество восторженных мужских взглядов. Вот Пашка и запал.

И стал он регулярно подъезжать на мотоцикле к нашему дому. Пищал своим клаксоном, и мы с удивлением наблюдали, как красавица Настенька стремительно выбегала из подъезда и с ходу запрыгивала к нему на заднее сидение. Молодой человек был уже достаточно состоятелен и мог позволить себе красиво одеваться, но всё равно никакая одежда не могла скрыть его физическое уродство. По всей видимости, добрым сердцем и красотой души мальчик завоевал ответное чувство у девочки. А потом, он был начитан, много знал и мог поддержать любой разговор. И кроме всего прочего, ей наверняка нравилась его финансовая самостоятельность.

По началу, Настина мама не препятствовала встречам дочери с мальчиком-уродом. Мама ходила в храм и считала, что каждый человек достоин любви и сострадания, но потом, когда стала замечать, что у её дочери появилась ответная симпатия к Паше, немедленно дала задний ход. Одно дело сострадать чужими детьми, другое — судьбой собственного. Помню, как, по началу, не смотря на мамины запреты и крики, Настя всё равно выбегала к своему кавалеру и ловко усаживалась на его мотоцикл. Мама жаловалась соседкам: «Как я ненавижу этого «Квазимодо». Совсем задурил девке голову, будто сам не понимает, что он ей не пара. Понаделают мне уродов, что я потом с ними делать буду? Ну, нашёл бы себе какую-нибудь дурнушку, что и такому уродцу была бы рада. Нет, подавайте ему раскрасавицу».

Время шло, а капля, как известно, камень точит. Видимо, мама, всё-таки, нашла нужное слово и убедила девочку прекратить дружбу с горбунком. Он, всё ещё на что-то надеясь, долго и безрезультатно нажимал на гудок, но уже никто не выбегал на его призыв. Он с надеждой смотрел и смотрел на окна возлюбленной, а потом уезжал. Его лицо обычно ничего не выражало, никаких эмоций. Может, у горбунков вообще мимика нарушена? Не знаю.

Уже спустя несколько лет, став священником, я видел иногда Павла в храме со свечами в руках, стоящего у той или иной иконы. Наверно он о чём-то молился, но выражение его лица всегда было одним и тем же. Внешне он казался спокойным и невозмутимым. Когда Паша купил себе автомобиль, то подошёл ко мне и попросил его освятить. Мы немного поговорили с молодым человеком, так, на обычную при таком деле тему. Мне бы потом продолжить с ним общение, но его невозмутимость, которая казалось граничила с пренебрежением к собеседнику, всякий раз останавливала меня. Я так и не решился. Боялся показаться навязчивым.

Иногда встречал Павла по вечерам у нашего дома, но не у подъезда, а немного дальше. Видимо он выглядывал Настеньку, ему хотелось, если уж не увидеть, то хотя бы услышать её голос, увидеть стремительную походку. Он не стал искать девушке замену. Наверняка Павел понимал, что все его попытки построить семью с тем человеком, которого он полюбит, обречены на провал, а с нелюбимой жить не хотелось. Во всяком случае, я никогда больше не видел его вместе с какой-нибудь девушкой. Горбунок с головой окунулся в работу, дело приносило доход, и он стал полностью ему отдаваться. Юноша поменял машину, купил квартиру и выглядел, по меркам нашего провинциального городка, «на все 100».

Однажды рано утром меня разбудил звонок: «Батюшка, наш Павел ночью разбился». Это звонила Татьяна, Пашкина сестра, такой же горбунок, только с кукольно красивым личиком. Я слышал про неё, но раньше никогда не встречал.

Павла мы отпевали в храме, маленький гробик. Мне даже показалось, что покойный был ещё меньше ростом, чем на самом деле, ну, чисто подросток. На похоронах я и познакомился с Пашиной семьёй, и мать попросила освятить квартиру сына, потому, что на семейном совете было решено, что в неё переедет Татьяна.

В назначенное время я подошёл к двери, хотел было звонить, но заметил, что дверь не заперта. Татьяне было трудно ходить, у неё кроме исковерканного тела, были поражены ещё и ноги. Чем она становилась старше, тем проблематичнее ей было справляться с самыми обычными домашними делами.

Освящая квартиру, в одной из комнат я увидел шкаф со множеством книг. «Это всё Пашины книги, он с детства любил читать и постоянно покупал их», заметив мой интерес, отозвалась сестра. Разглядывая книжки, я заметил, что все они подобраны по одному единственному признаку. Всё это была фантастика. Мальчику-горбунку, обижаемому другими детьми, постоянно живущему с мыслью о своём физическом уродстве, оставалось только мечтать. Реальность для него была слишком тяжёлым испытанием. Наверно в мечтах, он видел себя совсем другим человеком, сильным и красивым. Только в мечтах его спина могла разогнуться, и уродующий его горб исчезал навсегда. Только в мечтах он мог подойти к своей красавице Настеньке и просить руки у её матери.

«Батюшка, ты знаешь, а ведь Пашка вёл дневник и писал стихи. Он записывал их сюда, вот в эту тетрадь». Она подала мне коричневую тетрадку на 96 листов в коленкоровом переплёте. Дома я просмотрел записи, читал его стихи. Что-то он переписывал из чужих сборников, что-то было своё. На многих страницах встречались изображения знакомого девичьего профиля. Одно из последних стихотворений предварялось записью. «Мне уже несколько ночей подряд видится один и тот же сон. Я несусь на машине по ночной дороге, и вдруг мою машину начинает заносить. Я бьюсь об разделяющий дорогу отбойник, вылетаю из машины и разбиваюсь об асфальт. Потом начинаю отдаляться от земли и вижу маленькое жалкое горбатое тельце, лежащее в луже собственной крови. Скорее бы, Господи. Кто бы только знал, как я устал бороться с судьбой». А потом уже шли сами стихи.

Когда я отдавал тетрадь Татьяне, то подробно расспросил об обстоятельствах гибели брата. «Всё, как и написано в тетради. Он допоздна засиделся с компаньоном в одном из кафе на трассе, и уже во втором часу ночи ехал домой. В ГАИ сказали, что он шёл со скоростью не меньше 130. Машину внезапно закрутило, и она ударилась в отбойник».

После гибели Павла к Татьяне стала частенько заезжать Настя. Обе женщины любили одного и того же человека и им было что вспомнить. А Настиной маме уже не нужно было бояться мёртвого горбунка.

Татьяна, подобно брату, была начитана, любила музыку и, к моему удивлению, мужчин. Для меня было настоящим шоком узнать, что до гибели брата она уже трижды побывала замужем. Причём все три раза официально. Я видел фотографии её мужей, это были абсолютно здоровые симпатичные мужики. Что их так притягивало к ней? И не они оставляли Татьяну, а именно она, всякий раз, влюбляясь в очередного мужчину, уходила к новому мужу. «Но, ни один из браков не принёс мне самого главного. Батюшка, я, как и всякая женщина, мечтаю о ребёнке, вот только врачи говорят, что я не способна иметь дитя». «Татьяна, ты же знаешь, что невозможное человеку возможно Богу. Будем молиться». Понятно, что хотя своими словами я и пытался вселить в неё надежду, но сам не верил в такую возможность.

Буквально через несколько месяцев Татьяна в очередной раз вышла замуж. Теперь её избранником был молодой человек, на несколько лет младше жены, с детства страдающий церебральным параличом. Я не помню, как им удалось встретиться, скорее всего, по переписке. Новый муж мог ходить только с помощью тяжёлого металлического «ходунка», но, несмотря на это, мужчина был очень лёгок на подъём. Он любил путешествовать автостопом. Я поражался на него, чаще всего стоишь-стоишь, голосуешь, а никто не берёт, а его брали. Кстати, он, в конце концов, куда-то уехал и пропал с концами, но успел сделать самое главное дело своей жизни. Он сумел подарить Татьяне сына. Для всех врачей, что смотрели Татьяну, тот факт, что она понесла, никак не укладывался в их учёные головы.

Её приезжали смотреть множество специалистов, и все в один голос требовали от женщины прервать беременность. «Вы не сможете родить, вы погибнете. Вы родите уродца, кому нужны эти эксперименты»? А Татьяна, заняла круговую оборону и не поддавалась никаким уговорам. И она родила, правда, не сама, а через кесарево сечение. И в семимесячном возрасте на свет появился чудный, здоровый мальчик. От двух родителей инвалидов родился абсолютно здоровый малыш, которого и назвали в честь погибшего дяди, Павлом. И так вышло, что Паша после своей смерти кормил эту семью. Татьяна с сыном жили на то, что он успел заработать.

К тому времени ушёл из жизни Татьянин отец, а мать, сама инвалид, помогала, как могла. И вот уж, действительно, как говорят: «У Бога чудес много». С Татьяной познакомился строитель из Молдавии и влюбился в неё. Уже через несколько месяцев она звонит мне и просит их обвенчать. Отвечаю: «Мать, имей совесть, это же у тебя пятый брак, а мы венчаем только до трёх, и то, вдовцов».

После того разговора наши отношения с Татьяной охладели, больше она мне не звонила, и я узнавал о ней только то, что рассказывали наши общие знакомые.

Потом умерла мать, и Татьяна осталась с сыном и мужем. Парень из Молдавии оказался, на удивление, порядочным человеком, заботливым отцом и любящим мужем. Ведь это очень трудно иметь супругом больного человека, Татьяна уже еле ходила. На днях читал статью об одной нашей известной певице, слепой от рождения. Статья сопровождается её фотографиями с мужем. И, что характерно, ни на одной из них он не улыбается, всюду напряжён и сосредоточен. Видимо этот парень никогда не забывает, что у него страдающая жена, и это заставляет его находиться в постоянном напряжении.

Какие слова нашла тогда мама для Насти, что заставили дочь отказаться от любимого человека? Может именно эти, что: «Ты всегда будешь помнить его уродство, его неполноценность. Придёт время, и ты станешь его стесняться, и уж точно его будут стесняться ваши дети».

Через год после того, как Татьяна вступила в брак с Иваном, последний усыновил мальчика, и, как я уже говорил, очень полюбил его.

Здесь, на днях звонят и просят помолиться о Татьяне, я сперва даже и не понял о какой. «Батюшка, они сидели с сыном на диване. Она читала ему книжку, и вдруг, совершенно неожиданно захрипела и умерла. С горбунками такое бывает».

Вот так жили и ушли из этого мира брат и сестра. Двое мечтателей. Кстати, я забыл сказать, любимой Татьяниной книжкой была «Чайка по имени Джонатан Ливингстон», и все мои разъяснения по поводу личности автора так и не смогли поколебать её уверенности, что книжка написана христианином.

Сестра родила здоровенького мальчика, брат своими трудами обеспечил будущее ребёнка, а Господь дал малышу нового отца, человека порядочного и трудолюбивого. По сути своей, мечты брата и сестры, двух несчастных уродцев, воплотились в этом замечательном мальчишке.

И ещё осталась Настенька, которая больше так и не встретила человека, подобного Пашке, а потому и не смогла переступить через ту юношескую любовь к мальчику-горбунку, которого мама называла «Квазимодо».

Крепкий сухощавый старик, скромно, но элегантно одетый, встаёт на моём пути, кивает головой и представляется: — Голицын Сергей Николаевич, — и после некоторой паузы добавляет, — князь.

Мы только что отслужили, и я ещё даже не успел разоблачиться, но включаюсь немедленно: Голицыны соседи наших бывших князей. Что-то они даже нам дарили, когда только? Дай Бог памяти, ага, в середине восемнадцатого века, отписали здешнему монастырю неудобные земли на берегу Белого озера.

Титул «князь» для нынешнего уха звучит архаично, но только не для уха человека церковного. Для нас это не архаика, но самая что ни на есть современность. У нас своё, отличное от остального мира временно́е погружение и своя временна́я система координат. Если учесть, что на наших богослужениях мы ежевечерне продолжаем вместе с древними иудеями проходить сквозь Чермное море, волноваться у раскалённой печи за Седраха, Мисаха и Авденаго, то неудивительно, что и Фараон со своими тристатами, и болтливый «Навуходоносор царь», который постоянно что-то «рече», превратились для нас в таких же современников, как Гагарин или Че Гевара. Так что князьями нас особо не удивишь.

Мысль продолжает работать, так, если это князь, то что ему от нас нужно? Сегодня время реституции и повального восстановления справедливости. Может, он собирается потребовать назад те неудобные земли, что Голицыны переписали в восемнадцатом веке? То мы тут не причём, пускай едет в монастырь.

А, может, он того, не князь вовсе? Ну, вы меня понимаете. Был, помню, похожий случай, заходит к нам в храм человек, тоже пожилой такой, представительный. Сперва на службе постоял, потом всё что-то по церкви ходил, какие-то расстояния шагами промерял. Потом подходит ко мне и уточняет:

— Значит, вы здесь за старшего?

И, получив утвердительный ответ, продолжает:

— Позвольте представиться, — назвал своё имя отчество, — дизайнер, или как это сегодня модно, — подчеркнул, — ландшафтный дизайнер. Побыл у вас на службе, язык послушал, на котором вы между собой разговариваете. В общем, всё понятно, хотя некоторые слова вы и коверкаете, — я догадался, что это он про наш церковно-славянский, — надеюсь, что и мы с вами отлично поймём друг друга.

Потом он достал из старинного, уже повидавшего виды кожаного портфеля примерную схему участка земли вокруг нашего храма и продолжил.

— Есть у меня соображения, как можно было бы благообразить занимаемую вами территорию.

Смотрите, вот здесь я предлагаю посадить яблони, на севере мы с вам можем разместить вишенки, а вдоль забора расположим декоративные кусты.

Нужно было отдать должное автору проекта, дизайнер, было видно, потрудился на совесть. Только одного я никак не мог понять, куда на схеме подевался сам храм?

— А храм, батюшка, придётся сносить, поскольку он занимает чужое место. Да-да, не спорьте, вот здесь, — и он указал рукой на алтарь, — как раз находится пуп земли, так что, здание придётся сносить и сажать на его месте дубы.

Я опешил:

— Какие ещё дубы?

— Хорошие дубы, из Краснодарского края. Мне как раз на днях оттуда саженцы привезли. Потом, видя моё недоумение, снисходительно продолжает:

— Вы не верите, что именно здесь находится пуп земли? Не сомневайтесь, вот подробные математические расчёты, — и он достал из портфеля ещё одно пухлое дело в обычном сером скоросшивателе.

Как мне тогда было обидно, целый час я убил впустую на разговор с больным человеком, потому, наученный горьким опытом, опасался, как бы и этот «князь» не стал бы очередной серией из всё того же «сериала».

Но нет, Голицын, слава Богу, оказался настоящим, и даже подарил мне визитную карточку. И вовсе не собирался он потребовать от нас те неудобья, а просто приехал подышать свежим воздухом в местном доме отдыха и заглянул к нам в церковь.

Мы ещё дважды встречались с князем. Скромнейший Сергей Николаевич оказался интересным, высокообразованным человеком, и в разговорах с ним я иногда чувствовал себя школьником с немытыми ушами перед строгим взором классного санинструктора.

Мы встречались с ним в доме отдыха, и, прогуливаясь по ухоженным дорожкам, Голицын мог долго рассказывать о своих пра- и прапрадедушках, их богатых поместьях, многочисленных битвах, в которых они принимали участие, тонких придворных интригах, которые они плели, и ничего не говорил о себе.

Складывалось впечатление, будто для него настоящая жизнь уже прошла, что вся она там, в далёком прошлом, и есть ли в ней место будущим поколениям Голицыных, непонятно. Передо мной был законный носитель звучного княжеского титула, за которым не стояло уже ничего, ни будущих славных битв, ни ответственных государственных решений. И от этого мне было пронзительно жалко князя Голицына, и нас, остальных, тоже жалко.

Аристократы, как это выходило из рассказов потомка известного рода, до болезненности переживали за свою репутацию, и, как правило, были людьми честными и глубоко порядочными. Лишившись в лихие революционные годы всего имущества, чудом уцелев в годы гонений, они сумели оставить в наследство потомкам высокие душевные качества и трепетное отношение к такому сегодня уже забытому понятию как «фамильная честь».

В новейшее время вновь пошла мода на громкие сановные титулы, и, подобно осенним опятам, внезапно и повсеместно проросла новая дворянская поросль. С кем ни поговоришь, каждый второй намекает на свои дворянские корни. Но, поскольку нам, детям бывших холопов и крепостных, постоянно внушали, что графы и князья, все, как один, насильники и самодуры, поэтому молодое перестроечное дворянство, подражая своим гипотетическим предкам, поневоле стало формировать себя в соответствии с глубоко заложенным в наше подсознание этим советским алгоритмом.

Недалеко от храма когда-то, ещё до революции, находилось имение князей Святополк-Мирских. Потом в нём открыли дом отдыха, сперва для железнодорожников, а затем и для остальных трудящихся. В наши дни дом отдыха замечательно расстроился, и директорствовать над бывшим княжеским имением приехал некто Семён Петрович Пузаков, мужчина явно артистической натуры и внешне весьма представительный.

Заходил Семён Петрович к нам в церковь, интересовался, каким образом имение и храм замыкались друг на друга в те, далёкие, годы и обещал покровительство. Потом уже я нанёс ответный визит вежливости и отобедал с Семён Петровичем. Вот во время трапезы новый директор и признался мне, что чувствует он себя в бывшем имении князей Святополк-Мирских, словно дома.

— Может, это и есть мой родной дом? — этой фразой, помню, он и закончил свой тогдашний вдохновенный монолог.

А месяца через два, когда я уже стал было забывать о том разговоре, Семён Петрович в срочном порядке пригласил меня к себе в кабинет, где и выложил на широком письменном столе не менее широкий лист бумаги, со множеством изображённых на нём прямоугольничков с именами и датами.

— Вот, батюшка, смотрите, всё как я и подозревал, — директор дома отдыха нервно ходил вдоль стола. — Есть, есть Бог на свете, — почти выкрикивал он, направляя указующий перст в потолок, — всё раскрылось. Я сразу почувствовал, вот, вот оно Семён, твоё родовое гнездо, сердце не обманешь.

Потом он остановился прямо передо мной и произнёс с картинным полупоклоном:

— Батюшка, прошу вас любить и жаловать, перед вами потомок князей Святополк-Мирских, и соответственно законный наследник имения. Знакомые посоветовали обратиться в одну интересную контору, занимающуюся вопросами генеалогии. Замечательные ребята, великолепные архивисты, всего два месяца работы, и вот результат, — указал Семён Петрович в сторону письменного стола. — Со временем думаю вернуть себе наше настоящее имя.

Директор не стал широко рекламировать княжеское происхождение, он только вывесил на стене прямо над рабочим местом своё генеалогическое древо, оформленное в скромную, но изящную рамочку, и пару портретов бывших владельцев поместья из домоотдыховского музея. Правда, через некоторое время сослуживцы стали обращать внимание на метаморфозы, происходящие с новым директором.

По округе поползли тревожные слухи: Семён Петрович пошил дорогую шубу и стал ходить по территории поместья в сопровождении пары русских борзых, собак изящных и очень умных. Художники той далёкой поры любили рисовать их на полотнах, изображая жизнь аристократов.

Теперь он позволял себе приходить на совещания с подчинёнными в длиннополом халате и всё с теми же псами. Доклады выслушивал, картинно опираясь головою на руку, время от времени бросая краткие реплики типа: — Вы меня так по миру пустите.

В тот день, когда новоиспечённый князь Святополк-Мирский торжественно открывал на территории дома отдыха благодарственную табличку «бывшим владельцам имения от их благодарного потомка», на отдых и заявился природный князь Голицын.

Понятно, что два князя друг с другом встретились, и даже, как мне показалось, подружились. Им было о чём поговорить. Голицын постоянно сыпал именами, датами, названиями деревень, входивших в состав того или иного имения, а наш Святополк-Мирский бахвалился собственными кладовыми, изысканной кухней, блюдами которой, кстати, потчевал и сановитого гостя. Показывал, где его предки держали собак для охоты, и при наличии двух борзых его слова казались весомее, чем сухие исторические выкладки Голицына.

В те же дни я приходил встречаться с отдыхающими. Иногда меня просят рассказать о храме, о наших святых, ответить на вопросы. А когда я уже собрался уходить, Сергей Николаевич любезно сообщил, что Степан Петрович приглашает нас с ним на чашку чая. Он просил меня не чиниться, и мы с ним прошли в директорские апартаменты.

Когда дверь в комнаты открылась, я понял, что именно так и должно выглядеть княжеское жилище. В гостиной на полу лежала огромная медвежья шкура. Прямо на ней стоял невысокий столик с расставленными на нём приборами, какие-то фрукты и сладости. А возле столика, всё на той же шкуре, вытянувшись, словно торпеды, лежали две русские борзые. Усадив нас на невысокие удобные пуфики, хозяин немедленно стал делиться с гостями наболевшим.

— Нет, ваше сиятельство, — обратился он к Сергею Николаевичу, — как бы вы их не оправдывали, а холоп нынче пошёл не тот, никакого сладу с ним нет. Пьёт, подлец, ворует, работать не хочет. Вот, дорогой батюшка, — эта реплика уже в мой адрес, — скажите, чему сегодня учит Церковь?

Отвечаю:

— Ну, как же, Семён Петрович, как и всегда, любви к Богу и ближнему.

Князь Святополк-Мирский нетерпеливо поморщился:

— Учить любви, конечно, это замечательно, но главное, умоляю вас, внушайте мирянам чувство покорности и почтительности к господам. И ещё, чтобы не пили, канальи, и не воровали.

И он стал рассказывать презанимательнейшую историю, как некая секта йогов снимала у них номера специально для проведения большого семинара.

— Сначала съехались до сотни людей самых разных, мужчин, женщин, старых и молодых, и все в белых шароварах. Гуляли у нас по дорожкам, перебирая в руках чётки, всё чинно и благородно, никто не хулиганил, не пил. Потом заявился и сам гуру с ближайшим окружением, и поселился в самом дорогом люксе. Поначалу он несколько дней что-то вещал в дыму от благовонных палочек, и эти, что в белых штанах говорили, что будто бы учитель таким способом открывал им «третий глаз».

Открыл он им его или нет, я не интересовался, зато в последний день стал свидетелем замечательного зрелища. Их гуру сидел, поджав ноги, на сцене нашего дома культуры, а все, кто съехался на этот семинар, по одному подползали к нему на коленках. Каждому подползающему учитель клал руку на голову и шептал что-то на ухо, а те целовали его в носок.

Вот, батюшка, конечно, не в обиду вам, но скажу прямо, их религия мне очень понравилась, и люди понравились: это же надо, какое уважение к начальству. Подползать к господину и целовать ему ногу! Видимо, Семён Петрович сам в тот момент представлял себе, как ползут к нему все его замы, горничные, буфетчики, и умилялся мечтам.

Потом разговор обоих князей вновь вернулся в привычное русло, кто, когда и чем владел, где участвовал и на ком женился. Я сидел, слушал их и откровенно скучал, а потом внезапно вспомнил:

— Стоп! А ведь моя бабушка, как она однажды призналась своей дочери, то есть моей маме, самая что ни наесть «графинюшка». История происхождения моей бабушки таинственна и полна загадок. Внешне она резко отличалась от всех своих сестёр. Те были рыжие и носатые, а моя бабушка смуглая и хорошенькая, стройная, хотя и маленького роста.

Все её сродники спились и умерли от водки, бабушка же на дух не признавала запаха спиртного. Она вспоминала, как до революции её мама, в своё время, работавшая в прислугах в богатом доме, несколько раз в году возила мою будущую бабушку к барыне в Москву, и та со слезами на глазах гладила её по головке, целовала и неизменно одаривала красивыми платьями и золотыми вещицами.

Бабушка знала, что её подлинный отец — граф, и наверняка помнила его имя, но маме эта тема была неинтересна, и она даже не расспросила о том, кто же был её настоящим дедушкой, и кем ей доводилась та барыня.

Когда наступило время моей бабушке выходить замуж, и она пришла к отцу за благословением, тот долго не хотел его давать, утверждая, что он ей не отец. Её мамы, а может быть, приёмной мамы, уже не было в живых, а без родительского благословения жениться тогда ещё не дерзали. Моя молоденькая бабушка горько-горько заплакала, а наш прадед, человек по натуре отходчивый, подозвал к себе девушку и сказал: — Ну, ладно-ладно, не плачь, дочка. Взял икону и благословил её.

Об этом эпизоде из истории моей семьи я и рассказал князьям. Не забуду, как тревожно во всё время моего рассказа смотрели в мою сторону собаки, в их глазах явно читался молчаливый вопрос:

— И этот князь?!

Новость, что и скромный сельский батюшка, оказывается, тоже голубых кровей, так поразила моих собеседников, что они, оставив вспоминать, кто и что из их предков получил в приданое, немедленно принялись расспрашивать меня о моих корнях.

Выслушав историю происхождения моей бабушки, князь Голицын разочарованно произнёс:

— Увы, дорогой батюшка, как я понимаю, ваша бабушка, скорее всего, была незаконнорожденная, а потому ходатайствовать о возведении вас в графское достоинство и возвращении вам родового герба у нас нет достаточных оснований. После этих слов собачки явно успокоились и снова задремали, устроив свои благородные морды на ложе из передних лап.

Я вспомнил железнодорожную будку, в маленьком подмосковном городке, в котором моя бабушка прожила всю свою жизнь. Постоянную нужду, с которой не расставалась её большая семья, смерть половины рождённых детей, мат и пьяные драки соседей. Какой там герб, ваши сиятельства? Хорошо, они ещё с голоду не померли: те золотые вещички, что достались от той доброй барыни, здорово выручили. Всё в оные годы в торгсин за муку снесли.

После первой чашки чая мои собеседники отчего-то вновь вернулись к моему графскому прадедушке:

— Знаете, Сергей Николаевич, жалко мне батюшку, хороший он у нас человек. Это я вам определённо свидетельствую, поскольку знаю его уже не один год, и о его добрых делах наслышан. Может, можно что-нибудь предпринять, пускай не графский титул, так, мы и от барона не откажемся. Верно, батюшка? — и он так хитро мне подмигнул. Тем более, знаю я в столице ребят, если их хорошенько попросить, — в этот момент он многозначительно подмигнул уже самому Голицыну, — они под батюшку и генеалогическую линию какую нужно подведут, комар носа не подточит. Борзые проснулись, одна из них почему-то подошла и положила свою красивую голову с умными блестящими глазами мне на колени.

Природный князь молчал, было видно, что он перебирает в уме все возможные варианты и очень хочет помочь батюшке в приобретении вожделенного герба. После второй чашки чая Голицын оживился:

— Знаете ли, друзья мои, что ещё в 18 веке существовала такая традиция, если у какого-нибудь аристократа рождался внебрачный ребёнок, то по желанию родителя он мог получить его фамилию, правда, только в несколько усечённом варианте. Например, Репнин — Пнин, Оболенский — Ленский. Отец Александр, а что если и нам пойти этим путём. Итак, ваша фамилия Дьяченко, как бы она могла звучать в полном варианте? Я улыбнулся:

— Возможно, Протодьяченко? Или, стойте, — эта мысль показалось мне даже оригинальной, — если следовать вашей логике, то, исходя из церковной иерархии, в случае усечения, фамилия моего предка могла звучать «Попов» или «Протопопов», если, конечно, на Руси такие графы имелись в наличии.

— Эврика! — Голицын прямо таки подпрыгнул на своём пуфике: — Батюшка! Был такой граф Попов, личный секретарь Григория Потёмкина. За эту ниточку и предлагаю потянуть.

Но больше других радовался князь Святополк-Мирский:

— Я же говорил, всё складывается просто замечательно, соглашайтесь, батюшка, соглашайтесь, пускай не граф Попов, зато «барон Дьяченко» тоже звучит неплохо. Собака, что стояла рядом со мной, негромко и, в то же время, будто упрашивающе, заскулила, батюшка, мол, не соглашайся, но хозяин её отогнал. — Альма, на место, не мешай нам!

— Так что, дело осталось за малым — договориться с дворянским собранием о подтверждении вашего титула и утверждении герба. Семён Петрович, разгорячённый уже пятой кружкой чая, рисовал картину моего возведения в высокое дворянское сословие: — В областной мерии, или, нет, лучше в кафедральном соборе при огромном стечении народа председателем губернского дворянского собрания вам и потомству вручается благословенная грамота на возведение в баронское достоинство, а хор в это время поёт громогласное «Аксиос»! В этот момент Альма отчаянно залаяла, и Святополк-Мирский прогнал собак в соседнюю комнату.

Слушаю увлёкшегося Семёна Петровича и всё пытаюсь вспомнить… как будто что-то такое уже было, вёл у нас кто-то речь о титулах и дворянстве.

И всплывает, как несколько лет тому назад в храм приезжал Владимир Александрович, племянник нашего последнего настоятеля протоиерея Димитрия. У отца Димитрия было ещё трое родных братьев и все они до революции успели стать священниками. Все четверо сыновей старого отца Василия, служившего у нас в храме в конце девятнадцатого века, приняли мученическую кончину от рук безбожных гонителей. Отца Димитрия расстреляли на полигоне в Бутово, а родного отца того человека, что посетил нас в своём родовом приходе, уморили голодом в одном из советских концлагерей.

Потомок новомучеников бродил вокруг храма, и всё что-то показывал сопровождавшему его юноше, а после стал нам рассказывать, как пришла ему в голову мысль составить генеалогию своего рода.

Владимир Александрович долго говорил о работе в архивах и даже подарил мне книжку с историей их большой священнической семьи.

Разговаривая с гостем, я понял, что сам он в Бога не верит, не воспитан человек в семейных традициях.

Его больше интересовала историческая канва событий, чем их духовная сторона. В те годы как раз произошло первое массовое общецерковное прославление бутовских страдальцев, но до отца Димитрия очередь в тот раз не дошла. Когда уже я начал рассказывать гостям о том, как мы ездили приходом помолиться на расстрельный полигон, Владимир Александрович, внезапно повернувшись в мою сторону, резко перебил:

— А дядьку моего что же не прославили? Потом махнул рукой: — Можете объяснять, и так понятно, это всё ваш Ридигер воду мутит. Назвав тогдашнего патриарха по фамилии, он подчёркнуто програссировал букву «р».

— Напрасно вы так, Владимир Александрович, святейший происходит из курляндских дворян, один из которых даже носил графский титул.

Уже не помню всё, что сказал в ответ мой собеседник, но то, что и «его предки не лаптем щи хлебали, и что он ещё всем докажет», это я запомнил. Никто и не спорит, если твой отец и трое родных дядей священников новомученики, а отец Димитрий вскоре ещё и прославленный святой. Такая генеалогия дорогого стоит.

Но события стали разворачиваться совершенно в неожиданном для меня направлении. Буквально через год-другой появилось обновлённое генеалогическое древо Владимира Александровича, в котором он включил в число своих прямых предков и митрополита Платона (Левшина), иерарха известного и незаурядного. Смущало одно, владыка был как-никак монахом и родить Владимира Александровича он не мог по положению.

Дальше — больше, праматерью нашего исследователя стала сама царица Евдокия Лопухина, первая жена Петра Великого и мать царевича Алексея. И это не всё, потомок великих людей продолжал творить.

Помню, звоню ему на домашний телефон, трубку поднимает сын:

— Отца нет дома, батюшка. Чем занимается? — в трубке раздался смешок. Владимир Александрович всё свободное время проводит в архивах, пытается доказать, что наш род происходит от Рюрика, а это вам, говорит, не какие-то там курляндские дворяне. Нет-нет, мы ему не мешаем, пусть пишет, всё-таки старик при деле.

Но, увы, не суждено было мне стать бароном. Вскоре после отъезда князя Сергея Николаевича на родину, Святополк-Мирского внезапно отстранили от управления бывшим имением, и он тоже был вынужден возвращаться в Москву. Перед отъездом князь зашёл попрощаться.

— Неблагодарные хамы написали на меня донос начальству, а те заволновались, что моя семья потребует возвращение родового имущества, и вот, теперь я отправляюсь в изгнание. Но я ещё вернусь.

Мы обнялись:

— Не забывайте, князь, вы в России живёте, пора привыкать к историческим метаморфозам. В ответ тот только вздохнул.

— Не знаю, батюшка, что и делать с моими борзыми, они простор любят, а в городской квартире, боюсь, зачахнут. Не возьмёте к себе собачек?

Я был вынужден отказаться. До сих пор у меня стоит перед глазами его высокая удаляющаяся фигура в сопровождении двух длинноногих псов. Больше мы с ним не виделись.

А Сергея Николаевича видел, правда, только по телевизору. Был в их семействе очередной слёт поколений. Съехались Голицыны со всех стран и континентов. Все они в тот момент куда-то направлялись и что-то бурно между собой обсуждали. Шёл среди них и Сергей Николаевич, и тоже участвовал в обсуждении. Могу предположить, они спорили о количестве десятин земли, доставшихся одному из их предков, от государыни Екатерины Великой, а может другому — от государя Павла Петровича.

В какой-то момент оператор выхватил лицо моего знакомого князя, и он посмотрел в объектив. Как раз и я в это время и всматривался в экран телевизора. Наши взгляды встретились, Сергей Николаевич узнал меня и виновато развёл руками, мол, простите, батюшка, ничего не вышло. Очень жаль, но вездесущая коррупция распространяется и на дворянское сообщество. Так что придётся вам, дорогой «барон», довольствоваться вашим рабоче-крестьянским генеалогическим древом.

Хотя, может, ничего такого он и не говорил, а всё это мне только показалось. Можно, конечно, попробовать зайти в дворянское собрание и с другого крыльца. Только делать, пожалуй, я этого не стану, а то, знаете, перед собачками как-то неудобно.

Старый, больной человек поднимается по лестнице на пятый этаж. Ей нелегко. Попробуй, когда тебе уже хорошо за восемьдесят, да с больными ногами. Но она упрямо идёт. Наши старики, они вообще упрямые, той ещё закалки.

Там, на пятом этаже, квартира батюшки, но ещё совсем не факт, что он дома. Старая женщина идёт наудачу. Если на её стук в дверь никто не отзовётся, она усядется рядом на ступеньку и будет ждать. А ждать она способна часами — сидеть и тихонько дремать. И только убедившись, что в квартире, на самом деле, никого нет, женщина начинает спускаться. О-хо-хо, спускаться порой труднее, чем забираться вверх. Наконец дорога вниз преодолена, и старушка направляется в сторону храма.

Так она может кружить целыми днями до тех пор, пока не случится долгожданная встреча. Правда, батюшка при этом почему-то не проявляет никакой радости, напротив, его лицо становится скучным, а в глазах появляется выражение фатальной безысходности.

— Принесла? — тихо спрашивает батюшка.

— Да.

— Как всегда? Ничего нового?

— Нет, всё как обычно.

— Хорошо, давай сюда.

Старушка роется в котомке и подаёт священнику школьную тетрадку в клеточку. Батюшка не глядя суёт тетрадку в карман, чтобы спустя несколько минут точно также не глядя выбросить её в мусорный контейнер.

— Это ещё не всё. Ещё загадка.

— Давай загадку, — соглашается священник. Он знает, что, не выговорившись, бабушка всё равно не оставит его в покое.

— Тогда скажи мне, — и бабушка выдаёт словесный каламбур. Что-то наподобие, помните из нашего детства: «На бал кони ходят»? — А? Скажи, скажи! — Только её загадки обычно такого неприличного содержания, что привести их здесь нет никакой возможности.

— Господи, помилуй, — крестится батюшка. — Я не знаю, мать, ответа на твою загадку.

— Ах ты, негодник! — смеётся довольная старушка и грозит ему пальцем, — Всё ты знаешь. Смотри сюда, в глаза мне смотри, — и она, активно жестикулируя, почти кричит: — «На балконе ходят»! Ты понял? На балконе! Ха-ха-ха! Ты ещё, ты ещё меня послушай, — кричит старая женщина, семеня рядом с широко шагающим священником, и начинается поток скабрезных шуток и анекдотов.

Приличный вроде человек, приехала из Тюмени к детям доживать свой век. Отличник образования, всю жизнь проработала в школе учителем истории и обществоведения. А под конец такая беда. Почему-то ей стало очень нужно регулярно раз в три-четыре месяца, исписав тетрадку всякими непотребными историями, стихами и частушками, обязательно вручить её священнику. Несчастная бродит по округе до тех пор, пока не найдёт его и не освободится от своей ноши.

Только этого мало, ещё нужно обязательно приставать к нему с какими-то глупостями, рассказывать сальные анекдоты. Выговорится человек и только тогда уйдёт, чтобы через несколько месяцев вновь браться за перо и писать, и писать.

Всегда одно и тоже, словно заигранная пластинка. И попробуй её не выслушать, сядет у тебя в подъезде и будет жалобно плакать, точно маленький котёнок, и скрестись рукой в дверь.

О, я сам знаю, как трудно бывает совладать с такой бабушкой. В своё время у нас в подъезде жила одна политически активная старушка, Царство ей Небесное. Её активность возрастала в периоды подготовки к очередной избирательной кампании. Воспитанная в прежних политических пристрастиях, она, становясь представителем своего земного кумира, собирала подписи в его поддержку. И мы всем подъездом подписывались, но не из-за того, что так воспылали к нему любовью, а только для того, чтобы отделаться от бабушки-активистки.

Она была очень умная женщина и понимала, что днём ты, может, и не станешь этого делать, но ночью уже не отвертишься. И если тебе очень захочется спать, подпишешься под любой бумажкой.

Я пытался было с ней заговорить о душе и Боге, но, увы, ничего у меня не вышло. Старушка начинала жаловаться на здоровье, на больные ножки и слепенькие глазки. Сейчас думаю, может, и мне нужно было к ней ночью нагрянуть?

Старость — венец жизни. Все мы понимаем, что когда-нибудь станем стариками, но всё хотим видеть себя молодыми и пытаемся отодвинуть эту планку подальше. Сегодня уже не принято говорить: «он — старик», правильно сказать: «он — человек третьего возраста». И поди разберись, что это за штука такая — «третий возраст». В журналах посмотришь, если кто и берётся рассуждать о стариках и давать им какие-то советы, то чаще пишут об «осени отношений», это о том, как пожилые люди должны вести себя в постели. Читаешь такую заметку и думаешь, а почему никто ничего не говорит о «четвёртом возрасте»?

Как-то я ехал в одном купе с пожилой женщиной лет восьмидесяти. Сперва она просто вздыхала, а потом принялась откровенничать, что, отдыхая в санатории, познакомилась с видным мужчиной восьмидесяти шести лет. В течение месяца они успели так полюбить друг друга, что он сделал ей предложение руки и сердца. И вот теперь она ехала знакомиться с его сыновьями и всё волновалась, как те её примут.

Конечно, с одной стороны, что же здесь плохого — люди, пускай и пожилые, нашли друг друга, совет им да любовь. Тогда как понимать слова моей старосты Нины? Она говорит, что после того, как тебе исполнилось шестьдесят, можешь считать, что ты уже умер. И каждый твой новый день, словно подарок Неба, нужно расходовать лишь на добрые дела и молитву. Плотские желания, мысли о деньгах и тому подобное — это не для тебя, потому что тебя уже нет.

Мы почему-то совсем не задумываемся о том, как станем умирать. В разуме или нет, в страданиях или в покое? Кто-нибудь скажет, да какая разница, как я буду умирать, куда важнее жить, а уж помереть как-нибудь помрём. Конечно, как жить — вопрос очень важный, но, наверно, одного без другого и не бывает. Иначе зачем мы в молитвах просим о кончине мирной, непостыдной, безболезненной?

Я знал человека, у которого всю жизнь болело сердце, и это было его нормальным состоянием. Ему уже исполнилось много за шестьдесят, он умирал, и его супруга позвонила мне. Человек первый раз в жизни исповедовался, причастился, и после этого прожил ещё с полгода. И вот однажды просыпается утром и чувствует, что сердце не болит. Впервые за многие годы. Он позвал жену, поделился с ней этой радостью и тут же на руках у неё скончался.

Или, как мне рассказывали о Сергее Иосифовиче Фуделе. Последнее время он страдал онкологическим заболеванием и испытывал сильные боли. И вот точно так же неожиданно утром почувствовал себя полным радости и сил. Ничего не болит. Он говорит об этом Вере Максимовне, своей супруге, а мудрая женщина немедленно посылает за священником. Батюшка причастил страдальца, и тот мирно отошёл. Без болей. Почему-то это важно.

Мы просим о кончине непостыдной, а как быть, если Господь лишает человека разума, и он, как та старушка, изводит своего батюшку неприличными частушками и анекдотами? А если больной и вовсе себя не контролирует, и страсти, что завладели его душой, уже беспрепятственно командуют его несчастным старым изболевшимся телом?

Знал я одного мастера, когда-то мы с ним на железной дороге вместе работали. Мужик как мужик, не лучше других, но и не хуже. Мог, конечно, по работе на подчинённых прикрикнуть, но никогда не лютовал, справедливый был начальник. Когда на горизонте уже было замаячил пенсионный возраст, человек неожиданно заболел и превратился в большого ребёнка. Он ходил за женой, точно телёнок на верёвочке. Но постепенно характер его стал портиться, и если поначалу он никогда не ругался, то теперь только и делал, что матерился.

Прошло ещё какое-то время, и наш товарищ уже матерился не только в адрес домашних, но и вообще всех, кого фиксировал взглядом. И ладно бы, если только ругался, так ещё и дрался. Бедная женщина, что ей пришлось испытать… Тогда дети договорились и сдали отца в специальное учреждение. Там его держали отдельно от других постояльцев, уж очень он стал агрессивным.

Конечно, близкие продолжали любить своего отца, вернее память о нём. Периодически навещая несчастного в спецзаведении, они привозили ему что-нибудь вкусненькое. И до последнего дня считали себя виновными в том, что сдали отца умирать на руках у чужих людей. Когда близкие приезжали на свидание, отца выводили, а он от раза к разу, всё более теряя силы, тем не менее продолжал, изрыгая чудовищную хулу, бросаться на жену и детей. И если бы не санитары, он бы точно их растерзал.

А однажды рано утром в воскресенье выхожу из дому и встречаю соседку, выгуливающую собачку. Поздоровались, слово за слово, зову её в церковь, она извиняется и не идёт. Я машу в её сторону рукой, а она мне в ответ:

— Ты не думай, будто я неверующая. И не предполагала, а пришлось поверить.

— Почему это, интересно, «пришлось»?

— Просто я видела, как умирал Гирин, я в больнице тогда работала.

Иван Родионович Гирин в наших местах личность была известнейшая, да и не только в наших. Учёный-биолог, профессор, академик, кавалер многих орденов. На самом деле очень достойный и порядочный человек, прекрасный организатор. Единственное, что меня поражало, так это его полнейший атеизм. Хотя к тому времени он похоронил всех своих близких и жил один. Во время разных общественных мероприятий я пытался заговорить с Гириным о Христе, приглашал его посмотреть восстановленный нами храм, но в ответ учёный неизменно делал такой жест руками, точно ему был противен сам факт, что я к нему обращаюсь. Он ни разу не проронил в ответ ни слова, а ограничивался только тем брезгливым жестом.

Выйдя на пенсию, заслуженный ветеран, обладая красивым бархатистым голосом, регулярно выступал в концертах художественной самодеятельности, пел популярные романсы и мастерски читал стихи любимого им Есенина.

«Когда я пришла работать в отделение терапии, как раз в это же время машиной скорой помощи доставили самого Гирина. Его поместили в отдельную палату, а мне велели смотреть за ним и никуда не отходить. Вот я на него и насмотрелась. Стоило мне только куда отлучиться, а он уже ползёт на коленках по коридору. Глаза безумные не реагирует ни на кого и только постоянно кричит:

— Товарищи! Где же вы, товарищи?! Почему никого нет, где все?! Мне плохо, товарищи, помогите же мне!

Я его под руки и тащу волоком в палату, а он скинет одежду, заберётся на кровать, обопрётся на свою палку и поёт романсы или Есенина читает. Подойду к нему и прошу:

— Товарищ Гирин, товарищ Гирин, пожалуйста, лягте в постель, вам нельзя так себя вести.

А он в ответ размахивает палкой и, точно обезьяна из-за решётки, пытается меня ею достать. Не смотри, что старик, а сильный был. Однажды захожу к нему в палату и вижу, он в разум пришёл и прошу:

— Иван Радионович, миленький, давайте батюшку пригласим, он вас причастит, и вам станет легче.

Ты бы видел, как он на меня посмотрел, никогда прежде я не видела у него таких глаз. Они стали какими-то нечеловеческими и излучали столько ненависти, что у меня от ужаса язык на самое дно желудка провалился. Меня эти ненавидящие гиринские глаза после его смерти долго ещё преследовали. Только в церкви по-настоящему в себя и пришла».

Вот и делай выводы. Со стороны посмотришь, такой человек, так высоко взлетел и полезного много сделал, а на поверку перед смертью душа оказалась совершенно пустой, одни романсы. Получается, всё, сделанное не в Боге, питает нашу гордыню и идёт не на пользу, а напротив — только повреждает душу.

Но на моей памяти, слава Богу, есть и другие примеры. Как-то попросили меня одну бабушку причастить. Прихожу к ним в воскресенье после службы, гляжу, сидит моя бабулька за столом, перед ней большая миска молока с накрошенным в неё хлебом. Зубов-то уже нет, вот она эту тюрю и наворачивает.

— О, — радуется старушка, — уже пришёл. А я решила, вот, перекусить немного, сама только-только домой доковыляла. — Думаю, куда это она выходила? — Я же в храме была, — продолжает моя собеседница, — хорошо ты служил, а крылос и вовсе как ангелы пел, ну так славно, аж душа заходится. Люблю я наш храм, батюшка, ни одной службы не пропускаю и вообще всех люблю.

Я уже в недоумении, ничего не понимаю: в храм, говорит, постоянно ходит, а что же она тогда меня на дом причащаться зовёт, да и не помню, чтобы я её на службах видел. Здесь появляется дочка, пальцем показывает на мать и крутит себе у виска, мол, не слушай её, она «с приветом».

А я от умиления так только что не прослезился, вот тебе и болезнь. Человек разума лишился, а в своём мире всё в храм ходит, молится и причащается.

У апостола Павла есть такие слова: «Поминайте наставников ваших… и, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их». Наверно, он имел в виду их мученическую кончину, но для нас это звучит уже немного по-другому. Помните, как в фильме «Остров» уходит из жизни отец Анатолий? Перекрестился, лёг в домовину и уснул. Без всяких там ужасных видений. Скажете, так это же в кино! Да, сегодня только в кино, но такая кончина ещё совсем недавно была у нас нормой.

Если когда-нибудь попадёте в Троице-Сергиеву лавру, то справа по ходу от алтаря Успенского собора среди захоронений людей знатных и известных увидите могилу простого крестьянина деревни Харланиха Василия Матвеевича Николаева. И здесь же на памятнике записана вся его нехитрая биография.

«Всю жизнь свою провёл в трудах. В молодости работал на фабрике, потом по выбору служил 3 года казённым лесником. После этого стал покупать в казне и у крестьян лесные участки, собственноручно разделывал их и продавал. Впоследствии приобрёл в собственность землю с лесом и на ней трудился, не покладая рук. Пищей довольствовался самой простой и никогда не пил чая. В супружестве жил три года и имел двоих детей, сына и дочь, остальное время, более 50 лет, прожил вдовцом. Любил путешествовать по святым местам. На богомолье более 17 лет ездил в Киев, был в Старом Иерусалиме и на Святом Афоне, в Сарове и других местах, 29 лет был церковным старостой в своём приходском храме. Несмотря на то, что после имел хороший достаток, жизни своей не переменил и собственноручный труд ценил выше всего. Любимым занятием его было работать в лесу, подчищать лес, пилить и разделывать луга под покос. Незадолго до своей кончины приобщился Святых Таин, и за 2 дня до смерти его видели трудящимся. С 15 на 16 ноября занемог и не более как за 3 часа до своей кончины на своих ногах пришёл в передний угол под образа, перекрестил место, лёг и вскоре скончался, имея от роду 78 лет».

Читаю эту эпитафию и вспоминаю, как верующая женщина, массовик-затейник одного из домов отдыха, жаловалась на старичков отдыхающих, что в Страстную седмицу потребовали наладить им танцы.

— Страстная пятница, батюшка, смотрю с балкона на эту пляшущую толпу. Ведь одно старичьё, им уже совсем скоро ответ держать, а они всё флиртуют и друг дружке подмигивают.

В этом году умирал один человек. Был он уже совсем старенький, войну прошёл, учился, работал, детей растил. Под старость овдовел и век доживал в одиночку. Периодически дочь навещала его, и в одно из таких посещений удалось уговорить его причаститься. Вот и в этот раз она собралась уже ехать, купила билет, а утром звонок. Приезжай немедленно, отец умирает, упал, сломал шейку бедра.

Дочь прилетела на другой день, и рассказывает:

— Захожу, отец без сознания, его всего лихорадит. А в доме стоит специфический трупный запах. Я сразу поняла, что «они» уже здесь. Схватила святую воду, окропила всё вокруг отца, и запах пропал, а сам он успокоился и перестал дрожать.

Всякий раз, когда отец начинал беспокоиться, она бралась читать Псалтирь, и его дыхание восстанавливалось. Только читать было очень трудно, часто начинала болеть голова. Так прошло ещё дней десять. В ночь перед кончиной, где-то часа в три утра, старик вдруг забеспокоился, вытянулся в струнку и вскинул руки вверх. Дочь поняла, что отец уходит, и стала повторять про себя Иисусову молитву. Повторяла очень долго, отец перестал поднимать руки и снова забылся.

Утром узнали, что ночью прямо над ними умерла женщина, иеговистка. Её соседка в это время спала у себя дома, а за стенкой как раз и умирала свидетельница Иеговы. В те же самые три часа утра она проснулась с чувством непонятного животного страха. Вскочила с постели и убежала на кухню. Сидела там, свернувшись калачиком, и не могла заставить себя вернуться в комнату. Такое необъяснимое непреодолимое чувство страха возникает, когда приходят «они». Душа старика, которая уже была готова покинуть тело, почувствовала их присутствие и испытала ужас. Но молитва дочери помогла, он остался до вечера и ушёл, точно уснул. Выпил «горькую чашу» и всё.

В городе этим вечером отмечали какую-то круглую дату. В момент, когда отец закрыл глаза, в воздухе взорвались десятки ярких красочных шаров от праздничного фейерверка. И думаешь, как всё промыслительно — старого солдата словно провожали в последний путь залпами торжественного салюта.

Я не знаю, что меня ждёт в мои последние дни и месяцы перед уходом в вечность. Трудно загадывать, но так хочется, чтобы это было как у того простого крестьянина Василия Матвеевича Николаева — перекрестил угол дома, лёг и преставился, — но такую светлую кончину ещё нужно заслужить. А уж если Господь для чего-то и лишит меня разума, то вот бы, как ту бабулечку, что в видениях всё ходила и ходила в храм на службы и в безумии продолжала славить Христа.

Мой хороший приятель, отец Виктор, бывший спецназовец, рассказывал мне, как он в первый раз в своей жизни надел на себя подрясник. И не только надел, но и пошёл в нём по Москве. Он ещё не был рукоположен в сан, но получил благословение на право ношения священнической одежды.

«И вот иду, — говорит, — а навстречу мне выходит дядька лет шестидесяти, здоровенный такой, и пиво на ходу из бутылки пьёт. Поравнялся он со мной, и вдруг, ни с того, ни с сего, как даст мне по носу. И сломал его, а так как, нос у меня был сломан уже раз двадцать, то кровь не пошла, но всё равно, было больно и очень обидно. За что? Ведь даже не глядел в его сторону. Раньше бы убил его, просто. Но сейчас-то я уже стал христианином, да ещё и подрясник на мне. Сдержал себя, хотя было очень трудно.

Запомнил я того мужика, благо дело было в моём районе. Встречаю его через пару дней, остановил и спрашиваю: «Ты чего же, отец, меня по носу ударил, что я тебе такого сделал»? И представь, он отвечает: «Ты меня прости, сам не пойму, какая муха укусила? Ведь я до последней минуты не собирался тебя бить, а как поравнялись, словно сила какая-то развернула, и я ударил, пьяный был. Стыдно мне, сынок, сил нет как стыдно, уж прости меня старого».

Мне тоже иногда вспоминаются такие забавные, и немного странные случаи из моей жизни. Как-то едем в автобусе, полдень, народу немного, только сидячие места и заняты. Я в подряснике с крестом, стою на задней площадке. Едем. На одной из остановок в салон заходят трое молодых ребят, лет по семнадцати, весёлые, вроде трезвые, смеются. Оно и правильно, молодые должны смеяться, потом наступит время забот и проблем, а пока можно и повеселиться.

Однако замечаю, что эта смеющаяся троица начинает постепенно смещаться в мою сторону и потихоньку так зажимать меня в угол салона на задней площадке. Вдруг один из ребят, как бы случайно, падая на спину, прижимает меня к стенке. Они уже вовсю хохочут, я отхожу в другой угол, а юноша бьётся об меня уже боком. Чувствую, назревает драка, что делать? Я не могу их бить, каноны не позволяют, а на мне ещё и крест. Смотрю на людей, что едут вместе с нами. Видят же, что молодёжь над священником куражится. Думаю, может, кто заступится, ведь я же не в Москве, я же к себе в посёлок еду, и эти люди должны меня знать. А народу забава, мужики в проход со своих мест повылезли, шеи вытянули и с неподдельным интересом ждут, будет драка, или нет.

Ладно, думаю, раз драки не избежать, тогда так, если успеем к ближайшей остановке подъехать, я выйду, а если не успеем, ну, куда деваться, сниму крест и начнём публику веселить. Но всё «испортила» одна пожилая женщина, она сидела к нам боком и держала перед собой большую сумку на колёсиках и инвалидную тросточку. Так вот эта самая бабушка и закричала на молодёжь:

— Вы что же это делаете!? Как вам не стыдно, на священника руку поднимать!

И что вы думаете? Ребятки поутихли, отошли от меня в сторонку и так же похохатывая, вышли на первой же остановке.

Понятно, что потом подошёл я к моей спасительнице, поблагодарил её и спрашиваю:

— Матушка, почему ты за меня заступилась? Вон ведь, здоровые дядьки едут, а никто и пальцем не пошевелил, а ты закричала?

— Ой, батюшка, всё просто. Нас с родителями, когда мне было всего пять лет, выслали, как семью кулаков, на север и загнали голых и босых на болота. Нас, таких семей, там много было. Сказали, мол, хотите — живите, не хотите — подыхайте, как хотите. Вот тогда, если бы не помогали мы друг другу, не заступались бы один за другого, не выжили бы. Там и молиться научилась, все мы тогда только на Бога и надеялись, и выжили. А сейчас я даже рада, что смогла вот хоть на старости лет за священника заступиться. Так на душе радостно.

Живём мы, сельские священники, скромно. Может перед кем и стоит проблема, как и во что одеться, где и какую одежду покупать, а вот у меня такой проблемы нет вовсе. Меня полностью, за исключением мелочей, одевает секонд хэнд. Люди приносят в храм много тряпок, что уже не хотят носить, а что-то от усопших осталось. И моя староста Нина, молодец такая, никогда не забывает про батюшку. А я человек к одежде не притязательный, за модой не гонюсь, так что за всё, слава Богу.

Но вот как-то матушка решила, что мне обязательно нужно купить зимнюю непродуваемую куртку. Ну, раз нужно, значит нужно, поехали на рынок. Там у одного армянина сторговали коричневую замшевую куртку, с зимним воротником на заклёпках, и подстёжке на молнии. Одно было подозрительно, уж больно мало торговец просил за неё. Когда мы уже отдали деньги, он мне сказал:

— Понимаешь, брат, такие куртки уже из моды вышли. И их никто не покупает.

Ну, вышли, и вышли, мне всё равно, главное, чтобы куртка была тёплая и ветер не продувал. До сих пор я её ношу, сноса ей нет.

Вот однажды иду после занятий в семинарии на автовокзал в своей новой замшевой куртке. Надел я её прямо на подрясник, наверно, поленился его снимать. Иду в здание областного автовокзала и краем уха слышу, как кто-то кричит:

— Нет, ну вы полюбуйтесь на этого гада! Полюбуйтесь, вот он, кровосос проклятый на нашей шее.

На вокзалах, что железнодорожных, что авто, всегда обитало несметное полчище бездомных алкашей, поэтому к таким крикам и разборкам все давно привыкли, и не обращают внимания. Я тоже не обратил на них внимания, и напрасно. Оказалось, что «гад» с «кровососом» — это я. А поводом к негодованию стала моя новая замшевая куртка с искусственном зимним воротником на заклёпках.

Неожиданно подбегает ко мне нетрезвая тётенька средних лет и хватается за мою куртку.

— Снимай, паразит! Люди, люди, смотрите, как эти попы нас дурят, обжирают! Смотрите, в каких шмотках ходят, на мерседесах ездят, а мы, простой народ, что же, с голоду должны подыхать!?

Ну, думаю, попал, вот ведь, угораздило меня в подряснике пойти, поленился снять его в семинарии, теперь получи. Тётка, хоть и пьяная, а сильная и тяжёлая, повисла у меня на руке и не отпускает.

Но здесь меня выручили другие пассажиры. Двое молодых ребят, видя в какую я глупую ситуацию попал, тут же подбежали и оторвали от меня тётку.

— Мать, — предлагают, — чего ты хочешь? Давай мы тебе хлеба купим? Угомонилась.

А однажды со мной произошла ну очень смешная история. Летом, иду по улице небольшого городка, что рядом с нашим посёлком. Мне нужно было зайти к одному моему знакомому, а тот жил в пятиэтажке. Подхожу к его подъезду, возле входа в подъезд на лавочке две бабулечки раскладывают стопки журналов. Заглянул, а это уже до тошноты знакомая «Сторожевая башня». О как, думаю, иеговисты. Дай-ка я с ними немного пообщаюсь. И забыл, что на мне подрясник и крест. Для иеговистов — это всё равно что для быка красная тряпка. Бабушки, в ответ на какой-то мой невинный вопрос, развернулись — и на меня. Две таки миленькие старушечки, маленькие и худенькие, обе в береточках, у одной золотая фикса во рту.

Оценив ситуацию, они не сговариваясь, вытянули ко мне свои кулачки и бросились в драку. Честное слово. Это было так неожиданно. Им не хватало только боевого клича, типа: «банзай» или «Иегова, вперёд»!

Конечно, мне ничего не стоило бы справиться с зарвавшимися пропагандистами, наверняка из числа бывших активисток годов этак 60-х, но я не забывал, где на тот момент находился. А находился я во дворе, куда стекались подъезды четырёх, стоящих квадратом, пятиэтажных домов. И за мной в это время могли наблюдать десятки и десятки любопытствующих глаз. И вот представьте себе картинку. Люди с высоты своих этажей смотрят, как поп с крестом на груди дерётся с двумя интеллигентного вида старушками. Кого обвинят, их или меня? Ну, конечно же меня, и скажут, а если и не скажут, то подумают: «Совсем уже эти попы распоясались, мало им храмов, уже по дворам старух достают». Ведь ни у кого не сработает, что хулиганят — то как раз эти самые «божии одуванчики». А им, наверно, лестно, может, это у них за мученичество считается — от попа подзатыльник получить.

Так что, друзья мои, не нашёл я больше ничего лучшего, как бежать. Бежал позорно, как писал классик, «подобно лани», с предложенного мне поля боя.

Почитай, что каждый год мне приходится бывать зимой в Москве на Рождественских чтениях.

Встретился там с одним знакомым батюшкой, и тот мне рассказал, что ему накануне вечером какие-то молодые люди в метро угрожали, и даже преследовать начали, хорошо, говорит, что успел до милицейского поста добежать.

— Ты вечером подрясник не одевай, разные люди в Москве живут, будь осторожен, — предупредил он меня.

Наша секция проходила в самом центре города, в Историческом музее, что на Красной площади. Работа секции подходила к концу, а музей ещё был открыт, поэтому я решил пройтись по залам посмотреть экспозицию, тем более, что всегда любил и люблю историю. Гуляю, рассматриваю разные древности, и замечаю, что за мной ходят и явно хотят заговорить, но не решаются, две ещё совсем нестарые посетительницы. Тогда я улыбнулся и первым обратился к ним.

Оказалось, что обе они из Петербурга, и отбывают на родину этим вечером, что-то около полуночи. Чем-то я им приглянулся, и захотелось им сделать мне что-нибудь приятное. И они предложили сходить с ними посмотреть балет в Большом театре.

— Это же дорогое удовольствие, девушки. Те в ответ снисходительно улыбаются.

— Сразу видно, что ты не театрал. Кто же из настоящих ценителей будет покупать билеты в Большой театр? Никаких денег не хватит. Пойдем, мы тебя так проведём.

Оказывается, в билетных кассах можно попросить билет на «место неудобное», он стоит всего-то 20 рублей, правда с него ничего и не увидишь. А и не надо, нужно немного подождать, и как прозвучит третий звонок, смело идти в зал и любезные смотрительницы предложат тебе занять свободное место. Вот таким образом я в первый раз в своей жизни смотрел балет в исполнении труппы нашего замечательного театра.

Помня наставление моего друга, я планировал разоблачиться ещё по выходу из музея. Но, когда представил себе, как затрапезно буду смотреться без подрясника на фоне людей, специально собравшихся в Большой, то решил повременить, тем более, что был не один. А по окончании представления настолько оставался под впечатлением от увиденного, что и вовсе забыл обо всём. Потом мы гуляли по Красной площади, они рассказывали мне о своём городе, в котором я ещё никогда не был, а потом мы расстались.

Оставшись один, я спустился в подземный переход возле гостиницы Москва, чтобы пройти в метро. Странно, но вокруг почти никого не было, иду один, и вдруг в одном из тупичков большого перехода я увидел их. Наверно, именно об этих людях мне и рассказывал мой знакомый батюшка. Сложно описать чувства, охватившие меня в ту минуту. Зато теперь я точно знаю, о чём думал несчастный капитан Кук в последние мгновения своей жизни.

Передо мной стояло с десяток молодых людей в совершенно невообразимой одежде с раскрашенными лицами и зелёными ирокезами. Я остолбенел, молодые люди тоже замолчали и во все глаза уставились на меня. Мы стояли и с нескрываемым удивлением рассматривали друг друга. Внезапно, один из них несмело пошёл мне навстречу, и тогда я тоже пошёл к нему. Мы остановились, и как-то одновременно протянули друг другу руки.

— Здравствуй, — сказал я ему.

— Здравствуй, — ответил он, и мы улыбнулись.

Прошло уже много лет с той встречи. А я всё с благодарностью вспоминаю тех женщин из Питера, что неожиданно сделали мне такой подарок — балет «Анюта» на новой сцене Большого театра. Рассказываю вам про тех забавных ребят, что встретил в подземном переходе, и думаю, а может тот самый мальчик, что пошёл мне навстречу, сам сейчас рассказывает кому-то:

— Представляешь. Ночь. Подземный переход, мы стоим, никого не трогаем. И тут из-за угла такой страшный бородатый поп, весь в чёрном. Останавливается и смотрит на нас. Мы оторопели, куда бежать. А он, не поверишь, вдруг подошёл ко мне, улыбнулся и говорит: «Здравствуй».

Один мудрый человек, некогда живший в Китае, однажды сказал, что после пятидесяти жизнь у мужчины только начинается. Что имел ввиду мудрый китаец никто не уточняет, а потому и понимает это каждый как хочет. Кто-то заводит любовницу, а некоторые почитатели китайской философии и вовсе меняют старых жён на ровесниц своим дочерям. И совершают этим большую ошибку. Ну, вы сами подумайте, что будет со старым, повидавшем виды мотором, если в нём заменить отработавшую деталь на совершенно новую. Или, что тоже самое, нашить на ветхую одежду заплату из небелёной ткани. Мотор окончательно выйдет из строя, а ветхая одежда придёт в совершенную негодность. Тот же конец ждёт и радикалов, сделавших неверные выводы из изречения мудреца.

А я его понял, этого китайца, когда ранним июльским утром зазвонил телефон и дочь измученным, но бесконечно счастливым голосом поздравила меня с моей новой ипостасью. — Папуля, ты стал дедом.

Правда, в тот момент только теоретически, а вот, когда в роддоме взял на руки этот крошечный спящий комочек и осторожно прикоснулся губами к его пушистому затылку, вот именно в тот, уже и практически. Две маленькие-маленькие ножки, с комфортом разместившиеся на моей ладони, творили во мне новую реальность.

Вернувшись домой, первым делом отпечатал большую фотографию малышки и, поместив в целлофановый файл, прикрепил на дверь холодильника. Тот стоит у меня в комнате, а потому я могу постоянно любоваться моей внучкой. Ребёнок появился на свет в тяжёлые дни, когда Москва, и не только Москва, задыхались от удушливого смога. Не имея возможности уехать из города, мой ребёнок страдал от жары и духоты в наглухо задраенной клетушке громадного человеческого пчельника на улице, прости их Господи, 26-ти Бакинских комиссаров, а я страдал здесь, у себя в деревне.

Всякий раз, подходя к фотографии, дед, то есть, я, словно заклятие, с чувством произносил, что-то наподобие: — Моя ты, ласточка, бедный мой ребёнок. И скорее всего от бессилия и невозможности что — либо изменить, всякий раз открывал холодильник, и что-нибудь оттуда съедал.

Силу любви измерить невозможно, каким прибором её измеришь, зато можно посчитать число раз хлопающей дверцы холодильника, что матушка и сделала. И стоило мне только произнести: «Моя ты, ласточка», — как тут же в ответ раздавалось неизменное: — Отойди от холодильника! Поначалу для меня было загадкой, как она узнаёт, что именно в этот момент я берусь за ручку дверцы. Даже оглядывался кругом, может, где-то в зеркале отражаюсь? А потом понял, и в дальнейшем любить приходилось молча. И ещё матушка добавляла масла в огонь: — Я, — говорит, — сталкивалась с «сумасшедшими» бабушками, сама такая. Но с фактом «сумасшествия» дедушки встречаюсь в первый раз.

Со временем, слава Бог, смог и пожары закончились, но, как известно, беда не ходит одна: у ребёнка начались газики и колики. И снова разрывается дедово сердце и побуждает к мысли, как помочь тому ненаглядному комочку с пушистой макушкой. Узнаю, что в этом деле многое зависит от рациона кормящей мамочки. Ей нужно есть мясо индейки, но кто побежит в магазин за индюшатиной, кто будет готовить из неё котлеты, набивать фаршем зелёные перцы? Понятно кто. Но чтобы загрузить матушку продуктами, и отправить её в столицу, нужно ещё и найти эту самую индюшатину, мы-то не в Москве живём.

— Батюшка, — это моя жена, — давай завтра после литургии съедем в N-ск, помнится, у них в «ашане» индейкой торговали. Ну что же, в N-ск, значит в N-ск. Я хорошо знаю этот город, ещё бы, целых десять лет проработал на тамошней железнодорожной станции. Спасибо тебе добрый город, в трудную минуту ты дал мне кусок хлеба. Правда этот кусок доставался тяжёлым трудом, но вспоминаю то время хорошо, может, если бы не было тех десяти лет, я бы и не стал тем, кем стал.

Въезжаем в город, идёт четырёхполоска, вокруг всё знакомые места. Вот здесь, где-то в этих домах, уже точно и не помню, заходил к баптистам, это было в самом начале моего духовного поиска. Вспоминаю их с большой теплотой, эти люди когда-то научили меня читать Евангелие.

А вот здесь, и меня, словно пробивает током. Да-да, именно здесь я в последний раз видел Генку Булыгина, мы работали вместе с ним в одной бригаде. В тот вечер я стоял на этой остановке в ожидании рейсового автобуса. И вдруг вижу Генку, он шагает прямо по середине проезжей части, по двойной сплошной. И ему плевать, что спешит поток машин, он идёт и смотрит не на дорогу, а куда-то вверх. Мне стало жутко, не может человек в нормальном состоянии спокойно идти среди мчащихся автомобилей. Скорее всего, он пьян, но Булыга даже не качался. Двухметрового роста, с широченными плечами. У него не было фигуры гимнаста, скорее он напоминал собой громадный шкаф, и этот «шкаф» шёл, тяжело перенося тяжесть своего тела с одной ноги на другую. Догоняя его, машины резко тормозили, и старались объезжать не задев.

Опасаясь, что он меня заметит, я инстинктивно прижался спиной к каменной стене остановки. Но он не увидел, он вообще никого видел, потому, что смотрел куда-то вверх, над крышами домов.

На работе у нас Генку побаивались из-за его громадности и непредсказуемости. У него был такой вид, что встреть бы я его где-нибудь в подворотне, ему и говорить бы ничего не пришлось, я сам и без лишних слов отдал бы ему кошелёк. Человек огромной силы, он легко исправлял неценра, одной рукой поднимая вагонную сцепку. Не помню, чтобы Булыга когда-нибудь улыбался. В свободную минуту степенно, не говоря ни слова, садился за стол играть в карты. Играя сосал беломорину, периодически, раз за разом зажигая потухшую папиросу. Вокруг Генки постоянно, словно прилипалы вокруг акулы, кружились почитатели. Потому, если все места за игровым столом были заняты, кто-то немедленно вставал и уступал ему место: — Гена, пожалуйста, садись, я специально держу для тебя местечко. Если «прилипал» за столом никого не оказывалось, ему достаточно было только сказать кому-нибудь: — Свали, — и тот немедленно уходил.

Самое начало 90-х, время крушения устоявшегося прошло и начало всеобщего хаоса и неразберихи. Но заводы ещё работали, и по железке шла основная масса перевозимых по стране грузов. Это потом, уже после повальных грабежей на железной дороге, люди стали предпочитать автомобильный транспорт. С тех пор множество громадных тяжёлых фур заполонило собой все наши автотрассы.

А мои товарищи предпочитали «брать» цистерны со спиртным. Спирт шёл такими объёмами, что никто и не видел большой беды в том, если рабочий человек и зачерпнёт ведёрко, другое из многотонной бочки. Убытку немного, и социальная справедливость, вроде как восстанавливается. Этот шальной спирт погубил тогда многих. Жители близлежащих селений тоже спешили к нам со своими сосудами. Людей отгоняли, но бывало, что и им перепадало. Как-то на запасной путь для ремонта колёсной пары загнали одну такую бочечку. Весть о ней моментально разнеслась по всей станции, и народ потянулся. Запасная ветка располагалась немного в стороне от других путей, и её особо не охраняли, потому и черпали из неё бесконтрольно в течение нескольких дней. Потом пришли какие-то люди и стали спрашивать, не видали ли мы женщину, такую вот, и описывали как она выглядела и во что была одета. Только разве тут всех упомнишь? Любителей выпить возле бочки отметилось множество. Но женщину, в конце концов, нашли, надышавшись по неосторожности спиртовыми парами, она потеряла сознание, упала в цистерну и утонула. А народ-то не в курсе и пьёт спиртовую настойку на человечине. У нас ещё оставался этот спирт, когда мы узнали, где нашлась пропавшая женщина. Кто-то из наших, помню, предложил: — Мужики, давайте его выльем, противно как-то. Но Генка, спокойно разбавив спирт в кружке, сказал: — Ишь, чистоплюи. Пейте, зараза к заразе не пристанет, — и выпил. Этот случай ещё больше отвратил меня от Булыги.

В воскресенье после службы по дороге в N-ск проезжаем через городок, что рядом с нашим посёлком. Пару лет назад в нём прямо на трассе открыли небольшую «пятёрочку». Предлагаю матушке: — Давай остановимся, может, здесь мясо поглядим? — Думаю, не стоит напрасно терять время, едем в «ашан», там уж наверняка. Мы ищем купить бедро индюшки. Матушка хочет приготовить фарш и набить им зелёные перцы. Грудку мы уже покупали и крутили из ней котлеты, но для перцев грудка не пойдёт, нужно чтобы фарш был хотя бы немного пахучим.

Прежде я ещё никогда не бывал воскресным днём в таком большом супермаркете. Уже возле магазина, во время бесплодных попыток найти свободную парковку, я дал себе слово приезжать сюда только по будням. Потом всюду искал свободную тележку, и вот, наконец, мы попадаем в сам магазин. Наверно Мальтусу его теория о грозящей планете перенаселённости, со всеми вытекающими из этого факта последствиями, пришла во время точно такого же посещения современного ему супермаркета. Бесконечные вереницы снующих тележек, до краёв наполненных множеством лотков, пакетов, коробок. Как же мы много едим, однако, особенно когда волнуемся. И семьи вроде небольшие, а продуктов закупается превеликое множество. Содержимым одной такой тележки можно неделю кормить какое-нибудь африканское племя средней величины, а мы берём всё это из расчёта на трёх, ну, предельно — на четырёх человек.

И ещё, смотря на это множество людей, я понял, что индюшатины нам не найти. И точно, какая тут может быть индейка, если куриные голени разлетаются, словно мороженое при плюс тридцати.

— Бедная моя ласточка. Не нашёл дед для тебя индюшатины, а значит с маминым молочком придут к тебе злые аллергены. И снова, несчастный мой ребёнок, у тебя разболится животик. Ты будешь плакать там, в Москве, а дед безмолвно страдать возле своего холодильника.

От Булыги, да и от всех остальных, я старался держаться подальше. Работа составителя тяжёлая, с непривычки и отсутствия навыка к физическому труду первые полгода моя телогрейка не просыхала от пота. Ребята в бригаде, если было нужно, всегда приходили на помощь, но и с их стороны я не видел желания взаимного общения. А причиной всему было то, что я постоянно носил при себе Новый Завет, и как только выдавалась свободная минутка, открывал и читал его где придётся. Помню, однажды Булыга смотрел-смотрел в мою сторону, и, наконец, спросил: — Сектант, что ли? Я не стал рассуждать с ним по поводу моих духовных исканий, и просто ответил: — Да, что-то, типа.

С тех пор за мной прочно закрепилось прозвище «сектант», зато уже никто не приставал с предложением выпить, или перекинутся в картишки, а главное это объясняло, почему я не ворую.

Однажды летом иду на работу в вечернюю смену. Мой путь на электричку всякий раз проходил мимо институтских дач. Так вот иду и вижу старика. Тот вышел из своего крошечного домика и что-то мастерит на пороге. Когда он посмотрел на меня своими старческими беспомощными глазами, я, как это принято во всех деревнях, поздоровался с ним, словно со старым знакомым. Старик тоже приветливо кивнул мне в ответ. Иду дальше и, вспоминая отца, думаю про стариков: — Дорогие вы наши, живите долго, радуйте нас самим фактом вашей жизни, дайте нам подольше ощущать себя детьми.

Этот старик всё никак не уходил у меня из головы, и на работе во время обеда я зачем-то рассказал о нём остальным. Все промолчали, правда, никто и не посмеялся. Работы в ту ночь было мало, ребята спали, а я вышел из будки полюбоваться рассветом. Солнце вставало у нас прямо над большим намывным озером, окружённым зарослями камыша, и, отражаясь в воде, превращало всё вокруг в огромный солнечный костёр. Вдруг слышу шаги, оборачиваюсь и вижу Булыгу. Он подошёл вплотную и протянул мне свою огромную ладонь: — А ты человек, уважаю, — и впервые обратился ко мне по имени. — Ты чего не отдыхаешь? — Любуюсь, — отвечаю, — жалко проспать такую красоту. Мой товарищ улыбается, кстати, я тогда, чуть ли не в первый раз увидел его улыбку. — Да, красиво, я тоже люблю природу. Ты знаешь, я ведь не местный, и родился не здесь. Моя родина далёкая Киргизия. Маму по окончанию института направили работать во Фрунзе, там она и встретила моего отца. Он тоже русский, но из местных. Мы постоянно жили в городе, а в мае и на всё лето отец отправлял меня к бабушке на Иссык-Куль. Ты что-нибудь слышал про Иссык-Куль? Я говорю: — Фильм такой есть «Алые маки Иссык-Куля». Генка доволен: — Точно, у нас снимали.

И он стал рассказывать о чудесном горном озере с прозрачной зеленоватой водой. Он говорил о горах Тянь-Шаня, о лесах в предгорье, о стадах пасущихся овец, о рыбинах, что ловили они с отцом в горных речках. Но самое главное, словно делясь со мной сказочными драгоценностями, он заговорил про красные маки. — Саня, ты не поверишь, целые долины из красных маков, они растут сами по себе, их никто не сеет. Ты бежишь и врезаешься в них, словно ледокол в льдину, а потом плывешь по красным волнам. Они хлещут тебя по лицу, а когда подрастаешь, по груди, а потом уже только по рукам. Падаешь на спину, лежишь и долго-долго смотришь через красные лепестки на солнце и бездонное небо. Саня, там всё другое, там нет зла, там другой воздух, другие люди. Все они добрые и улыбаются друг другу.

Я слушал Булыгу и не верил своим ушам. Генка может говорить такие слова и даже строить из них длинные фразы. Его лицо, преобразившись, перестало быть угрюмым и страшным. Передо мной стоял поэт. Иногда, из-за нахлынувших чувств ему не хватало слов и он, активно жестикулируя, помогал себе руками.

Генка рассказывал, что когда ему исполнилось двенадцать лет трагически погиб отец, и мама, тяжело заболев, вместе с мальчиком вернулась в Подмосковье. Они жили в семье его пьющего дяди. Мать, постепенно теряя разум, оказалась в интернате для умалишённых. А мальчик продолжал жить у родственников. Сам дядька мужик неплохой, но пьющий, а из-за этого в семье возникало множество проблем. Поэтому в армию Булыга ушёл с радостью, лишь бы больше не слышать постоянную ругань домашних. После армии женился и вошёл в дом жены примаком.

— Живу здесь уже дольше, чем когда-то во Фрунзе, а всё никак не привыкну к этим людям. Тёща с женой регулярно отоваривают талоны на крупу и макароны. У нас весь дом забитым мылом, солью, спичками. Крупы портятся, кругом летает моль. Одно выбрасывается, другое завозится. Зачем? Жить только ради утробы скучно. Узнали, что на железке воруют, так и требовать начали, мол, неси спирт, торговать станем. Я не выдержал, и поднадавал однажды и жене, и тёще, те в ванной закрылись и орут на весь дом: «Помогите, убивают»! Милиция приехала, трое суток дали.

И если бы это только у меня одного. Вон, на днях встречаю, — и он назвал имя нашего товарища, — идут с женой под ручку, она у него женщина культурная, в банке работает. Он накануне отгул брал, на рыбалку ездил. Так не он, жена интересуется, мол, ночью удалось чего стащить? — А спирт, — говорит, — брали? — Брали, — отвечаю. — И она с таким сожалением: — Наверное, вкусны-ы-ый. И к мужу: — Люди дело полезное делают, о семьях заботятся, а у тебя, дуралея, одна рыбалка на уме.

Кругом одно пьянство, я и сам, замечаю, втягиваться начал. Уже не могу после смены, чтобы не набраться. А выпью, нутро злобой наливается, и ещё больше тянет в себя залить. Сил нет сопротивляться, чувствую что погибаю. Тут, знаешь, чего я надумал, хочу назад вернуться, в Киргизию. У меня там от бабки на Иссык-Куле дом остался. Осенью беру отпуск и махну на разведку. Посмотрю как там с работой, чем заняться можно, и наверно уеду. Мать с собой заберу, ей там легче станет. Поверишь, спать ложусь, глаза закрываю и вижу эти бескрайние поля красных маков. И снова бегу по ним, словно в детстве.

Кстати, не хочешь мне компанию составить? Соглашайся, с табельщицей договорюсь, и рванём мы на Иссык-Куль. Маки, правда, уже отцвели, зато всю остальную красоту я тебе покажу. Уверяю тебя, ты полюбишь эти места, да так, что и возвращаться не захочется. А главное, поймёшь, что значит почувствовать себя счастливым.

И действительно договорился, а у меня не хватило духа ему отказать. Да и зачем, когда ещё удастся побывать среди такой красоты? Вот вскоре после этого разговора я и увидел Генку, идущим по дороге среди машин. Шофера, обгоняя, что-то ему кричали, а он, словно это его не касалось, продолжал упрямо идти по проезжей части, до тех пор, пока вовсе не скрылся из виду.

Этой же ночью он заявился пьяным на работу, переоделся, взял канистру и пошёл искать спиртовую бочку. Нашёл её в транзитном парке, забрался наверх, и хотел уже было сорвать крышку, но не учёл, что в отличие от сортировки, где мы постоянно работали, в транзитном парке натянуты провода высокого напряжения. Может, человек моего роста до них бы и не достал, но двухметровому Булыге они легли точно на переносицу.

Только под утро на Генку случайно наткнулся кто-то из охранников. Удивительное дело, но его сердце работало. И проработало ещё целый день, хотя мозг был уже мёртв.

Не знаю как матушка, но я возвращался из N-ска в подавленном настроении, объездили весь город, а индейки не нашли. С какими глазами я подойду к холодильнику? Едем мимо нашей «пятёрочки», и снова предлагаю матушке остановится, но так, больше для очистки совести. Она соглашается, и о чудо! На одной из полок нас, словно, дожидается одинокая стопка из двух лотков обвалованного бедра индейки. Свежайшее охлаждённое мясо, именно такое, какое мы полдня искали в N-ске.

Этим же вечером кручу фарш из индейки, а в голове почему-то крутится: «красные маки Иссык-Куля, красные маки Иссык-Куля…». Да что они ко мне привязались? И снова вспоминается Генка, как он чуть было не увёз меня в горы Тянь-Шаня, и его слова: — Там ты поймёшь, что такое почувствовать себя счастливым. Не знаю, Гена, попаду я когда-нибудь на Иссык-Куль, тем более в мае месяце, когда зацветают красные маки? Скорее всего, мне их никогда не увидеть. Только я и без них чувствую себя счастливым. После появления внучки, такое состояние, будто вернулся назад ровно на четверть века, в дни, когда у меня родилась дочь, и всё ещё только начинается.

Одного только не пойму, зачем меня сегодня в холостую прогоняли в N-ск? Ведь у Господа просто так ничего не бывает, во всём есть свой смысл.

Стоп! Гена, ты же погиб где-то в эти дни. Точно-точно, в двадцатых числах августа. Значит, вот зачем я катался, чтобы вспомнить о тебе. А ведь ты у меня даже в помяннике не записан.

И оставив крутить мясорубку, пошёл и записал в своей тетради за упокой: «Геннадий», открыл скобки, и хотел было написать «Булыга», но потом подумал и вписал «Иссык-Куль»

Когда-то давно, это ещё в прежнем храме, по воскресным дням после службы я брал запасные дары и шёл в городскую больницу. Сейчас в обычае «дневной стационар», и люди, которые лечатся, днём находятся в палатах, а по вечерам и на выходные их отпускают домой. Если сегодня воскресенье, а человек лежит в палате, значит он серьёзно болен.

Поговоришь с ним, предложишь исповедоваться и, если больной соглашается, то после исповеди его и причастишь. В такой ситуации подготовка постом необязательна, «страдающий плотью перестаёт грешить».

Случались и накладки, бывало, и на сектанта нарвёшься, всегда нужно быть начеку. Помню, как одна иеговистка, прежде спокойно себе лежавшая на кровати, после того, как я достал дары, внезапно вскочила и принялась метаться по палате, истеря и опрокидывая табуретки.

А однажды такой казус вышел: разговариваю с одним пожилым человеком, а в палату заходит молодая женщина, лет тридцати, и обращается ко мне:

— Батюшка, я хотела бы причаститься, но у меня с собой денег нет.

И вместо того чтобы её успокоить, мол, не нужно денег, я зачем-то решил над ней подшутить, и сказать: «Ладно, возьмём щенками». Но откуда здесь было взяться щенкам? Зато в ушах у неё висели маленькие золотые серёжки. Потому и выдал:

— Ладно, возьмём серёжками.

Женщина в страхе схватилась за ушки и, прежде чем я успел ей еще что-то сказать, немедленно выбежала из палаты. Представляю, что она сейчас обо мне рассказывает.

В одно из таких посещений заглядываю в палату к сердечникам и вижу на подушке под стёклами очков страдающие серые глаза. Из-за очков глаза смотрелись огромными, и казалось, они занимают всё пространство измученного болезнью лица.

На больничной койке лежала женщина лет пятидесяти пяти, рядом с ней стоял штатив с капельницей. Бледный цвет её кожи слился с таким же цветом больничного белья, и только большие печальные глаза выдавали, что это живой человек. Не знаю почему, но мне вдруг стало её бесконечно жалко, и в то же время я понимал всю беспомощность своего положения: чем может священник помочь страдающему сердцем? А потом неожиданно для самого себя наклонился над ней и с неуклюжей нежностью погладил женщину по щеке. Что-то ещё наговорил ободряющего и вышел.

Прошло время, и как-то в храме по окончанию службы замечаю женщину, стоящую поодаль от амвона и смотрящую на меня, не отрываясь. Она смотрела, но подойти не решалась, и тогда я сам подошёл к ней. Её лицо было мне незнакомо, но глаза — эти серые глаза за стёклами очков — я уже где-то определённо видел.

— Батюшка, вы меня не помните? Я та самая пациентка из кардиоотделения, вы ещё в палату ко мне заходили.

Только тогда я смог её вспомнить. Мы познакомились, звали её Анной.

Она стала приходить в храм, а когда меня перевели на другой приход, одной из первых начала приезжать к нам на службы. Я познакомился с её семьёй, сыном музыкантом и внучкой Машенькой.

Когда-то это была большая дружная семья, но практически вся спилась. Глеб, её сын, всё время старался загрузить себя работой, ездил играть на свадьбах и юбилеях, лишь бы у самого не оставалось времени на водку. Машеньке тогда уже исполнилось 15 — внешне очаровательный подросток с упоением бросился во все тяжкие. Я приходил к ней в палату, когда её вывели из наркотического передоза, и Машенька играла со мной, смеясь и закрывая личико больничным одеялом.

Через восемь лет она неизвестно от кого родит мальчика и умрёт под забором в чужом городе. Я понял, что Анна-то и отозвалась тогда на мою мимолётную ласку потому, что сама уже и не помнила, когда хоть кто-нибудь из окружающих её пожалел. Потому и стала ко мне тянуться, и в храм пришла.

После рождения внука Глеб начал думать о том, чтобы навсегда уехать из России.

— Как здесь можно жить, ну, ты сам посуди, батюшка? Всюду грязь, пьянство, а люди какие злые. Вечером домой идёшь — так всего боишься: если не наркоманы ограбят, так милиция прибьёт.

Сначала он хотел перебраться в Канаду. Уж каким образом он всё это планировал сделать, не знаю. Потом с Канадой не заладилось, и он надумал ехать в Израиль. Оказалось, что его дед по отцу был украинским евреем. Пришлось больше года списываться с Украиной, посылать запросы на подтверждение национальной принадлежности деда и собирать справки.

По первости, пересекаясь с Глебом, я выслушивал о том, какой мягкий климат в Канаде, какое у канадцев трогательное отношение к окружающей их природе. И вообще нигде, как в Канаде, нет такого количества наших соотечественников, там огромные славянские общины. Я его слушал и радовался:

— Как славно, ну, хоть где-то нашему человеку хорошо живётся.

Потом в его монологах стала проскакивать критика в адрес канадских чиновников, препятствующих Глебу воссоединиться со своими славянскими братьями. Зато порадовал позитив в сторону израильских властей:

— Молодцы евреи, своих не бросают, — радостно сообщал он. А ещё у них там отлично развита медицина, в Израиле прекрасный климат, и, несмотря на кажущуюся жару, лёгкий ветерок с моря никогда не позволяет её ощущать. Война вовсе не чувствуется, словно её и нет. Да и народу там нашего полно, — улыбается Глеб, — так что скучать не придётся.

Уже через несколько месяцев было известно поселение, куда переедет семья Анны, узнал я и о сумме подъёмных, и о том, что пенсия, которая назначена бабушке, — это совершенно немыслимые для нас 800 долларов. Находясь в хорошем настроении, Глеб, добрая душа, и мне, было, предложил переехать в Израиль.

— Я бы с удовольствием, — отвечаю, — но, увы, у меня для тех мест кровь неподходящая. А во-вторых, я же православный священник, и если оставлю Россию, то это никак не будет связано с переездом, а если и случится, так только разве что в случае бегства.

— Глеб, — спрашиваю, — а ты сам в Израиле-то был, посмотрел хотя бы, куда семью везёшь?

— Зачем, — искренне удивляется мой собеседник, — ещё насмотрюсь. Батюшка, поверь, там, наверняка лучше, чем здесь.

Не только Анна с сыном и правнуком решили перебраться в Израиль, многие наши ищут себе пристанище подальше от дома. Вот и из нашего посёлка большая семья во главе с бабушкой Зиной эмигрировала в Австралию. Правда, хоть они туда и уехали, но связи с нами не порывают. Вот дочь с мужем приезжали недавно, а Зина, та вообще, раз в два года на бывшую родину, как штык. Рассказывают, что в Австралии практически всей семьёй пришли в церковь, здесь-то только бабушка молилась, а там, молодцы, всей семьёй уверовали.

Слушая их рассказы, я наконец узнал, где же на самом деле находится рай земной. Господи помилуй, как же там хорошо, как же люди, в принципе, такие же, как и мы, сумели организовать свою жизнь. Народ повально занимается спортом, любит природу, боготворит детей, и друг к другу все относятся словно родные. А тамошние чиновники реально стараются помочь человеку. Вот вам и ссыльные каторжники.

Мне Зинина дочь рассказывала, как однажды, проезжая по федеральной трассе, остановилась в стихийно возникшей пробке. Оказалось, что дорогу в этот момент переходит маленькая птичка наподобие нашей трясогузки. И никто не посмел ей мешать, водители стояли и ждали. А ещё я узнал о том, что мишки коалы, бывает, засыпая, падают с высоченных деревьев прямо на асфальт и разбиваются, и это становится подлинной трагедией для всех австралийцев.

Но самое удивительное, Зине за четвёртую часть от назначенной ей в Австралии пенсии администрация города выделила великолепную двухкомнатную квартиру с видом на океан. И вообще до океана ей всего-то десять минут ходьбы. Я слушал рассказ. И, сравнивая их жизнь с нашим выживанием среди вездесущей грязи и вечной нищеты, думал:

— Господи, как же Ты нас наказал. Хотя, в Африке народу ещё тяжелее живётся, но это, правда, слабое утешение.

Я понимаю Лёху-спецназовца, почему он так радовался, что после долгих мытарств по Европе сумел перебраться в Швейцарию, купить там дом и получить швейцарское гражданство. Лёха в своё время служил в одном из наших самых элитных спецподразделений, ещё Афган захватил. Так что, честно скажу, кто-кто, а уж он-то заслужил право жить по-человечески.

Лёха так радовался новоселью, что не совладал с эмоциями. И вечером того же дня, отметив окончание всех формальностей, немного выпил и разрядил рожок из «калаша» в сторону соседского гаража.

Уже утром к его дому направлялась внушительная делегация соседей во главе с полицейскими и представителем местной администрации. Соседи несли в руках импровизированные плакаты с надписями типа: «Русская мафия, убирайся домой».

Ну, вот что за люди эти швейцарцы? Никакой толерантности. Он что, убил что ли кого? Автомат оформлен, всё чин чинарём, подумаешь, пошумел немного. Так ведь это же от радости. Просто они нас не любят. И Лёху вынудили уехать из Швейцарии.

Хотя, может, это и к лучшему. Ещё непонятно, кто больше потерял: Лёха или его несостоявшиеся соседи? С ним бы им было, по крайней мере, нескучно. И ещё вопрос, смог бы наш человек, тем более, такой как Лёха, жить среди этих сытых швейцарцев?

Вон, рассказывают, работает там один наш общий знакомый, сам он человек верующий. У него юридическая контора в Женеве. Постоянно летает по всему миру, но основное дело у него сосредоточено именно в этой стране. Так вот жалуется:

— Не могу я жить среди этих людей, не могу, душно. Вот вроде всё у них есть, всего вдоволь, жизнь комфортна, живи — радуйся. Всё на благо тела и удовлетворение всё более возрастающих его потребностей. Вдуматься, на Женеву с населением в 170 тысяч человек — восемь публичных домов. И каждый пытается заполучить клиентов, улучшая обслуживание.

Только одного, по словам этого молодого человека, словно бы нет у сегодняшних швейцарцев — души. Хотя, если вдуматься, ну зачем тебе душа, если перед тобой на выбор восемь домов терпимости.

Поэтому и не стал он перевозить туда семью, а сам раз в месяц летит в Россию. И ещё раз в три месяца — на несколько дней на Афон. Там побудет, молитвой надышится и, подобно ловцу жемчуга, захватившему воздуха, ныряет обратно в Женеву.

Лёха, покинув недружественную ему страну, вместе с отцом Виктором, бывшим своим сослуживцем, заехал однажды в Оптину пустынь. Товарищ водил его по монастырским храмам, подводил к мощам, учил прикладываться к иконам, но Лёха как человек неверующий на все попытки друга рассказать ему о Боге в ответ лишь вежливо зевал.

И вот, во время прогулки повстречался им один оптинский монах, человек сложной судьбы, большого роста и такой же физической силы. Вот ему-то Лёху и представили, с сожалением добавив, что он человек неверующий. Батюшка, положив на лысую спецназовскую голову свою огромную ладонь, спросил маленького Лёху:

— А ты чем занимаешься, неверующий человек?

Бывший швейцарский подданный засопел было носом, но отец Виктор пришёл на помощь и быстро сказал:

— Бывший спецназовец, а теперь вот — «крутой».

— Значит, неверующий, да ещё и «крутой», — задумчиво проговорил батюшка, — это плохо. Значит, чадо, страшно тебе будет, когда убивать станут.

Сказал и пошёл по своим делам.

В сердцах Лёха решил немедленно покинуть негостеприимную Оптину и зашагал к своему мерседесу. И уже было отъехал, но что-то заставило его вернуться. Ругаясь разными словами, он нашёл своего друга и признался, что ему страшно, может быть, впервые за всю его жизнь, и остался в монастыре на неделю. Так начался путь человека к Богу.

Когда Зина в первый раз приехала из Австралии на побывку, то за несколько месяцев объездила множество святых мест, останавливаясь пожить и поработать в монастырях. И отовсюду везла в пакетиках земельку.

Я когда в первый раз её провожал, то увидел содержимое её чемодана. Складывалось такое впечатление, что в путь собирается не обычный турист путешественник, а почвовед-исследователь. Одних только «проб» земли у неё было больше двадцати, а добавьте сюда ещё и масличко от чудотворных икон и мощей, а ещё ладан, веточки растений и крошечные пузырьки с водичкой со святых источников.

Короче говоря, таможенники за голову схватились от такого количества подозрительных предметов, никак не понимая смысл возить в чемоданах вместо бутылок из дьюти-фри обыкновенную землю с одного конца планеты на другой. Пакетики с землёй и бутылочки с маслицем у неё отобрали на анализы и дослали по указанному адресу только через несколько месяцев.

В этом году Зина вновь продолжила свои поездки, но, уезжая, отдала мне целый пакет с маслами и ладаном:

— Снова на таможне замучают, а мимо пройти и не купить не могла, так пускай в храме останутся. И ещё, батюшка, я, наверное, в последний раз уезжаю из России. Съезжу к детям, навещу их и вернусь домой, не могу я на чужбине. Вот и детям предлагаю: «Давайте вернёмся». А те в ответ недоумевают: «Какое вернёмся!? С таким трудом удалось перебраться в Австралию, в этот рай на земле, а ты говоришь, вернёмся!»

Мне тоже чудно было слушать Зину.

— У тебя такая квартира в таком городе, на побережье океана, а ты хочешь вернуться сюда, в нашу неустроенность, неуверенность в завтрашнем дне, в наше беспробудное пьянство и мат. Подумай, дорогая моя, очень хорошо подумай, вам повезло, вы всей семьёй вытянули счастливый билет, не жалеть бы тебе потом.

— Батюшка, — плачет женщина, — когда я вернусь, в общине найдётся для меня работа? Я готова делать всё, что угодно, мыть, стирать, сторожить, только бы здесь, среди вас, на родной земле, в неё же и лечь хочу. И ещё я несколько лет откладывала из пенсии, накопила немного денег и купила кусочек земли в Шамордино возле монастыря. Хочу завещать его моим детям. Они сегодня живут в Австралии, им хорошо — и слава Богу. Но вдруг и им когда-нибудь также нестерпимо захочется вернуться. Пускай знают, что есть у них маленький кусочек родины, дом для души.

Не знаю, наверно, я никогда не смогу её понять. Хотя, может это сродни тому чувству, которое я испытывал в армии? Каждое утро мне на завтрак полагался маленький цилиндрик сливочного масла. Я смотрел на него, и целый год, каждое утро думал:

— А ведь дома я мог позволить себе съесть хоть целую пачку этого самого масла, но не ел. И не ценил саму возможность.

Никогда прежде до ухода в армию мне и в голову не приходило, что я на самом деле счастливый человек. У меня есть дом, у меня есть родители, которые меня любят, у меня есть друзья, любимая девушка. И вдруг меня в одночасье лишили всего. И этот кусочек масла вырастал в моих глазах в огромную ценность даже не тем, что его можно было намазать на хлеб и съесть, а тем, что его вкус становился для меня минутным возвращением домой из реальности, в которой я никому не был нужен и где меня никто не любил.

Ещё вечером мне позвонила Анна и предупредила, что завтра заедет попрощаться. Хочет благословиться перед отъездом в Израиль. На следующий день мы встретились и с полчаса проговорили с ней ни о чём. Можно было бы просто молчать, но молчать неудобно. Нужно говорить и смеяться, а то ненароком ещё и заплачешь.

Я проводил её до калитки и благословил.

— Не забывай молиться о нас на Святой земле. И обязательно причащайся, помни, в причастии мы всегда будем вместе, как бы ни были далеки друг от друга.

Она уходила, а я смотрел ей вслед. Уходил мой старый друг, уходил навсегда. И хотя уже всё чаще и чаще приходится прощаться с теми, кто стал тебе по-настоящему дорог, никак не могу к этому привыкнуть.

Доброй тебе дороги, Анна. И ещё, человека, который когда-нибудь там, на чужбине, пожалеет тебя в минуту страданий и хотя бы раз, но с искренним чувством, погладит тебя по щеке.

Путешествовать автомобилем удобно, и с этим фактом не поспоришь. Зато нигде, как в плацкартном вагоне ты не встретишь такого количества потенциальных собеседников. В машине крути баранку и слушай авторадио, а в поезде слушаешь голоса реальных людей. Тем более, что вагонные встречи, как правило, дальнейшего развития не имеют. Потому и собеседники нередко доверяют друг другу самые сокровенные сердечные помышления. Во всяком случае, так было раньше, наверняка так будет и впредь.

Уже в последний момент к нам в купе заселились молоденькая мамочка с десятимесячной девочкой. Подумалось: — Ну, вот ты и поспал. Наверняка об этом же подумали и остальные. За что и были впоследствии посрамлены. Потому, что этот кудрявый ангел за время дороги не то что не заплакал, она даже ни разу не закапризничала. Постоянно весёлая, девочка улыбалась нам непосредственной очаровательной улыбкой, от которой и нам, людям взрослым, тоже хотелось улыбаться.

Я почти не помню как выглядела младенчиком моя дочка. Зато помню как ездил за продуктами в столицу, как простаивал в очередях, чтобы купить какой-нибудь еды. Как мы её лечили, и как учили. А вот, о том, как укачивал ребёнка на руках минут по сорок, гулял с коляской и ещё многое другое — уже и не помню. Только однажды, и это почему-то отпечаталось на всю жизнь, ей тогда было немного больше годика, мы пошли гулять на стадион. Дитя ходило ещё совсем неуверенно, и поминутно присаживалась на траву. Тогда я взял её на руки, стал кружить и подбрасывать малышку в воздух. Девочка смеялась, а я, приближаясь своим носом к её маленькому курносому носику, заглядывал в её широко открытые глаза. От этого ребёнок смеялся ещё громче, а у меня в душе всё замирало от счастья. Но дети вырастают быстро, и за всей этой житейской суетой не успеваешь насладиться их детством.

Мы растим детей и справедливо рассчитываем в старости на их ответную благодарность. Но иногда слышишь, как сетуют старики на невнимание внуков. А это уже, извините, перебор. Внуки даются нам в радость, как награда. Дедушкам и бабушкам не нужно думать как и чем накормить ребёнка, нас не касаются бессонные ночи, это уже их, родительская проблема, нам же остаётся только наслаждаться общением с маленьким человечком. Вот и подумаешь, кто кому должен быть благодарен? И я не понимаю стариков, добровольно лишающих себя счастья общения с внуками.

Одна молодая женщина жаловалась мне на свою маму. Дочь практически одна поднимает двоих маленьких сыновей погодок, муж вынужден работать и днём, и ночью. А мать, живя от них в десяти минутах ходьбы, не зайдёт, чтобы помочь. — Она у тебя, что старая больная женщина? — Нет, батюшка, моей маме всего 53, но она устраивает свою личную жизнь. Вышла замуж, ублажает супруга, а на нас времени у неё уже не остаётся.

Возможно, вы со мной и не согласитесь, но я думаю, что у человека в 53 личной жизни быть уже не должно. Конечно, если люди думают о «стакане воды», или бегут от удушающего одиночества — их можно понять, а если бегут от внуков именно к личной жизни, то извините. Старикам ли думать о постели. Благо у нас, людей верующих, существует система постов, которая, не нарушая физиологии, с годами настраивает человека больше на духовное. Похотливая старость явное свидетельство неверия.

Гродно встречал меня прекрасной солнечной погодой. Бабье лето, тепло. Я иду по улочкам старого города и наслаждаюсь. Когда живёшь в этом городе и наблюдаешь его каждый день, то и не замечаешь происходящего вокруг. А такому как я, наведывающемуся сюда раз в год, все изменения немедленно бросаются в глаза. В этот раз Гродно превзошёл самого себя. Готовясь к встрече и желая меня порадовать, он украсил себя множеством цветов. В местах, где в прошлые годы велись реставрационные работы, все они как-то разом завершились, и стены домов старого города радовали яркими свежими расцветками. Словно все они раскрасились одновременно в течение нескольких последних дней. И это тот Гродно, который в годы моей юности я привык наблюдать в постоянно серых тонах. А если на этот серый тон нанести ещё и несколько мазков в виде часто моросящего унылого дождичка, то можно понять, почему мой старый школьный приятель Серёга Ломов однажды в зоопарке, указав мне пальцем на одинокую печальную птицу Марабу, сказал: — Вот эта славная птичка и есть символ нашего города. Они похожи друг на друга и точно также одинаково печальны.

Я уверен, сегодня Серёга взял бы свои слова обратно. Гродно преобразился и превратился в настоящий европейский город, ухоженный и потрясающе красивый. И ещё, любого, кто приезжает сюда из наших краёв поражает царящая вокруг чистота. Как удалось внушить местным жителям не бросать мусор себе под ноги, для меня так и остаётся загадкой. Вокруг, сколь бы я не всматривался, не нашёл ни одного плаката с призывом, типа «не сорите, люди».

Только знаете, мне вдруг подумалось, что чистота на улицах резко ограничивает меня в моём самовыражении, перестаёшь быть свободным. Пускай я не мусорю у себя в посёлке, зато у меня всегда имеется такая возможность. Могу, если будет такое желание, выйти на улицу и вывалить здесь же на дорогу помойное ведро, но я, в отличие от других, этого не делаю! И для меня это ещё и повод гордится собой. А здесь везде чисто, словно древние каменные мостовые нарочно помыли с мылом. И нет повода почувствовать себя лучше других.

Иду через старый город по улочкам прежних веков и понимаю свою ущербность, прямо — таки ломка какая-то начинается. И вдруг, вижу! Посередине этой ухоженной мостовой валяется свежая пачка из под сигарет, с такой уже ставшей мне родной надписью: «курение убивает». Я даже было вздрогнул от неожиданности, нате вот, мол, вам, аборигены, получите. Видать не я один прибыл этим утром в славный город Гродно, и ступил из вагона московского поезда на их ухоженный привокзальный асфальт. Скорее всего, это кто-то из наших не выдержал и расписался этой пачкой по их парадной мостовой. И я его понимаю, нечего ограничивать нашу внутреннюю свободу.

Конечно, это шутка, только не зря говорят, что в каждой шутке есть и доля истины. Что такое чистота на улицах, и вообще, кому она нужна? Неужели те же прибалты были когда-то культурнее белорусов? Да никогда, но в советские годы, когда мы ездили в Друскенинкай за колбасой, то поражались ухоженности и чистоте их улиц. Сегодня думаю, что таким образом тогдашние литовцы выражали нам, всем остальным советским людям, протест против их насильственного присоединения. А ещё это служило поводом кивнуть в нашу сторону и сказать что-то типа: «эти русские свиньи снова приехали за нашей колбасой», с чем было трудно поспорить.

В Китае чистоты на улицах добиваются мобилизацией множества уборщиков. Очевидцы рассказывали, что наблюдали такую картину. Стоит толпа китайцев в ожидании речного трамвайчика. Трамвайчик приплыл и увёз толпу, после которой остановка превратилась в сплошную помойку. Но тут же появилось несколько дворников, которые быстренько навели идеальный порядок. И так до следующего речного трамвайчика. В Сингапуре за брошенный мимо урны окурок можно налететь на штраф в тысячу долларов. Интересно, что движет белорусами, почему за несколько лет страна так внешне преобразилась? Надеюсь, не ради того, что бы теперь им самим кивать нам в спины?

Каждый год в Беларуси проходит праздник урожая, отсюда и название: «Дождинки». Всякий раз празднуют в каком-нибудь районном центре, и каждый год этот центр меняется. Отзвучали весёлые мелодии, раздали подарки передовым механизаторам, и объявляется город, который будет принимать у себя это мероприятие на следующий год. И немедленно в назначенном месте начинаются работы по его подготовке. Прокладываются новые дороги, перекрываются асфальтом уже действующие. Пешеходные дорожки оформляются бордюрным камнем и укрываются каменной плиткой, в одних местах строят фонтаны, где-то устанавливается бронзовая скульптура. Если есть в городе какие-то исторические памятники, то и они приводятся в надлежащий вид, как, впрочем, и фасады жилых и административных зданий. Кстати, за все эти дни я не встретил ни одного гастарбайтера из Средней Азии.

У нас в посёлке в самом центре вмурован в асфальт громадный металлический транспарант: «Чисто не там, где убирают, а там, где не сорят», а в поселковой администрации даже имеется чиновник, ответственный за уборку мусора, но, это почему-то не работает. Наверно стоит послать его в Китай перенимать их китайский опыт. Хотя можно так далеко и не ездить. В соседнем селе кто-то предварительно очистив лес вокруг московских дач, развесил таблички: «Кто будет сорить, на того наведу порчу». Я у тамошнего батюшки всё добиться хотел, не его ли рук дело. В ответ он только смеётся: — Не важно чьих, главное, что действует. А что, стоит подумать.

В таких размышлениях я и бродил в одиночестве по городу, заглядывая в, некогда, дорогие моему сердцу места. Зашёл и в главный корпус своего института. При мне в нём было много света и свободного пространства, широкие красивые коридоры, огромные окна. Сейчас ничего этого нет, и каждый квадратный сантиметр полезной площади приспособлен под новые кабинеты и аудитории. От этого прежняя красота здания померкла, и оно стало больше походить на общежитие, зато и число факультетов увеличилось почти втрое.

В фойе на первом этаже появились портреты прежних ректоров. Художник изобразил их в одинаково дорогих старинных шубах и с цепью на шее, напоминающей бургомистерскую. В одном из них я узнал и нашего бывшего ректора. Вот бы он удивился, увидев себя в такой шубе с цепью. Ректор читал у нас на факультете лекции по гельминтологии в общем курсе зоологии. Рассказывая обо всех этих паразитах, он словно артист пантомимы с помощью искусных жестов представлял нам как корова слизывает с травы яйца какого-нибудь цепня, как потом они движутся по организму и выделяются из него естественным путём. Для того, чтобы познать нужно полюбить, и чувствовалось, что человек любит объект своего исследования, сроднился с ним и воспел в своих лекциях. На одной из них он при помощи всё тех же жестов показывал на себе круг движения аскарид в человеческом теле. Увлёкшись, он так откровенно тыкал пальцем себя в разные места, а потом, представляя, как ребёнок засовывает этот же пальчик в ротик, ректор залихватски сунул палец себе в рот и облизал. И немедленно девушка с первого ряда, сидящая как раз напротив кафедры, издав характерный звук, закрыла рот ладонями и выбежала из лекционного зала.

Говорили, что наш ректор был контужен на фронте и имел орден «Александра Невского». Так что цепь на его портрете выглядит вполне заслуженной.

На противоположной стене портреты профессоров, все в каких-то шутовских средневековых шапках. Видимо в средние века они так и ходили, но на старике Акулинина она не смотрелась совершенно. Хотя дед и в правду любил пошутить. Во время его экзамена кто-нибудь из студентов обязательно дежурил под окошками аудитории. Если профессор был не доволен ответом, то зачётка несчастного могла вылететь в форточку птичкой, или юркнуть мышкой под шкаф с заспиртованными препаратами. Причём Акулинин был настолько великодушен, что предлагал студенту самому решать лезть ли тому под шкаф или бежать на улицу. А ещё он обожал студенток в миниюбках, и по этой причине в дни сессии коридор перед кабинетом анатомии больше напоминал улицу красных фонарей, а не серьёзное учебное заведение.

Смотрю на портрет моего старого доброго учителя, и в ушах снова слышится его заразительный смех, да такой, что я и вправду рассмеялся. Хочется с кем-нибудь поделиться смехом, рассказать о тех временах, но я один. Оборачиваюсь в надежде найти собеседника. У окна девушка пьёт кофе со скучающим видом. И нет ей никакого дела до седеющего бородатого дядьки, стоящего у портрета профессора Акулинина, который успел умереть ещё задолго до её рождения.

Непредсказуемости профессора у нас не боялся один только Славка Михневич. Потому, что он вообще никого не боялся. Славка был везунчиком, ему везло, можно сказать, просто вызывающе. Он никогда, подобно нам, не готовился к экзаменам. Ему достаточно было пролистать треть вопросов, чтобы они обязательно попались ему в билете. Девчонки от него были без ума. А когда на улицах города появились первые продавцы лотереи «спортлото» Славка немедленно выиграл тяжёлый мотоцикл с коляской. Мы, помню, смехом потребовали отпраздновать такую удачу. Тогда везунчик тут же вновь вытянул лотерейный билетик, и не глядя на выигрыш, вручил одному из нас: — Гуляем, ребята. Разворачиваем, а там 50 рублей, тогда это были большие деньги.

И однажды, словно снег на голову, узнаём, что Слава женится на Галочке, студентке с нашего же курса. Галочка, невзрачная дурнушка, зато папа председателя колхоза — миллионера. Сегодня жениться на деньгах стало нормой, но тогда ещё в цене была любовь, и потому мы слишком прозрачно намекали красавчику Славке на это обстоятельство. Поначалу он даже было обижался, но поскольку по сути-то мы были правы, перестал дуться и мы остались друзьями. Зато Галочка, понимая, что она не ровня мужу, и наши намёки слишком похожи на правду, ревновала Славку к фонарному столбу, и даже иногда поколачивала его. А после того, как он однажды пришёл на занятия с синяком под глазом, мы под общий смех подарили ему мотоциклетный шлём в качестве ночного колпака.

Помню, это уже лет через десять после окончания института, во время одного из моих приездов в родной город, меня неожиданно окликнули на улице. Оборачиваюсь, Славка, собственной персоной! Мы обнялись, и посыпались вопросы: — Ты как? — А, ты как? — Славка, у меня в этом году дочка в школу идёт, а у вас с Галочкой, детки, небось уже классе в четвёртом. Мой однокашник слушает меня, улыбается и молчит. — Слав, ну, чего ты всё молчишь, как жена, дети? — Саша, у меня нет детей, и Гали нет. Она погибла сразу же в первый же год после окончания института. Мы уже ребёнка ждали. Не знал? Ах, да, ты же был в армии.

В тот год мы закупали элитных животных и перевозили их в хозяйство. Машина, в которой она ехала, перевернулась. Бычкам хоть бы что, а Галочка умерла, и ребёночек наш так и не родился.

Недоумеваю: — Так ты, что же до сих пор один?! И это с твоей-то внешностью и везением? Ведь столько лет прошло. Неужели никого больше не встретил, или бывший тесть против? — Славка пожал плечами: — Да, нет, вы же сами меня называли счастливчиком. Карьера моя пошла круто в гору, сам уже руковожу немалым хозяйством, дом полная чаша, и тесть здесь не причём. Наоборот, как встретимся, так и он меня агитирует. Только, вот не ожидал, что действительно полюблю и окажусь однолюбом.

Все эти дни я старался проводить со своими дорогими старичками. Наконец-то мы смогли наговорится и вместе посидеть у телевизора. Помню, что смотрели круглый стол по вопросу повышения качества выпускаемой продукции предприятиями лёгкой промышленности. А ещё многочисленные репортажи с полей, сводки по сбору урожая. Шутки шутками, а в Гродненской области собирают пшеницы по сотне центнеров с гектара, а в некоторых хозяйствах и больше. В мои студенческие годы такие урожаи были просто немыслимы. И это при том, что земля белорусская не самая плодородная. Ещё видел, как один из их больших начальников подошёл к бурту с картошкой, зачерпнул её своими ручищами лопатами, улыбается и говорит в камеру: — Вот она наша белорусская валюта. Всё это так напомнило мне далёкие годы детства, когда школа была большой, а родители молодыми.

Кстати, в этом году, что неудивительно, в Беларусь потянулось множество ходоков с разных областей России за мясом, молоком, кормами. Вывозят всё, вплоть до соломы. Эта зима для нас будет трудной.

В последний день за мной заехала сестра: — Предлагаю съездить в одно местечко, оно принадлежит нашему предприятию, я давно уже хотела тебе его показать, но всё как-то не получалось. Мы отъехали за несколько километров от города, и подъехали к большим деревянным воротам, за которыми расположился совершенно необычный детский городок. Там и избушка бабы Яги, и огромный трёхглавый Змей Горыныч, деревянный корабль и ещё множество всего интересного особенно для малышей. Рядом с городком начинается естественный природный парк, разделённый на несколько больших зон. Стоило только приблизится к одной из сеток, как из-за деревьев навстречу нам вышел лось. В других местах я увидел диких кабанов, косуль, оленей с огромными ветвистыми рогами. А на дальнем плане разгуливали длинноногие страусы. Подходим к пруду, в нём плавают красные рыбки, а рядом, не обращая на нас внимания, сидит на камушке и умывается нутрия. Таких прудов несколько, чтобы их обойти и всё рассмотреть нужно время.

Почёсываю между ушей маленького пони, а он доверчиво уткнулся мне мордой в живот. Состояние непередаваемое. — Зачем вам всё это, сестра? В ответ она улыбается: — Красиво.

Мы приехали сюда в выходной день, никого из посетителей в парке не было, но нас пропустили, потому, что это сказочное ранчо принадлежит местному мясокомбинату и работники предприятия могут в любое время приехать сюда на рыбалку. — Нам, — продолжает сестра, — выделили эти неудобья и предложили устроить здесь маленький рай. Попросили: «Сделайте так, чтобы было интересно и детям и взрослым, но особенно детям. Нужно научить их чувствовать красоту».

Всё хорошее пролетает очень быстро, возвращаюсь домой. Приезжаю в Москву, иду по городу, еду в метро, а такое ощущение, будто отсутствовал не неделю, а сотню лет. Словно на автомате, беру билет на автобус и успеваю вскочить в последний момент перед отправкой. Вот уже и мой посёлок. Тяжело возвращаться после преподанного тебе урока красоты. Смотрю на наш огромный металлический транспарант и одновременно украшение посёлка, призывающий граждан беречь свою землю. Нет, определённо, нам нужно бы выписать с десяток китайских уборщиков. Китайцы народ неприхотливый и работящий, уж как-нибудь их прокормим.

Зашел домой, поел и по привычке включил телевизор — время новостей. Ловлю себя на мысли, что хочу услышать что-нибудь про повышение качества продукции нашей лёгкой промышленности, но с экрана девушка взволнованным голосом сообщает — подстрелили, мол, деда Хасана. Ну и дела! Это же надо, такого человека не уберегли! Девушка продолжает, оказывается, «дед» контролировал весь российский общак. И так весь день по всем каналам. А ещё где-то что-то горит, кого-то взорвали.

И чувствую, уходит, безнадёжно прочь отлетает ватное состояние покоя и умиротворённости. Воспоминания засыпают и укладываются на их законные места, каждое на свою полку памяти. И, наконец, приходит осознание: снова дома. Здравствуй, страна, я вернулся.

Сколько себя помню, всё о чём-нибудь мечтал. Причём, началось это ещё в далёком-далёком детстве. Ложился на кровать, устраивался поудобнее. Даже просил, чтобы ко мне в комнату никто не входил. А иначе трудно было сосредоточиться, и представить себя пожарником, но не таким, который только и делает, что спит на рабочем месте. Я из огня не выходил принципиально. Порой подмывало подняться в воздух на сверхзвуковом самолёте, или даже космическом корабле. И неизменно, во всех сценариях мечта приводила меня к немыслимым подвигам и заслуженному званию Героя Советского Союза. Умереть я не боялся пока однажды не увидел как плачет мама, узнав по радио о гибели космонавта Комарова. А когда погиб Юра Гагарин мы плакали с ней вместе.

Время шло, и мечты тоже не стояли на месте, только стали они приземлённее, что ли. Став студентом мечтал когда-нибудь начать писать курсовик или сдать сессию на повышенную стипендию. В армии полтора года каждый вечер мечтал о том, как буду возвращаться домой. И ещё, представлял как увижу её, хотя знал, что она уже замужем.

Став священником продолжил мечтать о крышах и куполах, но самой навязчивой мечтой почему-то было построить крестилку. У меня не получилось стать героем-пожарником, и на самолётах летаю в лучшем случае всего раз в год, зато мечты о крышах и куполах, слава Богу, воплощаются в жизнь.

Мечты это те же мысли, только не высказанные вслух, а поскольку мысль материальна, то её слышат и те, от кого во многом зависит помочь их воплощению, или воспрепятствовать. И ангелы и аггелы в курсе того, что мы думаем, и о чём мечтаем. Они вообще, в курсе всех наших дел.

Знакомый батюшка рассказывал как однажды, ещё до рукоположения в сан, решил навестить своего друга, пожилого уже священника, назовём его отцом Владимиром. Жил батюшка вдовцом много служил и молился. Знакомый мой навестил его воскресным утром как раз служили литургию. Народ уже стал подходить к причастию, когда мой приятель услышал: — Вовка, ну, чего тебе от меня надо? Может, договоримся? Он оглянулся, рядом, в нескольких шагах, стояла женщина лет сорока, а мужчина, потом оказалось муж, крепко держал её под руку. Женщина смотрела в сторону священника широко открытыми, но пустыми глазами и громко на весь храм обращалась к нему: — Что, не хочешь договариваться? Отец Владимир вздохнул и сделал вид, что это его не касается. — Молчишь, святоша? Мы грешные, ладно, а сам-то что из себя представляешь? Ну ка, расскажи народу. Молчишь, хорошо, тогда я скажу. И она начала подробно рассказывать обо всём, что делал священник в течение прошедшей недели, и не только о делах, но даже и о мыслях.

— Володь, а хочешь, деньгами помогу, ты крестилку хотел строить, соглашайся. И на воскресную школу подкину, ты меня только не причащай, не мучай меня-я-я-я!

В то время, когда бесноватая перечисляла греховные помыслы священника кто-то из прихожан засмеялся. В тот же миг она вперила взгляд в смеющегося и закричала: — Ты-то что хохочешь! — и полился обличительный поток, от которого не в меру смешливый мужчина пробкой вылетел из храма.

Причастилась она, правда, спокойно, но самостоятельно идти уже не могла. Тогда муж попросил моего знакомого помочь проводить больную из храма. — Она шла, тяжело опираясь на мою руку. За время пути к выходу бес просветил окружающих о таких фактах из моей биографии, что уши у меня запылали, словно маки. Покинув храм, бесноватая пришла в себя, её глаза вновь приняли обычную величину и цвет, но она уже ничего не помнила.

Отец Владимир рассказал, что несчастную женщину муж вот уже десять лет приводит к ним в храм. И каждое её причастие превращается в обличение самого священника. Поначалу ему было тяжело и очень стыдно перед своими прихожанами. Хотелось всеми способами избавиться от болящей, но потом понял, что её присутствие для него милость Божия. Бес, пытаясь навредить священнику, сам того не желая, понудил батюшку жить чисто и много молиться.

И снова возвращаюсь к своим мечтам. Мне всегда хотелось иметь отдельное помещение специально для совершения таинства крещения. В самом храме это делать не всегда удобно. Может, какой человек, имея свободную минутку, хочет зайти в храм, постоять в тишине, помолиться, а вместо тишины вынужден слушать дружный ор крещаемых младенчиков. Да и удобно, в малом помещении подтопить можно, и чистоту особую соблюсти, водичку в ней на Богоявление освятить, короче одни плюсы от такой часовенки.

Поделился своими мыслями с одной знакомой, она работает в строительной организации. — Посоветуй к кому обратиться, хотим разработать проект крещальной часовни. Та переговорила с одним, с другим, и постепенно наше желание иметь часовню дошла до Петра Петровича, руководителя небольшой строительной фирмы. Когда он приехал, сам такой видный двухметровый гигант, я сперва было подумал, что строители хотят заключить с нами договор на строительство, но ошибся. Оказывается, они сами решили построить и подарить нам часовню. Так мечта воплотилась в реальность.

С тех пор Пётр Петрович стал нашим другом, но продолжал оставаться человеком мира. Правда с тех пор он бывал на церковных службах и научился брать благословение перед сложными деловыми переговорами. Мы служили молебны, и я заметил, что стоит ему помолиться, проблемы у него на работе решаются как-то сами собой, без особого напряжения. А однажды, когда на стройке дела, ну, никак не шли, смежники поставили бракованное оборудование, мы прямо на объекте в чистом поле отслужили молебен, и всё стало на свои места. В жизни я встречал только двух человек, один из них Пётр Петрович, которых Господь ведёт, словно за ручку, вразумляя за прегрешения и награждая за добрые дела.

Однажды, это уже после нашей часовни, едет он на своём джипе в сторону Москвы. Едет не спеша, по правой полосе. Дорога четырёхполоска, его две полосы совершенно свободны, кроме него никого нет. Ему навстречу по своим полосам движутся две большегрузные машины. Одна — по левой стороне, на корпус обгоняя ту, что идёт по крайней правой. Неожиданно он замечает, что справа от него по обочине мчится зелёная девятка. Пётр Петрович замедляя ход, пытается пропустить её вперёд, но та почему — то начинает выдавливать его джип навстречу первому «камазу».

Потом он рассказывал: — Я не мог понять, что происходит, зачем эта девятка упорно выводит меня на лобовое столкновение с большегрузом. Не знаю, чем бы всё это кончилось, если бы не увидел широко открытые от ужаса глаза водителя грузовика и сам бы не захотел остаться в живых. Помню только, что закричал: «Помоги, Господи!», и неосознанно, словно на автопилоте, совершив манёвр, выскочил на обочину со своей стороны дороги. После того, как мне удалось уйти, девятка сама оказалась на встречной полосе, и миновав первый «камаз», влетела под второй, идущий справа. Водитель второго грузовика, ничего не ожидая, вёл свою машину, пока непонятно откуда взявшаяся легковушка не въехала ему под кабину и не взорвалась. Бедный человек, с ним случился нервный припадок. Он бегал по месту аварии, и всё время повторял: — Ничего не понимаю, ничего не понимаю.

Каково же было наше удивление, когда год спустя на этом же месте, только следуя в противоположном направлении, уже навстречу Петру Петровичу, выносит такой же тяжёлый джип. Видя опасность, наш друг жмёт на педаль газа и почти успевает уйти. Основной удар пришёлся на следующий за ним автомобиль. Водители двух столкнувшихся машин погибли.

В этот самый момент секретарша Петра Петровича, рабочее место которой, располагается непосредственно возле кабинета шефа, почувствовала запах. Отвратительный смрад явно шёл из директорского кабинета. Женщина зашла внутрь и ужаснулась, в кабинете пахло, словно от забытого куска мяса в отключенном холодильнике. Тогда она взяла освежитель воздуха и прошла с ним по всей комнате. Два сильных резких запаха, витая в воздухе, стали распространяться и по другим кабинетам. Благо, у одной верующей сотрудницы оказалась в столе немного святой воды. Она, сообразив, что запах тления не может проявиться без причины, окропила помещение и тот пропал.

После этого случая Пётр Петрович круто изменил образ жизни, стал исповедоваться и регулярно причащаться.

Кстати, о запахах. Мама одной из наших верующих уходила из жизни. Человек пожилой, той ещё, старой закваски. В своё время много потрудилась на общественной работе в профсоюзе, как могла, старалась помогать людям. Но в церковь никогда не ходила, ограничивалась только освящением куличей. В последний год жизни, живя в доме у дочери, стала немного поворачиваться к Богу. Вышила для храма две красивые салфетки. А во время Великого поста даже соборовалась, причащаться, правда, побрезговала.

Причащал я её дома, когда она уже не вставала. Исповедалась бабушка как могла. Хотя я ещё не встречал человека, который бы ранее не ходя в храм, на смертном одре покаялся бы по-настоящему. Старый человек постепенно угасал, а о ней по просьбе дочери молилось немало людей. Однажды она мне звонит: — Батюшка, где вы, мне нужно с вами обязательно увидеться. Договорились о встрече, и та рассказывает: — Иду по дому и вдруг чувствую в коридоре отвратительный запах тухлятины. Сначала растерялась, думаю, из-за чего он мог появиться? Зашла в комнату к маме, и поняла, что запах идёт именно от неё. Только живой человек так пахнуть не может. Подхожу к ней, она лежит и смотрит на меня широко открытыми глазами, и в них страх, мне и самой стало не по себе. Я тогда перекрестилась и стала читать Иисусову молитву. Меня никто этому не учил, само собой в голову пришло. Только запах исчез немедленно, как и появился.

Потом, уже на второй день после смерти бабушки, она вела машину и: — Кожей почувствовала, сзади меня сидит что-то большое и страшное. Оно молча требует, что бы я повернулась и посмотрела на него, а я не могу. Трасса переполнена, обернись я назад и авария неминуема. Так и продолжаю ехать, и слушать, как это нечто сидит и дышит мне на ухо. Наконец мой левый поворот, съезжаю на обочину и оборачиваюсь. Сзади, естественно, никого, но вне сомнения, оно совсем недавно было.

Слушаю её и думаю, вишь как забеспокоились, наверняка были уверены, что бабушка принадлежит им без остатка, а тут на тебе — молитва, причастие. Вот и засуетились, запугивать начинают, отсюда запахи и страхования.

Автомобиль, как средство повышенной опасности, неизменно привлекает внимание аггелов. Поэтому мы их и освящаем. Порой случаются просто анекдотичные истории. Просит меня знакомый владелец большого туристического автобуса освятить ему лобовое стекло. — Ты понимаешь, это стекло для нас настоящая проблема. Оно такое большое, что если у кого камень из-под колеса полетит, то уж точно не промахнётся. И он показал, куда в последний раз попал камень, и где потом пошла трещина. — На днях специально в Питер ездил стекло менять. Оно само сорок две тысячи стоит, да за работу семь, вот и считай. Посочувствовав приятелю, я освятил предмет его беспокойства отдельно от всего остального автобуса, даже что-то пошутил по этому поводу, но святой водичкой полил на совесть. За что на следующий день и поплатился. Не пойми откуда взявшийся камушек ударил в лобовое стекло моего «москвича» и оставил на нём трещину в точности напоминающую ту, о которой рассказывал вчерашний водитель автобуса. Сейчас только безнадёжно ленивый не кивнёт в адрес священника, чтобы не сказать: — Видали, на каких машинах попы ездят? Но никто не поинтересуется, отчего у меня так много страховых случаев. И сколько мы похоронили батюшек, что передвигались на отечественных «жигулях».

Приезжает к нам молодая женщина из столицы, понятно, что от хорошей жизни в нашу тмутаракань не ездят. Потеряв дорогого человека, она сперва впала в отчаяние, а потом провалилась в депрессию. В таком состоянии люди способны на всё, даже не давая себе в этом отчёта. Я не помню, о чём мы тогда говорили, но когда я отвозил её на вокзал, то понимал, ей придётся ещё много страдать, но глупостей она уже не натворит.

На светофоре возле церкви, завершая манёвр, делаю левый поворот. Передо мной едет другой автомобиль, внезапно он останавливается, чтобы пропустить пешехода. Соблюдая дистанцию, остановился и я, и немедленно почувствовал удар сзади. В меня въехали аккурат напротив входа в церковь.

Выхожу из машины, и с грустью смотрю на помятый бампер, рядом на асфальте валяются остатки разбитого фонаря. Кто бывал в такой ситуации, тот меня поймёт. Машина хоть и железная, но привыкаешь к ней и начинаешь относиться точно к живой. Из белого «форда» выходит мой обидчик: — Меня зовут Саркис, извини, не хотел. Слушай, дорогой, давай не будем вызывать ГАИ, а? Зачем нам серьёзным людям, вмешивать кого-то в наши дела. Здесь рядом армянская ремонтная мастерская все расходы беру на себя.

Слушаю его и вспоминаю. Когда-то, очень давно читал у Нилуса историю жизни игумена Феодосия. Мало что помню оттуда, за исключением такого эпизода. Маленький мальчик решает посмеяться над бесом. С этой целью он смастерил подобие виселицы, готовясь, якобы, совершить самоубийство. Встал на возвышение, накинул петлю на шею, а потом, скинув её, со смехом закричал: — Не дождёшься, рогатый! Я тебя обманул! Мальчик хохочет, он доволен, что провёл врага, и вдруг, внезапно промелькнувшая молния, бьёт в один из домов деревни и убивает женщину. Вместо одной души забрали другую.

У меня в машине сидел человек, на душу которого уже «положили глаз», но душа уходила из лап, и тогда вместо одной решили попытать «счастья» на другой. Я понимал, что, скорее всего, Саркис меня обманет, но это был его шанс, и он должен был его использовать.

— Согласен, только имей в виду, я священник, и мы с тобою стоим возле храма, сдержи слово, иначе тебе будет плохо. Мои слова звучали как угроза, но что я ещё мог ему сказать? В ответ он перекрестился слева направо: «клянусь, Бог мне свидетель». После таких слов судьба моего «обидчика» оказалась полностью в его же собственных руках.

Мы немедленно проехали в мастерскую, где молодой парень, тоже армянин, осмотрев повреждения моего автомобиля, что-то говорил Саркису на армянском языке. Тот стоял и кивал головой в знак согласия. Потом Георгий, так звали ремонтника, договорился уже со мной о дне, когда мне нужно будет приехать, и мы расстались. — А фонарь ты купи на свои деньги, Георгий его тоже поставит, а я по счёту оплачу твои расходы, — добавил Саркис. Он уже готов было отъехать, но потом вдруг вышел из машины, вернулся и пожал мне руку: — Надо же, ты мне поверил на слово, спасибо тебе. У меня на душе просветлело, и появилась надежда, что эта история будет иметь благополучный конец.

В назначенный день молодой человек отремонтировал мою машину, поставил новый фонарь и позвонил Саркису. Они снова говорили по-армянски, но я понял, что Георгий, периодически бросая на меня виноватые взгляды, о чём-то просит собеседника, а тот с ним не соглашается и кладёт трубку. Потом парень трёт переносицу и объясняет: — Ладно, мои дела с Саркисом тебя не касаются, а за фонарь он тебе денег не отдаст. — Почему? Он беден? Георгий пожимает плечами: — В том-то и дело, что нет. У человека своё кафе, большой магазин, несколько строительных бригад. Не понимаю, зачем тогда клясться?

Внутри у меня похолодело, значит, «обмен» всё-таки состоялся.

Прошёл год, мне звонит Георгий, тот самый ремонтник, и просит окрестить его сына. Но, как оказалось, предварительно нужно было крестить ещё и будущего крёстного отца, такого же рабочего человека. Тот приехал на предварительную беседу, мы говорили с ним долго и эмоционально, только не знаю что он из неё вынес, парень совсем недавно приехал из Армении, и ещё не очень хорошо понимает по-русски.

Я крестил его полным погружением. Мне понравилось, что молодой человек, как смог, постарался подготовиться к такому событию. Он одел самую лучшую одежду, надраил ботинки и смыл с рук глубоко въевшуюся грязь от машинного масла и смазки. Было видно, что человек волнуется, и от этого я всё больше проникался к нему симпатией.

Во время крещения непонятные слова церковно-славянского языка я переводил на русский, стараясь даже жестами объяснить их смысл. Он снова кивал головой и мужественно лез в холодную воду.

Вечером мне звонит староста: — Батюшка, я не пойму, что в этот раз вода в купели была грязной? — Нет, как обычно, прозрачной и холодной. — Почему же тогда всё дно бассейна покрылось липкой грязью, чуть ли не в пол сантиметра толщиной? Пришлось вылить шесть вёдер воды, чтобы смыть всю эту гадость.

Шесть вёдер чтобы смыть нечистоту с полутора метров квадратных, никогда ещё такого не было. А может вода отдала то, что обычно уходит вместе с ней после крещения человека? Мы никогда этого не видим, а здесь Господь взял и показал, для чего на самом деле нужна крестильная часовня.

После того, как через неделю мы окрестили маленького сынишку Георгия, тот спросил: — Ты помнишь Саркиса? — Конечно, но ничего о нём не знаю. — Так вот, за этот год он потерял всё, и кафе, и магазин, и строительные бригады. Сейчас таксует на той машине, что в тебя въехал. И всё из-за того, что польстился на какую-то мелочь.

Я уже думал, как бы ему объяснить что происходит с нашим общим знакомым, но Георгий опередил меня: — Потому, что в мире есть что-то важнее денег. И это что-то — Бог. Я удивился: — Георгий, ты действительно так думаешь? — Если бы так не думал, то не пришёл бы к тебе, и друга бы не привёл. Спасибо Саркису, это он меня научил.

На днях ложусь спать, устроился поудобнее, и перед тем как заснуть привычно подумал: — Вот бы…, — а мечтать-то и не о чем. Вспоминаю, о чём мечтал раньше. Всё или исполнилось, или уже перестало быть насущным. Говорят, если перестаёшь мечтать, значит, ты уже безнадёжный старик. Нет, нет, мне ещё рано записываться в старики, и я обязательно помечтаю, чтобы снова пришли мечты.

С Мишкой мы познакомились ещё в начале 90-х. Я приезжал к родственникам в Москву и встретился с ним у них на квартире. Крепкого телосложения, с большими добрыми глазами на лице, украшенном рыжей курчавой бородой. Он мне сразу понравился, и я даже ощутил с ним некое сродство, а причину понял после. Оказывается, мы с ним родились в одном и том же роддоме, в Лефортово, в Синичках, что рядом с храмом Петра и Павла. Только Мишка появился на свет на 12 лет раньше меня.

Их дом находился тоже где-то в тех же местах, недалеко от храма. Представляете, ещё недавно стоял частный деревенский дом, а сейчас это уже почти центр Москвы. Правда, до наших дней дошли только фотографии этого дома. Очень трогательные, с маленьким Мишкой на руках у бабушки, и такие же, только с мамой и папой. Потом дом снесли, а их семья получила просторную трёхкомнатную квартиру в доме сталинской постройки. Мишка вырос, а родители состарились и умерли, и он стал жить один.

После школы ушёл служить в армию. Сохранились Мишкины фотографии в форме сержанта ВДВ. После службы он выучился на кинооператора, а потом целых 25 лет отработал на студии «Центрнаучфильм». Фильмы про всякие необычные физические явления, сюжеты из неизвестной истории российской глубинки, фильмы о животных и ещё о множестве всякой всячины были отсняты Мишкиной камерой.

Он колесил по стране, а потом, вернувшись в московскую студию, просматривал сотни метров отснятой им плёнки для того, чтобы умудриться вместить всё самое интересное в каких-нибудь 15-20 минут, которые и должен был продолжаться фильм. Потом эти короткометражки в кинотеатрах ставили в качестве заставок перед показом основной ленты. Мы с мальчишками из моего детства смотрели эти фильмики с удовольствием. Думал ли я тогда, что когда-нибудь стану дружить с одним из тех, кто их снимал?

В одной из своих поездок по Кубани Мишка встретил свою Маришу и, не долго думая, увёз её в Москву. Любовь с первого взгляда и на всю жизнь. Мариша была на много лет младше мужа, и ещё не успела получить профессию, зато умела хорошо рисовать. Она стала помогать Мишке оформлять заставки в его фильмах, много рисовала их общих друзей. А друзей у них действительно было много. С детьми им, правда, не повезло, но они всё равно были счастливы.

Мишка, ещё служа в десанте, пристрастился к прыжкам с парашютом. Придя на гражданку, продолжал прыгать во время учёбы в институте, а потом и работы кинооператором. Более того, Мишка приспособился крепить кинокамеру у себя на шлеме. Прыгая с парашютом, он одновременно включал и камеру. Кому же не хочется посмотреть на себя, парящего в воздухе, с широко расставленными руками и ногами, кричащего что-то тем, кто остался внизу — и не испытывает, и никогда не испытает счастья свободного полёта.

Откуда только Мишка не прыгал, кого только не снимал. И спортивные прыжки с самолета, и прыжки с высоченных башен, и даже горных вершин. Я никогда не интересовался самой технологией прыжков, но послушать увлечённого человека всегда интересно. Однажды Мишка рассказал, как пришлось ему прыгать с одним человеком необычной судьбы. Этот человек, не помню уже при каких обстоятельствах, повредил позвоночник и был обречён на неподвижный образ жизни. Но вопреки судьбе и благодаря необычайному мужеству, он сумел доказать всем, и прежде всего самому себе, что способен не только вернуться к прежней нормальной жизни, но даже больше, решиться на подвиг.

Ещё лёжа на больничной койке, Павел — так звали того человека — дал себе слово, что придёт время, и он обязательно прыгнет с парашютом, а потом ещё и опустится в морские глубины. Действительно, вместе с экипажем легендарного капитана Кусто он опускался на дно Средиземного моря, а потом, в одной сцепке вместе с Мишкой, выпрыгнул из самолёта с высоты 1700 метров. После прыжка они сфотографировались на аэродроме во всей этой парашютной сбруе на фоне изумительно высокого неба. Эту фотографию он мне показывал и говорил про напарника: «Это Павел Думнов, поразительного мужества человек».

Когда все в связи с перестройкой бросились в малое предпринимательство, бросились и Мишка с Маришей. А куда было деваться, работу на студии они всё равно потеряли. Не знаю, что уж там «предпринимал» мой знакомый, но почему-то через некоторое время он оказался в подвале у чеченцев. И уже чеченские «предприниматели» убеждали Мишку в том, как ему повезло, что у него есть возможность подарить им его родительскую квартиру в доме сталинской постройки. Он, правда, немного поупорствовал, но его упорство закончилось тем, что кроме потери квартиры ещё и Мариша заболела.

Оказавшись без крыши над головой, Мариша попала в Кащенко, а Мишку с его парашютным барахлом и семейными фотографиями приютили наши московские родственники. Вот у них на квартире мы с ним и познакомились.

Мишка и Мариша прожили в чужом доме целых десять лет. Мишка понимал, что нужно что-то делать, ведь не будешь же всю оставшуюся жизнь обитать в приймаках, но похоже, что так и не смог ничего придумать. Он периодически устраивался куда-то что-то сторожить, но сторожил недолго. Его постоянно что-нибудь не устраивало на очередной работе, и уже через несколько месяцев он сторожил где-то в другом месте. А Маришка любила цветы и все годы их неустроенной жизни торговала ими в подземных переходах.

Однажды я узнал, что Мишка работает сторожем в одном из старинных московских храмов и таким образом приобщается к вере. Он вообще много говорил со мной о вере. Ему даже хотелось уехать в какой-нибудь монастырь. Ведь, в конце концов, это было бы и решением его жилищной проблемы. Но Мариша, что с ней было делать? Теперь ей нужно было периодически ложиться в больницу, принимать дорогостоящие лекарства, ей нужны были свой участковый психиатр и Москва.

Когда я приезжал к ним в гости, Мишка немедленно бежал за водкой, и вместе с Маришей они накидывали на стол нехитрый ужин. В привычке священников основную часть пищи принимать вечером, это уж такая специфика нашего образа жизни. Помню, как мой собеседник один раз удивился:

— Бать, как же ты много ешь.

На что мне, с сожалением, хотелось ответить:

— Мишка, как же ты много пьёшь.

Наши разговоры могли продолжаться до утра, потом я шёл на нужную мне секцию Рождественских или ещё каких-нибудь чтений, а Мишка ложился спать.

Не найдя себя в сторожах, мой друг стал осваивать компьютер. И уже через некоторое время, действительно, прилично им овладел. Он наловчился делать маленькие фильмы, и с помощью специальных программ мог представить любого из своих друзей парашютистов в каких угодно героических видах. А среди них были люди финансово состоятельные, и они за эти дурашливые фильмы подкидывали Мишке на жизнь.

В разговорах со мной он рисовал в своём воображении разные планы решения своих проблем, а я звал его к себе:

— Мишка, приезжай, я вам отдам второй этаж нашего дома, питаться будете в трапезной, живите хоть годами, я тебе ещё и зарплату, как сторожу, буду платить.

Он шумно вздыхал и молчал, и лишь однажды спросил:

— А разве смогу я пользоваться интернетом у вас в деревне? Даже если и смогу, то представь, какой будет его скорость? Да и Марише Москва нужна. Сам понимаешь.

Как-то он заявился к нам в гости, естественно, днём. Просиживая ночи напролёт в интернете, человек превратился в ночного жителя, поэтому приехав, сразу же завалился спать. Ночь он, как медведь-шатун, бродил у меня по кухне. А утром, когда я стал его звать на литургию, шумно вздохнув, ответил:

— Батюшка, ты не обижайся, но я домой поеду, очень уж мне без компьютера неуютно.

Ещё один раз мне удалось вытащить Мишку в наши палестины. Я предложил ему съездить в село Годеново, Ярославской епархии, к знаменитому Ростовскому кресту. Это одна из величайших православных святынь, сохраняющаяся в нашем народе с начала 15 века. Всё время, пока я вёз моего гостя, его мучила головная боль, не прошла она и в храме у Креста.

Вернувшись из поездки, я сразу же отвёз Мишку на электричку и отправил в Москву. В то время его уже мучили продолжительные головные боли. Но самою большою болью была для него Мариша. Он постоянно мучился вопросом:

— Случись что со мной, как она останется одна?

Все мои усилия привести его в храм не увенчались успехом, хотя в своей жизни он встретился с настоящим чудом. Оно случилось с Мишкой во время его 1001 прыжка. У него долго не раскрывался парашют, и вдруг чудом раскрылся почти перед самой землёй. Ему удалось погасить скорость падения, и хотя он сломал ногу, но остался жив. После неудачного прыжка Мишка торжественно поклялся, что больше не прыгает, но таким одержимым людям верить нельзя. И спустя какое-то время он напрыгал ещё с полтысячи прыжков. А сразу после того несчастного случая, по выходе из больницы он позвонил мне и говорит:

— Срочно приезжай, что-то покажу. Тебе это будет интересно.

Дома он усадил меня перед монитором и рассказывает:

— Когда я прыгнул, то по привычке сразу же включил камеру. После падения запись долго не просматривал, не до того было, а тут интересно стало, думаю, дай-ка гляну, что там записалось.

Он нажал нужную кнопку и пошла запись. Сперва я услышал отчаянный мат и увидел, как с бешеной скоростью неумолимо приближается земля, и вдруг: «Встанем пред Царицею Небесною…». Это Мишка запел песню иеромонаха Романа. Он сам не помнил, как и почему запел, но парашют немедленно раскрылся. Вместо удара о землю, пускай и не плавное, но приземление.

Прошло около года, как мы ездили с Мишкой в Годеново, а я никак не мог выбраться в столицу, да, наверно, уже и не хотел выбираться. Шумный город на нас, провинциалов, действует отрицательно, мы теряемся в этих каменных джунглях, а от цен в московских кафешках у нас теряется аппетит, да и не понятно толком, чья это сегодня столица, каких народов? А потом, я у себя лягу спать, и у меня за окном соловей будет петь всю ночь, а в Москве, будь то у родственников или у друзей, всю ночь буду слушать пение тормозов и рёв моторов.

Декабрь. Вечер. Звонит Мариша:

— Саша, Мишка умер уже как два месяца, а я вот только нашла у него твой телефон. Может, приедешь, хочу тут тебе кое-что показать.

Мишку похоронили на Немецком Введенском кладбище, у них там родовое место. Чеченцы смогли отобрать у него отцовскую квартиру, но не отцовскую могилу. Это, наверно, единственная собственность, какая у него оставалась. Он умер поздней осенью. Уже выпал первый снег, и Мариша почему-то взяла и поставила над его могилкой «грибок», какие ставили раньше в Москве над торговками пива и мороженого. По бокам обложила «грибок» венками, и у неё получился домик. Когда уже вовсю стал падать снег, она приходила на кладбище и проползала в этот домик через специально проделанный ею лаз. На могилке возле креста стоял Мишкин портрет. Мариша зажигала свечу и разговаривала с мужем:

— Мишка, ты посмотри, как здорово, теперь у нас с тобой есть свой домик, и нас отсюда уже никто не выгонит. Только мне здесь холодно без тебя, одной очень холодно. Забери меня, Мишка.

Когда я приехал к Марише, она немедленно повела меня к столику с компьютером:

— Ты только посмотри, что Мишка придумал. Когда он был жив, я не совалась в его дела, а сейчас полезла, и смотри, что нашла.

Оказалось, что Мишка, понимая, что Мариша станет после него самостоятельно осваивать компьютер, на что уйдет у неё не один год, поразбросал по разным папкам и программам свои фотографии, а под ними сделал подписи. Вместо себя живого он оставила ей себя виртуального, но чей голос можно услышать.

Она заходит в какую-нибудь папку, а там Мишка, улыбка в 32 зуба и подпись: «Привет, Маришка, это я, и вовсе я от тебя никуда не уходил, ты же видишь, как я тебе улыбаюсь», или: «Это я с бабушкой», «А это — с мамой». «Передай привет отцу Александру, пусть он не забывает молиться о нас». «Мне хорошо, Маришка, и ты по мне не тоскуй, я ведь тебя люблю, и продолжаю любить, а для любви нет преград. Помнишь, мы читали с тобой у апостола Павла: «Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится».

К тому времени, когда я крестился и пришёл в Церковь, отец Павел прослужил в нашем храме уже около 12 лет. Внешне, это был очень фактурный мужчина, могучего телосложения. Большая рыжая борода и такая же коса до середины спины. Человек уже пожилой, старше шестидесяти, но сила в его руках чувствовалась немалая. Батюшку я постоянно видел или служащим, или работающим. Вне богослужений одевался он просто, даже, можно сказать, бедно. Одежда его была не то что бы ветхая, но в таком пиджаке, какой он носил, можно было бы и улицу мести, и дрова в поленницу укладывать. Отец архимандрит мало обращал внимания на свой внешний вид, хотя сан имел высокий. По дореволюционной табели о рангах соответствовал званию генерала. Жил всегда один, хозяйство его вела пожилая монашенка, она же и готовила ему еду.

При церковном доме был кусочек земли, который он исправно обрабатывал. Держал козочек, летом косил траву и сушил для них сено. Я как-то спросил его: «Батюшка, Вы постоянно так тяжело трудитесь, наверно верующие могли бы Вас и сами прокормить»? На что он ответил: «Я крестьянский сын, работать привык, да и нельзя монаху без работы, а то дурные мысли в голову лезть будут».

Я не видел, чтобы он что-то читал, видимо уже сказывался возраст, и зрение подводило. Каково же было моё удивление, когда я узнал, что отец архимандрит был ещё и кандидатом богословия. Ну и дела, спрашиваю: «Батюшка, когда же Вы защитились»? «Так я же из Троицких монахов. Пришёл к преподобному Сергию ещё в начале 50-х. Нас тогда было мало, и все мы учились, нужно было кому-то постигать богословскую премудрость. Ведь всё грамотное священство к тому времени в лагерях, да под пулями палачей полегло. Дореволюционную профессуру почитай всю истребили, но, слава Богу, некоторых из них мы всё же застали. Вот и учились монахи в обязательном порядке. Хотя, скажу тебе, честно, тяжело давалась вся эта премудрость». Отец Павел как-то рассказал мне о теме своей кандидатской. В ней он всё пытался разобраться в трудах одного учёного богослова начала 20 века, носившего двойную дворянскую фамилию. Правда, до конца своих дней батюшка оставался в полной уверенности, что богословов на самом деле было двое, и писали они свои труды наподобие Ильфа и Петрова. Но я с ним по этому вопросу никогда не спорил.

Именно отец Павел впервые предложил мне стать священником. В его устах это прозвучало приблизительно так: «Сашка, вот что я тебе скажу, а становись ка ты, брат, попом. Дело хорошее, нужное». У меня тогда, откровенно сказать, и в мыслях не было стать священником, поэтому я и не решился. Тогда через некоторое время батюшка повёл атаку с другой стороны, он решил меня хитростью «заманить» в священство. «Ты сам подумай, ну чем попы занимаются, а ничем. Ну, послужил ты субботу, воскресенье и свободен на всю оставшуюся неделю. Хочешь, ягоды, иди, собирай, не хочешь — рыбку лови. Он мечтательно зажмуривал глаза, и по его лицу можно было представить, как в этот момент отец архимандрит собирает грибы. «Хотя, понятное дело, москвичи будут мешать, но, они, же только на выходные приезжают, а так все остальные дни твои. Соглашайся, Сашка».

Кстати, отец Павел действительно был страстный рыбак. Помню, как он сам мне рассказывал про рыбалку в Переделкино. Батюшка одно время был служащим священником в храме на даче Патриарха. В то время Первосвятителем был Пимен, он и забрал отца Павла из Лавры. Не знаю, где там этот пруд, может где-то в пределах резиденции, но ловить рыбу, в нём было строго запрещено самим Патриархом. Зная, что наш батюшка любитель рыбной ловли, Святейший особо предупредил его: «Смотри, отец, за послушание: рыбу у меня в пруду не удить, увижу, епитимию наложу». Батюшка боролся-боролся с искушением, но всё-таки не выдержал и смастерил себе маленькую удочку, чтобы в случае необходимости её можно было бы незаметно выпустить из рук. «Сижу на бережку, знаю, что Святейшего не будет, поэтому ужу без опаски, на кукане две хорошеньких рыбки, душа поёт. Вдруг внезапно приезжает Сам. Смотрю, а он уже идёт в мою сторону. Я удочку — в кусты, рыбу только и сообразил что засунуть в рукав рясы. Спешу благословиться, а у меня рукав ходуном ходит, рыба-то живая. Патриарх посмотрел, как у меня ряса скачет, вздохнул, махнул на меня рукой, мол, неисправим, а наказывать не стал».

Отец Павел был очень ругачим человеком. Он мог так виртуозно припечатать бестолкового мирянина, что его фразы становились крылатыми и моментально разлетались по всему городу. И хотя батюшка, на самом деле, был добрейшей души человеком, многие его реально побаивались.

Отец настоятель считал, что напуская на себя строгий вид, только и можно руководить подчиненными. Никогда не забуду такой случай. У нас вторым священником служил тоже монах, отец Нифонт. В один год, договорилось руководство детского дома с отцом настоятелем, что утром на Пасху их детки поучаствуют в крестном ходу. С этой целью согласовали время, когда приведут детей. Батюшка пообещал, а сам видать забыл предупредить отца Нифонта, который служил утреннюю службу. А может отец Нифонт забыл, не помню уже, главное, что дети так на крестный ход так и не попали. Настоятель метал громы и молнии в адрес своего помощника. Он ругался так страшно, что старенький наш отец диакон, ставший свидетелем этой сцены, не устояв, рухнул перед отцами монахами на колени, и со слезами в голосе воскликнул: «Отцы, не забывайте, какой сегодня день! Примиритесь, прошу вас». Отец настоятель от неожиданности замолчал, и отец Нифонт успел вставить: «Кстати, отец Павел, ты не забыл, что я сегодня у тебя в гостях? Во сколько мы уговорились встретиться»? «Да сразу после вечерней службы и приходи. Ты, кстати, красную рыбу обещал засолить. Молодец, что напомнил, а то я чего-то запамятовал». И отцы священники ушли, обсуждая план предстоящего вечера, только один диакон, так и остался, в недоумении, стоять на коленях.

Отец архимандрит всегда с недоверием относился к священникам, которые занимались целительством, и отчиткой. По его словам, если бес не слушает тебя и не покидает несчастного с одного твоего слова, то и не стоит тебе дерзать. «Ты что, святой? Нет? Тогда смотри на свои грехи и борись с ними, и нечего тут концерты устраивать. Самое искусительное во всём этом деле — принять в сердце мысль, что ты чего-то стоишь. А вражья морда всё время только и пытается тебе это внушить. Запомни, нет лучшего лекарства от греха, как только доброе христианское делание, молитва и смирение».

Вспоминаю те годы. Я уже был священником, и к нам в храм пришли два человека — мужчина и женщина, пожилые уже. Вот женщина и спрашивает меня, нам бы такого-то батюшку найти. А вот он как раз-то отчитками и занимался. Я отвечаю, что, мол, ошиблись вы, приехали не туда. «А что же нам делать, мы из далёка»? «А пошлю ка я их, — думаю, — к отцу Павлу», — ведь целый архимандрит, ну что ему стоит почитать над человеком. «Только, чур, не выдавайте ему, что это я вас послал». Объяснил, где его найти. Через полчаса, смотрю, снова идут. Интересуюсь: «Нашли батюшку»? «Нашли. Правда, сам он отчитывать не стал, а сказал, мол, возвращайтесь в храм найдите там отца Александра. Вот отец архимандрит ему записку прислал», — и подают мне бумажку. Открываю и читаю: «Сашка, вот сам его и отчитывай»!

Я уже писал о том, что батюшка жил очень скромно и питался всегда самой, что ни наесть простой пищей. Никогда у него не было разносолов. Любил козье молоко, и жареных карасиков. Одно время он хотел, вроде, на права сдать и купить автомобиль, даже учиться ходил на курсы в ДОСААФ. Но потом заявил, что всё это только «баловство и перевод денег», и не стал покупать машину.

Не смотря на то, что батюшка был очень прост в быту, я слышал, что он был весьма состоятельным человеком. Во многих местах на его имя были куплены дома, в которые он селил знакомых старушек. Говорили, что он скупает старинные иконы и церковные предметы. Это было и не удивительно. К нему приезжало множество его духовных чад, а жили они, чуть ли не по всей стране. Многих он постригал в монашество, особенно из пожилых женщин, а имущество их собиралось, в конце концов, в руках самого отца Павла.

Сказать честно, я не мог понять, если у тебя есть такие средства, то почему ты живёшь так скудно, и всё время в трудах? Какой смысл? А потом, зачем монаху богатства? Даже немного в мыслях и осуждал его. И только уже через годы, после смерти отца Павла, я через ту самую монашенку, что прислуживала у него, узнал его историю.

Оказывается, он, будучи ещё совсем молодым священником, имел разговор с каким-то очень духовным человеком. Вот тот человек и сказал батюшке, что ты, отец Павел, доживёшь до того времени, когда у нас по всей стране начнут строить храмы и восстанавливать монастыри. А для того, чтобы строить, нужны будут средства, и немалые. «Вот тебе и послушание — готовится к восстановлению святынь там, где Господь благословит тебе служить».

И батюшка копил деньги, вкладывая их в недвижимость. Всё-таки крестьянская смекалка помогла ему сохранить их до наших дней, не взирая, ни на реформы, ни на дефолты. А потом, когда Церковь получила свободу, он на свои средства восстановил, это только то, что я знаю, три храма. Сделал очень существенный вклад на восстановление женского монастыря. И ещё я слышал, что один древний мужской монастырь в нашей епархии до сих пор восстанавливается на собранные им копеечки. Можно сказать, «сидел на миллионах», а довольствовался только трудами своих рук, и то, во всём отказывая себе.

Когда батюшка стал сдавать здоровьем, Владыка перевёл его служить в женский монастырь. Получив об этом известие, отец Павел сказал: «Ну, что же, правильно, монах должен умереть в монастыре». Помню, что представление нового настоятеля совпало с последним днём батюшкиной службы. Литургия уже закончилась, а он сам ещё не успел уйти, и на тот момент оставался в храме. И вот представьте себе, объявляют, что грозный отец Павел уже больше не настоятель, он уже не посмотрит на тебя своим «фирменным» страшным взглядом, и не припечатает тебя словом, как это он умел делать. И его бывшие подчинённые, на удивление быстро, освоившись, на перебой бросились выговаривать ему то, что раньше никто бы из них себе не позволил.

Старый лев остался без «клыков», его можно было, и толкнуть и даже безнаказанно укусить. Батюшка стоял, понурив голову, и слушал своих близких, никому ничего не отвечая. Потом подошёл к выходу, сделал земной поклон в сторону алтаря. И прощаясь с дорогим для него местом, поцеловал ступеньки паперти. Больше он никогда не входил в двери этого храма. А уходя, повернулся к своим ругателям, и сказал, так как это мог сказать только он, весомо подняв вверх указательный палец. «Бог-то, Он есть, не забывайтесь, други. И никого, никогда никого не осуждайте».

Знаю точно, что, где-то, через год, батюшка встретился с новым настоятелем и сказал ему: «Я вижу, ты не хищник и стараешься для храма. Слышу о тебе добрые слова. Вот здесь, — он протянул настоятелю свёрток, — деньги на ремонт нашего храма. У меня уже не хватало сил начать его, у тебя они есть».

Он ещё пару лет послужил на новом месте, но сахарный диабет, бич наших монашествующих, привёл его к быстрой потере зрения. Теперь он ходил по улице, высоко подняв голову, и ни с кем не здоровался. Люди думали, что отец Павел возгордился, а он просто никого не узнавал. До последнего дня он старался ещё послужить хоть немного, доказывая, что у него ещё достаточно силёнок.

В те дни я имел наверно, если не самый последний, то один из последних разговоров с ним. Помню, он сказал мне, какой же это тяжёлый крест быть монахом. «Я ведь, за столько лет жизни в миру, ни разу не прикоснулся к женщине».

«Батюшка, — спрашиваю я его, — скажите, вот Вы прожили такую долгую жизнь в Церкви, отдали всего себя служению, вот как понять, что жизнь прожита не зря, не просто так «топтал дворы Господни»»?

«Мало кто приобретает действительно высокие плоды Святого Духа. Вот жизнь прожита, а где плоды? Где то, что многие ищут: чудотворения, прозорливость? Ведь нам, монахом, в особенности, наверно должно иметь их. Не знаю, кто имеет, я не имею.

Вспоминаю себя, когда мне было чуть больше двадцати, с каким чувством после армии я пришёл в Лавру. Как мне хотелось служить Богу, как горело сердце. Много воды утекло с тех пор, но мне кажется, что если у человека, к концу его дней вот это желание служить Христу не угасло, и сердце всё ещё продолжает гореть, как когда-то в двадцать лет, значит, Царство Небесное настигло его. А, если эта встреча состоялась ещё на земле, значит, продолжится и в вечности. Я очень верю в это, друг мой, отец Александр»

Третью часть своей жизни человек проводит во сне, и не надоедает. Это всё, наверное, оттого, что спать интересно. Вот спросите любого: «поспать-то, небось, любишь? Что, и сны видишь? Цветные? А интересненькое что-нибудь вспомнить можешь»? И получите увлекательного собеседника, разговор с которым может уйти в бесконечность.

Во снах бывает, такого насмотришься, до чего ни одно воспаленное сознание наяву не додумается. Откуда весь этот видеоряд событий, который постоянно прокручивается в наших головах? Человек творческий на снах может даже, и подзаработать, вспомните хотя бы Франсиско Гойю с его каприччос. А сюжеты современных фильмов из серии фэнтези, скорее всего и берутся из сонных видений повреждённого разума. А может не только разума? Вспомните, что свт. Лука Войно-Ясенецкий писал о сердце. Он помещал в сердце центр духовного сознания. Безусловно, что-то в наших снах рождается памятью и физиологией, но многие факты дают основание полагать, что во время снов, наш дух может входить в некую сродную ему область, или же эта область может входить в контакт с нашим духом.

О снах существует множество гипотез. Над ними работают и врачи, причём не только психиатры. Пытаются объяснить те или иные видения болезнями определённых органов. Область снов — это и предмет интереса оккультистов: гадалок, экстрасенсов и прочих. А как нам, людям верующим, относится ко снам? Ведь не станешь же опровергать тот факт, что существуют «вещие» сны. Даже в Библии через сны указывалась воля Бога, что тому же Египетскому фараону, что царю Навуходоносору, и именно святые люди толковали Его волю земным владыкам.

Или как пройти мимо таких примеров. Двое родных братьев похоронили мать. Молодые ребята, отца у них уже не было, а мать умерла внезапно и далеко от них. Приехав к нам из Москвы, они застали её уже в агонии. И вот на сороковой день они находят меня и просят отслужить панихиду по матери. Пока мы ехали на кладбище, они рассказали, что на двадцатый день по её кончине, оба брата в одну и ту же ночь видели во сне мать, которая и сказала им такие слова: «Сыночки, я не успела с вами попрощаться. Вы не думайте, что я мертва, и ничего о вас уже не узнаю, я жива. И даже очень жива. Вот мой вам наказ: вас только двое, берегите друг друга, помогайте друг другу, и ни в коем случае не ссорьтесь, особенно при дележе наследства». Кстати, в ряде мест до сегодняшнего дня, существует традиция поминовения усопших ещё и на двадцатый день.

Нередки случаи, когда усопшие начинают тревожить живых перед родительскими субботами, и днями своей кончины, или рождения. И ведь неслучайно в Церкви существует обычай приносить продукты на поминовение. Усопшие очень часто жалуются во снах, что «хотят есть». Мы с этим сталкиваемся постоянно, и нет лучшего поминовения, чем приношение в храм хлеба, муки и хорошего вина на Проскомидию. А на днях, это, правда, единственный случай на моей памяти. Одна сильно пьющая женщина, через год после смерти, стала изводить своих близких, требуя от них водки. Она так и говорила: «хочу водки». Хотя, скажу вам, мы и раньше находили среди приношений самогон или спирт. Выходит этот случай не единственный.

Стоило мне стать священником, так сразу и «потянулись» ко мне мои родственники, которые умерли задолго до моего рождения. Причём всё они обитают в нерадостных местах. Описывая их внешний вид, тем, кто ещё мог бы их помнить, я устанавливал имена и вносил в помянник. Как-то переписывая имена из старого помянника в новый, я ошибся и не вписал имя моей тётки. И она начала регулярно являться мне. Стоит передо мной в чёрном платке и молчит, когда же я, наконец, разобрался в причине, и стал её поминать, в первую же ночь она пришла уже в светлой одежде и поклонилась. Больше не приходит.

Хочу сразу предупредить, что нельзя принимать все сны за чистую монету. Это область действий ещё и «духа лестча». После нескольких лет жизни в Церкви, помню, увидел целый «сериал» прямо издевательских снов. В первую ночь, иду я по своему родному городу, но понимаю, что я не я, а святой равноапостольный князь Владимир. Прохожу мимо кафедрального Свято-Покровского собора и думаю: «а есть ли здесь мои иконы»? Захожу в храм, подхожу к свечному ящику, хочу посмотреть, и оказываюсь очень маленького роста. Для того, чтобы взглянуть на иконы мне приходится хвататься за прилавок и подтягиваться на руках. Вижу себя со стороны, так смешно. На следующую ночь, лежу на кровати с панцирной сеткой, но не где-нибудь, а в келье преподобного Серафима. Святой молится, а я, оперев голову на ладонь, смотрю на него и думаю: «с ума сойти, вот кому рассказать, ведь никто не поверит». Наутро рассказал жене, посмеялся, а она мне и говорит: «не нравятся мне твои сны. В них явная издёвка над святыми». В третью ночь меня вызвали в профком, и ознакомили с распоряжением начальника станции, где я тогда работал, что теперь каждую смену мне будут выдавать за счёт предприятия стакан мёда и стакан молока. Смотрю на основание распоряжения, и оказывается, что я являюсь «дедушкой Спасителя». Проснувшись после третьей «серии», уже бегом побежал на исповедь, и сны прекратились.

Иногда злой дух начинает страхования через сны, запугивает людей. Мне одна прихожанка рассказывала, как она в течение месяца чуть ли не каждую ночь готовилась к собственным похоронам. Сперва к ней во сне пришёл некто и предупредил, что она умрёт в такой-то день. И она, испугавшись, поверила. А потом начался настоящий анекдот, к ней каждую ночь приходили во сне и уточняли подробности будущих похорон, цвет гроба, составлялись списки приглашенных на поминки. Когда дело дошло до уточнения, какие рюшечки делать ей на чепчик, она, наконец, подошла ко мне. И ведь, действительно враг заставил женщину играть по его правилам, она и списки стала составлять и цвет гроба подбирать. Хорошо, что психика у неё была крепкой, и сердечко не подвело. Иногда думаешь, а если бы она не подошла на исповедь, то чтобы ещё вражина придумал? Ведь всю похоронную тему они с ней «обмусолили», о чём бы дальше речь пошла?

А осквернения во сне, особенно накануне причастия, чья работа? Это вообще особая тема.

Поэтому, чтобы не попасться на обман, нельзя доверять снам. Хотя опять же соглашусь, есть сны, в которых проходит воля Божия относительно тебя. Но только таких снов бывает очень мало, и запоминаешь их на всю оставшуюся жизнь, и даже укрепляешься через них.

Когда для меня стал ребром вопрос: «принимать ли мне святое крещение, или нет»? А я в это время месяц жил один, то, не найдя ничего лучшего, обратился в ночную тишину и спросил: «Бог, если Ты есть, ответь, нужно ли мне креститься»? Ну, с кем мне тогда ещё можно было посоветоваться? И этой же ночью я увидел себя в какой-то грязной полуподвальной харчевне, вокруг сидело множество уродов, да таких, что я испугался и стал потихонечку от них уходить. Поднимаюсь по лестнице наверх, а они за мной, я бежать, а ноги ватные. И всё-таки вырываюсь и вижу границу ночи, в которой нахожусь, и яркого света. Во свете стоит прекрасный древний храм с высоченной колокольней. На колокольне три углубления наподобие фальшокон. В центральном окне, как это принято на моей родине, в католических храмах, скульптурное изображение женщины, сидящей вполоборота ко мне. Она поворачивается лицом, и, протягивая руки, зовёт: «Сашенька, иди ко мне». В ней я узнал мою маму. Проснувшись, и отчётливо помня сон, я уже без раздумий поехал креститься, и почему-то в областной центр, в древний кафедральный собор.

Уже по прошествии девяти лет, когда я был рукоположен в сан диакона и завершал свой сорокоуст при соборе, в котором некогда крестился, неожиданно для себя на царских вратах увидел резную фигуру Пресвятой, сидящей вполоборота к молящимся, и вспомнил тот самый сон. Но мимо этой фигуры я проходил множество раз, а «увидел» и вспомнил, только, уезжая домой.

Через девять месяцев в том же самом храме я стал священником. Точно так же проходил сорокоуст, но уже священнический. И история повторилась буквально один в один. Отслужив последнюю службу, с вещами в руках, направляясь на вокзал, я вышел из храма. Было уже темно, я повернулся лицом к колокольне, она вся сверкала в свете прожекторов подсветки, поднял руку для крестного знамения и застыл. Вот он, тот самый храм из моего далёкого сна. Но я ведь столько раз видел его при схожих обстоятельствах, но опять же «увидел» только в последний день сорокоуста.

Трудно спасаться без опытных духовников, и ангел иногда посылает подсказки. Так и мне в своё время был дан один единственный наказ, которым я руководствуюсь до сегодняшнего дня, а прозвучал он тоже во сне. Я увидел мою маму, которая сказала мне, что присмотрела мне дом, и что хочет его купить для меня. «Мама, зачем мне покупать у вас дом, если я живу в другой стране»? «У каждого человека должен быть свой дом, сынок», был мне ответ.

Мы поехали посмотреть тот самый дом, а приехали на стройку, где только что был залит огромный фундамент. По стройке и вокруг неё бегало множество уродливых строителей. Увидев нас, они стали кричать: «это наш дом»! «Нет, — ответила матушка, — это наш дом». И мама, указывая на фундамент, говорит мне: «Вот твой дом». «Да где же здесь дом? Здесь только один фундамент. А дом, его ещё построить нужно». «Вот и будешь его строить всю свою жизнь».

И вот буквально на днях вижу во сне продолжение строительной темы. Будто приезжаю к своему другу, хорошему батюшке. Захожу на территорию его храма и останавливаюсь в недоумении. Всё пространство вокруг храма — сплошная стройка. Причём одновременно строятся, чуть ли не с десяток часовен и храмиков. «Что у вас здесь происходит? — кричу старосте,— что ваш настоятель здесь устроил, — повальная стройка, грязь, лужи кругом, не пройти». А она мне отвечает: «А это, батюшка, наш отец настоятель, как кого крестит, так и велит новую часовенку или храм закладывать. Зато посмотри, вон там, в роще, уже какие храмы стоят, красавцы». И действительно, среди высоких зелёных деревьев сверкают золотом купола законченных храмов, там и чистота и радость. А рядом с храмом — стройка, и мусор, и лужи и грязь.

Просыпаюсь и думаю, ну что же, значит, будем строить и терпеть временные неудобства, чтобы когда-нибудь дожить и восхититься красотой и совершенством возведённых нами храмов.

У каждого уважающего себя писателя обязательно должен быть рассказ о сумасшедшем, причём желательно написанный от лица самого душевнобольного, этакое подобие Гоголевских «Записок сумасшедшего». Поскольку к писателям себя причислять не решаюсь, но уважать себя всё-таки уважаю, потому и дерзаю в подражание великим продолжить эту немного странную и очень трудную тему, пытаясь взглянуть на мир людей здоровых глазами человека болящего.

Наш деревенский храм хоть и стоит в стороне от торного пути цивилизации, но и к нам, словно ветром опавшие листья, прибиваются порою жертвы этой самой цивилизации.

Первым по-настоящему душевнобольным, с которым мне пришлось столкнуться, был Владимир из Москвы — солидный пожилой мужчина, красивый и очень представительный. В течение трёх лет приезжая отдыхать в расположенный рядом с нами санаторий, он обязательно появлялся и у нас в храме. На отдых Владимир привозил с собой несколько костюмов, но из галстуков неизменно предпочитал бабочку.

Старался не пропускать ни одной службы. Подойдёт к свечному ящику, подаст несколько поминальных записок о живых и усопших, возьмёт десяток свечей и молится возле подсвечников. Иногда он делал строгие замечания входящим в церковь, мог прогнать людей, стоящих на середине ковра, по причине того, что, мол, топчут ногами узор, похожий на восьмиконечную звезду — символ Пресвятой Богородицы.

Наши деревенские, впервые заприметив московского гостя, ломали головы, чем бы мог заниматься этот импозантный старик: чай, музыкант какой известный или даже профессор. И однажды самая любопытная старушка, не удержавшись, подошла-таки к нему с вопросом:

— Милок, а ты кем по жизни-то идёшь, больно уж вид у тебя гладкий?

Владимир, немедленно изменившись лицом, резко парировал вопросом на вопрос:

— А вы, мадам, случайно не на КГБ работаете, отчего это вы вдруг так заинтересовались моей персоной? — а сам так бочком, бочком и вон из храма.

В следующий свой визит он подошёл ко мне — я как раз исповедовал — и спросил:

— Это не по вашей ли наводке, батюшка, мною здесь интересуются? Что, всё по-старому, так в КГБ и стучите? И погоны до сих пор под рясой носите, а после исповеди отчёты куда надо составляете?

От неожиданности и обиды я не нашёл слов. И пока ловил воздух ртом, Владимир спокойно и с достоинством проследовал в глубину храма. В тот момент наш народ и пришёл к выводу: москвич-то, как говорится, «с приветом», а то стал бы он так со священником разговаривать.

На Илью Пророка заезжий красавчик почему-то пришёл на службу с костылём в руках. Клирос запел, а Володя давай по храму с костылём бегать, да быстро так, и кричит:

— Люди, знаю я вашего попа — тот ещё кгбист, и владыка ваш — кгбист, и патриарх — кгбист!

Громко кричит, во весь свой могучий голос. И ещё:

— Немедленно верните мне все мои записки, стукачи проклятые!

Что тут будешь делать? Вышел из алтаря и прошу мужиков:

— Братья, человек намеренно срывает службу, надо бы его вывести на улицу.

Никто не ожидал, что этот старый москвич окажется таким физически сильным и будет так сопротивляться, но с Божьей помощью его всё-таки удалось вынести из храма и уложить рядом на травку. Озорник пришёл в себя, и, ухватив костыль, бежал в санаторий.

Два последующих года Володя как ни в чём не бывало, приезжая на отдых, наведывался в церковь. Мы за ним присматривали, и как только человек начинал терять над собою контроль, его уже достаточно было предупредить:

— Владимир, нам что, снова вас из храма выносить?

— Нет-нет, — отвечал он всякий раз, поправляя неизменную бабочку, — пожалуй, я сам уйду.

А вот Серёжа — человек мирный, такой тихий безобидный алкоголик. В своё время его отправили исполнять интернациональный долг в дружественный нам Афганистан. Короче, как ушёл он в те далёкие годы на фронт, так до сих пор и не возвращается, воюет и воюет.

Однажды Серёжа мне во всех подробностях рассказал, как отличить, сошёл человек во время боя с ума, или с ним только нервный срыв приключился. Рассказывает о ком-то с видимым сочувствием, а себя больным не считает.

Мы с ним как познакомились — однажды подходит он ко мне после службы и докладывает:

— Батюшка, разрешите доложить, за время дежурства в храме мною замечено и пресечено пять попыток поставить свечу на подсвечник вверх ногами, три случая прочитать заговор вместо молитвы, а также пресечена попытка двух колдуний подпитаться энергией.

— Откуда ты взялся такой хороший? — спрашиваю Серёжу.

— Командирован к вам седьмым небом и жду дальнейших распоряжений.

Понятно. Тогда приказываю вести преимущественно наружное охранение храма во время совершения нами богослужений. Всё фиксировать, но ни к кому не приставать.

— Есть, проводить наружное охранение, — с тех пор иногда можно видеть, как в течение всей службы немолодой уже сухощавый мужчина ходит вокруг нашего храма, внимательно вглядываясь в лица входящих. Для этого он специально приезжает к нам из другого города и очень гордится своей службой.

Иногда звонит мне и предупреждает, что поступила конфиденциальная информация, согласно которой в квадрате таком-то ожидается проход террористов, и что ему с группой боевых товарищей поручено блокировать ожидаемого противника.

— Так что, батюшка, с трёх до шести завтрашнего дня просьба никому без необходимости не появляться в указанном месте. Вы уж там наших предупредите, пусть поостерегутся.

— Понятно, спасибо, дорогой, что поставил в известность.

Как-то приезжает в храм во хмелю, довольный, глаза сияют от радости:

— Вчера лично президент вручил в Кремле нашему подразделению боевое гвардейское знамя.

Мы его поздравляем, а у него на глазах блестят счастливые слезинки.

— Заслужили, батюшка, мы же предупредили нападение на автоколонну по Ленинградке, а два месяца назад предотвратили взрывы на Минском направлении.

И ещё помню, как он входил в церковь после недавних взрывов в метро. На нём лица не было. Зашёл незаметно и тихонько присел на лавочку, а я возьми, по глупости, да и спроси:

— Как же вы, Серёжа, такую беду пропустили, вам же так доверяли, гвардейское знамя недавно вручили.

Мой вопрос Серёге словно удар под дых — сломался он пополам и стонет:

— Батюшка, это я во всём виноват, не доглядел. Не могу понять, как прошли эти гады, почему разведка не сработала, ведь никогда не подводила, а в этот раз… Столько невинных людей погибло, а я ничего не сделал, не выполнил свой долг, простите меня, — и застонал мой сумасшедший солдат, словно от боли, обхватив голову руками.

Я в те дни новостные сводки об этих взрывах во все глаза смотрел, и никто из тех, кто отвечает за нашу безопасность, не застонал и не попросил прощения. Оно и понятно, мы же люди «нормальные», а прощения могут просить только «безумные».

В нашем мире после всех этих перемен последнего времени так мало осталось людей здоровых. Да и кого по большому счёту считать здоровым? У любого, присмотревшись, можно найти тараканинку. Приезжаю однажды в семинарию, студенты в аудитории, собравшись вокруг одного из столов, что-то читают и громко смеются. А на мой вопрос отвечают:

— Батюшка, вот, нашли в корзине на сожжение, — и подают мне увесистую стопку листов, скрепленных степлером.

Сегодня на официальные адреса церковных учреждений, в том числе и семинарий, и даже отдельных храмов, приходит множество посланий, в том числе и от людей неадекватных. Кто-то шлёт обличительные самиздатовские газеты, кто-то предлагает схемы кардинального преобразования Церкви и мира, а в руки семинаристов попало послание под удивительно философским названием: «Общий план спасения падшего во многий грех, беспощадного к самому себе и безнадёжно сумасшедшего человечества Адама и Евы».

— Очередной мессия, отец Александр, только написано до того смешно, что просто невозможно не смеяться.

— Да, — думаю, — с мессиями я ещё не встречался.

Вот «император» имеется, буквально недавно объявился. Нормальный когда-то был человек, пока не запил. Пил-пил, и вдруг слышит голос. Ты, мол, вовсе не Вова, а император всея Руси. Ну, а раз он император, значит остальные, по логике, — его рабы.

Пришёл он к нам в церковь, вызвал меня из алтаря и в торжественной обстановке вручил указ, написанный языком времён государя Иоанна Грозного, в соответствии с которым наш приход теперь обязан ежемесячно выплачивать ему десятину от приходских доходов.

Но если император требует десятину, то каковы же аппетиты у современных мессий?

Ребята отдали мне «план спасения», и уже вечером дома, имея возможность побыть один, я читал и хохотал просто до неприличия, до слёз. Скажу честно, никогда ещё за последние годы так не смеялся.

Достаточно того, что начинается план приблизительно так:

«Ну что, ребята, не ждали? А вы думаете, как бывает? А так и бывает: ехали себе ехали, и вот — приехали! Жили себе — не тужили, и вот те на: конец света, оказывается!»

А когда устал смеяться, стал замечать, что среди множества до смешного наивных рассуждений вчерашнего «реального пацана» вдруг зазвучали трагические, отчаянные нотки.

«До 1997 года я был совершенным атеистом. И вот наступил 1997 год, в начале зимы пришёл ко мне Господь Бог. И понял я, что Бог существует, но и мало того — ведь Он стал общаться со мной, посылая мне знамения Его и знаки, и перестал я быть атеистом.

И радостно мне было и легко, особенно когда пришёл день, когда осознал, что я, оказывается, Царь и даже мессия. И совсем не понимал, что мне делать дальше, но, однако же, знал, что вот, оказывается, пришёл спасать человечество, но не понимал что делать дальше.

И тогда вдруг явился Господь Бог ко мне с вопросом таким: вот у тебя есть Цель, пойдёшь ли ты к ней лёгким и радостным путём наслаждения, или же ты пойдёшь к Цели путём страдания, как пошёл Иисус? И ответил я Господу Богу моему, что пойду к Цели путём страдания.

И я выбрал путь страдания: взял иголку, белую нитку и пошёл в ванную зашивать себе рот».

После чего и попал в психиатрическую больницу. Пробыл там два месяца и вышел с диагнозом «параноидная шизофрения».

«А это вам, ребята, не шутки», — добавляет мессия.

«Начал писать книгу, чтобы, значит, спасти человечество».

Он пишет одну книгу за другой, потом их сжигает.

«Три раза ездил в Москву. Очень много чего делал, стараясь всё же спасти человечество и самого себя. Потом сломал себе пятку, неудачно выпрыгнув на ходу с поезда, и 5 февраля 2005 года в 14 часов 52 минуты осознал себя ещё и воскресшим Адамом.

Много работал в 2005 году, а в 2006 всё осознал и теперь знаю, что надо делать. Адам во мне полностью исцелился и знает, в чём причина всех бед и горестей человечества».

Сумасшедший мессия не требовал денег, он вообще ничего не требовал. Человек, заболев, ощутил себя страдающим богом, сравнивая собственные страдания с искупительным подвигом Самого Христа.

«О, каким же невероятным трудом даётся мне каждое слово — кто бы знал. Говорить самые понятные и обыкновенные слова до чего же трудно. Просто, раз уж я начал, то надо и заканчивать, и так каждый раз — и всё в пустую; и только потому, что я верю и надеюсь, я продолжаю работать. Но только это в последний раз, и если и в этот раз не будет ответа, то всё, с меня хватит.

В 2006 году происходили совершенно невероятные, не поддающиеся никакому объяснению вещи, и Господь Бог Отец мой небесный приказывал мне делать, и я делал, и всякий раз это было только юродством.

Меня постоянно увозили в дурдом, хотя истинно у меня всё нормально с головой, но порою мне приходится делать то, что люди не могут понять, и я своими действиями никогда не причинял вреда людям, а больно и мучительно было только мне — с 1997 года, когда я «сошёл с ума» и уверился в Господа моего.

С 1997 по 1998 годы мне делали электросудорожную терапию. Десять раз мне делали эту мучительнейшую операцию — каждый раз, идя на неё, я ощущал себя в точности как перед расстрелом, и меня расстреливали».

В его тексте множество смешных оборотов, бранных слов, неприличных сравнений, но нет угроз. И только единственное желание: привести к покаянию всех. Его план прост, мессия уверен, что если собрать в один кружок всех сильных мира сего и просто попросить: «Ребята, давайте покаемся», — то «не дураки же они, ведь понимают на самом деле, как нужно жить».

Они покаются и обратятся к простым людям, и те в свою очередь тоже покаются, и никто никогда не будет больше страдать.

«Так это всё и будет со всем народонаселением земли, но вначале нужно вылечить голову человечества, то есть вылечить, привести к покаянию, вождей человечества, царей человечества, господ и дам человечества.

С простого же народа нечего взять, а даже и не в чем обвинить простой народ, потому что простой народ идёт туда, куда его ведут вожди народа, и простой народ невиновен, что вожди оказались безумны, порочны и слепы.

Простой же народ — это подавляющее большинство человечества, которое необходимо спасать — всех вообще, всех без исключения, чтобы никто из людей не оказался в аду, мучимый там адской болью».

Со страниц этих, неподдающихся логике обычного здорового человека, кричит безумное нутро другого человека. Его безумные мысли и переживания — это отчаянный крик немощного смертного начала, дерзнувшего поставить себя на место Бога и человеческими силами пытающегося преодолеть вселенский грех.

Понятно, что такой подвиг человеку не под силу, но «исцелённый» Адам знает, что он мессия, и значит, должен спасать, это его долг, а сил нет. Такое впечатление, будто с него содрали кожу, но он ещё жив, и всякое соприкосновение с грехом вызывает у него нечеловеческие муки.

Мало того, что он не может противостоять греху, так ещё и должен доказывать, что он не безумный мессия.

Он пишет, обращаясь к одному из своих безответных адресатов:

«Приезжай скорей ко мне, чтобы убедиться в том, что я не сумасшедший и не одержимый, чтобы убедиться, что разум мой совершенно исправен, а Вера совершенно правильна и верна, хотя мне пришлось возиться со всей этой гадостью, мерзостью и скверной вселенной: даже и на самом дне ада побывал я, чтобы услышать от Господа Бога моего слово «многогрешный», и это единственное и главное чудо, которое явил мне Господь Бог».

Это легко — представить себе того, кто спасает весь мир: американские киношные герои делают это регулярно. Он здоров, хотя все вокруг считают его больным, просто такова его миссия, он должен спасти земной шарик со всем его народонаселением от ада и страданий, а всё потому, что: «дорогие мои, вы же все сумасшедшие, потому, что живёте во грехе».

Мессия обречён на одиночество, от него отвернулись прежние друзья, но — самое главное — от него ушла любимая. А это ужасно, ведь рядом с исцелённым Адамом должна быть исцелённая Ева, иначе общий замысел спасения не удастся. Но его Ева бежит от больного Адама, и тем приносит ему ещё большие муки.

На каждой странице его плана и обида, и бранные слова в её адрес, и надежда, что когда-нибудь она обязательно вернётся, ведь он её так любит.

«Как же я устал, Наталья, Наташечка, подлая ты и неверная сумасшедшая моя любовь! Если бы только могла знать, как я много устал и как я сильно замучен! И надо ли мне спасать и спасти человечество? Но я точно знаю, что мне надо воскресить и вернуть тебя, чтобы ты, как чудесная и чудная медсестра, вылечила мне все мои страшные незаживающие раны».

И страдания, предназначенные ей как Еве, он возьмёт на себя, ведь он уже привык к постоянной боли.

Но, как всегда, дело спасения упирается в какие-то банальности, хотя бы в те же деньги на почтовые отправления. Они нужны, чтобы отпечатать сам план спасения, размножить его, накупить сотни конвертов и почтовых марок. А если в твоём распоряжении только пенсия по инвалидности, то очень трудно спасать человечество. Ограничивая себя во всём, он шлёт и шлёт по адресам сильных мира сего свои безумные призывы к покаянию.

«Я понимаю, что вам не очень-то приятно и спокойно перечитывать столь странный текст. А кому легко? Только, пожалуйста, не обижайтесь, ведь на дураков не обижаются. И ещё, всё в руках Божиих, и на всё воля Твоя, Господи»!

Читаю текст, и мне уже не хочется смеяться. Думаешь, мне бы так исполнять волю Божию, но я-то, как мне кажется, человек, слава Богу, разумный, со всеми вытекающими из этого факта обстоятельствами.

А недавно у нас появилась новая прихожанка, её зовут Людмила. Недалеко от храма она купила крохотный кусочек земли и этим летом поставила на нём такой же маленький щитовой домик.

Когда она впервые подошла на исповедь, за очками я увидел её необыкновенные глаза, открытые и сострадающие всему миру, хотя, может, мне это так показалось? Человек уже в возрасте, а руки так волнуются, будто ей только 17.

— Вы, наверное, москвичка, — предполагаю я.

— Да, батюшка, — улыбается Людмила, — я действительно из Москвы. Всю жизнь проработала врачом, вышла на пенсию, и хотя всё ещё продолжаю работать по специальности, но мечтаю иметь такое место, где бы на старости лет могла бы спрятаться и отдохнуть от всего человечества.

Её слова о «всём человечестве» напомнили мне о чём-то таком очень знакомом:

— Доктор, вы случайно не психиатр? — и, оказалось, попал в точку.

Людмила была психиатром, и я наконец смог задать вопрос специалисту, на который уже столько лет мечтал получить ответ.

— Доктор, а правду говорят, будто психиатр, долго работающий с сумасшедшими, начинает со временем походить на своих пациентов?

— Да, батюшка, похоже, что так оно и есть.

— А почему, Людмила, разве сумасшествие заразно?

— Я не могу этого объяснить, но нередко дело обстоит именно так.

И долго бы я ещё потом ломал голову над этим вопросом, если бы мой друг отец Виктор не рассказал, как однажды, будучи тяжело раненым, впервые попал в военный госпиталь.

В госпитале он подружился с тамошним хирургом, чеченцем по национальности. А потом, уже став профессиональным спецназовцем, ему нередко приходилось заводить знакомства с военными хирургами. Так вот, по наблюдениям моего друга, лучшими военными хирургами являются кавказцы и евреи.

Всё тот же хирург-чеченец рассказывал, что его коллеги-славяне слишком душевны, потому что воспитаны в христианской традиции. Они жалеют раненого и всеми силами стараются спасти ему жизнь, даже тому, для кого эта жизнь после госпиталя превращается в сплошную муку.

— Зачем страдать человеку, оставшемуся без рук и ног? Хирург должен руководствоваться не жалостью, а целесообразностью.

Я тогда запомнил рассказ моего друга и попробовал распространить этот же принцип на врачей-психиатров. Может, и они начинают болеть потому, что, независимо от себя, невольно разделяют страдания своих пациентов?

Хотя всё это только догадки, люди мы сельские, живём в стороне от торных путей цивилизации и ничего в этих делах не понимаем. Пускай на эти темы рассуждают специалисты, а наше дело созывать людей в храм на молитву, на которую соберутся и здоровые, и больные, и психи, и психиатры.

Нет, всё-таки прав тот безумный мессия, все мы в глазах Божиих больны грехом, из-за чего и страдаем, просто не многие это понимают. И в гордыне нашей всё только больше усугубляем мучения.

А любящий своё неразумное создание Господь смотрит на нас и смиренно ждёт, когда же мы наконец Его услышим:

«Придите ко Мне все труждающиеся и обремененнии, и Аз упокою вы».

Недавно мне позвонил один человек и попросил крестить его брата. Тот был очень плох, и врачи давали ему жизни не более трех дней. Крестить человека, тем более в таком состоянии, несложно. Даже чин такой есть специальный для крещения умирающего по ускоренному варианту. Только вот болящий находился вне сознания. Дожив до сорока девяти лет, человек не принимал крещения, и как я потом узнал, не принимал его сознательно. Тот, кто, звонил мне, хотел похоронить брата по-христиански, и иметь возможность помолиться о близком человеке. Я понимал его, сочувствовал, и, тем не менее, вынужден был отказать. Крещение взрослого человека, даже больного, совершается только по его вере во Христа и при сознательном исповедании им этой веры. В противном случае мы совершаем насилие над человеком, воспользовавшись его беспомощностью. То, что он в этот момент слаб телом, или его покинуло сознание, вовсе не значит, что он не понимает того, что с ним происходит. Порой немощной рукой, парализованным телом он изо всех сил пытается сопротивляться нам, но мы этого не замечаем.

Помню, как меня пригласили причастить умирающую 93-летнюю бабушку. Та уже впала разумом в детство, и понятное дело, в храме я её не видел. На мой вопрос причащалась ли она раньше, мне никто ничего толком ответить не смог, но сказали, что бабушка много лет трудилась в храме за свечным ящиком. В моем понимании церковнослужитель — безусловно верующий и воцерковленный человек. И я решил ее причащать. Но, когда уже было поднес частичку к ее губам, старушка, внезапно, пришла в себя, зарычала и стала яростно сопротивляться.

Но куда денется бабушка — одуванчик от дюжего батюшки и своры любящих родственников. Заломили старушке руки, открыли ей рот и вонзили в него ложечку с причастием. Потом только я узнал, что бабушка эта в хрущевские годы была осведомителем властей, постоянно доносила на священников и, естественно, никогда не причащалась, да и веру нашу хулила. Как же ей бедной тогда, наверно, было больно, а мы… До сих пор стыдно. Как-то раз попросили меня соборовать умирающего, находящегося в коме. Это сейчас, сперва все разузнаешь о человеке, и если он верующий был, в церковь ходил, то и в таком состоянии соборуешь, а тогда считал, что раз зовут — значит, надо идти. Во время таинства елеосвящения (или соборования) священник семь раз помазует болящего освященным маслом. И вот представьте себе, человек, находящийся в коме, все семь раз, когда я приближался к нему для помазания, выбрасывал в мою сторону руку, пытаясь ударить. Это я сейчас понимаю, что он сопротивлялся мне, а тогда я всякий раз клал его руку на место, думая, что это она у него сползает, и продолжал молитву. Он страдал в тот момент, но ничего не мог сделать. Оказывается, он еще находясь в сознании, строго настрого предупреждал жену, что бы никаких попов. А жена так неразумно нарушила его просьбу. Мы обязаны уважать выбор человека, его духовное завещание, а тогда… Старенькая парализованная старушечка, с отнявшимся языком. Мычит что-то сердешная, а я её соборую. Полностью парализованный человек умудрился к концу соборования повернуться от меня лицом к стенке. Это она так «убежала» от меня. Любящая дочь заставила под конец дней страдать свою мать, некогда воинствующего атеиста. Да, она была атеистом, но это был ее свободный выбор, а мы не хотим его уважать. Свобода, какое вожделенное для любого человека слово. Мы любим порассуждать о ней, но реально, далеко не каждый из нас способен понести ее бремя. Свобода требует ответственности, потому, что она всегда сопряжена с выбором. Неверный выбор, как правило, заводит человека в тупик, и требуется немало мужества признать свою ошибку, смириться и вернуться на правильный путь. Или остаться со своим выбором и гордо разрушаться, круша все вокруг себя. Но чаще всего человек сам отказывается от свободы, и готов подчиниться кому угодно, лишь бы не совершать этого выбора. Все-таки выбор, как и всякий поступок, есть удел личности. Думаю, что здесь кроется одна из причин распространения изуверских сект. Можно много рассуждать на эту тему, но, по большому счету, человек имеет только две степени свободы — сказать да, или нет, призыву Христа стать Его другом. Он уважает наш выбор, и никогда Сам не навязывается. Если, словом или своим делом, ты ответил Ему нет, Он отходит от тебя. Не нужно опасаться мести с Его стороны, Он не мы, Он не умеет мстить, Он умеет только любить. Можно ли другого палкой или страхом заставить любить себя? Нет, конечно. Если бы все было так просто, Бог ограничился бы собакой, но Он создал человека, со всеми вытекающими отсюда последствиями, как для Него, так и для нас. И, если Бог не посягает на нашу свободу, то имеем ли мы право посягать на духовную свободу других людей, даже если эти люди нам близки, и мы думаем, что желаем им только добра?

«Не сотвори себе кумира»… Когда-то в Москве, поступая в богословский институт, я писал вступительное сочинение на эту тему. И, кстати, заработал пятёрку. Правда, вместо сочинения у меня получилось что-то похожее на социологическое исследование, но, наверно, экзаменаторы этого от нас и добивались.

Начало девяностых — благодатное время для подобных исследований, изобилующее яркими и даже кричащими примерами человеческих трагедий. Время, когда каждый был оставлен всеми на произвол судьбы и выживал сам, как мог. Хаос из множества никому ненужных, невостребованных людей, всё ещё не оставляющих надежду, что кто-то непременно о них позаботится. Ведь совсем недавно мы жили по другим законам, и разум отказывался верить в реальность происходящего с нами. А кто-то, понимая, что спасение утопающих есть дело рук самих утопающих, переставал надеяться на «доброго дядю» и на свой страх и риск пускался в самостоятельное плавание.

Мы вспоминали это время в нашей трапезной воскресным летним днём после литургии. Лето в тот год было особо жарким, уже два месяца как не было дождей. Вокруг горели леса, и удушливый дым от тлеющих торфяников заволакивал Москву. Мой друг отец Виктор, в те дни, навещая нас, всякий раз с собой привозил пятилитровую канистру с сухим виноградным вином. Здорово оно нас тогда выручало.

Прячась в трапезной от всепроникающего запаха гари, мы сидели за столом, пили сухое, и слушали одного из наших клирошан:

— И я тогда стал торговать. Действительно, трудное было время. Прежде работая в институте, преподавал математику. Зарплату нам постоянно задерживали, а на то, что давали, выживать становилось всё проблематичнее. Многие стали искать заработка на стороне, ну, и самый известный способ — это торговля. Торговали кто чем, кто-то булочки пёк, пирожки, сдавал в ларьки, кто-то взялся за машинное вязание свитеров. Помню одного школьного учителя, так тот своим же ученикам по ночам водку на розлив продавал. Вот, кстати, его дела пошли резко в гору, сейчас у него уже целая сеть магазинов.

А я начал ездить за товаром, в Китай, Турцию. Возил большие партии, начинал, понятно, с малого. Увлекательное это дело, «челночить». И мир посмотрел, и денег заработал. Знаете, со временем даже азарт появляется. Думаешь: так, а сколько мне в этот раз удастся выручить на каждый вложенный рубль? Не семью накормить или оплатить коммуналку, об этом уже речь не шла. Главное — всякий раз превзойти предыдущий результат.

Дела на основной работе у меня тогда уже начали выправляться. С торговлей можно было бы и завязать, а не получалось. Азарт — это тоже какая-то форма зависимости, что-то такое… похожее на наркотики.

Помню, однажды на бандитов попали, под пистолетом почти сутки сидел, пока нас не освободили. Зарок себе давал: Господи, дай только выбраться из этой передряги живым и здоровым, всё брошу и вернусь на кафедру.

Выбрался, освободили нас, а от страсти своей так и не освободился. То, что торговля, в частности для меня, превратилась в страсть, я тогда ещё не понимал. И особо не тревожился, что всякий раз, рассчитываясь за какой-нибудь товар, покупаемый для себя или семьи в магазине, в голове машинально высчитывал упущенную выгоду от недовложенных в дело денег.

И вот как-то, возвращаюсь я из Москвы после удачной сделки. Мне удалось на всю очередную партию привезённого товара «наварить» чуть ли не двести процентов прибыли. Душа ликовала: ещё бы, на плече висела сумка, полная денег. Зашёл на автовокзал, купил билет, и поскольку до отъезда оставалось время, решил немного перекусить.

В ресторанах я тогда не питался, в кафе тоже старался не заходить, экономил. Возьмёшь где-нибудь в ларьке беляш, булочку побольше и бутылку самого дешёвого пива. Отойдёшь на пару метров в сторону и кушаешь на свежем воздухе. Понятно, что это тебе не «Арагви», но главный принцип: «дешево и сердито» выдерживался на сто процентов. В тот раз я поступил точно так же, приобрёл вышеуказанный проднабор, правда, вместо булочки на радостях позволил себе взять два больших беляша. И разместился недалеко от киоска.

Ем и наблюдаю, как к этому же ларьку подходит бомжара и тащит за собой несколько сеток с бутылками (тогда их здесь же и принимали). Противно, конечно, от него так воняет, а ты ешь и вынужден всё это нюхать. Лотошник принял бутылки, и, слышу, бомж заказывает:

— Мне, пожалуйста… — и берёт самую дорогую бутылку водки, кусок ветчины, потом чего-то ещё, но тоже самое лучшее и дорогое.

Я стою рядом, всё ещё по инерции продолжаю жевать, и вдруг отчётливо осознаю, что у меня на плече висит сумка, реально набитая деньгами. Что на эти деньги я вместе с семьёй мог бы жить как минимум год, ни в чём себе не отказывая. Но при этом я уплетаю копеечный беляш, запивая его самым жалким, дешёвым пивом. В это время передо мной нищий человек, если это создание вообще можно называть человеком, берёт деликатесы, которые я позволяю себе только по праздникам. Меня это просто взбесило.

Перестаю жевать и спрашиваю:

— У тебя чего, мужик, день рождения сегодня, что ли?

— Почему день рождения, — усмехается бездомный, — мы всегда так едим. Ты небось думаешь, что ты белая кость и что лучше меня? Ошибаешься, дядя. Это я человек, свободный от всех обязательств, живу как хочу, люблю себя и позволяю себе всё самое лучшее. А ты раб, всю жизнь только и делаешь, что на кого-нибудь горбатишься и жрёшь свои беляши с собачатиной.

Сказал и пошёл. От негодования и обиды я даже дар речи потерял, но потом пришёл в себя и понял: а ведь он прав. Не знаю, насколько он свободен, но то, что я всего лишь жалкий раб своей страсти, — это точно, и жареные пирожки с начинкой непонятного происхождения — мой удел и яркое тому подтверждение.

Ехал домой и молчал всю дорогу. Точно так же, молча, несколько дней приходил в себя, а потом всё как отрезало. Вернулся на преподавательскую работу, и больше я уже этими делами не занимался.

— А я, — перехватывает инициативу отец Виктор, — тогда ещё только-только перебрался на постоянное жительство в столицу и поселился в доме с окнами, выходящими на соседний дом. С первого же дня я обратил внимание на окна дома напротив, во-первых, потому, что в одном из них разглядел молодую симпатичную девчонку, а, во-вторых, ничего другого из своих окошек, даже при всём желании, мне всё равно бы увидеть не удалось.

— Периодически я наблюдал, как она выходит на балкон, что-то там делает и потом возвращается домой, — продолжал отец Виктор. Со временем познакомился визуально и с её мамой, даже узнал, что та работает на АЗЛК. Жили они вдвоём в трёхкомнатной квартире, а я, словно в телевизоре, ежедневно наблюдал обычную рутинную жизнь обычной московской семьи. Наверняка и они, встречаясь со мной, узнавали своего соседа по окнам, но не здоровались. Не принято в больших городах здороваться с незнакомыми людьми.

И каково же было моё удивление, когда однажды на балконе возле молоденькой девушки я увидел парнишку в форме курсанта военного училища. Поначалу предположил, ну, или брат, там, или знакомый, но потом заметил в окошке, как они целуются, и понял. Пять галочек на рукаве его форменного кителя говорили, что курсант максимум через год станет офицером и ему нужна та, которая реально согласится поехать за ним на край света.

Курсант, прогостив несколько дней, уехал и больше не появлялся, а спустя несколько месяцев я заметил, что девушка понесла, и вскоре на свет появилась замечательная девочка. Появилась — и слава Богу, главное, что здоровенькая. Бабушка продолжала крутить гайки на конвейере и крутила бы до самой пенсии, но у нас случилась очередная революция, конвейер остановился, и бабушка оказалась на улице. Вот тогда и она закрутилась. Когда за твоей спиной две беззащитные и бесконечно дорогие тебе человеческие жизни, начнёшь крутиться. В одно место сунулась, другое. «Простите, но вы нам не подходите». Гайки крутить уже никому было не нужно, а на работу в офисе её, если и брали, так только в качестве уборщицы с ничтожным содержанием.

И тогда кто-то надоумил женщину торговать разной мелочовкой. В Москве на оптовом рынке что-то покупаешь и едешь в область, там продаёшь, а вырученную прибыль используешь на своё усмотрение.

Лучше всего было торговать конфетами и печеньем. Товар не скоропортящийся, да и кому не хочется чайку с конфеткой попить. Мяса ты себе, может, и не позволишь, а вот конфетка очень даже скрасит кусок хлеба с чаем, да и потом, почти у всех дети.

— Думаю о том времени, — рассказывает отец Виктор, — и не могу вспомнить, чтобы хоть раз видел её без дела. Если она не толкает перед собой коляску с маленькой внучкой, значит, тащит по первости маленькую, а потом уже и большущую тележку с коробками из-под пряников и конфет.

Привыкшая к постоянной работе с тяжестями, небольшая и не очень-то сильная женщина утратила ровную осанку и стала ходить, немного пригнувшись к земле. При таком хождении руки у человека уже не лежат вдоль тела, а словно у обезьяны выдвигаются вперёд и превращаются во что-то такое совершенно отдельное. А потому это бросается в глаза, и ты невольно обращаешь на них внимание. Уже на заводе от постоянной работы с металлом кожа на руках огрубела, но вздувшиеся синие вены — это от постоянного таскания тяжестей.

Понятно, что и одежду человек носил самую простую, чаще всего какой-то бесформенный комбинезон, наверно, ещё память о заводском конвейере, а по зиме к нему добавлялся грубый шерстяной платок и перелицованная телогрейка. Как женщина она совершенно перестала обращать на себя внимание, стараясь всё лучшее отдавать своим девочкам. Ими она и жила.

— Знаете, — сравнивает отец Виктор, — это как на фронте. Призывают людей в военное время, не очень-то здоровых и сильных, и вот, попадает такой человек в ту же пехоту и на фронт. Если его в первые же дни не убьют, то приобретается боевой опыт. Воюет солдат, а его организм начинает приспосабливаться к условиям, в которых он прежде никогда не жил. Человек приобретает способность сутками лежать под дождём в отрытых в земле траншеях, спать в снегу. Весь во вшах, питается не пойми чем, и что главное: не болеет. Не болеет, и всё тут! Но стоит войне закончиться, возвращается солдат домой, расслабится, уснёт по военной привычке на голой земле, даже жарким летом, и воспаление лёгких ему обеспечено. Что происходит с организмом? Непонятно, но, видимо, какая-то особая мобилизация в критической для нас обстановке.

Так и моя соседка, как бы ей тяжело ни было, не ломалась и не болела. Только изработалась очень, похудела. От того кожа у неё на лице сморщилась, а щёки обвисли. Она никогда не забывала, что за ней двое ртов, и работала без выходных и проходных. Кстати, у них где-то за городом был ещё и клочок земли, так и там она успевала, огурцы, помидоры закатывала, и зимой они не бедствовали.

Время шло, жизнь потихоньку налаживалась, маленькая внучка подрастала, и дочь принялась помогать матери. Работая вдвоём, они сумели открыть сперва торговую палатку, а потом на её месте поставить и небольшой магазинчик. И хотя в их семью пришёл, пускай и скромный, но достаток, мать по привычке продолжала экономить на себе, одевалась всё так же просто, словно она не владелец собственного магазина, а лишь уборщица при нём.

Привычка ходить ссутулившись, при которой руки, оттянутые тяжёлыми сумками, смотрелись неправдоподобно длинными, у неё так и осталась. Ушла постоянная тревога за то, чем накормить семью, зато она, как тот солдат, что вернулся с фронта, расслабилась и принялась болеть. Не то чтобы она слегла, просто почувствовала, что силы уже не те, и как-то внезапно и почти одновременно у нее выпали все зубы.

Зато у дочки всё стало складываться хорошо, встретила, наконец, достойного мужчину. Мало того, что любит, так ещё и превосходный менеджер. С его появлением дела в семейном бизнесе закрутились веселее, и через пару лет вместо одного магазинчика у них появилось уже целых четыре. Дочь родила вторую малышку, в общем, живи — радуйся.

Всё хорошо, кроме одного: муж дочери невзлюбил свою тёщу, можно даже сказать, возненавидел. Беззубая, какая-то страшная, горбатая, всюду лезет, суётся не в свои дела. Стараясь во всём угодить своим девочкам и боясь нарушить их семейное счастье, бабушка весь принадлежащий ей бизнес безропотно переписала на молодых. Только и после такой жертвы скандалы в доме не прекращались.

Понимая, что дальше так жить невозможно, дочь настояла — надо продать их трёшку. Маме в том же доме купили однокомнатную, а себе в другом районе Москвы — просторную, хорошую квартиру в престижном доме с охраной.

После разъезда с дочерью бабушка подошла ко мне во дворе и впервые попыталась заговорить:

— Прости, я знаю, что ты батюшка, верно? Хотелось бы с тобой посоветоваться. Не знаю, как и поступить. Девочки мои переехали в другой район, и мне их теперь очень недостаёт. Родилась вторая внучка, дочке, конечно, надо бы помочь, а меня к ним не пускают. Там внизу консьержке строго-настрого велено меня прогонять. Зять нанял для малышки няню, она с ними теперь и живёт. Бывает, позвоню дочке, и когда они выходят гулять, она тайком от мужа покажет мне девочку. Чужого человека в дом взяли, а меня прогнали. Стыдно им перед соседями, что мамка их такая непрестижная. Очень уж мне плохо, батюшка. Дочери говорю: «Как раньше нам было хорошо, пускай жили мы бедновато, зато любили друг друга, а теперь мне очень плохо». Нет, батюшка, ты не подумай, они меня не обижают, деньги у меня есть. У меня любовь отняли.

Я ей отвечаю: «Знаешь, матушка, главное, не унывай. Может, это Господь тебе напоминает, чтобы ты о себе подумала, о душе. Дети выросли, у них своя жизнь, у тебя своя. Есть возможность, вот и живи своей жизнью, для себя живи».

И представляете, — продолжает отец Виктор, — через несколько дней снова встречаю я эту бабушку. Вместо привычной телогрейки на ней новая норковая шуба, модные сапоги на каблуках, а походка-то прежняя, и руки эти в мозолях, оттянутые тяжестями до колен. Поверьте, более страшной и несуразной картинки я себе и не припомню.

— Вот, — говорит, — отец, как ты сказал, так я и сделала, буду теперь жить для себя.

— Мать, так я же не это имел в виду, я ведь тебе о душе говорил.

Махнула она мне в ответ рукой, а, мол, отстань. Как поняла, так и поняла.

Только недолго она проходила в норковой шубе. Не выдержал человек такой пытки. Смотрю, месяца через два скинула она свою шубу, снова влезла в привычный комбинезон, сверху телогрейка, а в руках маленькая тележка.

— Куда ты, мать, в таком виде, да ещё и с тележкой?

— Вот, ты говоришь, живи для себя. Я сперва, было, подумала да и обрядилась, дура старая, в дорогие тряпки, сапоги себе непонятные купила, шубу. Только не нужно мне всего этого, не умею я «для себя». Ломала голову, чем бы заняться, да и надумала. Езжу теперь на оптовый рынок, меня там ещё помнят. Набираю всяких сладостей, сажусь в электричку, проезд у меня льготный, и еду тут в одно местечко. Выхожу на площадь, а там — тем, кто победнее — по себестоимости, детям и за так товар свой отдаю. И радостно мне от этого, батюшка, ждут меня маленькие ребятишки, пускай и не мои, а всё ж дети, и что кому-то я, да и нужна. Как увидят, бегут ко мне радуются: «Ура, — кричат, — наша бабушка приехала!» Так что, прости, батюшка, некогда мне о душе думать, мне спешить надо, у меня уж электричка скоро.

Не знаю, действительно, я не могу понять, почему у меня, тогда ещё совсем мальчика, ученика 8 класса советской средней школы вдруг появилось бредовое желание — стать священником. Пускай бы в моём детстве была бабушка, которая водила бы меня украдкой в церковь, или заставляла учить «Отче наш». Так ведь нет, бабушек своих я не помню, и я ни разу не видел, чтобы молились мои родители. У нас в доме никогда не ругали Христа, не потому, что верили, а просто о Нём вообще не говорили, не существовало такой темы.

В детстве я часто играл рядом с костёлом, их в нашей местности было достаточно, но почти никогда не заходил в православный храм. Меня туда не тянуло. Я совершенно равнодушно проходил мимо церквей и костёлов. Я не был крещён, и более того, сразу же по вступлению в комсомол, а это для меня был само собой разумеющийся поступок, меня избрали комсоргом класса. И вдруг, совершенно на пустом месте, вот хочу стать священником, и всё тут, а это середина 70-х.

Стал осторожно разведывать, где учат на священников. Мне подсказали, что совсем недалеко от нас под Слонимом в Жировицах есть семинария. И я решил туда поступать. То, что я был не крещён, и не знал ни одной молитвы, меня совершенно не смущало. Более того, я вообще не представлял, чем занимается священник.

В это время на экраны страны вышел художественный фильм об одном монахе священнике. Батюшка приехал служить в какой-то заштатный городок, а в том городке обитал очень положительный секретарь райкома. Всякий раз, когда он проходил мимо храма, всё его секретарское нутро начинало восставать от мысли, что вот, на его глазах «погибает» от религиозного дурмана неплохой по сути человек, то есть этот самый батюшка. Короче фильм кончается так, монах, насколько я помню, становится епископом и одновременно встречает любовь в лице сознательной атеистки, которая и помогает владыке стать нормальным человеком. В финале фильма епископ бежит по лугу, и, не прекращая бега, срывает с себя и забрасывает в высокую траву панагию и подрясник. Всё по-советски перспективно и жизнеутверждающе, что так и хочется побежать за ним к новому светлому будущему.

Галина Михайловна, наша классная руководительница, заставила нас в приказном порядке посмотреть этот фильм. И что вы думаете, вместо того, чтобы бежать за киношным расстригой, моё желание стать священником только утвердилось. Как-то в разговоре с родителями, когда папа задал мне вопрос: «Ну, так в какое училище будешь поступать, танковое или командное»? Я совершенно без всякой задней мысли ответил: «Пап, я подумал и решил пойти в семинарию, на священника хочу учиться».

Такую немую сцену, какая произошла в тот момент с моими родителями, я видел в своей жизни ещё только один раз, когда в нашем областном театре показывали гоголевского «Ревизора». Помню, как мама ойкнула и присела на диван, а папа, придя в себя, сперва молча, показал мне кулак, а уж потом, обретя дар речи, добавил: «Вот только попробуй. Ты что, хочешь нас всех погубить»? Почему погубить? Мне была непонятна тогдашняя реакция родителей на моё, в общем-то, невинное заявление. Я ничего не знал. А они, люди опытные, боясь, что я где-нибудь что-нибудь «ляпну», молчали при мне о совсем ещё недавних репрессиях. Я был послушный сын и не мог пойти против отца.

Помню, как после летних каникул перед девятым классом мы собрались во дворе школы. Ребята рассказывали друг другу, где были и чем занимались летом. У нас в классе учился Слава Петров, весьма оригинальный малый. В начальной школе это был первейший разгильдяй, двоечник и второгодник. А потом с ним что-то произошло, и он решил, что ему нужно учиться. Петров постарался наверстать упущенное, закончил среднюю школу, потом техникум, и, по-моему, даже институт. А в довершении всего ещё и женился на круглой отличнице и золотой медалистке. Так вот, Славка смеётся: «Мужики, я сейчас вам такой анекдот расскажу, вы от смеха упадёте». Славка действительно мог отчубучить что-нибудь забавное, и я подошёл ближе, уже, было, приготовившись смеяться.

«Короче, мы с отцом этим летом калымили. В П-х церковь красили, нормально заработали. Так вот тамошний поп и говорит мне: «Славк, я вижу, ты человек старательный, и из тебя выйдет толк. Если хочешь, то могу тебе помочь поступить в Жировицкую семинарию. А потом, глядишь, священником станешь. Нам такие ребята нужны». Я ему отвечаю: «Да я же вашей премудрости не знаю, и молиться не умею». А он мне: «Ничего, Славк, это дело наживное, ты только соглашайся, а я тебя научу». Батя мой слушает, как поп меня охмуряет, и тоже туда же: «А чего, сын, подумай, я мешать не стану». Прикиньте, я так лет через десять, в рясе в школу завалюсь, наша классуха точно с ума сойдёт». Славка смеётся, хохочут пацаны, представляют в лицах нашего чудного Славку в чёрной рясе с крестом на пузе и Галину Михайловну, которая увидев своего бывшего ученика в таком виде, падает в обморок.

Я стою, пытаюсь смеяться вместе со всеми, а сам чувствую, что у меня от обиды слёзы потекли. Ну, почему так несправедливо, ну почему я, почти отличник, дисциплинированный ученик, комсорг класса, обязан подчиняться всем этим условностям, почему моя мечта может перечеркнуть карьеру моему отцу, и моих родителей обязательно «попрут» из партии? Почему второгодник и ещё недавний апофигист Славка может стать священником и ему никто не станет мешать. А его отец, простой работяга, даёт добро сыну на учёбу в семинарии. Получается, что лучше быть работягой, и не зависеть ни от каких условностей. А зачем тогда учиться? И главное, почему сам Славка смеётся над предложением того батюшки, неужели ему на самом деле смешно?

Прошли годы, я окончил школу, отучился в институте. Потом служил в армии. Время шло, и я перебрался в Россию. Уезжал временно, просто интересно было пожить рядом с Москвой. Хотелось попробовать свои силы в науке, и в тоже время начать работать. Хорошие годы, ты молод и полон сил, и ещё не задумываешься о создании семьи.

Как-то профсоюзные боссы лаборатории, где я работал, заказали автобус и решили вывезти коллектив культурно отдохнуть. Что собой представлял такой отдых? Мы обычно ездили в какой-нибудь московский театр, смотрели какую-нибудь постановку или концерт. Потом нас завозили в магазин, мы затаривались продуктами и ехали назад. По дороге домой коллектив традиционно пил водку и орал песни.

В тот раз было решено поехать в Троице-Сергиеву лавру. В кампании таких же молодых девчонок и ребят мы гуляли по Лавре, ходили смотреть иконостас в Троицкий собор. К мощам, понятное дело, никто не прикладывался, нам даже в голову такое не приходило. Кстати, народу тогда в Лавру приезжало так же много, как и сейчас. Была зима, или ранняя весна, ещё лежал снег, было хорошо и на улице, и на душе. Мы шутили и весело смеялись. Проходим мимо семинарии, её территория отделена от остальной Лавры металлическим забором. Смотрю, а за забором раздетыми, без верхней одежды и шапок, быстрым шагом от корпуса в корпус перебегают ребята, я сразу понял, что это семинаристы. Коротко стриженные в чёрных строгих костюмах с воротничком стоечкой. Я тогда отстал от своих, подошёл к решётке, встал, прислонился к ней. Держусь за прутья руками, смотрю на ребят и думаю: «Какие же они счастливые, они наверно ангелы, или как ангелы». На душе было покойно, хотя где-то там, глубоко внутри меня звучала горькая мысль: «А ты никогда не будешь с ними, это не твоя жизнь. Тебе нельзя, ты другой». Ну что же, другой, так другой, у каждого своя судьба.

Жизнь шла своим чередом, и годы сменяли друг друга. Я тоже менял места работы, снова служил в армии, но понимал, что всё, чем бы я, ни занимался, мне неинтересно. Время проходит, а я с ужасом осознаю, что не могу определиться в жизни. Не могу понять, кто я и зачем живу, не могу понять своего предназначения, метался из стороны в сторону, легко добивался высот, но не получал ни внутреннего удовлетворения, ни покоя.

Не знаю, чем бы всё это закончилось, если бы, не грянула горбачёвская перестройка. А вместе с ней и эпохальные изменения в стране. Я плохо разбирался в происходящих тогда событиях, да и не особо к этому стремился. Но однажды вдруг понял, что я свободен. Пришло время и я могу жить так, как хочу, и больше не зависеть ни от каких условностей.

Настало время романтиков. Мы выбрасывали членские билеты и учётные карточки, мы получили свободу выбирать. Только вот свобода выбора оказалось для многих из нас, неподготовленных к нему, жесточайшим испытанием. Вокруг нас разваливались целые отрасли, рушились предприятия, заводское оборудование отправляли на металлолом. И в тоже время не чувствовалось отчаяния, и самое главное — народ повалил в храмы. Мы шли креститься. Помню, как в нашем храме отец Павел крестил зараз, чуть ли не по сотне человек. Не могу себе представить, как бы я сейчас справился с такой ситуацией. Повсеместно люди требовали открытия храмов, и на свои, тогда ещё скудные средства, восстанавливали разрушенные церкви. Ходоки из многих мест ехали в епархии и требовали: «Дайте нам священника»! Понятное дело, при каждом храме должен быть священник, да только, где же их было взять, да ещё в таких количествах? Священник — это, всё-таки, «штучный товар». Его сперва вырастить нужно, да желательно бы при алтаре. Выучить, и не только правильно служить, хотя и этому учиться приходится всю жизнь. Священник ведь ещё и народ учить должен, самое главное, учить Евангельскому слову, и Евангельскому делу. Но тогда было не до жиру, ну хотя бы начать служить.

Стали рукополагать практически всех, кто был способен произносить ектеньи и был мужем одной жены. Понятно, что не обходилось без казусов. У нас, наподобие анекдота, ходил рассказ о том, как рукоположили в диакона одного молодого человека, и тот, когда ему велели читать на службе «Апостол», вдруг заявил, что эта книга, мол, не православная и читать он её не станет. На недоумение священник молодой диакон ответил: «Так вот же написано: «конец всем святым и православию»; (это старинная помета, указание для чтеца, где заканчивать чтение на праздник всем святым), а батюшка диакон, как человек православный, святых почитал, и естественно «кончать всех святых» не мог. Кстати, встречался мне священник, действительно не почитающий святых, а другой батюшка принципиально не прикладывался к иконам. Всего хватало. Через несколько лет всё это нам аукнулось борьбой с ИНН и паспортами, царебожеством, и много ещё чем. Но это потом, а в те годы всё казалось весеннее радужным.

Приезжаешь в Москву, выходишь на станции «Арбатская», и вот они кришнаиты. Красавцы. Размалёваны под индейцев, или под индийцев? Молодые ребята и девушки, чем они занимались у входа в метро? До сих пор понять не могу. Маленькие детки с бритыми головками и разрисованными мордочками. Книжек своих никто из них мне не предлагал. Однажды со мной из Москвы в электричке ехал целый вагон кришнаитов. Хорошие такие ребятки, но чудные. Словно я среди папуасов еду, и ведь смеяться над ними тоже нехорошо, свобода выбора, или, скорее свобода рабства. Я понимал: отдать свою волю в полное подчинение какому-нибудь «гуру», значит снова стать рабом. Быть рабом привычнее и сытнее, но меня от этого уже мутило. Духовная свобода христиан зиждется на любви, а это требует ежедневного подвига преодоления самого себя, победы над собой. Это трудно, зато и результат сладок.

Здесь же возле «Художественного» суетятся цехашники. «Церковь Христа», это они себя так называют. «Вы хотите получить ответы на самые важные вопросы в жизни»? Конечно, хотим, только знаешь ли ты на них ответы, дружок? Больно уж у тебя вид жалкий. С такими глазами обычно возле церкви попрошайничают, а не человечество спасают.

Никогда не забуду ребят из «Белого братства», вот тех мне было действительно жалко. Вроде неглупые лица, а нацепили на себя простыни, и стучат в маленькие железные тарелочки. Во всю пиарят свою «богиню» — хохлушку с коброй на голове. И ладно, если бы только они. Открываешь газету, какой-нибудь «Труд», уважаемое, некогда-то издание. А там на всю страницу: маленькие человечки слетаются к большому человеку, стоящему на облаке. Это «белобратчики» встречают своего бога на небесах. Под картинкой реклама конца света с конкретной датой «вылета». Шутки шутками, но читал, что в Москве одна бабушка всю голову сломала, как же ей встречать конец света? В обозначенное время легла она на кровать и лежит, ждёт, а входную дверь запирать не стала. Должны же как-то к ней ангелы попасть. Простая душа, привыкла верить любимой газете «Труд». Заходят два мужика, смотрят на бабушку. А та им: «Ну, вот уже и ангелы прибыли. Сразу полетим»? «Ангелы» тут же смекнули: «Полетим-полетим, только кое-что из вещей собрать нужно». И кого потом винить? Этих «ангелов», комсомольскую «богиню» с коброй на голове, или газету «Труд», что печатала всякую ерунду?

Нет, всё-таки, хорошее было время. Наше предприятие окончательно развалилось, и я ушёл работать на железку простым рабочим, как Славкин отец. Крестился, стал ходить в храм, пел на клиросе и был счастлив. Через несколько лет поступил учиться в богословский институт. Сегодня это уже уважаемый университет, а тогда нас было мало и мы все любили друг друга, и студенты, и преподаватели.

Сейчас иногда возвращаюсь памятью в те годы, годы романтиков, годы поиска. Никогда уже больше в храмы не приходило столько людей, как тогда, в начале 90-х. Сколько, одних только москвичей, ехало в далёкие епархии, принимали сан, служили в деревнях, поднимали разрушенные храмы. Годы прошли, и многие из них перестали быть романтиками, суровые будни всё расставили по своим местам. Но кто-то всё равно научился летать.

Каждая эпоха имеет для меня свой зримый образ. Годы революции ассоциировались с крейсером «Аврора», Великая война — с плакатом «Родина-Мать зовёт», а вот начало 90-х у меня неразрывно с такой картинкой. Время полдень, подземный переход от метро Арбатская через дорогу к Новому Арбату. Народу в переходе, как сейчас в метро в час пик. Еле идём, дышим один другому в затылок: пробка. Людской поток, медленно поднимаясь по лестнице вверх, вынужден обтекать какое-то препятствие. Подхожу ближе, а это бомж. Сидит здесь же на ступеньках и читает книжку. Думаю, чем же ты так зачитался, человече? Пробрался к нему и заглянул через плечо, а это Евангелие от Луки. Вот он, наш тогдашний символ: спившийся и обобранный. Человек, утративший образ, сидящий против сметающего всё на своём пути людского потока с Евангелием в руках. И поток ничего не может с ним сделать. Ругается, толкает, но смиряется и вынужденно обтекает его словно утёс, и в этом мне до сих пор видится надежда.

Размышляю над своей судьбой и понимаю, что если когда-нибудь у кого-нибудь, вдруг, даже по совершенно непонятной для него причине, появится самое малое желание быть с Ним. Или даже не желание, а просто вырвется невольный вздох сожаления, что это сих пор не так, то в тот же самый час Христос немедленно выйдет навстречу. Пройдёт сквозь тернии и годы, для того, чтобы ответить на этот вздох, и сделает всё от Него зависящее, чтобы встреча обязательно состоялась.

В дни Рождественских праздников ко мне приехал мой друг, отец С.. Я всегда рад его приездам и потому, что мы всегда находим общие темы для разговоров, еще бы они не находились, все — таки, мы земляки, а еще и потому, что батюшке частенько привозят гостинчики из Белоруссии. Сам он родился в селе, где его еще помнят, и поэтому ему порой перепадают разные деревенские вкусности. Иногда это полендвица, иногда домашняя колбаска, и неизменно — белорусское сало.

О сале всякий белорус может говорить долго и информативно. Он знает, как его нужно солить, сколько добавлять перцу, и как опасно экспериментировать с чесноком. Как долго сало выдерживается в собственном соку или солевом растворе, и где его потом лучше хранить. Здесь нужен опыт.

А разве не важна структура самого сала? Мы с моим другом предпочитаем брюшинную часть с мясными прожилочками, так называемый, бекон. Такое сало имеет значительный привкус вяленого мяса, но в сочетании с жирком, всякий раз получается такая неповторяемая вкусовая гамма, что подлинный гурман смакует его так же, как вдыхает в себя букет винный дегустатор.

Не подумайте, что мы с отцом С. обжоры, нет, мы с ним любители и знатоки продукта, и еще немножко его поэты. Нам важен сам процесс дегустации, порой он напоминает мне японскую чайную церемонию. Разве на таких церемониях выпивают двухведерные самовары чая? Нет, так учатся утончаться вкусом.

Кто-то попытается обвинить нас с батюшкой в грехе ларингобесия, но как объяснить строгому судье, что даже вкус простого черного хлеба, испеченного на родине и привезенного за тысячу километров, несомненно, лучше вкуса такого же хлеба, но только местной выпечки. Хлеб будет тот же, но в нем будет присутствовать почти уловимый запах твоего детства, вот его и нужно определить, отделить и насладиться им. Моя юность мне неинтересна, а вот запахи и вкусы детства меня волнуют.

Конечно, сало не ириски, их много не съешь, и в случае плотного приема этого деликатеса обреченно обнаруживаешь, что в области живота начинают появляться предательские свидетельства твоего увлечения. Хотя почему всем нравятся худые изможденные лица и такие же формы тел? А знаете ли вы, что еще Юлий Цезарь не доверял худым и маленьким людям, поскольку они слишком честолюбивы, и их худоба есть свидетельство того, что огонь неудовлетворенного самолюбия сжигает их внутренности. Такие люди мечтают о власти и поэтому, как правило, худые являются частыми участники всевозможных заговоров. То ли дело люди, чьи фигуры пускай медленно, но верно принимают шарообразную форму. Скажу вам, что таких не нужно бояться, они удовлетворены собой, своим положением и обрели внутреннюю гармонию. Вспомним, что еще древние греки говорили о шаре как об идеальной геометрической фигуре.

Отец С. шумно поздравил меня с праздником и заговорщицки сообщил, что привез гостинчик. Я уже мысленно представил кусочек сала с мясными прожилочками, но вместо сала батюшка неожиданно вытащил из багажника своего обширного автомобиля спортивный тренажер фирмы Кеттлер.

После немого восхищения, я, наконец, спросил у него о предназначении этого замечательного снаряда. Рассказывая о достоинствах тренажера, отец С. напомнил мне заправского менеджера по реализации спортивного инвентаря. Он сноровисто забрался на тренажер, и со знанием всех тонкостей его устройства рассказал, и показал, как нужно правильно эксплуатировать эту недешевую заграничную штучку.

Но, самое главное, заявил он, — добросовестный пользователь тренажера может в кротчайшие сроки вновь вернуться чуть — ли не юношеским формам. «Короче, долой гиподинамию, вперед к спортивным вершинам», такими словами мой друг закончил свой вдохновенный монолог.

Слушая отца С., я невольно сравнивал наши фигуры, и пришел к выводу, что тренажер все-таки больше необходим ему, чем мне. И его подарок, в таком случае, — это, несомненно, жертва с его стороны. Совесть стала меня обличать, и я возразил батюшке, что не могу бесконечно пользоваться его добротой, а столь замечательный тренажер, нужен ему самому.

И, наверное, мы бы еще долго препирались, если бы отец С. вдруг не заговорил бы умоляющим тоном: «Отченька, прошу тебя, забери ты его. Ведь скажу откровенно, как только пришла эта штука в мой дом, житья мне не стало. Матушка, всякий раз видя меня сидящим или лежащим, начинает упрекать. Мол, о твоем здоровье позаботились, такую замечательную вещь подарили, а ты к ней и не подходишь. Немедленно вставай и жми педали, сбрасывай лишние килограммы. Долго я все это терпел, а сегодня вернулся со службы пораньше, и пока жены еще не было дома, забрал его и привез тебе».

Я понял, что должен выручить друга. Мы затащили тренажер ко мне на пятый этаж и оставили его в прихожей.

Через какое-то время уже моя матушка, придя, домой, обнаружила подарок отца С.. И уже мне, в свою очередь, пришлось рассказывать ей о достоинствах столь замечательного приобретения.

Матушка осталась довольна, все занялись своими делами, и я забыл о тренажере. Но вскоре моя половина напомнила мне о его существовании. И уже через несколько минут, мне пришлось протирать пыль со снаряда, которая скопилась на нем в доме отца С., и на деле приступать к его освоению.

Через несколько дней я стал обращать внимание на тот факт, что то, о чем рассказывал мне мой друг, а именно о реакции его матушки на тренажер, стали происходить и в нашем доме. С тревогой я фиксировал те же самые слова упреков, о которых меня предупреждал батюшка. И понял, что все это симптомы одной и той же болезни, которая развивается у матушек, и которая явно связана с присутствием в доме тренажера.

Нужно было на что-то решаться, и в случае необходимости спасать матушку. Продумать пути отступления, а именно: куда девать снаряд, если уже совсем станет невмоготу. Все-таки отец С. нашел не самый лучший вариант. Если даришь вещь, то дари без последствий. Я перебрал в уме всех своих знакомых отцов, с нашим образом жизни все страдают гиподинамией, но за каждым из них маячит тень его верной подруги. Зачем же я буду нарушать покой в семьях моих друзей?

И вот, после некоторых раздумий, спасительное решение было найдено. Когда станет совсем плохо, и болезненное отношение матушки к тренажеру войдет в стадию своего апогея, я, пожалуй, подарю его игумену А.. Во-первых, аппарат ему уже давно нужен для приобретения юношеских форм, а самое главное — он монах, и синдром раздражения матушки на присутствие снаряда в его келье ему не грозит.

А пока, радуясь найденному решению, со спокойной душой за состояние здоровья своей супруги, я зашагал по педалям замечательного тренажера фирмы Кеттлер.

Удивляюсь, когда люди сомневаются в существовании бесов. Хотя чему тут сомневаться?. Все так наглядно. Мир существует по принципу духовного равновесия, война добра и зла не утихает ни на минуту. Все духовные существа, в том числе и те, кого мы не видим, исполняют свое предназначение, заполняя в этом мире каждый свою нишу. Предназначение злого начала — не подпускать нас к Небу. А наша задача — преодолевать, побеждать их козни и двигаться в верх. Сквозь терния к звездам, это еще древние говорили.

Согласитесь, ведь для нас значимо только то, что приобретается с трудом, что стало частью души, той ценностью, которой дорожим больше собственной жизни. Адам был чист, но не свят, а множество святых, будучи изначально грешными, преодолев свою нечистоту, стали святыми. Адам и не дорожил, тем, что у него было изначально, и пал, а святые предпочитали лучше умереть, нежели потерять то, что приобрели таким трудом. Все эти рассуждения, конечно, очень приблизительны, но по сути своей верны. Попробуйте послушать мысли своего сердца, и вы немедленно услышите и ангелов, и бесов, и увидите за кем вы идете и кому принадлежите на самом деле.

Хочу рассказать об одном человеке, который и от церкви-то был весьма далек, но от борьбы не ушел. По большому счету, не важно: веришь ты, или не веришь, хочешь, или не хочешь — ты все равно в игре. И ставкой в ней — твоя жизнь.

В нашем дворе жил один рабочий человек, мужчина лет сорока пяти, удивительно талантливый каменщик. Я знал о его способностях, и в глубине души мечтал, чтобы такой специалист поработал на восстановлении нашего храма, но это был дорогой специалист. Все в его жизни было неплохо, жил как все, и как любой русский талант любил выпить. Бывало запивал, но выходил и снова работал как вол, у него были такие сильные по рабочему красивые руки и этими руками он творил чудеса.

Как-то столкнулись мы с ним во дворе нашего дома и говорит он мне: «Слушай, батюшка, у меня такая проблема. Еще в юности по глупости сделал я себе наколку на плече, бесенка наколол. И если раньше все было нормально, то теперь он мне мешать стал. Как выпью, так он мне лапкой и машет, а я в ответ — еще больше пью. Что делать»? Мы с ним поговорили, какой-то совет ему дал, не помню уже. И, вдруг, Володя, так его звали, заявляет: «У меня еще желание есть — в храме что-нибудь построить хочу, что-нибудь на память о себе оставить». Я возликовал. Как раз и нужда была в его помощи.

Наш храм состоит из двух частей: зимней и летней. Зимнюю часть мы к тому времени уже привели в порядок, а в летней — разруха полная. Обе части разделялись большой деревянной перегородкой. Нас, как и все сельские храмы, грабили беспощадно. Как-то воры забрались к нам в летнюю часть и прорубили дверь в перегородке.

Вы себе не представляете, как страшно входить в разграбленный храм. Не столько украдут, сколько все исковеркают, и начинай все с начала.

Чтобы исключить в дальнейшем проникновение злоумышленников через деревянную перегородку, церковный совет принял решение вовсе заложить ее. Но работу эту можно было доверить только хорошему специалисту: стеночку нужно было ухитриться сложить так, чтобы и различия в стиле никто не заметил, да еще, чтобы и храм ею украсить.

«Володя, говорю, есть для тебя такое дело. Только сделать его нужно будет быстро. Ведь разобрав прежнюю, еще дореволюционную деревянную перегородку, мы храм делаем полностью беззащитным, и мне хоть ночуй в нем».

Володя побывал в церкви, прикинул задачу, и с удовольствием согласился помочь. Мы оговорили все подготовительные работы, подсчитали количество кирпича, число помощников и другие необходимые вопросы. Договорились и о дате, когда начнем.

Только на первый взгляд кажется, что ломать просто, но даже разобрать прежнюю постройку оказалось делом нелегким, да и кирпича нужно было занести в летний храм столько, что моим помощникам несколько дней пришлось работать как муравьям.

Каждый день подготовительных работ я созванивался с Володей, докладывал ему наши результаты. Всякий раз я обещал посильно оплатить работу, но он всякий раз смеялся над моими словами и отказывался от денег.

Наконец все готово. Окончательно оговорили с Володей время начало работы. Утром ждем. Час ждем, два. Володи нет. Звоню, «Володя, дорогой, ты где? Что случилось? Нам тебя ждать?»

Он ответил: «Я не приду. Понимаешь, вчера, после разговора с тобой, мне позвонили и предложили калым на сегодня, и только на сегодня. Работа плевая, но таких денег мне еще никто и никогда не предлагал. Так что, извини, я не смог отказаться».

Конечно, мир не без добрых людей, нам помогли. Знакомый предприниматель прислал ребят с востока. Работали они старательно и за два дня сложили стеночку, конечно, не совсем то, что мог бы сделать Володя, но и за это спасибо.

Вечером того же дня меня нашла Володина жена. «Батюшка, с Володей беда».

Как мы потом узнали, работы у него, действительно оказалось немного. И заплатили, как обещали. Володя на радостях тут же и отметил, а был за рулем. Возвращаясь домой, вылетел на встречную полосу, и лоб в лоб столкнулся с другой машиной. Навстречу ему ехала целая семья, но люди, слава Богу уцелели, машина была хорошая. За водителем, видимо немаленький был человек, даже вертолет прилетел, но все обошлось. Володю вырезали из его «копейки» и еще в сознании привезли в больничку.

Я предложил жене причастить его, пока человек в сознании, еще не все потеряно, важно человеку успеть покаяться. Его жена ответила мне: «Ну, это только если Володя сам согласится». Знаю, с ним говорили, но он так и не позвал меня.

Отпевали Володю возле церкви, в то время, как раз штукатурили ту стеночку, поэтому храм был закрыт. Я смотрел на его большие сильные руки, и мне казалось, что все, что вокруг происходит — просто какой-то дурацкий спектакль, что такого, быть не может, что мастер сейчас встанет, и его руки еще оставят потомкам о себе прекрасную память.

Вокруг скорбели Володины друзья, естественно, предварительно «приняв на грудь», товарища помянули. Ну, как же, «святое дело».

Было так обидно за все происшедшее, так было жалко Володю.

В слове после отпевания я почти кричал в толпу: «Так жить нельзя, так пить нельзя, так умирать нельзя»! Народ, внимая священнику, безмолвствовал.

Уже потом одна моя знакомая, бывшая на отпевании, пересказала мне такой диалог в толпе.

Один из мужиков спрашивает другого: «Не понимаю, что он говорит»? (в мой адрес) Другой ответил: «Он говорит — пить нельзя».

Первый, помолчав: «А почему он так говорит»?

«Не знаю, наверно пьяный» — предположил другой.

«Вот, гад! Ему, значит, пить можно, а нам, понимаешь, нельзя» — сделал вывод первый.

Не отпустили…, и кто после этого мне будет доказывать, что бесов нет?

Может быть, вы будете смеяться, но мне всегда было интересно отношение пьяного человека к священнику. Спросите: почему? Да потому, что даже один и тот же человек, будучи пьяным или трезвым может относиться к тебе совершенно противоположно.

Знаешь человека в лицо, здороваешься с ним кивком головы, и так годами без всякого продолжения. И вдруг ты встречаешь этого же человека, только «перебравшего». И здесь, я вам скажу, священнику лучше сделать вид, что ты его не замечаешь, и быстренько убежать. Это опыт.

Нет, это вовсе не значит, что выпившие люди мне когда — нибудь угрожали. Не было такого. Здесь другое, просто пьяненький человек, в таком состоянии раскрепощается, оставляет какие — то условности, заставляющие нас вот так ограничиваться только кивком головы. У него появляется необходимость рассказать мне, как собственной маме, обо всех своих бедах, проблемах, и даже просто сказать о том, что ему плохо. А многим из нас и вправду очень плохо. Когда он трезвый ему не легче, но он об этом кричать не может, стыдно, мы люди гордые, и потому одинокие.

Мы разучились любить, правда, при условии, что мы это когда-то умели.

Мир, который мы себе создали, в котором пытаемся выживать, это мир греха. Он не рассчитан на сентиментальных людей.

Вчера после вечерней службы мы сидели в трапезной пили чай, отогреваясь от купания в ледяной крещенской воде. Один из наших московских знакомых, удачливый бизнесмен вдруг и говорит: «А я вот только вас одних и люблю, а всех остальных просто ненавижу». И в этой ненависти он не одинок. Ненависть, как зараза, поражает сегодня души наших людей, и особенно это заметно у детей, они непосредственнее в выражении эмоций. Причем нередко родители сами культивируют в них такие установки.

Мы лет несколько тому назад пытались ввести в первых классах нашей общеобразовательной школы предмет «Основы нравственности». Поскольку планировалось факультативное преподавание, обратились к их родителям за согласием. Так вот, треть от всех родителей прислали ответы, которые можно свести к одному: наше время — время волков, а вы хотите нашим деткам, которым придется жить в стае, притупить клыки. Не позволим. Наш девиз — выживает сильнейший.

Процентов сорок ответило, а нам все равно, хотите преподавайте, хотите нет. То есть им все равно, какими вырастут их дети. И только оставшиеся тридцать думают не столько об остроте клыков своих чад, сколько о глубине их сердец. Вот только на этих деток мы и можем реально рассчитывать в будущем. Завтра они должны будут «взять» на себя волков, а мы их сегодня к этому подготовить, иначе в скором будущем нам всем или бежать в стае, или лежать с перерезанным горлом.

Говоришь с пьяненьким. Как правило, он плачет, хочет покаяться, просит отпустить грехи, обещает завтра же непременно быть в храме. Всю жизнь начать с чистого листа. Но я то знаю, что ни завтра, ни после завтра, в храм он не придет. Лучше спросите, кивнет ли он мне завтра протрезвевшей головой? Вот вопрос. Ему будет мучительно стыдно за свою минутную слабость. Потому и бежит батюшка от этих слезливо — сопливых словоизлияний, предупреждая завтрашние угрюмые взгляды своих знакомцев.

Таково отношение обычного выпившего человека, скажем, рядового гражданина.

Записные выпивохи, как правило, встречают батюшку бурным восторгом. Если в кампании есть женщина, то, как правило, она отворачивается, или прикрывает лицо ладошкой. Женщины, даже опустившиеся, все-таки помнят, что они женщины. Перед священником им неудобно. Кстати, женщины в состоянии подпития, никогда не станут разговаривать с тобой о своем личном.

Эти люди начинают истово креститься на священника, могут оставить свою трапезу бежать к тебе, целовать руки, просить благословения. При этом не помню, что бы кто-нибудь из них в этот момент попрошайничал. Но вот что я заметил: как бы они не выражали радость от встречи со священником, в какие бы не вступали разговоры, никогда никто из них не предложил мне с ними выпить.

Не может быть, думаю, что бы им было жалко выпивки, ведь я же их порой спасаю. Приходят бедолаги, когда стоит вопрос жизни или смерти. Наливаю, не часто, правда, баловать их нельзя, а спасать нужно. Да и сами они не частят, а приходят лишь, когда действительно «край», понимают.

Вот и думаю, ну я же наливал тебе, ты по всем законам твоей общинной логики должен мне тоже предложить, хотя бы из уважения. Они же умные, и все понимают. Понимают, что и пить я с ними не буду, так хоть вежливость прояви. И вот однажды я неожиданно получил ответ на свой вопрос.

Как-то в один из вечеров пришлось мне совершать частную требу на дому. Освящал чье-то жилище. И вот выхожу из подъезда, в одной руке у меня саквояж, а в другой кадило.

Если совершаешь каждение, то очищать кадило от угля и сгоревшего ладана необходимо только на улице. Нельзя выбрасывать его содержимое в канализацию или нечистое место.

Так вот, выхожу и вижу, что на скамейке у подъезда, на которую я планировал поставить свой саквояж, уже, как говорит наша старост, «набросана» нехитрая закуска стоят одноразовые стаканчики и бутылки. Мужички, увидев меня, быстро сообразили что мне нужно. И без всяких вопросов освободили мне половину лавки. Я поблагодарил их и стал укладывать свои вещи.

Один из выпивающих, будучи уже навеселе, начал извиняться передо мной, что вот мол, они здесь распивают, мешают мне и т.д. Затем в разговор включился его собутыльник, и вот уже они оба говорили мне, что грешно, конечно, живут, но без бутылки совсем тоскливо на этом свете.

Их тон подкупил меня, и я на полном серьезе стал говорить им, что и я человек грешный, и что тоже нередко согрешаю и ни в коем случае не осуждаю их. Но мои собеседники поняли мои слова буквально применимо к данной ситуации. Они сразу же прекратили жаловаться на жизнь, на своё пьянство и вонзили в меня испытующие взоры.

«Нет, батюшка», заявляют они мне ультимативно, «это мы грешники, пьяницы, а ты — святой, и должен быть святым. Так что завязывай ты с этим делом».

Тогда-то я и понял, почему мои знакомые пьянчужки никогда не предлагали мне выпить. В их глазах священник — это ниточка, связующая их с тем особым миром надежды, где реально есть правда, где действительно никого не обижают, где живет любовь. И он непременно существует где-то, там, тот таинственный град Китеж, город — сказка, город мечта, где эти надорванные алкоголем души вместо презрения и побоев получат мир и покой. Конечно, они не достойны его, но все же…

Если священник станет пить с ними, то тогда и он принадлежит к тому же миру, что и они. И их мечты, которые они, может быть, никогда и не сформулируют, но обязательно таят в себе, есть только фантом, как и тот мир, в котором они обитают и прячутся от жестокой реальности.

Может и народ наш, который мы считаем неверующим, и который мы частенько осуждаем, терпит нас, священников, закрывает глаза на наши грехи, прощает нас и кормит на свои трудовые. Чтобы дождаться из нашей среды человека, такого как преподобный Серафимушка или отец Иоанн Кронштадтский, в котором проявится и отразится Небо. Чтобы побежать к нему и припасть к этому реальному свидетельству святости, порадоваться рядом с ним, став подобно детям, в ликующей надежде, что Небо, не смотря на всю нашу нечистоту, примет нас, потому что Оно есть, и способно любить и прощать.

Люблю ездить в поездах. Наверно, потому, что поезда — это часть моего детства. В течение нескольких лет каждый год вместе с родителями я проезжал всю Россию от Москвы через Урал на Иркутск, потом Байкал и Монголия. Мой отец тогда был советником в монгольской армии. Да и кроме Монголии пришлось поездить, но большая часть моего детства прошла в моей дорогой Белоруссии. Жили мы и в Баравухе под Полоцком, и в Бобруйске, но моей малой родиной я считаю славный город Гродно. Это, безусловно, мой город, хотя, я уехал из него еще в 1982 году, и с тех пор только «заскакиваю» навестить моих близких.

Уже не помню, когда у меня был полноценный отпуск, как у всех нормальных людей. Сначала учеба в Свято-Тихоновском богословском институте «съедала» все мое время отпусков, когда работал на железной дороге. А уж став священником, забыл о них и вовсе. Когда собираюсь навестить моих старичков, то никогда не беру билета заранее. Не знаешь, как развернутся события на будущей неделе, так что собираешься в путь за сутки — двое до отъезда.

Обычно служишь воскресную литургию, потом друзья сажают тебя в электричку. Москва, метро, Белорусский вокзал. Понятное дело, что все это бегом. Да еще нужно ухитриться привезти домой какие-то гостинцы. Билеты покупаешь в кассе, что за два часа до отправления, там же и билеты обратно, обычно на четверг. Уже перед самим поездом на Гродно набираешь газетной чепухи, чтобы, прочитав ее в дороге, оставить в вагоне, с удовлетворенным осознанием, что не видишь всего этого хлама во все остальное время года.

Понятное дело, что едешь на том месте и в том вагоне, куда удается взять билет в последний час до отправления состава. Потом поезд трогается, и ты уже предвкушаешь, что завтра утром увидишь свой город.

Как я мечтал пройти по его улицам в годы срочной службы. После команды отбой ложишься спать, закроешь глаза и вот — ты уже на вокзале и пешком идешь в центр по улице Элизы Ожешко, Покровский храм, потом универмаг, кинотеатр Гродно и Советская площадь с Фарным костелом. Здесь садишься на троллейбус, а если повезет на автобус третьего маршрута, и проезжая по улице Гагарина ты долго провожаешь взглядом из окна свою школу, сегодня столь любезную твоему сердцу, и не можешь понять, почему ты ее в детстве терпеть не мог?

Еще немного, вот уже твоя остановка, и ты дома.

Однажды, в одну из таких поездок, по уже до мелочей отработанных мною маршруту, я попал в плацкартный вагон, где мне досталась нижняя боковая полка почти в середине. Вокруг все было заполнено молодежью в спортивных костюмах. В купе наискосок, в котором я, не мог никого видеть, но зато отлично слышать, уже, буквально, на последней минуте с шумом заселились двое пожилых мужчин.

Поезд тронулся, и через несколько минут, я в первый раз услышал бессмертный белорусский тост, попробую его передать, «хай живе и пасецца бяларуская птушка бусел». В очень вольном переводе по-русски эта шутливая фраза может звучать приблизительно так: «да процветет в веках Беларусь со всей её флорой и фауной».

Я засмеялся, засмеялись и другие пассажиры, засмеялся и тот, кто его произносил резким и сиплым голосом старика. Потом тосты зазвучали бесконечным потоком, причем содержание их было все время одно и то же. У меня уже в «печенках сидела» вся фауна Беларуси с её жизнерадостной птичкой, и этот резкий стариковский смех. Мысль была уже только одна — неужели после каждого тоста следует прием водки? Неужели можно столько выпить?

Но, в конце концов, я заснул и проснулся уже только в Минске, хотя сон был тревожный и в него время от времени врывался идиотски жизнерадостный тост и этот ,изматывающий меня, смех. Проснувшись, я огляделся вокруг. От яркого электрического освещения перрона в вагоне было светло как днем. Никого из пассажиров уже не было. Видимо, молодежь ехала в составе какой-то спортивной команды, а, может, это было несколько команд, и все они сошли в Минске. Остались только эти двое и я.

И немедленно услышал, удушающую меня, здравицу в честь славной «птушки бусела». И вновь этот смех, гулкий из — за пустого вагона.

Все, мое терпение иссякло. Это издевательство нужно было прекращать. Встал и пошел в купе наискосок. Один из стариков был мертвецки пьян и не подавал никаких признаков жизни. Зато второй пожилой человек уже не пил, он только сидел, смотрел перед собой в стол невидящим взглядом, и, как неисправная пластинка, все время повторял одну и ту же фразу, а потом смеялся.

«Отец», сказал я ему и потряс за плечо, «ложись спать». А тот, словно меня и не слышал. Ну, думаю, сейчас я тебя напугаю, старик. Я занес кулак над его головой и угрожающим голосом, сказал: «Ну, все, дед, сейчас я тебя прибью».

В ответ тот перестал бормотать, и наконец поднял голову. На меня смотрели два кроваво-красных глаза. Человек совершенно спокойным трезвым голосом, без всяческих старческих хрипов, сказал мене в ответ: «Ты не ударишь меня».

Я опешил: «Почему, дед»?

«Потому, что ты человек свентый» (по-русски — святой, освященный).

Ничто не выдавало моего сана, но он знал, что я священник. И вновь его голова опустилась на грудь, и я услышал все тот же смех, который всю дорогу сводил меня с ума.

Мне стало не по себе, я понял, кто смотрел на меня этими воспаленными от водки глазами, и кто разговаривал со мной в эту минуту.

Мы были с ним в вагоне вдвоем, эти двое пьянчушек не в счет. Он провоцировал меня, чтобы заглянуть мне в глаза, а когда я занес кулак, то бездна открылась, и он добился своего.

Я отошел от них, перекрестился, взял свои вещи, постель и, читая девяностый псалом, ушел в самое начало вагона, ближе к проводникам.

Через какое-то время, уже подъезжая к Гродно, я проснулся. В вагоне ехало несколько человек, подсевших в Лиде. Моих ночных спутников уже не было, когда они сошли, не знаю. Их никто не видел и из тех, кто сел позже.

Время проходит, и я уже забыл, какой это был год, какой месяц, но тот ледяной взгляд кроваво-красных глаз из того мира, который не знает пощады, я не забуду вовек.

Будучи студентом, я должен был каждое утро ехать автобусом через весь город. Лекции в институте начинались рано, а жизнь студенческая, насыщенная множеством самых разнообразных событий, не всегда укладывалась в отведенные суткам 24 часа. Поэтому добирать время сна порой приходилось в автобусе или на первой лекционной паре.

Поскольку занять утром в автобусе свободное место удавалось не всегда, то спать выучился стоя. И вот, как-то дремлю себе так на весу, поддерживаемый со всех сторон другими пассажирами, и слышу слабенький старушечий голосок. «Как же он меня прижал». Сплю и отмечаю про себя, что зажали граждане старушку. Через какое-то время все тот же голосок, похожий на детский: «Как же мне плохо, что же он так меня задавил»? Снова думаю, не просыпаясь: «Какие люди, все-таки, жестокие. Ну, чего бабку мучить»? «Как мне больно» почти плачет старый человек. «Ну, все», думаю, «если сейчас этот бездушный истукан не прекратит издеваться, над бабкой, и она ещё хоть раз пожалуется, я точно проснусь и разберусь с ним». И вот, когда бабушка снова запричитала, я открыл глаза и решил, наконец, навести порядок. Каково же было моё удивление, когда я понял, что этим жестокосердным обидчиком, который издевался над старым немощным человеком, оказался я сам. Вокруг нас с бабушкой уже никого не было, а я всем своим телом навалился на неё, зажав в углу.

В тот момент мне стало страшно. Я понял, что даже не умышленно, не желая того, могу причинить человеку боль, заставить его страдать. Весь тот день я находился под впечатлением утреннего события. И сделал для себя вывод, что в любой ситуации, прежде чем как-то поступить в отношении другого человека, нужно попытаться поставить себя на его место, и уже только потом действовать. Постепенно способность ставить себя на место другого вошла у меня в привычку. Я стал понимать людей. Когда человеку хорошо, когда плохо, что он в данный момент испытывает боль или радость. Стал по глазам догадываться о мыслях других, и мне стало легко общаться с людьми.

Сегодня, став священником, и имея немалый опыт общения, с удивлением вижу, как много людей, чаще всего это мужчины, уже войдя в состояние возраста, так и не престали быть капризными самолюбивыми детьми. Как много людей живет только для самих себя. Человек может быть добрым отзывчивым на работе, а дома это тиран, выматывающий душу у всех остальных членов семьи. Он может быть веселым рубахой парнем вне дома, а своим никогда и не улыбнуться.

Удивительное дело, думаешь, вот твой дом, твоя семья, твоя жена, твои дети. Люди, которых ты по званию отца и мужа должен, обязан любить. Если твоя жена только и будет постоянно страдать от наносимых тобою обид, то кого же тогда тебе любить? Ты же человек, рожден любить, а ты мучаешь даже самых близких твоих. Творишь вокруг себя ад, а потом удивляешься, что дети отвернулись от тебя, и жена поздно возвращаться домой и избегает твоей ласки. Тебя самого уже не любят, а скорее терпят или боятся. И как, вообще, принимать ласки от того, кто тебя боится?

Как-то в наш храм пришла одна моя хорошая знакомая. Она удачливый предприниматель, построила несколько торговых точек, сдавала их в аренду и, в общем-то, существовала безбедно. Дочь учила в Австралии, и все вроде хорошо, но муж, спивающийся злобствующий человек, устраивал дома постоянные скандалы, нередко и руку поднимал на жену.

Смотрю на неё, она в черном платке, но на лице её блаженная улыбка. «Батюшка, у меня такая беда», говорит она, срывающимся от радости голосом, «мой муж умер. Вот хочу заочное отпевание заказать». Ну что же, думаю, всему когда-то приходит конец, и пьянкам тоже. Женщина завершила необходимые формальности, я предложил ей вместе помолиться о её муже, но в ответ она сказала: «Прости, батюшка, но мне ещё в два храма нужно успеть отпевание заказать». Можно и нужно заказывать по усопшим заупокойные службы, и поминовение на литургиях, которые в обиходе называются сорокоустами и панихидами, но отпевание, даже заочное, совершается только один раз. Когда я ей это попытался объяснить, то женщина ответила мне: «Батюшка, я всё знаю, но все-равно закажу отпевания в трех местах. Чтобы уж наверняка, чтоб уж не вылез, ушел, и, как страшный сон, забылся».

Не так давно отпевал одного пьянчужку, тот вместо водки выпил уксусной эссенции. Умирал страшно, мне рассказывала его вдова, как он, потом лег на диван, как изо рта у него текла сукровица и далее в том же роде. Мирная спокойная женщина, вырастила дочь, выдала её замуж, и жили с мужем вдвоём. Я посочувствовал ей, мол, тяжело одной будет, а она мне и говорит: «Что ты, батюшка, я ведь теперь хоть смогу лечь спать спокойно, и меня никто не ударит, во сне не сбросит с кровати. Не будет издеваться. Я только теперь наверно жить начну по-людски».

Иногда думаешь, что только пьяницы могут быть домашними садистами, но не факт. Домашний садизм, как правило, со временем усугубляясь, уже потом отягощается пьянством.

На следующий день вдова позвонила мне и попросила освятить ей квартиру. Мы договорились, что я приду к ней дней через пять. Когда пришел в её дом, оказалось, что с женщиной произошел настоящий нервный срыв. Она в ужасе стала бояться явлений уже погибшего мужа. Ей все время казалось, что вот-вот он войдет в дом, подкрадется к ней и вновь начнет избивать или душить. Все эти дни вдова жила по знакомым, боялась заходить домой даже днем.

Женщина, жившая постоянно в состоянии страха от выходок жестокого мужа, не смогла справиться с внезапно нагрянувшей на неё свободой от этого самого страха, и с ней произошел нервный срыв.

Порой отпеваешь мужчину, ещё нестарого, погибшего где-нибудь в драке. И слышишь, как самый близкий человек говорит о покойном: «Злой был человек, мы его боялись. Слава Богу, что Он его прибрал».

Это крайние примеры, а, сколько семей, где внешне вроде все обстоит благополучно, а друг от друга готовы хоть в петлю лезть.

Однажды, такой случай был у нас в поселке. Умер человек, занесли его тело в гробу домой постоять на ночь. Заносят, поставили гроб на стол, сели вокруг, все как положено. Помолчать, поплакать. И вдруг, на их глазах начинают смещаться со своих мест мелкие предметы: спички, пробки, пуговицы и разная другая мелочевка.

Сперва все эта масса только сдвинулась с места, но потом, словно подгоняемые ветром, предметы образовали из себя воронку и стали лупить по собравшимся родственникам. Те в ужасе, повскакивали с мест и, укрывшись в другой комнате, заперлись изнутри. А вся эта мелочевка стала биться к ним в дверь, словно кто-то собирал все эти предметы в горсть и вновь, и вновь швырял в неё. Так и просидели бедные ночь, запершись в соседней комнате, не зная, что и делать. Представляю их страх, в туалет боялись выйти.

Что это было? Может, злой человек попытался уже в состоянии вне тела на посошок ещё разочек устроить своим близким, что называется, «кузькину мать»? Трудно объяснить. Одно могу сказать, что зло, как и добро, свойственно только человеку. Мы этим отличаемся от всего остального живого мира. Волк кушает зайчика не потому, что он злой, а потому, что кушать хочется. А человек будет «кушать» всех подряд, и в своём делании может так преуспеть, что даже в чистом виде злое начало в нём начинает быть способным существовать как-то отдельно от тела, и наводить страх на окружающих.

Этим летом хоронили одного старого водителя, проработал долгое время на машине скорой помощи. Когда стали гроб опускать в могилу, то все шофера, что провожали друга, надавили на сигналы. У нас на колокольне в это время находились несколько наших женщин, во главе с матушкой. Услышали звук клаксонов и решили проводить доброго человека ударом в колокол. Только он зазвучал, и сразу почувствовали, как на колокольню к ним при совершенно спокойной тихой погоде ворвался сильный порыв освежающего ветра, прошел вихрем вокруг них, подняв с пола листву, птичьи перья, и исчез. Значит и доброе начало способно материализоваться в момент прощания с этим миром?

Рассказывают, что отец Иоанн Кронштадтский, служа утреню, неизменно сам читал праздничные каноны. Дорожил святой человек такой возможностью, не только разумом, но и духом прочувствовать житие христианских подвижников, святителей, мучеников, соприкоснуться их подвигу и войти в общую с ними радость.

Завтра нам служить образу Божией Матери Иверскому. Подражая праведному отцу Иоанну, открываю минею и перечитываю житие иконы. Вроде хорошо известная история, каждый год вспоминаем, читаем, а, всё одно, что-то да забывается. Начало девятого века, в столице православной империи новый всплеск гонений на иконопочитание, образы изымаются из храмов и частных домов, их сбрасывают в кучи и сжигают на площадях. Люди пытаются спасать святыни, тайком приносят в свои дома, но воины идут следом, врываются в человеческие жилища, и снова горят костры.

Наверно, это очень похоже на то, что показывали в немой хронике тридцатых годов прошлого века, когда большевики точно так же жгли иконы. История повторяется, горько смотреть на старые кадры, хотя понимаешь, к власти пришёл антихрист, и по-другому быть не может. А в те далёкие годы, в девятом-то веке, как могло такое случиться? Вот и недоумеваешь.

Читаешь, словно в первый раз, и снова встают перед глазами улочки древнего Константинополя, интересно, какими они тогда были, наверно, узкими и тёмными. Шутка ли, почитай, двенадцать столетий прошло с того дня, когда воин недрогнувшей рукой нанёс удар копьём по лику Пречистой. Ударил, увидел стекающую по образу кровь и упал на колени. Представляешь себе ту горницу, где находилась икона, и того воина, стоящего на коленях. Всё могу представить, поставив себя на его место, и как увидел, и как заплакал, а вот наносящим удар по светлому лику представить никак не могу.

Вижу ту вдову вместе с юношей сыном, несущих святыню к морю. Они спешат по мостовой, наверно, выложенной известняковыми плитами: нужно до рассвета отправить икону в плавание по морским волнам. Почему вдова решила поступить так, а не иначе? Можно же было икону просто где-нибудь спрятать, ну, закопать, в конце концов, как когда-то поступили с образом Казанским. Нет, здесь явно не обошлось без воли Божией. Почему именно эта икона отправилась в плавание по морским водам сроком в два века, и где она всё это время находилась? Вода, а тем более морская, не лучший способ сохранить икону, значит, целых двести лет её снова кто-то где-то хранил? Тогда кто и где? Увы, мы этого никогда не узнаем. Хотя бывает, что вот так чудесно, как в те далёкие времена, иконы приходят и сегодня.

Пару лет назад слышал рассказ одного весьма почтенного протоиерея. Батюшка служит в сане с начала шестидесятых. Докладывал он об этом случае архиерею, а я просто в тот момент оказался рядом, вот и услышал. Их храм в честь святителя Николая Чудотворца стоит на берегу известной русской реки.

— Представляете, служили мы литургию в честь образа Божией Матери Иверской, вдруг в церковь спешно входит рыбак, вызывает моего алтарника и просит передать батюшке, был он только что на реке и видел, как к берегу подплыла икона. Сам взять её в руки он не решается и просит послать на реку святого человека, чтобы принести образ в храм. Попросил я тогда одного нашего чтеца с клироса сходить с рыбаком. Тот вскоре возвращается с ликующим лицом и несёт икону на высоко поднятых руках. Я присмотрелся и ахнул: Иверская! Вот с нею мы на крестный ход и пошли, хотя и не престол был, а пошли, как-то всё само собой вышло.

Кстати, этот же батюшка ещё застал в живых и даже служил с человеком, который в наши дни был прославлен в сонме исповедников. Тогда же он рассказал ещё одну удивительную историю, которую, как говорит, слышал от самого исповедника.

События происходили, как понимаю, в начале двадцатых годов прошлого века, по стране прокатилась первая волна гонений на веру. Тогда большевики верующих не только расстреливали, кололи штыками, но ещё и топили. Несчастных загоняли на баржи, и топили баржи вместе с людьми. А иногда мучеников вывозили на середину реки и поодиночке бросали в воду.

Тот батюшка-исповедник тоже должен был быть казнён именно таким способом. Он находился среди других обречённых, молился и готовился к смерти. Вдруг поднимает глаза и видит прямо перед собой молодого человека. Тот стоял и молча смотрел на молодого священника. Потом всё так же молча сделал знак — следуй за мной. И повёл его по палубе. Ни один из красноармейцев не сказал им ни слова и даже не попытался как-то воспрепятствовать. Юноша уверенно, не оборачиваясь, шёл впереди, а потом стал спускаться по лесенке в трюм.

Нужно сказать, что баржа была самоходная, то есть у неё была своя машина, позволяющая судну передвигаться без сторонней помощи. Машина работала на угле. Вот к топке с горящим в ней углём они и подошли. Провожатый всё так же молча открыл дверцу печи и показал батюшке на огонь: — Иди. — В первый момент, — рассказывал старый исповедник, — мне стало страшно, но потом я почему-то успокоился, и, полностью доверившись юноше, решительно полез в топку.

Когда изучаешь те годы, то удивляешься, как обстоятельно тогда казнили. Людей убивали очень организованно, тщательно справляясь с именами, что значились в списке. После того, как, согласно списку, утопили всех, обнаружилось исчезновение этого самого молодого батюшки. Чекисты облазили баржу, заглянули во все уголки, где только мог спрятаться человек, но никому и в голову не пришло заглянуть в жарко пылавшую топку.

Потом уже, когда баржа причалила к берегу и палачи ушли, всё тот же молодой человек открыл дверку печи и вывел батюшку на берег. В будущем рассказчику предстояло ещё побывать на Соловках, пройти через множество других тюрем и лагерей, в которых общим сроком он проведёт долгих пятнадцать лет, но останется жить и будет снова служить в храме. Но в это день на собственном примере человек убедился в истинности ветхозаветного чуда о трёх юношах, не сгоревших в раскалённой печи. А своего спасителя батюшка потом встретит изображённым на старинной фреске в одном из храмов.

Я специально не называю имени святого исповедника, недавно прославленного Церковью, потому что нигде в его житии не читал об этом чуде. С другой стороны, нет оснований не доверять и тому старенькому уже протоиерею, имевшему счастье жить и служить рядом с подлинным чудотворцем, от которого он услышал эту загадочную историю.

Множество известных икон пришли к нам необычным образом, или, как мы говорим, они «были явлены». Особо это касается образов Пресвятой Богородицы. Казанский — благодаря сонному видению девочки Матроны был найден в земле, Державной — обрели на чердаке, Жировический — явлен в ветвях груши, Тихвинский — парящим в столпе света над Ладожским озером. Вспомним ту же Иверскую, Табынскую, Толгскую, и это только то, что лежит на поверхности памяти. Вовсе не значит, что иконы были созданы каким-то волшебным образом, нет. Кто-то их писал или резал из камня, но людям для почитания они явились именно чудесно.

Порой приходишь к выводу, что икона чем-то очень напоминает человека. Она точно так же имеет материальное начало из левкаса, красок и досок. Правда, у нас есть душа, у верующего — она не только мыслит и управляет телом, но ещё и несёт в себе духовное начало, соединяющее нас с Небом. У иконы души нет, зато ни у кого язык не повернётся сказать, что она не принадлежит духовному миру. Ведь наша связь через икону с личностью того, кто изображён на ней, очевидна.

Как происходит эта связь, непонятно, но по опыту знаю, подойдёшь к иконе, и, словно в окно, заглядываешь через неё в тот мир. А он, тот самый мир, в свою очередь, ещё пристальнее всматриваться в тебя. Икона таинственна, порой изображённые на ней святые способны являться в реальном мире, и как в случае с тем святым исповедником, исполнять относительно нас промысел Божий. История святости изобилует множеством таких примеров, вспомним хотя бы чудесные явления в наш мир святителя Николая Чудотворца, которого спасённые им люди потом узнавали на иконах.

Помню, ещё студентами второго курса института мы с товарищем, будучи на практике в деревне, рискнули зайти в сельскую церквушку. Зашли, стоим у порога и боимся сделать что-нибудь не так. А в храме никого нет, никто не спешит нам навстречу, но никто и не прогоняет. Огляделись мы с ним, вокруг всё так интересно и загадочно. Мой приятель, Костик Шуранов, как раз тем летом решил осваивать фотодело, и потому постоянно таскал с собой фотоаппарат «Зенит» в большом кожаном футляре. Короче, мы поступили с ним точно так же, как поступают и сегодняшние туристы. Костик достал фотоаппарат, окна благо, были большие, свету вполне хватало, и давай щёлкать всё подряд, и сам иконостас, и отдельные иконы. Всю плёнку перевели, и нам никто ничего не сказал, может, просто, не видели?

Сейчас в храмах фотографировать не разрешают, и мы не разрешаем ни снимать у нас в храме, ни фотографироваться, во всяком случае, без спросу, а если люди попросят, то, пожалуйста, снимайте, нам не жалко. Правда, всегда опасаемся людей, тех, кто входит и, не перекрестясь, сразу же идут рассматривать иконы. Однажды заходят двое, чувствуется, серьёзные люди, я сразу понял, зачем они пришли, и сам к ним подошёл. Поздоровался и говорю: — Вы нас простите, но в храме нет ничего ценного, а всё что было, уже украдено, нас шесть раз грабили. То, что вы видите, это новодел и серьёзных денег не стоит. Век деловых людей, не теряя ни минуты, без лишних слов, они развернулись и вышли из храма.

А один раз, помню, на вечерне, вызывают меня из алтаря: — Батюшка, посмотри, странный какой-то человек… ходит с прибором по храму и всё что-то про себя бормочет. Выхожу, действительно, мужичок, неприметный такой, держит в руке камеру и направляет её последовательно на каждую нашу икону, а в ухе у него торчит наушник с маленькой антенной. Я догадался, что кто-то далекий через камеру рассматривает наши образа и командует этим неприметным дядечкой на что ещё сфокусировать фотоглаз. Точно так же, как и в предыдущем случае, объяснил ему, что всё ценное у нас уже разворовано, так что, извините, загляните как-нибудь в другой раз.

Знакомый москвич завёз к нам в храм своего друга, высокопоставленного офицера из таможенной службы. И тот поведал, как много икон они в те годы спасли от вывоза заграницу. Я слушал его рассказ и вспоминал историю о том, как до войны ещё в Суздале построили свинарник, где полы и клетки для животных сколачивали из образов пятнадцатого — семнадцатого веков. Другого материала не нашлось. Немногие тогда решались спасать и хранить до лучших времён иконы, книги, мощевики. Пришло время, и потомки тех, кто, рискуя жизнью, сохранил то, что смог, понесли старинные образы во вновь открывшиеся храмы. А следом за ними пришли грабители.

— Так что, батюшка, — продолжил гость, — если хотите, приезжайте к нам с ходатайством, мы вам в храм что-нибудь и передадим. Древних икон не обещаем, но век на 18-й можете рассчитывать. И очень он удивился тогда моему ответу, и даже наверно, обиделся, когда я на его такое искреннее предложение ответил: — Что вы, что вы, ни в коем случае! Конечно, спасибо вам огромное, но мы лучше новые напишем, а, в крайнем случае, бумажные повесим.

Просто он не знает, каково это — входить в ограбленный храм. Ты приходишь на службу рано утром и понимаешь, что ночью влезли. Или решётки спилили, или двери металлические срезали. Стоишь перед входом, а войти не можешь, сердце бешено колотится, ноги будто наливаются свинцом — невозможно оторвать от земли.

Входишь в церковь, и каждый твой шаг через силу, потому что сейчас ты посмотришь вот на это место на стене или на колонне, где привычно висели и перед которыми годами молились, образа святых, а там тёмный контур по периметру от нагара — и всё.

После очередного налёта, от бессилия вывесил, помню, на дверях храма такое объявление: «Уважаемые воры, просим вас больше не беспокоить. В храме не осталось ничего из того, что можно было бы продать. Всё уже украдено». И решил: всё, больше никаких старых икон не выставлять, только новое, а всё старое снова спрятать до лучших времён.

А когда они наступят, эти лучшие времена? Даже сегодня, когда, казалось бы, практически во всех храмах налажена надёжная охрана, стараемся их не вывешивать. Вон, у соседей прямо белым днём вошли в церковь ребята в масках, повалили бабушек на пол, вырвали из киота нашу древнюю святыню, мощевик с частицею Креста Господня, мощами апостолов, святых первых христианских веков. И сгинули. Мне тогда кто-то позвонил и рассказал об этой беде, а я машину веду. Так и не смог дальше ехать, на обочине остановился, слёзы сами текут, дороги не вижу. Прав был покойный отец Павел, что держал мощевик в алтаре и выносил только на самые большие праздники… Слишком уж мы доверились мiру, нельзя так.

Кстати, мы потом с Костиком у него дома проявили ту плёнку, что отщёлкали в маленьком деревенском храме, что находится в старинном белорусском селе. Из всех тридцати шести кадров получилась только одна единственная фотография — иконы Пресвятой Богородицы. Сделали мы себе по снимку на память, засунул я его куда-то в книжку и благополучно забыл. После того, как к вере пришёл, вспоминал о ней, хотелось посмотреть, что это был за образ, да найти никак не мог. А тут приехал домой к родителям и стал перебирать свои книжки. Открываю одну, а из неё внезапно выпадает та старая чёрно-белая фотография. Я обрадовался, с интересом рассматриваю, и тут же упрекаю себя, мог бы и раньше догадаться: конечно же, Тихвинская. А какая же ещё? Если мы с матушкой уже без малого двадцать лет сперва восстанавливали, а теперь и служим в нашем храме Тихвинской иконы Божией Матери?

Помню, заехал в гости к одному знакомому батюшке, за столом разговорились, тот сам с Урала, и матушка у него оттуда же. Работали ребята в Москве, успешно занимались бизнесом, потом одновременно пришли к вере и, продав доходное предприятие, переселились в старинный русский город.

— Эта мысль — оставить большой шумный мегаполис и уехать навсегда в провинцию — постоянно жила где-то в подсознании. Долго думали куда, — вспоминает мой товарищ, — а потом, путешествуя по «Золотому кольцу», попали в этот городок. Как увидели красоту его многочисленных храмов, походили по старинным ухоженным улочкам — так и решили, что если переезжать, то только сюда. Так и сделали, продав квартиру в столице, купили ветхий домик с участком земли и на этом месте построили добротный дом.

Со временем, приняв священный сан, глава семейства получил благословение возрождать один из переданных нам в этом городе храмов, а матушка во всём стала помогать мужу. Наконец, в маленькой, наспех обустроенной церквушке прошла их первая литургия. И всё было неплохо, даже для первой службы, если бы не досадное происшествие: на литургии во время чтения Евангелия у матушки неожиданно подкосились коленки, и она без чувств рухнула на пол. Тогда подумали, что ж, бывает, женщины вообще существа ранимые, а здесь такое волнение: её батюшка служит, да ещё и первая служба.

Короче говоря, списали всё это дело на усталость, а через неделю ситуация повторилась. По городу поползли нехорошие слухи. Матушка, мол, порченая. Ребята и сами испугались, что такое с матушкой происходит, в чём причина? Ведь и причащалась раньше, и на службах постоянно присутствовала, и ничего подобного никогда не случалось, а как стала женой священника, тут всё и началось. Только с матушкой такого происходить никак не может, матушка, как и английская королева, должна быть вне подозрений!

Батюшка не стал откладывать дело в долгий ящик, посадил жену в машину и повёз к одному знакомому старцу. Старчик долго о чём-то беседовал с молодой женщиной, и, наконец, поставил диагноз — виноваты во всём иконы. А дело обстояло так: в то время, когда матушка была ещё совсем молоденькой студенткой, к ним в дом постучались два человека, мужчина и женщина. Улыбающиеся и говорливые, они сразу поинтересовались, знают ли хозяева, что у «бога» есть собственное имя, и зовут его «Иегова». Если в жизни молодой девчонки спустя несколько месяцев ничего существенно не изменилось, то в судьбе родителей произошли серьёзные преобразования. Став сектантами, те решились по требованию надзирателя уничтожить отеческие иконы, доставшиеся им ещё от деда с бабкой.

Уничтожить — дело нехитрое, благо возле дома свой огород, пошёл себе на участок, разложил костерок, чиркнул спичкой — и готово. Только вот «чиркнуть» рука не поднимается, боязно как-то. Вот и вложили мудрые родители коробок со спичками в руки любимой дочки, ей-то всё одно, комсомолка-активистка, грехом больше, грехом меньше. И только много лет спустя, когда несмышлёная девочка превратилась в матушку, гарь того костра стала догонять, мутить её разум и валить на пол при чтении стихов из Священного Писания. После разговора со старцем осталась матушка в монастыре на недельку, поговела, покаялась и вернулась в храм уже обновлённым человеком.

Удивительная это стихия — огонь, через неё одни люди порывают с верой, другие её обретают. Какой страх оказаться на пути огненной лавины, если попал, то всё, никуда уже не спрячешься. Безжалостная и всё пожирающая, ей без разницы, что уничтожать, леса ли, дома, посевы. Кто-кто, а пожарные знают об этом очень хорошо.

Прошлым летом в наших местах творилось что-то невообразимое: кругом полыхали пожары, горел лес на огромных территориях, а вместе с ним выгорали целые деревни. Все, кто был в состоянии, выходили тогда помогать пожарным,. И общими усилиями, с помощью Божией, справились с бедой. В память о тех событиях в областном управлении МЧС построили часовню в честь образа Пресвятой Богородицы Неопалимая Купина. Осенью на собранные добровольные пожертвования заложили фундамент, а в начале этого года часовню уже освящали.

Потом в частном разговоре командир спасателей признался священникам: — Знаете, я ведь раньше, до этих событий не очень-то поддерживал идею строительства часовни, но после того, что мне пришлось собственными глазами увидеть на месте прошлогодних пожаров, моё мнение поменялось полностью.

— Представьте себе картину: идёт верховой пожар, сильный ветер гонит огонь прямо на село. Думаю, всё, дома уже не спасти, людей бы не загубить. А эти люди, местные деревенские жители, взяли в руки иконы и пошли навстречу огненной лавине. Сколько их там было, бабушки, маленькая горстка, но идут бесстрашно и поют что-то божественное. И хотите, верьте, хотите — нет, только я всему этому свидетель, огонь вдруг резко меняет направление и обходит селение стороной. Явно было видно, что кто-то вдруг обуздал его, словно зарвавшуюся собаку, и отогнал от жертвы. После того случая я и надумал строить часовню.

Что тогда было, страшно вспомнить, обстановка менялась ежечасно. Всё зависело от направления ветра, куда подует, туда огонь и ринется. Вокруг во множестве леса и торфяные болота, есть чему гореть. Вдруг приходит известие: огонь повернул в сторону крупного районного центра и идёт точно на город. Что делать? Владыка звонит отцу благочинному:

— Созывай людей, и идите крестным ходом вокруг города.

— Владыка, святый, уже не успеваем. Но я договорился со спасателями, дают вертолёт. Благословите облететь по периметру всего райцентра с Неопалимой Купиной.

Вот такой крестный ход и совершили. Священники с народом оставались молиться в храмах, а благочинный полетел крестных ходом. В своё время мне довелось летать на вертолётах, потому и могу представить, как среди шума работающих двигателей батюшка служил тот молебен. Как прижимал к груди образ Пресвятой, и кричал Богу о помощи.

Мы тогда постоянно просили о дожде. Молебен проведём, в ответ с неба слегка покапает — и вновь сушь. А здесь вдруг на подступах к городу пошёл такой ливень, что полностью загасил пожар. После этого случая владыка и благословил нам всем с иконами и молитвой обойти вокруг своих сёл и городов.

В соседнем с нами районе, в храме Святителя Николая, тоже совсем недавно произошёл интересный случай. Уже после службы, когда батюшка собирался уходить, к церкви подъехала машина. Какие-то люди попросили освятить им автомобиль. Хорошо, священник отказывать не стал, взял святую воду, кропило и помолился о «благословении колесницы». Народ тоже молился, и потом вместе с батюшкой зашли в храм. Пока тот ходил в алтарь чашу с водой относить, возвращается, а людей тех уже и нет. Глянул он мельком на аналой, а там, где обычно лежал образ преподобного Серафима, пусто. Сперва священник даже не понял, что произошло, а потом его точно током ударило: пропал всеми почитаемый образ! Бросился вдогонку, да куда там, разбойников уже и след простыл.

Как же он тогда молился, как Богу жаловался, и что вы думаете, услышали его молитву. Не прошло и нескольких дней, как приезжают в храм эти люди и несут в руках ту самую икону, только почему-то обёрнутую в толстое махровое полотенце.

— Простите нас, люди добрые, бес попутал. Вот, назад принесли. Её невозможно взять в руки, обжигает, — и положили Серафимушку назад на пустующий аналой.

Узнал я об этом случае от тамошних священников, домой возвращаюсь, хожу возбуждённо по комнате и матушке рассказываю:

— Представляешь, — восклицаю, — украденная икона жгла ворам руки! Реально, по-настоящему жгла.

А она спокойно меня так выслушала: — Что ж тут удивительного, так и должно быть.

И потом в ответ на моё недоумение поясняет:

— Ты, батюшка, в святцы — то загляни, «серафим» и означает — «пламенный».

Отца Павла, архимандрита и моего духовника, я застал копающимся в огороде. К церковному дому прилегал участок земли, в несколько соток, и эта земля приносила старику великое утешение. Батюшка, происходя из крестьян Орловской губернии, любил работать на земле, посвящая огороду каждую свободную минуту. И всё у него на этом участке было по уму. «Здесь у меня грядки со всякой мелочёвкой, редиска, тут, петрушка, укроп, а как без укропа? Своё оно и есть своё, на рынок-то не набегаешься, да и цены там кусаются. Вот тама у меня, значит, теплица под огурцы будет, и ещё тепличку для помидоров с перцами соорудим. К осени огурчиков засолим, чтоб по зиме, нам с тобой, Сашка, было чем закусить, — довольный шуткой, смеётся батюшка».

Но меня на тот момент огурцы интересовали меньше всего, и поважнее были темы. «Батюшка, сегодня самый главный вопрос, который волнует, буквально всех, это вопрос о конце света. Ведь с кем не заговоришь, все обращают внимание на явные признаки его приближения, здесь и оскудение святости, и увеличение числа природных катастроф, и…». Я, было, собрался и дальше пальцы загибать, но отец Павел перебил неожиданным вопросом: «Ты мне, вот что лучше скажи, стоит или не стоит в этом году картошку сажать? Может, я лучше тамбовской, привозной куплю? А что, она у них хорошая лёжкая».

Мне даже обидно стало, я такую тему животрепещущую поднимаю, а он всё про свой огород. Батюшка видит, как я про себя возмущаюсь, и улыбается: «Так я ж тебе на твой вопрос и отвечаю. Вот ты сам посуди, что для Господа есть наша земля? Да почитай тот же огород, что и у меня. Ты знаешь, как много приходиться трудится, чтобы земля дала урожай? Подкормить почву нужно, нужно, а поливать, а полоть? Всё нужно. И для чего? А, чтобы урожай получить. А Господь? Он ведь ещё и саму землю должен был создать, и создавал её из «ничего». Создай, да ещё смотри, чтобы она снова в «ничто» не обратилась. И ради чего весь этот каторжный труд? Да всё ради «урожая» праведных человеческих душ. Только, если я работаю весну и лето, то Бог трудится круглый год. Вот такой у Него и выходит «огород круглый год». Если я работать работаю, а урожая не получаю, так мне ту же картошку проще на рынке купить, а землю бросить. Вот тебе и ответ на твой вопрос. Когда «Божий огород» перестанет давать урожай праведников, тогда и наступит миру конец. Незачем будет на него такие силы тратить».

Давно уже нет отца Павла, а я всё вспоминаю его мудрое крестьянское богословие и тружусь над своей «грядкой». И действительно видишь, как люди, подобно семенам, попадают в храм, стоят на службах, беседуют со священником. Редко кто приходит по зову души, всё больше из-за болезней и неустроенности. Вот и думаешь, какое «семечко» задержится и даст корни, а какое, подобно перекати полю, покатится дальше, гонимое ветрами мира сего.

Недавно разговорился с одним мужчиной. Ему 67, вышел на пенсию, где-то всё подрабатывал, и у телевизора сидеть было некогда. А как работать прекратил, во двор вышел, сел на лавочку и кругом огляделся. Посмотрел и ужаснулся: «Что же это вокруг творится, батюшка, раньше мне головы было некогда поднять, а сейчас по улицам хожу медленно и всё замечаю. Непонятно мне: что с людьми произошло, откуда она взялось эта лавина зла, мы же были добрыми? Куда что делось? А по телевизору всё хохочут, хохочут. Всё думаю, зачем я жизнь прожил, кто ответит? Я уже старый, почитай все друзья мои померли, и мне пора в путь собираться, только куда, и кто меня ждёт? Ломаю голову, по ночам не сплю, всё ответ ищу. К тебе, вот, посоветоваться пришёл». Поговорили мы с ним, пригласил его на службы ходить. Видел его в прошлое воскресение, непривычно ему в храме, неуютно, потоптался он среди народа, да, видать, и ушёл. Придёт ли ещё? Трудно начинать жизнь по-новому, если тебе уже 67.

Ну, это старики, а у молодых всё должно быть по-другому. Просят меня помолиться об одном парне, ему всего-то 26, а уже тяжёлое онкологическое поражение. Ему бы из храма не выходить, а он войти не может. Два сорокоуста потребовалось, чтобы он только в церковь пришёл со священником поговорить. Пришёл, да и то пьяненький. Убеждаю его, молиться тебе нужно, а он мне: «Я в таком состоянии, что сам себе не принадлежу. Словно кто-то другой, а не я, мною командует. Молитвослов в руки взять не могу. Он меня словно обжигает, какая уж тут молитва». «Я завтра соборую, приходи в храм. От тебя вообще ничего не потребуется, сядешь на лавочку и будешь сидеть, я сам за тебя молиться стану». «Батюшка, постараюсь, только не обещаю, повторяю, я себе уже не принадлежу, что мой двойник утром скажет, то я и сделаю». На соборование он не пришёл.

Редко, очень редко встречаешь людей, чьё с детства предназначение молитва и храм. Посмотришь, у нас ведь в воскресной школе много ребятишек, а так, чтобы в храм самим, без родителей, не приходят. А как подрастают, так мы их на службах и вовсе не видим. Может, что-то делаем не так? Не знаю. Вот только Анечка сама пришла. Дело ещё было при прежнем батюшке, за несколько лет до моего настоятельства. Училась она в девятом классе, и кроме неё в семье в церковь никто не ходил.

Пришёл подросток в храм, самый обыкновенный ребёнок из самой обычной семьи, в которой слово «Бог» никогда не произносилось с большой буквы. Постояла девочка на службе, а потом объявляет батюшке: «В школу я больше не пойду, теперь буду ходить к вам в церковь». Больших усилий стоило уговорить её закончить девять классов, но не больше. Потом на церковные деньги её посылали в Москву учиться иконописи. Возвратившись из столицы, девочка самостоятельно работать ещё не могла, нужна была практика под руководством опытных мастеров. Планировали пристроить её в одну такую артель, но Анечка открылась, что мечтает о монастыре.

Мать поначалу было противилась решению дочери уйти в монастырь, но, в конце концов, не устояв перед напором её просьб, согласилась. И Анечка с радостью уехала в соседнюю епархию, где стала трудницей в одной из женских обителей. Правда пробыла она там недолго, всего около полугода. Что там произошло, я сказать не могу, но как предполагаю, с девочкой случилось то, что называют у нас иногда «страхованием». Она пересеклась с силой, которой обычно не позволяется проявлять себя перед неопытными подвижниками. А у неё эта встреча почему-то произошла, и Анечка так испугалась, что оказалась в психиатрической больнице.

После лечения, ни о каком возвращении в монастырь уже не могло быть и речи. Девушка жила с мамой и продолжала ходить к нам на службы. Состояние Анечки улучшалось, и если можно было говорить о признаках болезни, то проявлялись они большей степенью в её отчуждённости от мира. Как правило, она старалась остаться одной, практически ни с кем не разговаривала, только отвечала на вопросы, сама же их почти не задавала. Анна не смотрела телевизор, не интересовалась внешним миром. Зато не пропускала ни одной службы, и, ещё, у неё неожиданно открылся талант к рисованию. И раньше девушка училась рисовать, но каких-то видимых успехов не достигла, а сейчас она стала писать лики святых. Писала быстро, с помощью одной только шариковой ручки.

Её рисунки заметили и предложили начать работать с профессиональными иконописцами. Для Анечки наступило трудное время, учиться приходилось по-настоящему. Что-то у неё получалось легко, а какие-то нюансы никак не выходили. Тогда она садилась в уголок и плакала, тихо и безутешно. Всем сразу же становилось жалко этого, по сути, совсем ещё ребёнка, её утешали, как могли, подсказывали, ободряли. Тогда она, улыбаясь сквозь слёзы, вновь и вновь выводила неподдающиеся элементы, до тех пор, пока у неё, наконец, не начинало получаться.

Я не сказал, что девушка, всё время, пребывая в каком-то своём собственном мире, постоянно улыбалась. Чувствовалось, что тот её мир был добрым и очень светлым. Она никогда не позволяла себе с кем-нибудь заспорить, или, не приведи Господи, повысить голос. Если кому-то было от неё что-то нужно, она беспрекословно отдавала, или отходила, уступая место, будь то в храме, или трапезной. И ещё, она постоянно причащалась. Часто исповедовалась, и, как правило, всё только в одном, что попускала себе тщеславные мысли, когда люди хвалили её работу. Ей всегда становилось физически больно, когда рядом кто-нибудь ругался, когда люди не ладили между собой. «Батюшка, я не могу выносить, когда вижу, что между людьми нет любви, мне становится плохо и хочется убежать».

В монастыре Анечку научили послушанию. Она продолжала считать себя монахиней в миру, и отдавалась в полное послушание маме и настоятелю. Кстати, если говорить о послушании, то лучше всего оно постигается именно в монастырских стенах. Оно и понятно, разве сможет та же самая мать игуменья поддерживать порядок среди сестёр, если каждая из них будет делать то, что ей вздумается. И, потом, послушание, как считается в монашеской практике, есть прямой путь к спасению, и ценится очень высоко.

Но иногда из-за послушания не по разуму даже курьёзы случаются. Одна женщина рассказала мне поразительный случай. Ей позвонил старенький уже и тяжелобольной архимандрит. Она ездила к нему на исповедь и считала его своим духовным отцом. Батюшка к тому времени перенёс операцию и нуждался в уходе. И, кроме того, он стал слепнуть и не мог читать правило, о чём скорбел сугубо. Вот и понадобилась ему помощь, чтобы человек, находясь с ним рядом, мог и пищу сварить, и постирать, и почитать вслух молитвы. Он попросил знакомую игуменью прислать ему в помощь послушницу, до тех пор, пока он или выздоровеет, или отойдёт в мир иной. Вот и должна была эта женщина привезти матушку послушницу к отцу архимандриту.

«Еду я, — рассказывает она, — веду машину, и в одном безлюдном местечке хорошо так превысила скорость. Спускаюсь с горочки, а вот они, родимые, тут как тут, с радаром наизготовку. Думаю, сейчас меня оштрафуют, а денег нет, только на бензин. Но поскольку я места эти знаю хорошо, то решила, не доезжая до автомобиля ГАИ, свернуть на просёлочную дорогу и объехать его стороной. Дорога там, понятно, не шоссе, поэтому, пожалев свою спутницу, предлагаю ей: — Я сейчас с дороги сверну, а тебя на повороте выброшу. Ты пройдёшь по трассе немного за гаишников, я тебя там заберу, и мы дальше поедем. Та головой машет, мол, всё понятно. Подъезжаем к повороту на просёлочную дорогу, послушница открывает дверь и на всём ходу выбрасывается из машины в кювет. Улетела в сугроб и только ноги из снега торчат. Я в ужасе, торможу и бегу к ней: — Что случилось!? Зачем ты прыгала? — Как зачем, — удивляется, — ты же сама сказала «выброшу из машины», вот я по послушанию и выбросилась. Хорошо, ещё гаишники всего этого не видели, что бы я им сказала»?

Со временем Анечкино мастерство росло. И не только в том отношении, что удавалось ей всё тоньше и тоньше накладывать светотени, или искуснее выписывать узоры райских одежд. У неё всё лучше и лучше получались лики и руки святых. Она научилась смотреть на мир их глазами. Или, если можно так сказать, лики святых смотрели выражением глаз самой Анечки. Она интуитивно вкладывала в них свою собственную неизменную печальную мудрость и одновременно какой-то отпечаток неземной радости, которые читались в её собственном взоре. Иногда у неё начинали катиться слёзы, сами по себе, тогда мама давала ей таблетки, и слёзы прекращались. Я сейчас вспоминаю, она никогда не называла человека просто по имени, она говорила Нине, «Ниночка», Зинаиде — «Зиночка», и обращалась к людям только на ты.

Её работодатели, будучи сами по себе, людьми не очень воцерковленными, оставляли за Анной самый трудный участок работы. Выписывая детали, и богато отделывая иконы, они неизменно привозили к Анечке писать лики и руки святых. Я видел, как под её быстрыми и безошибочными мазками образы оживали. Конечно же, она писала и для нашего храма, и многие прихожане заказывали ей именные образочки. Так Анна стала основным работником в семье, и уже сама содержала маму.

К деньгам у неё было особое отношение, если постараться дать ему определение, то можно сказать, «никакое». Деньги её совершенно не интересовали. Она никогда не торговалась при оплате за работу. Однажды я даже решил её испытать, и, рассчитываясь с ней за очередную работу, когда она, улыбаясь, сказала, что хочет получить пять тысяч, сделал удивлённое лицо и сказал: — Анна, побойся Бога, это слишком дорого. Она, не меняясь в лице, и всё так же улыбаясь: — Тогда, четыре тысячи. Вновь нахожу повод торговаться, всё больше и больше сбивая цену. Анна: — Батюшка, я мечтала подарить эту икону храму, возьмите её, пожалуйста, как жертву, — и всё та же неизменная спокойная улыбка.

Долгое время Анечка не могла получать пенсию по инвалидность, поскольку всякий раз на вопрос председателя комиссии о средствах к существованию, простодушно рассказывала о своих иконах. Из её ответов выходило, что она такая богачка, что не ей нужно пенсию давать, а она должна содержать сотрудников психбольницы. Девушка не спорила, она смотрела на людей в белых халатах и улыбалась им своей доброй ласковой улыбкой.

В последний раз нашу Анну клали в областную психиатрическую больницу, чтобы подтвердить всё-таки назначенную ей прошлым годом вторую группу инвалидности. В больнице она должна была провести несколько месяцев, и поэтому мы спешили с ней закончить иконы для большой деревянной ризы на престол. Сперва она писала «Тайную вечерю», и написала её быстро, сюжет классический и трудности не представлял. Зато следующий образ «Моление о чаше», оказался очень редким, а поскольку мы писали в старом стиле, то Анечке пришлось создавать собственную икону, что раньше ей приходилось делать очень редко. В «Несении креста» она крупно выделила фигуру Спасителя, сгибающуюся под тяжестью ноши. На последней, четвёртой доске, она повторила хорошо известное «Снятие с креста». Икона, не смотря на статичность форм, вышла у неё настолько живой, что я невольно воскликнул: — Аннушка, получилось так живо, словно ты сама была участницей тех событий».

Из больницы она поначалу звонила и говорила с нами бодрым голосом. Вместе с другими больными Анечка расписывала тарелки, но через некоторое время начала грустить и даже плакала в трубку: — Батюшка, заберите меня отсюда, я очень скучаю по храму и по всем вам. Мы старались её, как могли, поддержать, уговаривая потерпеть: — Ведь врачи желают тебе только добра. — Меня не пускают в церковь, я не могу причаститься, жаловалась Анечка. А ещё через несколько дней мы узнали, что она тяжело заболела и находится в реанимации. Тогда же от неё был и последний звонок: — Батюшка, мне очень плохо, молитесь обо мне, у меня всё болит. И, ещё, я мечтаю вновь всех вас увидеть, только здесь понимаю, как же я вас люблю.

Внезапно разговор оборвался, и строгий женский голос запретил мне беспокоить больную.

Уже потом мы узнали, что у Анны ночью внезапно поднялась температура, она стала бредить и метаться в постели. Была ночь, дежурной сестре в психбольнице хотелось спать, а наша девочка своими стонами ей мешала. Большая сильная женщина, привязала её руки к верхней спинке, а ноги — к самой кровати, заткнула рот полотенцем, и так оставила на ночь. Она вовсе не была злой, эта медсестра, просто человек привык к чужому страданию. Зачем кого-то беспокоить? Всем хочется спать.

Утром Анну нашли уже в критическом состоянии и сразу отправили в реанимацию. Большую сильную женщину, от греха подальше, немедленно уволили. Когда мать, дежурившая возле Анечки, увидела что та, наконец, пришла в себя, то сообщила ей: — Я подаю в суд на руководство психиатрической больницы. В ответ Анечка улыбнулась своей ласковой улыбкой и попросила: — Не нужно, мама, прости их. Ты себе не представляешь, как ТАМ хорошо.

Мы хоронили её за неделю до великого поста. После отпевания гроб везли на машине, и хотя шофёр старался ехать медленно, но из-за выпавшего накануне снега, народ всёравно не поспевал, приходилось почти бежать. Моя «грядочка» бежала по снегу, одновременно пела и плакала. И вдруг меня кто-то окликнул: — Батюшка, смотрите, — человек показывает рукой на солнце. В тот февральский день небо было привычно серым, но сейчас мгла разошлась и мы увидели солнце, окружённое круговой радугой. В ней, словно в воде, слева и справа отражались точно такие же два светила. Солнце играло, будто на Пасху, и я впервые увидел это явление.

Когда стали зёмлёю забрасывать могилу, небо вновь затянулось серой мглой. А на следующий день все слегли. Начинаем первую неделю поста, а у нас ни одного чтеца.

Вспоминаю Анечку и думаю, вот вроде и человек был неприметный, придёт вечно позже всех, проберётся, как мышка, на своё местечко и застынет у стены на всю службу, стоит не шелохнётся. А ушла, и храм опустел. Конечно, духовный плод созревает независимо от земного возраста, и Господь знает что делает, посылая жнецов на Свой «огород». Мы это понимаем, но только нам-то теперь как без её улыбки?

На днях её последние иконы рассматривал, понять хотел, почему они у неё будто живые? Так может писать только тот, кто всё это сам видел. Беру самую последнюю, четвёртую по счёту, и, словно прозреваю: да вот же она, наша Анечка, возле креста стоит, саму себя изобразила. А ведь она была человеком скромным, и никогда бы на такое без благословения не дерзнула. Выходит, что же, Господь Сам, укрепляя в предстоящих страданиях, провёл нашу девочку Его крестным путём до Голгофы, и благословил стать ей рядом со Своим крестом?

А на том опустевшем месте в храме возле стены, теперь стоит её мама.

Не знаю, как и чем можно объяснить такой факт, но для того, чтобы исполнилось просимое за одного человека, достаточно однажды просто сказать, обращаясь в молитве: «Господи, пощади раба твоего Н.», и ответ приходит мгновенно, словно там только и ждут, когда же ты это, наконец, произнесёшь. А за кого-то просишь-просишь, и ничего, какая-то непробиваемая стена.

Помню, как еще в первый год моего священнического служения, ко мне подошла женщина и попросила помолиться о двух её сыновьях. Оба уже продолжительное время кололись героином. Помолиться не трудно, да виданное ли дело, чтобы после одной такой молитвы кто-нибудь «сходил» с героиновой иглы? Но разве священник имеет право отказать кому-то в молитве, тем более о детях, даже если то, о чём человек просит, следуя нашей логике, абсолютно невыполнимо.

Я предложил ей: «Давай вместе помолимся». И мы стали просить, называя имена мальчиков. Я их никогда не видел, а потому и молился о неких абстрактных мне людях, живущих в другом городе. Мать, стоя на коленях перед образом Пресвятой, плакала о двух своих кровиночках, постоянно живущих в её сердце.

Прошло недели три, и вот по окончании воскресной литургии, когда верующие подходили к кресту, внезапно какая-то женщина падает передо мной на колени и охватывает руками мои ноги. Я испугался, думаю, ну всё, теперь ей достаточно подсечь меня за ноги, и я вместе с крестом во всём облачении упаду на спину. Но это я так подумал, а она, прижавшись лицом к моим ногам, плакала навзрыд. Оказалось, что это именно та самая мать, о которой я уже и думать забыл. Но на этот раз она плакала уже от счастья. Оба сына прекратили колоться. Потом, когда меня перевели служить на моё нынешнее место, она приезжала ко мне ещё, наверное, в течение лет пяти, всякий раз подтверждая, что с ними всё в порядке.

Не ошибусь, если скажу, что в жизни каждого священника происходят такие случаи. И, думаю, это не результат твоих личных духовных достижений, а скорее включение твоего прошения в общий поток Высшей логики событий. Должна прозвучать молитва, и кто-то из священства должен её произнести. И здесь неважно, по какой «проволоке» пройдёт ток молитвы, по золотой, или по ржавой, важен именно сам факт молитвы.

Иногда получается, что скажешь слово, просто в шутку, а попадёшь прямо в сердце человека, в его сокровенные мысли, и тогда он начинает считать тебя прозорливцем. Да ещё и другим об этом рассказывает. Вот и у нас как-то, перед соборованием подходит ко мне одна бабушка и спрашивает, а можно ребёнка лет девяти, пособоровать? Мне всегда во время соборования жалко детей. Приводят их бабушки, как правило, без всякой необходимости, и мучается дитя два с половиной часа, не зная, куда и как себя положить, и чем развлечься. Потому сказал бабушке, не мучай, мол, ребёнка. Сама соборуйся, а она пускай во дворе побегает. Соборование идёт, девочка уже набегалась и пришла в храм. И так она сядет, и так, потом смотрю, перегнулась через ограждения хоров и висит на них. Во время совершения таинства народ у нас обычно тихонько напевает: «помилуй мя Господи, яко немощен есмь». Я говорю бабушке, указывая на висящую внучку: «Вот, кто у нас немощен», а не вы, мол, старики.

Оказалось, что ребёнок простудился и не переставал кашлять по ночам, потому и привели его на соборование, но мне ничего не сказали. Когда же я пошутил по поводу девочки, бабушка поняла, что я «прозрел» в ребёнке болезнь. Она тут же сняла внучку с перил и стала тем маслом, что я помазал её, уже в свою очередь мазать дитя.

В следующую ночь девочка ни разу не кашлянула, а за мной потянулся шлейф чудотворчества. Понятное дело, усилиями этой самой бабушки. Видимо где-то ещё я несколько раз случайно попадал, в цель своими замечаниями или шутками, и вот через какое-то время слышу такой разговор.

Мы сидели в трапезной, обедали. У нас за большим столом помещается 24 человека. Я сидел во главе его пил чай и думал о чём-то своём, не прислушиваясь к общему течению разговора. Но краем уха всё равно улавливал обрывки фраз. На другом краю стола — несколько наших женщин. Понимаю, что разговаривают они о старцах и старчестве. Сетуют мои матушки, что перевелись на нашей земле духоносные подвижники. Старики, те, кто прошёл школу гонений, уже ушли в лучший мир, а те, что ещё остаются или болеют, или к ним, из-за множества желающих никак, не попасть. А как спасаться без старцев?

И вот одна из наших матушек, не смотря на свой возраст, ещё очень активная, и лёгкая на подъём, у многих старцев побывала. Видимо, думая, что я её не слышу, говорит: «Без старцев никак, а где их взять? Негде. А раз так, значит нужно взращивать своих. Как хорошо, когда старец свой, местный. Никуда ездить не нужно, всё под рукой». Потом она кивнула головой в мой адрес и продолжает: «Вполне подходит, вон и Н. рассказывала о его прозорливости, и П. и другие. Возрастом, правда не дотягивает, но вид вполне благообразный. Так что, если мы общим голосованием определим, как в Оптине, что быть ему старцем, то никуда и не денется. Болеть, правда, будет, но ради такого дела можно и пострадать».

Мне, к слову сказать, сразу вспомнился наш разговор с моим близким знакомым, хорошим батюшкой из соседнего с нами благочиния. Мы говорили с ним о том, откуда появляются лжестарцы. Вот тогда он, мне, смеясь, и расписал, как бы мы с ним могли прослыть прозорливцами. «Представь, — говорит он, — приходит ко мне какая-нибудь дурища с каким-нибудь нелепым вопросом и длинным языком. А я ей говорю. На этот вопрос тебе сможет ответить только отец А. из соседнего района. Посылаю её к тебе, а сам звоню по телефону, встречай, мол, мою «фросю». И сообщаю тебе данные на неё, а уж ты, «ошарашиваешь» её своей прозорливостью. А потом и ты, в свою очередь, отправляешь ко мне такую же «клаву». Представляю, как бы о нас заговорили.

И ничего, что мы с тобой не прозорливцы. Ведь многим, очень многим, на самом деле не нужно от старца разрешения их проблем, им внешнего смирения хочется, старцу в рот смотреть хочется и хвастать, что вот, мол, я у святого окормляюсь. Человек, как жил по своим грехам, так и будет жить. И даже если попадёт к настоящему подвижнику, то не станет меняться к лучшему. Ему внешняя деятельность нужна, поездки все эти, возможность ощутить своё положение возле старца, приближенность к нему.

Для такого лжестарца главное, никому не мешать. Просят благословить, благословляй, разрешить, разрешай. Давай простор человеческой гордыне. И превознесут тебя и прославят. С Дальнего Востока приедут, помяни моё слово».

Через некоторое время ко мне, действительно подошла та самая активная бабушка, и предложила стать «старцем». Помогать, мол, тебе будем. Людей, что приезжать начнут, расселять, кормить станем. Весь твой быт на себя возьмём, ты только дай согласие.

Мы тогда с ней поговорили, что называется, по-крупному, и я постарался поставить её на место. Не должен священник допускать таких настроений среди прихожан, нельзя подвиг веры превращать в поиск неких чудотворцев и провидцев, рассчитывая, что они, а не мы сами будем решать свои проблемы и отмываться от своих грехов.

Короче говоря, стала эта активная старушка всё реже и реже появляться на службах у нас в храме, а потом, слава Богу, и совсем исчезла.

Прошло несколько лет. Встречаю её не так давно в соседнем городе, как, мол, поживаешь? Где молишься? Благо сейчас выбор большой. «Вот, стала духовной чадой, — и называет имя старенького, заштатного, но не так давно рукоположенного батюшки. «А что же он, — удивляюсь, — так опытен? Что-то я этого раньше за ним не замечал». «Да ещё как опытен, оказывается прозорливец и чудотворец, и сам под крылом опытного святого возрастал. Нас теперь у него, почитай уже с полприхода окормляется. К нему и местное казачество просится, и власти уважают. Народ даже из других городов приезжает.

Москвичи ему дом отремонтировали, окна пластиковые вставили, огород копают, картошку сажают. Во живёт. Предлагала я тебе, не послушался меня в своё время, теперь кусай локти».

Стал знакомых расспрашивать, действительно, говорят, каждое батюшкино слово теперь только не записывается. Всё, что старец скажет, свято. Потом пообщался непосредственно со стареньким батюшкой, вразумить хотел, смотрю, а он и сам верит, что старцем стал. Волосы отрастил, взгляд с прищуром. Говорит намёками, много и непонятно.

А такой был хороший старичок, хоть и малограмотный, но безвредный, и вот на тебе, такая беда под конец дней. Ведь и помрёт, не отстанут, на могилку поедут, песочек будут разбирать, москвичи книжки о его подвигах и пророчествах напишут и продавать станут.

Перед самым постом передачу по московскому каналу смотрел. Недовольны колдуны, что хотят их вредную деятельность законом ограничить. Говорят, мол, полезны они, и даже Церковь, их деятельность благословляет, и ссылаются, как я понял, на нашего же старчика. Такой оказался удобный для всех старичок, не старец, а находка.

По осени знакомые рассказывали, звонят им из-под самого С-П., спрашивают: «Что это у вас за старец появился, у нас по областному телевидению ролик о нём крутили. Что, действительно так духовен? Советуете съездить»? И называют имя нашего старичка. Да что там С-П., говорят уже с Дальнего Востока на днях приезжали, помоги им, Господи.

Чем старше становишься, тем больше приобретаешь то неоценимое, что называется опытом. События в жизни, кажется, происходят случайно, и не подчиняются никакой закономерности. Но это только на первый взгляд, если взять человеческую жизнь в целом и внимательно её рассмотреть, то закономерность непременно отыщется.

Всем нам с самого начала предлагается идти к единой цели, только у каждого к ней собственный путь, предназначенный ему от рождения. Ты волен идти этим путём, а можешь отказаться, но тогда, жизнь, как правило, «не ладится». Порою, исправляя ошибки, пройдя через испытания и даже страдания, человек возвращается к предложенному ему изначально. И тогда вопрос: остались ли у тебя ещё силы и время, чтобы двигаться к цели? Какую часть пути успеешь преодолеть до финального свистка?

Помню, как в начале 1980-х из горячо любимого мною Гродно я приехал в посёлок, где живу до сих пор. Кстати, сколько потом ни делал попыток уехать отсюда, ничего из этого не вышло. Словно я попал в некий город «Зеро», как в том фильме. Приехал зимой и временно остановился у одного своего родственника. Пока меня представляли тамошнему начальству и оформляли на работу, было достаточно времени оглядеться и посмотреть куда я попал. Посёлок наш был совсем новый, в те годы за пределы Москвы выносились некоторые исследовательские институты. Одновременно рядом с ними строились и профильные предприятия. А для людей в некотором отдалении от институтов и фабрик возводили небольшие благоустроенные посёлки.

Наш городок вырос на месте двух бывших деревень, а соседнего с ними села строительство не коснулось. В этом селе на возвышенности, господствуя над всем окружающим пространством, одиноко высилась громада заброшенного храма. Поскольку других достопримечательностей в округе не наблюдалось, я и решил сходить рассмотреть храм поближе.

Зима в тот год была, на удивление, снежная. Снег выпадал, и его не успевали убирать. Стал искать дорогу к храму, долго бродил вокруг, а как выйти непосредственно к церкви, так и не понял. Решил идти по полю напрямую. По моим прикидкам нужно было преодолеть с полкилометра по пересечённой местности. И я решился. Метров четыреста удалось пройти, утопая в снегу по колено, а вот остальное расстояние пришлось, что говорится, брать с боем. Периодически проваливаясь по пояс, а где-то даже и по грудь, я медленно пробирался к моей одиноко стоящей цели. Идти было очень тяжело, и я уже сто раз пожалел, что вообще пустился в эту авантюру. Но и назад возвращаться было бы не легче.

В конце концов, часа через полтора, мокрый и потный, я всё-таки вышел к храму. Вход в него был открыт, а вернее, попросту не было дверей. На окнах старинные решётки и рамы с выбитыми стёклами, пол с многочисленными проломами в подвал. Везде чувствовалась рука дачника-мародёра, а в углах строения и за столпами виднелись обильные следы пребывания людей, использующих храм в качестве отхожего места. В потолке одного из боковых приделов торчал старинный крюк с куском чудом сохранившейся кованной цепи, на которой почему-то висела негодная дверь с коробкой. Под порывами ветра дверь, периодически открывалась и закрывалась, издавая ржавыми петлями резкий неприятный звук.

Осторожно ступая, чтобы не провалиться в подвал, я по наитию стал пробираться к одному из амвонов. На амвон, я видел это в кино, в древности выходил священник и произносил ектению. Мне давно, ещё в детстве, хотелось услышать как будет звучать мой голос в пространстве храма. Правда, я не знал что поют в храме, кроме одной единственной фразы: «Паки и паки миром Господу помолимся…». Это я тоже в кино видел. На всякий случай, оглянувшись, и успокоившись, что за мной никто не наблюдает, я встал на амвон и запел.

«Паки и паки, миром Господу помолимся…», пел, всякий раз повторяя одну единственную фразу из малой ектении. И думал: — Зачем люди крушат храмы, ведь наши предки зачем-то их строили? Голос поднимался вверх к куполу, и, отражаясь в нём, рассыпался на множество самостоятельно живущих подголосков. Эти подголоски, прежде чем, окончательно растворится в толстых церковных стенах, повторялись по шесть — семь раз. На душе было очень хорошо, я никогда ещё не переживал такого, вдруг внезапно охватившего меня, светлого чувства.

Представляю себе нынешнему себя тогдашнего: некрещёный комсомолец, забравшийся на амвон в заброшенном храме. Сам мокрый и потный, но ликующий от какого-то непонятного ему чувства, не сознавая что делает, поёт песнь Богу, в окружении многочисленных следов человеческих экскрементов. Может, именно в тот момент Он и выбрал меня восстанавливать этот храм, только сам я Его пока ещё не выбирал.

Потом оказалось, что к храму можно было подойти с другой стороны. Всего каких-то метров 30 до широкой расчищенной дороги.

А года через три, я отправился, как бы сегодня сказали, в паломническую поездку по Золотому кольцу. По плану поездки у нас целый день отводился на Владимир. Ещё учась в школе, я знал о храме Покрова на Нерли. Смотрел на его изображения в учебниках истории, и думал: — Какая красотища, и это же не в Америке, это у нас, недалеко от Москвы. Нужно будет обязательно съездить и подержаться собственными руками за стены этого древнего храма.

Предупредив руководителя группы, утром следующего дня я выехал в Боголюбово. Подъезжая автобусом к нужной мне остановке, уже с моста увидел внизу маленькую церквушку. Пожалуйста, выходи и спускайся. — Ну, нет, это неинтересно. Столько лет мечтать увидеть, и вот так запросто взять и подойти. Наверное, в тот момент я вспомнил, как три года назад, увязая в снегу по пояс, пробирался к нашему храму, а может ещё по какой причине, но вместо того, чтобы сойти с автобуса, решил проехать ещё несколько остановок, а потом уже возвратиться к нему пешком. А когда сошёл, меня осенило: — Пойду-ка я по течению Нерли, ведь это же интереснее, чем по дороге.

И вот, прекрасным летним утром я бодро шагаю вдоль речки, обращая внимание на многочисленных загорающих. Молодые симпатичные девчонки, они улыбаются мне, а я в ответ машу им рукой, а вот какой-то толстый дядька пытается по крутому берегу вылезти из воды. Какой он смешной.

Не учёл я только одного, Нерль в этих местах делает многочисленные изгибы в стороны, и все эти колена, мне пришлось обходить. Таким образом, ожидаемый мною час пути превратился, как минимум, в четыре.

В конце пути, когда я уставший огибать бесчисленные изгибы, не снимая обуви и одежды, стал бросаться в реку и пересекать её вброд, мне уже было всё равно. Всё равно, какие девчонки загорают на берегу, улыбаются они мне или нет, кто там входит в реку, толстый он, или тонкий. Главное было дойти. Вот уже тот мост, рядом с которым я не стал выходить из автобуса, а проехал дальше.

Возле самой церкви Покрова на Нерли небольшая заводь, в ней купаются и кричат дети, но их я уже не видел, передо мной стоял храм. Долгожданная мечта исполнялась наяву, стены, к которым я бы мог утром запросто подойти и, панибратски похлопав по ним рукой, мысленно написать: «здесь был Вася», превратились в драгоценность, на которой что-либо писать, даже мысленно, означало бы святотатствовать. Эти стены можно было только обнимать, прижимаясь лицом к их белым горячим от солнца камням.

Может в тот момент я и выбрал Его? Ещё неосознанно, там где-то глубоко в подсознании и созрело это решение? Во всяком случае, с того времени я стал интересоваться историей рода князей, что построили церковь в селе рядом с нами, и историей самой церкви. Храмы, они ведь, словно люди, имеют свои биографии. Храмы, как люди, и люди, как храмы. Через год в моей жизни произошла первая встреча с верующим человеком. Каждая встреча в жизни оставляет свой след, а тем более с человеком верующим. Господь готовил меня к ней целых четыре года.

Помню, как мы с женой приехали в Беларусь и временно поселились в одном большом селе. На постой нас определили в дом к Зофье Францевне, одной из тамошних коренных жительниц. Когда мы вошли к ней во двор, из дома нам навстречу вышла сухенькая согбенная старушка. С возрастом и от постоянной тяжёлой работы её спина согнулась, и кисти рук, со вздувшимися на них венами, висели на уровне колен. Бабушка, общаясь, обычно собирала их на груди в один большой кулачёк. Будучи маленького роста, она вынуждена была смотреть на других снизу вверх, своими светлыми широко открытыми, и словно удивляющимися глазами.

Наш сопровождающий, попросил хозяйку приютить нас на время, обещая заплатить за постой. Зофья Францевна быстро запричитала: — Ой, да заходьте, милинькия вы мое. Ой, да якия гроши, не надо грошей, так живите. Бабушка говорила на обычной для той местности смеси польского, белорусского и русского языков.

Она поселила нас в большой горнице с печкой, а сама спала в маленькой проходной комнатушке. Хотя старушка и любила поговорить, но досаждать нам особо не досаждала. Она много трудилась у себя на большом огороде, выращивая, в основном на корм скотине, свеклу и кукурузу. Бабушка держала коровку и часто угощала нас парным молоком. Когда мы пили молоко, она что-то быстро произносила на своём малопонятном языке, при этом её губы растягивались в добродушной улыбке. — Ой, да якия же гроши, милинькия вы мае, пейце, пейце на здаровье, хвала Пану Иезусу, дае каровка малачка. Но сама Зофья Францевна молока не пила, во всяком случае, мы никогда этого не видели. — Ой, да не принимае уже моё нутро малачка. — А куда же вы тогда молоко деваете? — Як куда? Важу у Щучин на рынок, там у мене постоянные покупатели.

Иногда по вечерам к нашей хозяйке приходила внучка. Бабушка и её угощала молоком, а потом выносила из своей комнатки толстенную книжку Нового Завета и клала её перед девочкой. А малышка, чуть ли не по слогам, читала ей вслух Евангелие. Зофья Францевна слушала, затаив дыхание, иногда по-детски рукой вытирая набежавшие слёзы. Потом бабушка уходила к себе и молилась.

Однажды наша хозяйка подошла к нам и, извиняясь, стала просить за одну молодую пару. Он солдат, проходил срочную службу в части неподалёку от этого села, а она его жена, приехала навестить. Оказалось, что Зофья Францевна ещё до того, как мы попали к ней в дом, обещала молодым приютить их у себя, когда жена солдата приедет к нему в увольнение. Свободных помещений в доме больше не было. И пришлось нам всем вместе ночевать в одной комнате. Мы с женой легли за печкой, а молодые расположились на диване.

Помню, когда погасили свет, я представил себя на их месте, и мне стало очень жалко этих молодых ребят, поэтому я сделал вид, что мгновенно уснул, боясь малейшим скрипом выразить наше присутствие.

Понятно, что и с молодёжи хозяйка денег за постой не взяла. У них с Зофьей Францевной была предварительная договорённость, что те привезут ей из города необходимые лекарства. Те привезли, а когда потом, проверив срок их годности, мы указали бабушке, что лекарства давно просрочены и принимать их даже опасно, она всё причитала и повторяла: — Только вы им об этом ничего не говорите, а то молодые расстроятся. То, что люди могли заведомо привезти негодные лекарства, ей даже и в голову не приходило. Она всех и всегда пыталась оправдать. Согласно её логике плохих людей нет. Поэтому весь мир она делила на тех, кто знает Бога, а потому зла не творит, и на тех, кто к Нему по какой-то извинительной причине пока ещё не пришёл, но со временем придёт, и тоже станет хорошим.

А ещё, оказалось, что наша Зофья Францевна в купе с такими же старушками восстанавливали их сельский костёл. — Я же себя ещё за польским часом помню, мы тогда в костёл детьми бегали. А пан ксёндз нас учил, — и она бойко начинала разудалую речёвку, знакомую с детства каждому поляку. «Кто ты естешь? Поляк малы. Яки знак твуй? Ожел бялы…» В 1939 нас присоединили к Советскому Союзу, коммунисты первым делом увезли пана ксёндза и разорили костёл. Потом началась война и пришли немцы. У нас в деревне стоял небольшой немецкий отряд. Они нас не трогали и с партизанами не воевали. Партизан был полно, но и они немцев не обижали. Деревню поделили пополам, один конец немецкий, другой партизанский. А на танцах, бывало, собирались и те, и другие. Тогда мы снова ходили в костёл молится, правда, без священника. После войны храм совсем закрыли, и он стоял разрушался.

Сейчас начальству, видать, не до верующих, никто нам не мешает, вот и задумали мы, местные бабки, Анна, Тереза, Катерина, всех с десяток, да ещё дед Тадик с внуком, костёл восстановить. А эта ж якакия грошы нада иметь, вот кто из нас, как может, так и зарабатывает. Я коровку завела, молочко продаю, а деньги отдаю на костёл, Тереза, та рушники такие хорошие вышивает, в Минске иностранцы покупают. А дед Тадик с внуком ездили в Гродно да касцёла, там всё хорошо глядели и написали Пана Иезуса и Матку Божию. Скоро да нас ксёндз приедет, будем служить первую службу.

Я жил в доме Зофьи Францевны наблюдал за её жизнью, слушал её рассказы, и представление о людях верующих, как о злобных религиозных фанатиках, чему нас тогда учили, стало меняться на противоположное.

— Зофья Францевна, а у нас в России, там, где мы живём, тоже есть большая разрушенная церковь, только очень уж она большая. — Так надо ж её восстанавливать, миленькия, нельзя дому Божию быть в поругании. Вертайтесь до дому и обязательно восстанавливайте. Ничего, что большая, Бог поможет, а если вы что восстановить не поспеете, так они, — кивнув головой в сторону внучки, — они доделают. А если вы откажетесь, так они уж, тем паче, ничего делать не станут.

В одном из разговоров я сознался, что мы с женой ещё даже не крещёные. Факт, что мы до сих пор не покрестились, так потряс нашу добрую хозяйку, что она даже переспросила: — Як гэта некрещёные? Миленькия вы мае, як гэта некрещёные, да разве ж можна жить без Бога? И с этого дня она озаботилась над нашим просвещением. Человек очень тактичный, старушка ненавязчиво стала предлагать нам пригласить пана ксёндза и покреститься. Но мы тогда ещё не были готовы вот так вот сходу взять, и креститься, а, во-вторых, зная о наших православных корнях, мы понимали, что если и будем креститься, так только в своей церкви.

Помню, однажды Зофья Францевна подходит к нам и срывающимся голосочком говорит: — Миленькия, а можа у вас грошей няма, так вы не стесняйтесь, скажите, я сама пану ксёндзу за вас отдам. А потом добавляет: — Ой, якия же вы счастливые, сейчас покреститесь, и Бог простит вам все ваши грехи, а мне старой за всё самой отвечать придётся. С какой бы радостью я с вами зноу бы покрестилась.

Наш отъезд совпал с днём первой службы в восстановленном костёле. Жена вернулась в Гродно немного раньше, а я уезжал в субботу утром. До автобуса у меня ещё оставалось время, и я решил зайти посмотреть их храм. Как назло, сломались часы, но у меня с собой был будильник, сам небольшой, но с могучим громким звонком. Чтобы не доставать поминутно будильник из кармана и не справляться о времени, я завёл его на пять минут до прихода автобуса и пошёл на службу.

Людей в храме было полно, ещё бы, первая литургия после такого долгого перерыва. На стене с двух сторон от алтаря висели картины, написанные талантливым дедом Тадиком и его внуком. Это сегодня я знаю их подлинную ценность, а тогда они показались мне такой мазнёй, что я даже рассмеялся. Было интересно посмотреть на ксёндза, и я стал потихоньку продвигаться вперёд. Служили на польском, я разбирал отдельные слова, но сам смысл происходящего мне был непонятен. В момент, когда я уже почти вплотную приблизился к алтарю, вдруг все опустились на колени. На ногах остались стоять только священник с чашей в руках, и я.

Сейчас я знаю, что люди опустились на колени перед причастием, и ксёндз уже собрался идти вдоль рядов причащать народ. В церкви было тожественно и очень тихо, только кто-то читал в полголоса слова молитвы. И в тот момент в моём кармане заорал будильник. Этот звук, буквально, взорвал тишину торжественного момента, а я краем глаза увидел, как от неожиданности подпрыгнул священник, едва удержав чашу в руках.

И как это всегда бывает, когда хочешь что-то быстро сделать, то выходит всё с точностью до наоборот. Как я не старался, мне всё не удавалось отключить звонок будильника, и тогда я побежал на выход. Помню, как мне поначалу было неудобно и стыдно за тот звонок, одно утешало, что не специально же я это сделал. Но потом, спустя какое-то время, рассказывая об этом уже, как о забавном приключении, я смешно представлял в лицах подпрыгнувшего от неожиданности пана ксёндза и себя, бегущего с орущим будильником мимо, стоящих на коленях людей, с глазами, опущенными в пол.

С того случая прошло уже очень много времени. Мы с женой крестились, и даже служим в храме. И каждый раз я выхожу на амвон, тот самый амвон, на котором, будучи ещё некрещёным, пытался произнести малую ектению. Вот уже много лет мы восстанавливаем наш огромный храм, Бог действительно помогает.

И почти не бывает такой службы в нашем деревенском храме, чтобы у кого-нибудь не заорал мобильный телефон, и хотя всюду у нас напоминания с просьбой отключать телефоны, ничего не помогает. Но я не ропщу, знаю, за что мне это. Людей вот только жалко, каждый такой звонок в храме, он же потом тебя обязательно догонит.

Правда, есть во всём этом и светлая сторона. Когда звучит звонок, у меня перед глазами снова и снова встаёт старенькая согбенная Зофья Францевна, со сложенными на груди руками: — Миленькия вы мае, да як же ж гэта можна, жить без Бога? Миленькия, зачем же тогда жить, если без Бога?

Февраль, первая неделя Великого поста. Вечером в храме темно и тихо, мы специально не включаем электричество, высвечиваются только иконы в алтаре, и лица чтецов на клиросе. Священник заканчивает чтение очередной части покаянного канона преп. Андрея Критского и уходит в алтарь, начинается великое повечерие.

Люблю эти службы и эти дни первой седмицы Великого поста. Хотя пост продолжается ещё несколько недель, но эта какая-то особенная, волнительная и неповторимая. Те, кто приходит в храм помолиться, так и оставляют гореть свечи, зажжённые во время чтения канона. И свет от многочисленных огоньков, освящая, выхватывает из темноты храма их лица. В этом свете нет полутонов и не видно выражения глаз, от того лица кажутся преувеличенно суровыми.

Всякий раз, глядя на них, я пытался вспомнить, кого мне напоминают эти лица. И однажды, совершая крещение, прочитав в одной из молитв: «новоизбранного воина Христа Бога нашего», понял: — Вот оно: «воины»! Точно-точно, мужественные самоотверженные лица воинов — крестоносцев. Кто защищая мир от зла, встаёт на молитву не только о своих, пока ещё неразумных чадах и домочадцах, но и «о всех и за вся».

И даже ритмика песнопений великого повечерия напоминает ритм движения отряда на марше. Вслушаешься: — Господи сил, с нами буди, / иного бо разве Тебе / Помощника в скорбех не имамы, / Господи сил, / помилуй нас…. И будто видишь: идёт отряд, идёт, преодолевая множество духовных преград, но он идёт и сохраняет строй. Эти люди соединены между собой невидимыми связями, и хотя эти связи невидимы, разорвать их невозможно. Отряд можно разгромить, физически уничтожить, но нельзя заставить их повернуть назад, это выше всяких человеческих усилий.

На клиросе начинается чтение псалмов, а я в алтаре готовлюсь слушать чтецов и одновременно следить за текстом по богослужебной книге. В этот момент слышу приглушённый голос моей алтарницы: — Батюшка, вас просят выйти, говорят, очень нужно. Выхожу и, направляясь к месту исповеди, ищу глазами того, кто меня вызвал.

Никого не вижу, только ребёнок, девочка лет восьми — девяти. Подхожу, осматриваюсь, и вдруг слышу детский голосок: — Батюшка, это я тебя позвала. В тусклом свете дежурного освещения я и рассмотрел её, маленькую девочку, одетую в старое, видавшее виды зимнее пальтишко со свалявшимся искусственным воротником.

— Дитя моё, зачем я тебе понадобился? Девочка еле слышно, буквально шепотом: — Батюшка, я тебя попросить хочу: дай моей мамке по лбу кадилом. Я не понимаю её, и переспрашиваю. А ребёнок вновь повторяет: — Батюшка, пожалуйста, дай моей мамке по лбу кадилом. — Детонька, что ты такое говоришь?! Зачем мы станем бить твою маму, да ещё по голове кадилом? — А чтобы не пила больше!

— Эх, девочка, если бы всё было так просто, я только бы этим и занимался. Специально бы ходил по посёлку и всем нерадивым родителям по их лбам кадилом и с левой руки, и с правой. Только не поможет это, малышка, к сожалению. — Меня соседский Ванька научил тебя попросить, у них мамка тоже, говорит, раньше пила, а теперь не пьёт. Видя, что я не соглашаюсь, девочка раскрывает кулачёк и протягивает мне скомканную купюру в десять рублей и почти кричит: — Батюшка, дай моей мамке по лбу кадилом!

И этот крик прозвучал таким диссонансом с общим настроение молитвенной тишины, царящей в храме, что все, кто были рядом, невольно вздрогнули и повернулись в нашу сторону.

Дитя кричала, но не плакала, видимо, все слёзы ею уже были выплаканы, и слезам она теперь предпочитала решительные действия. И было понятно, что если не полюбовно, то другими способами она всё равно заставит батюшку выполнить просимое. Просто нужно заказать ему требу. Ребёнок знает: деньги — это великая сила.

Одна из наших прихожанок, успокаивая ребёнка, взяла её за руку и, о чём-то говоря с ней, повела из храма. Уходя, девочка не плакала, зато слышу кто-то захлюпал носом у меня за спиной. Оборачиваюсь, так и есть, Марь Иванна. — Сил никаких нет, батюшка, как детей жалко. У нас как раз накануне в семье алкоголиков сгорели двое ребятишек, братик и сестричка, трёх и полутора лет. Буквально дня за два до трагедии к ним приходили из органов соцопеки, просили отдать детей в детский дом. Не согласились.

Мне их соседи потом рассказывали, как мать погибших детей, утешала плачущего мужа: — Да, не переживай ты так, Серёга. Сейчас квартиру отремонтируем, батюшку позовём, он всё освятит, а потом мы с тобой новых ребят наделаем.

Мария Ивановна, тяжело переживающая гибель детей, став свидетелем нашего разговора с девочкой не выдержала и заплакала. Пожилой уже человек, всю жизнь промучилась с мужем алкоголиком, и, несмотря ни на что, вырастила замечательных детей. И дети, и внуки люди порядочные уважительные, одна беда — в храм никто не ходит. Придти поработать, или деньгами помочь это, пожалуйста, а вот так, чтобы о душе подумать, никак. Вот и молится старый человек за всю свою большую семью, ни одной службы не пропустит, только возраст уже берёт своё, и сил у неё всё меньше и меньше.

Служба идёт своим чередом. Продолжается размеренное чтение псалмов, пронзительный детский крик, взорвавший было эту тишину, давно уже растворился в пространстве храма и угас, а у меня всё не выходит из ума эта девочка с её нелепой просьбой. Представишь, как живёт маленький человечек, что ест, что пьёт, а главное, что она видит в своём доме, не по себе становится. Задумаешься, а может, и ей было бы лучше в детском доме?

Каждый год к нам приходят ребята детдомовцы, вернее их приводит отец Алексий, он служит в соседнем с нами городе и частенько бывает в тамошнем детском доме. Дети, в сопровождении взрослых, и с рюкзаками за спиной идут к нам через лес. Наш храм у них конечная цель путешествия. Мы рассказываем им о храме и поим чаем в трапезной, а потом они идут в лес, разводят костёр и жарят на огне сосиски.

Помню, когда в первый раз к нам привели детдомовцев, на вопрос, сколько у меня минут, чтобы рассказать им о храме, отец Алексий показал мне три пальца. — Да, ты что, отче!? Вы к нам только шли два часа, и всё это ради трёх минут? Батюшка не спорит, он только улыбается и пожимает плечами. Смотри, мол, сам. Я хотел рассказать детям и о храме, и о людях, которые его строили, но как не пытался делать это интересно, действительно, минуты через 3-4 меня уже почти никто не слушал. Их внимания хватает только на три минуты. Почему, ведь точно такие же дети, что и остальные?

Я и сам раньше бывал в детдоме. И, знаете, никто из ребят, как это обычно показывают в фильмах, не бросался ко мне с криком: — Ты мой папа! Дети, как дети, пробегают мимо и тобою совершенно не интересуются, это только малышня лет пяти норовит повиснуть у тебя на ноге, но эти, что котята.

Недавно знакомая учительница, работающая с детдомовцами, рассказывала: — У меня в пятом классе мальчик, Володя. О чём ни спросишь, ничего не понимает. И ведь неглупый ребёнок, должен понимать, а он ни в какую. Я уж и так с ним, и этак, наконец, не выдержала и повысила голос, можно сказать, накричала на него. А он заплакал и кричит мне в ответ: — Анна Петровна, вот, вы меня всё учить пытаетесь, а я вас не понимаю. Меня, чтобы я понимал, бить нужно! Родители били, и вы бейте, тогда получится.

И ещё, по её словам, несмотря на то, что воспитанники детдомов почти никогда не остаются в одиночестве, внутренне они очень одиноки. Рвутся связи с родными, и даже, если в одном и том же доме живут брат с сестрой, то по прошествии времени они относятся друг к другу, словно чужие. Может, из-за этого и статистика такая, что только один из десяти детдомовцев потом выживает в нашем обществе, а остальные в него так и не вписываются. Выходит, чтобы вырастить человека одной только заботы, чтобы его накормить недостаточно. Хотя, скажу со всей ответственностью, люди, которые работают в детских домах, самые замечательные люди из тех, с кем мне доводилось встречаться. Чтобы там работать, детей нужно любить беззаветно.

По-другому не выйдет. Но даже такая любовь не спасает, нужно что-то большее.

У нас в детдоме работает наша прихожанка, она же и снабжает нас Новыми Заветами и даже полными текстами Библии. К ним нередко заезжают иностранные миссионеры, привозят помощь, ну, там, рапсовое масло, разный секонд хенд и, как правило, каждому ребёнку вручают книжку Священного Писания. Книги раздадут и широко улыбаясь, фотографируются на фоне детей, «ч-и-и-з, детки. Аллилуууя»! А на следующий день наша прихожанка собирает по мусорным контейнерам эти книги и приносит их в храм.

Отец Алексий пытается подобрать к ребятам свой особый ключик, и в походы с ними ходит, и фильмы вместе смотрят. Приходит со своими общинниками даже просто поиграть с детьми.

Слышу, на клиросе запели: — С нами Бог, разумейте языцы и покаряйтеся, яко с нами Бог! Чудные песнопения. Они и торжественны и радостны одновременно. Поёшь и проникаешься уверенностью, что Бог, действительно, с нами, а если Он с нами, то кто против нас?

Нужно будет найти мамку этой девочки, обязательно. И тут же перед глазами возникает картинка, как я встречаюсь с этой женщиной и бью её кадилом по лбу. Тьфу ты, глупость какая. И на самом деле, глупость всегда какая-то прилипчивая.

Отец Алексий худощавый, высокого роста, с густой бородой и необыкновенно добрыми глазами. У него прекрасная речь, правильная и логически выстроенная. Так говорят математики и вообще учёные, привыкшие доказывать свои теоремы, даже в разговорах с обычными людьми. Мой друг действительно человек учёный, у нас в стране он работал в лаборатории известного нобелевского лауреата. Сам, будучи профессором одного из немецких университетов, оставив преподавание, вернулся в Россию, чтобы принять священный сан.

Однажды, когда он в очередной раз привёл к нам детдомовскую детвору и те гоняли вокруг храма, я спросил его: — Слушай, отче, а оно тебе всё это надо? Он не понял и посмотрел на меня вопросительно. — Я говорю, и тебе надо было оставить спокойную жизнь в сытой благополучной Германии и возвращаться к нам сюда в нашу неустроенность? Ты сорвал уже с насиженного места собственных детей и ринулся в неопределённость, ведь ты же не представлял, как тебя здесь встретят, и куда потом направят. Батюшка как-то виновато, словно извиняясь, развёл руками.

— Слушай, может ты проштрафился там, у себя в Германии, и тебя попросили из университета? В ответ он только смеётся. Ему и в правду, нечего сказать, как объяснить что заставило его, уже состоявшегося учёного, вдруг после сорока лет в корне изменить свою жизнь и стать священником. Жить на два дома, постоянно мотаясь между нами и Москвой. Я, и не только, нередко видели его спящим в машине, на обочине нашего ни днём, ни ночью неумолкающего шоссе. А что? Может, и удастся отцу Алексию вложить в этих детей что-то большее, что даст им силы выжить.

— Живущие во стране и сени смертней, свет возсияет на вы. Яко с нами Бог!

С другой стороны, не отправь сейчас эту девчушку в детдом, глядишь, года через четыре придётся везти её прямиком в колонию. У нас, кстати, есть и такая. Мы, вообще, в этом отношении народ счастливый, у нас есть всё, от детской колонии для девочек до зоны на полторы тысячи мужиков и крытой тюрьмы для больных туберкулёзом. Когда отец Алексий узнал про колонию, то очень заинтересовался и спрашивал меня, бывал ли я там раньше.

Конечно, бывал, правда, давно, ещё в советские годы. Завод, где я тогда работал, шефствовал над этой колонией. Однажды, помню, иду по заводоуправлению, а мне навстречу наш профсоюз. Уже было прошёл мимо, потом оборачивается и кричит:

— Слушай-ка, Саша, а ведь ты у нас комсомолец, верно? Я утвердительно кивнул головой. — Тут вот какое дело, ваш комсомольский вожак в отпуске, поэтому завтра предлагаю тебе поехать со мной в детскую колонию. Не волнуйся, в рабочее время, а с твоим начальством я договорюсь.

На другой день нас, в числе прочих шефов, водили по жилым корпусам, показали школу, а потом повели в столовую. Мы сели за столик, который стоял в таком месте, откуда было видно всё остальное помещение. В этот момент в столовую стали заходить девочки. И что мне тогда бросилось в глаза, так это то, что про многих девчонок можно было сказать, что они были, не просто упитанные, а какие-то раскормленные. У некоторых свисали двойные подбородки, комки жира выпирали по бокам и на животах. За столом нас обслуживали стремительные, но такие же перекормленные девочки-подростки. Все они выглядели значительно старше своих лет, и больше походили не на девочек, а на дородных колхозниц из советских фильмов тридцатых годов. Прежде чем сесть за стол, я по привычке решил пойти вымыть руки, и в проходе случайно столкнулся с одной из девушек. И у меня осталось ощущение, что столкнулся не с человеком, а с подушкой.

За обедом я поинтересовался у их директора, почему его воспитанницы такие толстые?

— Видите ли, наше учреждение специально было создано перед проведением в Москве Олимпийских игр. Тогда из столицы в массовом порядке стали вывозить малолетних бродяжек, попрошаек, проституток. Помню, какими их к нам сюда привозили. Жалкими голодными оборванцами, потом их ряды пополнились малолетними преступниками из провинции, но и они выглядели не лучше. Тогда я решил, что нужно детей приводить в божеский вид, и велел на каждый приём пищи выдавать им по восемь кусков хлеба. Пускай едят, а тех, кто отказывался, наказывать. Мол, люди честным трудом этот хлеб вырастили, а ты, малолетняя воровка, их труд презираешь!? Так вы сейчас на них полюбуйтесь, — с видимым чувством удовлетворения воскликнул директор. Уже за первые месяцы пребывания у нас они набирают до восьми кило веса, а некоторые так и до десяти. Мы регулярно их взвешиваем, дети показывают отличные привесы.

Снова в ту же колонию, я попал осенью того же года. Начальство поручило мне представлять наш завод на каком-то торжественном мероприятии.

В то время, когда гости входили на территорию колонии, девчонки на плацу оттачивали построение и прохождение в строю торжественным маршем. Одеты они были в одинаковые трёхцветные пуховики, покрытые скользким синтетическим материалом. Сам пуховик был зелёного цвета с белыми рукавами, а по спине и груди шла широкая горизонтальная полоса коричневого цвета. Подростки маршировали, а поскольку рукава у пуховиков были жёсткими, то и руки у них в локтях не сгибались.

Они шли и пели песню времён гражданской войны: «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперёд, что бы с боем взять Приморье…». Только пели они явно не «с боем», а с «горя взять Приморье…». Сперва я думал, что ослышался, но нет, при повторном проходе снова звучало «с горя».

Тогда мне было смешно, а сейчас-то я понимаю, что дети вовсе не пытались хохмить. Наверняка, они искренне считали, что если что-то и нужно было «брать», так это только «с горя». С горя и голодухи соглашались быть заброшенными в форточку, с горя выходили «подрабатывать» к шоферам на трассу. С горя пробирался ребёнок на ферму воровать у животных из кормушек комбикорм, не на продажу, для еды, сам в одном деле видел. А что такое «Приморье», наверняка никто из них толком и не знал, может ресторан какой. Как сейчас вижу этот строй перекормленных детей в длиннополых трёхцветных пуховиках, делающих их похожими на личинки майских жуков, нелепо машущих руками, и орущих во всю глотку бодрую революционную песню. И на общем фоне этого счастливого сытого детства, как недоразумение, вкрапления худеньких личиков недавно поступивших.

— Господи сил с нами буди, инаго бо разве Тебе Помощника в скорбех не имамы… Поёт клирос, наш боевой походный марш, молящиеся подпевают. Вдруг слышу кто-то рядом со мной: — Господи, что с нами будет? Думаю: — Это кто это у нас тут панику наводит? Ну, так и есть: — Ты, что это Марь Иванна песнопение извращаешь, откуда такие панические нотки? — Ой, батюшка, прости, я старая всю жизнь так пела. Как подумаю о своих детках, кто будет за них молиться, мои — то силы уж на исходе, что с ними будет? — Не унывай, Ивановна, материнская молитва и за гробом достанет, а Господь, Он милостив.

Поёт клирос, поёт молящийся народ, приглушенный свет горящих свечей выхватывает из темноты лица дорогих мне людей, молодых и старых, детей, мужчин и женщин. Я знаю их и верю им, а они точно так же доверяются мне. Мы стоим на тех же плитах, на которых поколениями стояли наши предшественники. И в тоже время, словно единый отряд крестоносцев, мы идём через время и пространство к той радостной цели, к которой призвал нас Христос. Наш путь не усыпан розами, шипов на нём куда как больше, но, несмотря на терния, мы движемся к звёздам.

— Господи сил с нами буди, инаго бо разве Тебе Помощника в скорбех не имамы… идёт отряд, но что это? Кто-то это там у нас отстаёт, сбился с ноги? Не отставать, шире шаг! Ну, я так и знал! Марь Иванна, ну, что же ты, голубушка? А ты давай через не могу… пожалуйста.

P.S. А та девчушка мамку сама в церковь привела, и даже уже под исповедь с ней подходила. Что из этого получится? Ещё не знаю. Но это я вам так, между нами, по секрету рассказал.

Есть у меня хороший товарищ. Трудяга, никогда без дела не сидит. Летает на север, качает газ вахтовым методом: месяц там, месяц здесь. Как домой возвращается, так всё чего-нибудь строит, то гараж, то дом. У него трое детей. Две дочки уже выучились, и ещё малыш — поскрёбыш, в третий класс ходит.

— Володь, говорю, сколько тебя знаю, всё ты чем-то занят, работаешь и работаешь. Уж не надеешься ли честным трудом разбогатеть? Володя смеётся:

— Нет, батюшка, какое там разбогатеть, это я всё за будущее боюсь. Мир в семье сохранить хочу. Хочу, чтобы все мои дети меня в своё время хоронить собрались, и чтобы никто из них потом мне на могилу не плевал. Вот ты сам посуди. Раньше как было? Наши родители старались нас вырастить, ну, ещё, выучить, а дальше уже, как сможешь, так и пробивайся. А сейчас так, вырасти дитя, выучи, замуж выдай, да ещё и жильём его обеспечь. Раз я старшей дочке квартиру в Подмосковье купил, значит теперь и средней должен.

Младший ребёнок раньше с родителями жил, старость их покоил, а потом в родительском доме и оставался. А сейчас что получается, только и слышишь вокруг, как старики помрут, так старшие и начинают отчий дом делить, а младшего вон. Завещай я ему свою квартиру, так девки, глядишь, и знаться потом с ним не захотят. Так что, батюшка, чем больше детей, тем труднее среди них мир сохранить. Потому, пока в силах, и вкалываю.

Действительно, не знаю, как там в других местах, но у нас здесь, поблизости к Москве, это давно уже стало проблемой. Ещё моя мама мне рассказывала, как собрались они пятеро братьев и сестёр хоронить свою маму, тобиш, мою бабушку. Это было время начала 70-х., жильё у бабушки было казённое, да и вещички у старушки, сами понимаете, хлам хламом, только для дачи кому может, и годились. Вспоминала:

— Сидим, говорит, возле гроба. Смотрим, заходят какие-то мужики. Берут молча комод и выносят его из дому, потом снова заходят и берут трельяж, потом стол. Мы сидим, смотрим. Ничего понять не можем. Подходят к нам, и начинают уже из-под нас стулья вытаскивать. Мы вроде давай возмущаться, да смерть матери, перевесила такие мелочи, тем более, что вместо стульев нам две лавки принесли. Потом оказалось, что один из моих братьев, пока мы плакали, кому-то эту мебель умудрился продать, и мамкины «гробовые» утащить. Только и успела я на память о маме ручку шариковую взять, да ножик, которым она хлеб резала.

Разругались они тогда между собой на всю оставшуюся жизнь. Это хорошо ещё, что не подрались, а то ведь и такое случается.

Однажды попросили меня освятить частный дом. Такой ладный деревянный домик. Хорошо сделанный, с любовью. Достался женщине дом от родителей, отец сам его рубил, собственными руками. Причём, интересное дело. Этот старик в своё время лет двадцать отсидел в сталинских лагерях. Прожил 95 лет, причём до последних дней, сохраняя не только бодрость и разум, но ещё и физическую силу. Рубить дом начал в возрасте 87 лет, а закончил в 90. Вот так, Господь «компенсировал» ему годы, проведённые в лагерях.

Во время освящения я всё ещё им любовался. Всё-таки, умели строить наши предшественники. Я сам, пожалуй, и будку собаке путную не сколочу, а здесь, в 90 лет самому такой дом отгрохать. Ну, мастер. Только с досадой замечаю, прямо над притолокой при переходе из веранды непосредственно в дом, поперёк красивой узорной дощечки и по верхнему брёвнышку над ней, идёт уродующий весь вид поперечный разруб. Спрашиваю:

— Это не твой ли хозяин буянил?

— Нет. Батюшка, я не замужем, одна живу. Это память о том, как мои братья дом делили. У меня двое старших братьёв. Оба давно живут своими домами, семьи имеют. Хорошо живут, зажиточно. Пока я за стариками ухаживала, они отцу обещали, что дом за мной останется, а они мне даже помогать присматривать за ним станут. Я же одна, а что баба без мужика, много ли наработает? Свой дом мужские руки требует.

А как отец преставился, Царство ему небесное. Так сперва один брат пришёл что-то забрал, а потом и другой, глядя на первого, прибежал, и тоже потащил. Они мужики хозяйственные, работящие у них ничего зря не пропадет. Говорят:

— Раз тебе, Зинка, дом отцовский достался, так я вот эту малость себе заберу. А я — эту. Так почитай всё и вынесли. Остались только мои носильные вещи, да кровать со столом. И то, потому, что силой уже не отдала, мне же и самой на чём-то спать нужно. Была у меня пара гусей, хотела попробовать развести, так и тех утащили. «Зачем тебе, Зинка, гуси»?

А тут, как-то, сперва один брат зашёл, а потом, гляжу, и второй, тут как тут. Стоят оба молчат, сесть-то не на что, все стулья ещё раньше унесли. Один мялся — мялся, а потом и выпалил:

— Мой дом! А второй тогда:

— Врёшь, брат, мой!

И заспорили между собой, словно меня и вовсе не было рядом, словно и отцу ничего не обещали. Спорят, кричат друг на друга, а потом и вовсе за грудки схватились. Драться стали до крови. Тут один и заметил, что в углу на веранде топор стоит, как они его раньше не унесли? Схватился он за топор и на брата. Тот только и успел под притолоку спрятаться, а первый и маханул что было силы. Да, слава Богу, притолока помешала. А то и не было бы у меня теперь братьев.

— Ну, и как после, угомонились?

— Да, вот, договорились полюбовно. Решили, что буду я им их доли за дом потихоньку отдавать. А что делать? Другого жилья у меня нет, да и по закону они право имеют.

Мы сейчас всё за многодетные семьи ратуем. Может это и хорошо, даже наверно хорошо, но бывает, такого насмотришься, что и думаешь потом: может лучше одного. Как стали мы храм восстанавливать, пела у нас на клиросе одна наша старенькая прихожанка, бабушка Клава. Хорошая такая была бабулечка, светлая. За ней числился старый домик, у нас в деревне, и к нему земли сорок соток. Нажили баба Клава с мужем пятерых детей. Супруг её раньше отошёл, а бабушка прожила лет так под 90. И решила она ещё при жизни разделить между детьми наследство. Каждому нарезала земли поровну, а дочери своей единственной, одинокой, завещала участок с хибаркой, в которой они с ней и жили. Потому что кроме дочери никто за бабкой не ухаживал.

Как завещала, так и всё. Возненавидели братья свою сестру лютой ненавистью, а она в ответ искренне возненавидела своих братиков. И вот, что характерно, ну, кажется, дружите вы все вместе, это я про братьев, против сестры, ведь это она дом получила. Почему-то, в конце концов, оказалось, что и братья между собой переругались. Построили на своих участках дачные дома, размером, куда как больше материнского. Приезжают к себе на выходные и не разговаривают друг с другом. И самое страшное, детям своим не разрешают общаться между собой. А бабушка ещё жива, да только проведать мать почти не заходят. Во-первых, дочь их не пускает, а во-вторых, и на мать каждый обиду имеет, что не ему дом отписала.

Просила баба Клава себя, после смерти, в церкви отпеть. Вроде как братья обещали исполнить материнскую просьбу, а как померла, так, и не то, чтобы забыли, а просто каждый задумался:

— А почему это я должен этим вопросом заниматься? Пускай сестра об этом думает, отпевание идёт заказывает. А сестра в это время размышляет:

— Братья мои люди состоятельные, ничего страшного, если кто из них сходит в храм, да попа на дом пригласит.

Понятное дело, что в церкви бабу Клаву никто из детей отпевать не собирался, это же лишние хлопоты: гроб нужно нести, людей просить. Кому это нужно? Да, только и домой никто звать не торопился. Съехался народ на похороны, большая семья, как собрались одновременно, так всю улицу джипами и перегородили.

Думаю, что делать? Как же мне бабушку-то отпеть? Ведь в такой ситуации священник может придти в дом только, если его родственники пригласят. А у меня, как раз, на памяти такой случай. Служил я тогда ещё в соседнем городском храме. Разыскала меня одна знакомая женщина и чуть ли не кричит:

— Батюшка, навещала сейчас подругу в больнице. Так там в соседней палате старик один умирает. Он, отченька, причаститься хочет.

Я хватаю саквояж и бегом, машины у меня тогда не было, так что бегал по городу, как гончий пёс. Прибегаю в больницу, а это от храма километра за два. Весь в поту, поднимаюсь на четвёртый этаж, вваливаюсь в палату. Гляжу, лежит на кровати тот самый старик. Думаю, слава Богу, успел. Сейчас всё сделаем.

Неопытен я ещё был. В спешке и не обратил внимания на то, что в палату подтянулись многочисленные дедушкины родственники. А они на меня — обратили. И, слышу, мужской голос:

— Батюшка, что вы, собственно говоря, собираетесь делать с нашим отцом?

— Как что? отвечаю. Причастить его хочу, а если получится, то ещё и исповедовать. Умирает ведь человек.

— Батюшка, скажите, пожалуйста, а кто вас сюда звал?

— А вот, наша прихожанка, сообщила, что ваш дедушка отходит, причаститься хочет. Я и прибежал. Говорю, а сам начинаю понимать, что всё сейчас зависит от этого ещё молодого мужчины, сидящего напротив меня нога за ногу. Может он лишних расходов боится?

— Вы не волнуйтесь, спешу я его заверить мне не нужны от вас деньги, за так всё сделаю. Наверное, это было неправильно, возможно, я своими словами его унизил. Мужчина в ответ посмотрел на меня с сожалением. Представляю, как я тогда жалко выглядел: потный, запыхавшийся. Вытираюсь рукавом подрясника.

— Батюшка, улыбается краешками губ мужчина. Наш папа болен и за свои слова не отвечает, и здесь мне решать, приглашать вас или нет. Так что, пожалуйста, потрудитесь выйти вон из палаты.

Вот и сейчас, приду незваным, а они меня снова вытолкают. Хотя, ведь не сектанты, верно? Должны же понимать. Короче, наши разведали, когда собираются бабушку выносить. Собрал я своих помощников и объявляю:

— Значит так, выходим за час до выноса. Я иду впереди, вы по бокам. Проходим в дом, самое главное не останавливаться, и ни с кем в разговоры не вступать. Пускай каждый думает, что это меня его брат пригласил. Пока разберутся, мы уже начнём, а при людях им неудобно будет меня выпроваживать.

Только собрались идти, заходит в храм дочка:

— Батюшка, я пришла заказать по матери отпевание. Мы возликовали, слава Богу, идём на законном основании!

Оказалось, что наша староста Нина, желая нас обезопасить, нашла дочь бабы Клавы и потихоньку сунула ей церковные деньги, на которые та и заказала нам чин отпевания. Молодец у нас староста, ей бы не приходом, ей бы городом командовать, да только больно уж человек порядочный.

А думаете, среди верующих такой беды не случается? Случается. Да ещё как случается. На днях служили воскресную литургию. Вышел я на амвон, сказал отпуст, благословил людей и говорю краткое слово в конце службы. Смотрю на прихожан, и вижу, что две сестрички стоят, слушают меня, а у обеих глаза от слёз красные-красные.

Подходят они к кресту. Спрашиваю:

— Что случилось? Почему плачете?

— Батюшка, нас Коля, мой муж, рассорить хочет, жалуется старшая из сестёр. Оказалось, что их мама, опасаясь того, чтобы дочери после её смерти между собой не разругались, предложила им самим составить текст завещания. Как решат по обоюдному согласию, так и будет. У старшей дочери есть и своя квартира, и дом хороший, а у второй нет ничего, всю жизнь мыкается по частным квартирам. Вот и предложила старшая сестра отписать материнское наследство в пользу младшей. Да не тут-то было, Коля восстал. И так, бедный, разъярился, что прогнал сестру жены из дому. Запрещает жене общаться с сестрой и её детьми. Вот такая беда. А ведь и Коля наш прихожанин. Что делать? Да и его тоже понять можно: ну как расстаться с тем, что уже считаешь своим.

И вот на фоне всего этого привычного негатива стал я свидетелем поистине замечательного явления. Явления, до удивления, наоборот. Не могу удержаться и не рассказать вам о нём.

Помню, дожидается меня после службы старушка.

— Батюшка, посоветоваться с тобой хочу. И прошу тебя, заступись за меня перед детьми. Снова, думаю, старого человека обижают.

— Матушка, слушаю тебя, чем смогу помогу.

— У меня семь человек детей, хорошие они, добрые, любят меня неподдельно. Я последнее время всё одна в деревеньке жила, а теперь чувствую, что уже тяжело. Заехала ко мне старшая дочь, сказала я ей об этом, а та и предложила мне к ней перебраться. Домик мой она продавать не стала, говорит:

— Если тебе у меня надоест, вернёшься назад.

И стала я жить у неё, как барыня. Да только узнали об этом остальные дети и возмутились:

— А почему это мама будет жить у тебя, а не у меня? Или у меня? Короче все затребовали маму к себе. Что делать, как бы, не поссорились из-за меня мои деточки. Собрался семейный совет и на совете они решили так. Пускай мать живёт с каждым по году, переходя от чада к чаду по старшинству.

Таким образом, прожила я у старшей дочери год и переехала к следующей. А те, что помладше, бояться стали, что не дойдёт до них очередь, помрёт мать. И потребовали они, чтобы срок моего проживания у каждого из детей сократился вдвое. Стала я переезжать уже каждые полгода. А теперь младший сын взбунтовался. Прибаливать я в последнее время начала, так он затребовал снова срок поделить, теперь уже до трёх месяцев. Очень хочет меня у себя видеть.

Радостно мне от их любви, замечательные у меня и дети, и невестки, и зятья. Да только тяжело мне, батюшка, в такие годы, словно мячику, из города в город перекатываться. Сейчас я доживаю полгода у одной дочки и собираюсь ехать в другое место, уже невестка с внуком за мной приехали. Поговорил бы ты с ними, отец, пусть они меня пожалеют.

Попросил я её родных придти в храм, поговорить. Пришли обе женщины, дочь и невестка. Я к их разуму взываю:

— Мать пожалейте, пусть у одного кого живёт, загнали вы её. Стоят, плачут.

А мне чудно, не встречал я ещё такой привязанности взрослых детей к старенькой матери. Каким же нужно быть человеком, чтобы вырастить детей и вложить в их сердца такую к себе любовь. Видно светлый она человек, и много тепла сберегла, раз продолжают они к ней тянуться.

И так во мне от этой встречи всё возрадовалось, что не удержался я, обнял и расцеловал обеих женщин. Вы уж, простите за это меня, грешного.

Не стану говорить за всех, но наш храм всегда выглядит по-особому. В субботу вечером на службе людей немного, и он тихий, молчаливый, а назавтра, в воскресную литургию, преображается. Наполняясь людьми, становится похожим на человеческий муравейник, люди приветствуют друг друга, радуются встрече. А когда в конце службы приносят к причастию младенцев, то их крикам и детскому лепету, мне кажется, радуются и сами стены старого храма.

Обычно по четвергам мы служим молебен нашему престольному образу, а после моем полы, трясём ковры, драим подсвечники и всякие металлические предметы. Потом все, кто был на уборке, идут в трапезную, а я в этот момент нахожу предлог, и остаюсь в храме. Вот именно сейчас, в эту самую минуту он мне нравится больше всего. Кругом всё помыто, чисто, на полу никаких следов от свечей. Храм сияет, твоя душа заражается этим сиянием и начинает сиять в унисон. И хочется уподобиться храму в его чистоте, избавиться от страстных помыслов и всякого греховного наваждения. Постоишь минутку, надышишься воздухом чистоты, и тоже идёшь в трапезную вслед за всеми. Увы, до конца своих дней человек обречён на борьбу с тёмной частью своей души, и не может оставить это делание ни на минуту, иначе тёмное возобладает.

Выхожу в притвор, а там ждёт одна наша верующая: — Батюшка, посоветоваться хочу. Меня постоянно преследуют хульные помыслы, в последнее время особенно. Встаю на молитву, начинаю обращаться к самым дорогим для меня именам. И тут, на тебе, в уме появляется какая-то гадость в их адрес. Что делать? Я же не хочу этого, сама от таких мыслей страдаю. Мы поговорили с ней, а потом вернулись в церковь и я прочитал над ней разрешительную молитву. — Не обращай внимания на эти помыслы, и не унывай, ведь они не твои. И ещё, чаще подходи на исповедь, причащайся, враг боится благодати.

Уже вечером возвращаюсь домой прохожу своим обычным маршрутом мимо лежбища местных бомжей. Меня они знают и при моём приближении ведут себя по-разному, обычно здороваются, иногда отворачиваются, но никогда не остаются равнодушными. Если в это время между ними случаются перепалки, то при мне они, как правило, умолкают и ждут, пока батюшка пройдёт. Но такими как в этот раз, я их ещё не видел, и ругались они очень уж нехорошо, и главное, никто не отреагировал на появление священника, словно меня вовсе и не было.

Прошёл мимо бомжей, свернул за угол дома, у подъезда на лавочке сидит пожилой человек. Я его знаю, не так давно он приходил к нам, просил окрестить внука. Мы с ним тогда хорошо поговорили и расстались довольные друг другом. С тех пор, встречаясь, неизменно раскланивались и справлялись о здоровье внуков. Я уже было собрался поздороваться, как вдруг услышал из его уст отвратительнейшую тираду из самых гадких слов. От неожиданности даже остановился рядом с ним, а человек, словно не видит меня, и продолжает ругаться. Неужели и его моё присутствие не остановит? Не останавливает, я обескуражен, и не понимаю, что происходит. И только потом осенило: да он же меня не видит, и бомжы не видели, потому и продолжали ругаться.

Долго я ещё ломал голову, что это за феномен такой. Но вспомнив утренний разговор с женщиной, боримой хульными помыслами, понял, что таким образом мне мстили за исповедь, заставляя слушать грязную ругань, зная, что она причиняет мне физическое страдание.

Это мы с вами можем расслабиться, отвлечься от всего, посидеть с друзьями, чайку попить. Он никогда не расслабляется, не ест и не пьёт. Он всегда рядом. Знаешь об этом, и, тем не менее, встречи с ним всегда неожиданны. Поехал, как-то, в соседний город, машину нужно было застраховать. Пообщался со страховщиками, пошутил с молодёжью и выхожу из здания в прекрасном расположении духа. Взгляд падает на купола тамошнего храма. Их ещё в мою бытность позолотили и сейчас они ярко сияют под радостными лучами весеннего солнца. С чувством на них перекрестился, и немедленно из под руки выныривает человек. Даже не человек, а человечек. Лет сорока пяти, небольшого росточка, с большой плешивой головой. С возмущённым видом, заикаясь от негодования, человечек кричит: — Ты что делаешь!? Думаю: — Мало того, что ты меня напугал, выскочив из небытия, так ещё и оправдываться заставляешь. Совладав с собой, и стараясь казаться спокойным, перехожу в наступление: — Чего тебе надо, дядя, чего пристал? — А ты, — указывает он в меня пальцем, — ты, зачем перекрестился!? Я опешил, да, кому какое дело, крещусь я или нет. На дворе, слава Богу, не сороковые, имею полное право. — Да, что Он дал тебе этот твой Бог? Зачем ты Ему служишь!?

Он так громко кричал, что мне стало неудобно, и я попытался уйти, но человечек долго ещё не отпускал меня, хватая за куртку, а потом вдруг исчез. Причём исчез точно так же внезапно, как и появился, из неоткуда в никуда. Но настроение у меня испортилось.

Не так давно об этом случае мне напомнил один мой старинный знакомый. Он ещё ребёнком попал в Освенцим, и был в числе тех детей, кого спасли наши солдаты. Семья его погибла, и мальчик воспитывался в детском доме. Я всегда считал его человеком разумным и порядочным. Уверенность в его порядочности у меня не поколебалась, а вот в разумности, увы, был вынужден усомниться. Иду по посёлку в облачении с крестом на груди. Мне навстречу мой знакомец, спешит поздороваться. Он специально остановил велосипед, и после обычных слов приветствия, ни с того, ни с сего, вдруг задаёт вопрос: — Батюшка, послушай, а кто придумал весь этот ваш «лохотрон» с Богом? — и смеётся. — Хитрый, видать, был мужик, так народ развести, — и опять смеётся. Поначалу я даже было растерялся, никак не ожидал от него такое услышать. Спрашиваю: — Ты же старый человек, а не подумал, вот, как я теперь тебя отпевать буду, с каким сердцем? Он перестал смеяться, и понял, что попал со своим вопросом впросак. Потому стал извиняться: — Прости, батя, я не то чего-то ляпнул. Вот и получается, Бог для него — это «лохотрон», а «отпеться» хочет. Ну, никакой логики.

Хотя, это случай такой, казусный, и даже немного смешной. А вот, помню, прихожу в один бедный дом. Меня встретила больная пожилая женщина. В храм она придти уже не могла, а причаститься хотела. Вместе с ней жила дочь, молодая ещё, лет тридцати. Будучи студенткой, девушка вместе со своим классом выезжала на месячную практику. До того как уехать, она была весёлой общительной девчонкой, а вернулась, словно не она, а тень от неё. Что там произошло, никто матери не рассказал, а та и не докапывалась до сути. Только вскоре девушка прекратила посещать занятия в техникуме, и вообще стала реже выходить на улицу. Мать, бывая в церкви, молилась о дочери и пыталась привести её на службу, но у женщины ничего не вышло. Если раньше девочка легко заходила в храм, то вернувшись с практики, не могла войти в него вовсе.

Время шло, положение девушки усугублялось. Она совсем перестала выходить из дому, но зато начала болезненно реагировать на материнскую молитву. Мать берёт молитвослов, а девочка в соседней комнате начинает беспокоиться, мечется из угла в угол, места себе не находит.

Вот мать и подумала, дай ка я батюшку позову, сама причащусь и дочку попрошу причастить. Меня она пригласила, а дочери заранее ничего не сообщила, и о том, что священник к ним придёт, тоже. Уже после того, как я пришёл, женщина рассказала, что дочь с самого утра выглядела подавленной, потом засуетилась, а часа за три до назначенного времени схватила сумку и выбежала из квартиры. — Кричу ей, дочка, ты куда? — За хлебом, скоро приду! — Да она у меня уже и не помню когда из дому-то выходила, а здесь без денег за хлебом сорвалась. Вечером того же дня специально бабушке позвонил, интересно стало, когда же девушка вернулась. Оказалось, что только под вечер. А ведь даже я не знал, о планах матери причастить дочку. Кто предупредил эту несчастную бесноватую? И почему она стала бесноватой, что произошло на практике такого, что «кожаные ризы», ограждающие нас от мира аггелов, прекратили её защищать.

О случае, когда человек сам призывал врага, мечтая увидеться с ним, я слышал. Мне о нём рассказывал отец Арсений из Сынковичей. К нему из соседнего города приехал молодой человек, увлёкшийся тяжёлым роком. Сперва он только слушал записи популярных групп, работающих в этом стиле, а потом и сам попытался писать. Как уж у него там получалось, не знаю, но юноша, посвящая свою работу сатане, проникся к врагу такой страстью, что не смог совладать с собой и начал мысленно обращаться к нему и призывать, чтобы тот пришёл. И однажды ночью он, действительно, пришёл.

Очень давно на стене одного старинного храма среди многих фресок я видел изображение «скрежета зубовного» и «червя неусыпающего». Древний художник написал несколько человеческих лиц, в технике современной нам мультипликации. Человеческое лицо, последовательно меняясь в выражении, от состояния покоя приходит к такому страданию, что зрителю самому становится страшно. Оказывается человек, ещё находясь в теле, способен испытать адские муки. Об этом и рассказывают фрески древнего собора.

Когда враг пришёл к этому молодому человеку, то принёс тому не радость общения, как это бывает со светлыми силами. И не взял его под своё покровительство, а напротив, вошёл в него по добровольному согласию и превратил жизнь юноши в ад. Каждую ночь, ровно в три часа, у того начинали ломить суставы. Каждую мышцу тела в отдельности сводило судорогой. Несчастный кричал, пугая домочадцев, а те безуспешно возили его по врачам. Медики не могли найти причину болезни, тем более что, боли как начинались ночью сами по себе, так к утру без всяких таблеток и прекращались.

Хорошо ещё, что парень сумел сделать правильный вывод и побежал в церковь, вернее, бес заставил его побежать. Батюшка, поговорив со страдальцем, сразу же поставил тому диагноз и прописал курс лечения: пост, молитва, исповедь и причастие.

Зная о том, что принимать Святые Дары следует на голодный желудок, и даже воду нельзя пить после полуночи, молодой человек в ночь перед причастием испытал сильную жажду. Не выдержав, он попил святой воды. Но жажда не пропала, напротив, во рту у него ещё больше пересохло, да так, что даже слюну не мог проглотить. Не зная, что делать, он достал из холодильника арбуз, отрезал кусок и съел. Ощущение жажды мгновенно исчезло. Да и зачем было дальше мучить человека, если он нарушил пост перед причастием, и теперь не мог причаститься?

Но юноше хватило решимости утром в воскресный день приехать в церковь на службу, и рассказал обо всём батюшке. Отец Арсений, несмотря на явное нарушение правила подготовки к причастию, велел ему причащаться. Интересуюсь: — Батюшка, и что же дальше было с этим парнем, ему полегчало, бес прекратил его мучить? Отец Арсений развёл руками: — Отче, это случилось только вчера. Он причастился, и я пока его не видел. Приезжай к нам снова, в следующий раз я обязательно расскажу о том, что было дальше.

К слову, мой приятель, московский священник лет десять тому назад крестил девушку. Та тоже писала музыку, которую мы привыкли называть «тяжёлой», или чем-то вроде, я не очень в ней разбираюсь. Спустя некоторое время она пришла в храм, нашла батюшку и стала просить её «раскрестить»: — После крещения у меня случился затяжной творческий кризис, я совершенно потеряла способность писать музыку. Девушка тоже сделала «правильные выводы», поняла, кто является источником её творчества и в чём причина кризиса. Пишущие музыку, говорят, что они, на самом деле, её не сочиняют, а слышат. И получается, что сродное тянется к сродному.

В последнее время, смотрю, всё больше появляется фильмов о тёмных силах, упырях, садистах. Это неслучайно: сродное тянется к сродному.

Помню, я ещё только стал священником, и меня просят соборовать старого человека. Бабушка была лежачей, жила в своём собственном мире, и не воспринимала того, что происходит вокруг, но когда-то она ходила в храм, молилась. Если человек, находясь в здравом уме, исповедует веру в Бога, то даже если он и теряет способность логически мыслить, то мы всё равно продолжаем его причащать, а если нужно, то и соборуем.

В день, когда я пришёл к ним домой, вся семья была в сборе. Отца у них не было, хозяйка, ещё нестарая энергичная женщина, её четверо детей и лежачая мама. Приходя соборовать на дом, обычно приглашаю присоединиться к таинству и всех домочадцев. Причащаю здоровых людей только в храме на службе, а вот соборовать могу и так, даже без предварительной исповеди. Человеку очень трудно решится открыть свою душу кому-то стороннему, хотя бы и священнику. Говорить о своих грехах, это всё одно, что прилюдно раздеться. Хотя, это тоже не совсем верное сравнение. Далеко не каждый нудист оголит свою душу так же легко, как и тело, ибо тело оголяется по гордыне, а вот, душа — только по смирению.

Важно дать человеку почувствовать присутствие благодатной силы, что может подвигнуть его к осмысленной вере и покаянию. Соборование таинство удивительное, и очень действенное.

Поэтому, готовясь соборовать старушку, приглашаю присоединиться к нам и всех остальных. Мама обрадовалась предложению и тут же расставила вокруг меня всех её четверых детей. Среди них была и молодая девушка, лет двадцати, студентка из Нижнего, приехавшая домой на каникулы.

Прочитал положенный канон, стихиры, перехожу к помазаниям, и замечаю, всякий раз, как помазую эту девушку, она скалиться и хихикает. Думаю, почему она смеётся? Может, хочет показать, что она девушка современная учёная, и согласилась принять участие в таинстве, только для того, чтобы не огорчать маму? Но я же никого не заставляю, не хочешь — не надо.

У меня ещё было слишком мало опыта, чтобы понять причину, побуждающую девушку вести себя именно так. Впоследствии я неоднократно сталкивался с похожей реакцией на таинство, некоторые во время помазания не просто улыбались. Помню, как одна женщина заходилась смехом, а отсмеявшись, упорно ставала на место. Не случись бы у меня предварительной встречи с этой девушкой студенткой, то и не знаю, как бы я поступал в подобных ситуациях.

Собираюсь уходить, хозяйка, прощаясь со мной, просит: — Батюшка, а не могли бы вы нам и квартиру освятить? Отвечаю, освятить-то, конечно, можно, только для этого мне придётся зайти к ним в следующий раз. Изучаю свой ежедневник, и определяемся с ними по времени. Договариваемся, что в назначенный час в квартире меня будет ждать старшая девочка студентка, остальные — кто в школе, кто на работе.

В оговоренное время я снова был у них дома. Девушка меня встретила и провела в большую комнату, посередине которой стоял старый круглый стол. А сама, не задерживаясь, прошла и закрылась в своей комнате, дверь в которую находилась у меня за спиной.

Приятно, когда вместе с тобой молятся хозяева дома, но кроме девушки, старушку в расчёт не беру, никого не было. Только дверь она за собой закрыла, а стучать было неудобно. Подаю возглас и начинаю освящение. В этот момент за моей спиной резко открывается дверь, девушка пробегает мимо, и через минуту я уже услышал, как в туалете спустили воду. Потом она точно так же, не обращая на меня внимания, забежала к себе, вновь хлопнув дверью. Думаю, да, не очень-то вежливое поведение, хотя, чего от них, молодых, ждать. Продолжаю чин освящения, дошёл до девяностого псалма, и тут вновь открывается дверь, да так, словно её ногой вышибали. Та же самая девочка, вновь бежит у меня за спиной, и снова слышится звук от спускаемой в туалете воды. Стараюсь не обращать на неё внимания.

Ещё через мгновение студентка возвращается и закрывает у себя. Перехожу к каждению, и словно в дурном сериале, опять она бежит, зато уже и не возвращается. Совершаю каждение, обошёл всю квартиру, бабушка на месте, а девочки нигде нет. Куда она делась, как сквозь землю провалилась, ведь я даже в туалет заглянул. Потом стал кропить святой водой, захожу на кухню, а там под раковиной, возле помойного ведра, забившись в угол, сидит моя хозяйка. — Миленькая, что с тобой? Ты чего здесь делаешь? Она молчит. Тогда без всякой задней мысли кроплю её водичкой и вижу, как та, задрожав всем телом, распласталась по стене.

Закончив освящение, и поцеловав крест, по привычке подаю его и хозяйке. Вновь иду на кухню, та всё ещё под раковиной. — Поцелуй крест, — говорю. Будущая учительница, отчаянно завизжав, ползёт на коленках в туалет, и, закрывшись в нём, продолжает кричать всё тем же истерическим криком. И только тогда до меня дошло, она же бесноватая!

Собрал чемоданчик, и прежде чем уйти, постучал ей в дверь туалета: — Закрой за мной. Я ушёл.

Испугался я только вечером, когда понял, что любой из соседей, услышав отчаянные женские крики, а они были слышны на весь подъезд, запросто мог бы вызвать милицию. И что бы тогда обо мне подумали, и как бы я оправдывался?

А полы у нас в храме очистились далеко не сразу. Мы их поначалу даже менять хотели, но прихожане упросили оставить, мол, это единственное, что продолжает связывать нас с теми, кто молился здесь два века назад. Я согласился, но предупредил, что долго нам ещё придётся отчищать их от прежней мерзости запустения. Потому и драим полы каждую неделю. Зато сегодня так чудно ощутить себя, стоящим на старинных плитах в храме, сияющем небесной чистотой.

Вы когда-нибудь наблюдали, как паук ткёт свою паутину? Как он быстро перебегает с одной ниточки узора на другую, с каким трудолюбием создаёт свой смертельно опасный ковёр. Соткав, забивается в тень и ждет жертву, он терпеливый охотник.

Какая-нибудь неосторожная беспечная мушка, случайно залетев в паутинку, пытается освободиться и быстро-быстро машет крылышками, всё больше и больше увязая в ловушке, и, в конце концов, становится добычей охотника.

Мы исследуем жизнь людей, а за их судьбами, и порой это отчётливо видно, проступает тень того самого охотника, который никому ничего не прощает и ничего не забывает. Он знает своё дело, а самое главное, он терпелив и умеет ждать.

Как-то, ещё в конце 90-х, в соседнем с нами городке на дискотеке познакомились двое молодых ребят, юноша и девушка. Сперва они просто испытывали друг к другу симпатию, а потом их отношения переросли в любовь. Правда, у него уже была семья и ребёнок, но разве это помеха настоящему чувству? Вскоре у молодых родился мальчик, назвали его Серёжа. Павел, так звали его отца, изо всех сил старался заработать на собственное жильё. Кроме основной работы, где мог, подрабатывал, и ещё «бомбил» на старенькой шестёрке. И вот в один несчастливый день, он умудрился задеть своей «старушкой» иномарку одного лихого москвича. Человек тот был непростой, видимо принадлежал к «новой элите», поэтому к Паше сразу же подъехали «ребята» и предъявили счёт, от которого у бедного волосы дыбом встали. Правда, потом, за него заступились «наши», и денег, что выручили за одну из комнат квартиры его родителей, как раз хватило на покраску дверки иномарки. Казалось, конфликт исчерпан, но москвич почему-то не успокоился. Вновь возле их дома видели тех «ребят». Видимо, Павла к чему-то склоняли. Парень стал периодически пропадать из дому, замкнулся в себе, и, в конце концов, однажды мать обнаружила его висящим в петле. В записке на столе его рукой было написано: «простите меня, но я не нашёл иного выхода».

Инна, молодая вдова, помнит, как однажды вечером, где-то, через месяц после гибели Паши, она услышала резкий и сильный стук в дверь их с маленьким сыном комнаты в общежитии. Она открыла. За дверью стоял смуглый высокий мужчина в кожаном чёрном пальто и такой же шляпе. «Где Павел»? — спросил он. «Его нет» — ответила Инна. «Где он»? — жёстко повторил незнакомец. «Он умер», — закричала женщина и забилась в истерике. Не говоря ни слова, чёрный человек повернулся и ушёл по коридору.

Года через три после гибели Павла, в мае 2001, к нам в храм прибыла целая делегация жителей деревни П. «Батюшка, выручай. Беда у нас. В П. за несколько последних лет удавилось с десяток человек. И ладно бы, если по пьянке, так ведь нет. Всё больше молодёжь погибает, вот, в конце того года двое десятиклассников на одном дереве зараз повисли. А в совхозном доме у одних сначала молодой мужчина в квартире на трубе отопления повесился, а через три года ровно на этом же месте и его 11-летний сын. Мы думали, что это только наших деревенских касается, а на днях к одним приятель из Молдавии приехал всего-то на пару дней. Выпили, вышел он во двор покурить, и тут же на берёзе прямо во дворе у всех на виду и убился. Вот, собрались всем миром и решили ехать к тебе. Освяти нам деревню».

Через несколько дней я приехал в П. Деревня была отделением совхоза, и усилиями «химиков» для рабочих прямо посередине П. выстроили три 16-тиквартирных дома с сараями. И вот именно с жителями этих домов чаще всего и стали случаться несчастья.

Для начала я собрал в центре деревни всех, кто смог придти, и отслужил молебен с водосвятием, а потом с ведром святой воды, которое нёс сопровождающий меня «оруженосец», мы двинулись по квартирам злосчастных домов. Прошли практически все жилища, читая молитвы и окропляя внутренности квартир. Во время освящения бросалось в глаза неухоженность человеческого жилья. Из всех квартир, три, ну от силы четыре, можно было назвать действительно местом, где живёт человек, а всё остальное было больше похоже на берлоги. Смотришь, а на обеденном столе валяются грязные носки, со стен свисают оторванные куски обоев, вместо убранных одеялами постелей, какие-то топчаны с телогрейками. Всюду мусор, объедки, и нигде я не находил икон.

Помню, заходим в одну квартиру на первом этаже. В комнате лежит парализованный старик. На левой руке наколка «Коля». Бабушка стоит возле постели деда. Я пою и кроплю всё святой водой. Уже уходить, вдруг бабушка, спохватившись, подбегает, и, указывая ещё на одну дверь, которую, я сначала и не заметил, просит: «там, там покропи»! Открываю, маленькая пустая комнатушка, с проломанным полом и никакой мебели. «Что же вы, матушка, пол-то не почините? — спрашиваю,— ноги поломаете». «А мы сюда, батюшка и не заходим. У нас здесь сын с внучеком вот на этой самой трубе удавились. Дедушку и парализовало». Плачет. Страшное место.

Потом ещё в один деревенский дом зашли, а там, по всей видимости, ненормальная женщина старинные иконы яркими современными красками, как малые дети, разрисовала. У меня комок к горлу подступил. Говорю, давай, мол, выкуплю их у тебя, а она на меня кричать стала. Сама худая длинная ногами стучит, а что кричит не пойму.

Уезжая из П., говорю народу: «вы поклонный крест перед домами на площади поставьте, и приглашайте хоть раз в год священника молебен послужить, да по деревне с иконами на Пасху крестным ходом проходите, тогда всё изменится. И жить, по-людски начнёте». С тех пор в П. я больше не бывал. Оказии не случалось.

А на днях звонок: «Батюшка, мы с мужем квартиру в П. купили, вот освятить хотим». Вообще-то, П. не мой приход, но священника там нет, да и не был я там сто лет. Интересно, как они там сейчас живут, крест-то поставили?

В 12 дня на условленном месте меня уже ждала машина. Сажусь, за рулём женщина лет 30-ти, сзади двое детей десятилетний мальчик и девочка. Я её спрашиваю: «а, сколько тебе годочков»? Она молча по — деловому предъявила мне ладошку с растопыренными пальчиками, а один прикрыла другой ручкой: «вот сколько». Понятно.

«Инна», — представилась женщина. «Поехали». Как я и думал, они купили квартиру в одном из тех трёх домов. Разговорились. Оказалось, что у этих людей в нашем посёлке трёхкомнатная квартира, принадлежащая родителям мужа. Родителей уже нет, а брат мужа вернулся из тюрьмы и пьёт. Да так, что никакой кодировке не поддаётся. «Живём вместе. Он вечно грязный, матерится, а у нас дети. Не хочется, чтобы они росли в такой обстановке».

«А что же в П.»? — интересуюсь. «А там школа хорошая, не чета нашей, порядок ещё есть, и учителя о детях думают. И потом, там вокруг очень красивые места и тихо. У меня мама уже несколько лет как в П. переселилась. Вот и зовёт нас к себе. Работаем мы с мужем в городе за 10 километров, но при своей технике, это не расстояние, а за детьми бабушка всегда присмотрит. Вот только странно, вроде и деревня, в коммунальных домах квартиры пустуют, а ни одна не продаётся. Мы целый год не могли ничего найти, и представляете, с месяц назад звонок, предложили квартиру двушку на первом этаже, и цена нас вролне устроила».

«А вы знаете, говорят, что П. «нехорошее место»? Мне рассказывали, что там не так давно всё народ вешался». Женщина сначала тревожно посмотрела на меня, а потом и рассказала мне историю, которую вы читали в самом начале.

Через несколько лет после смерти Павла, Инна встретила хорошего парня, сошлась с ним и родила девочку. Правда, до сих пор никак не распишутся, некогда.

Вот, наконец, и П., мы подъехали к знакомым мне домам. Я поискал глазами крест, но ничего не увидел. Заходим в квартиру. Зашёл и чувствую, что был в ней. Прошёл в комнату, и зрительно вижу: вот здесь, на этом месте, стояла кровать старика. Значит там, сзади меня должна быть ещё одна комнатка. Я вспомнил, что хозяйка говорила о второй комнате, и крикнул ей: «Инна, а в маленькой комнате пол проломан, верно»? «Да, — с удивлением ответила она — а откуда Вы знаете»? Я зашёл в другую комнатку и сразу же увидел эту трубу над окном, даже краска на ней та же.

«Здесь, мы с мужем решили, будем делать детскую. Вот здесь, — она показала на место под трубой, — будет спать Серёжа, а вот здесь Надюшка».

«Инночка, на этой трубе, лет десять назад, получается, почти в одно время с твоим Пашкой, удавился молодой человек. Через три года здесь же повесился его сын. А сейчас сын твоего Паши будет каждый вечер засыпать и каждое утро просыпаться, глядя на эту трубу. И вообще, это единственная во всех трёх домах квартира, где произошло необъяснимое двойное самоубийство, всех остальных находили на улице, или в сараях. Вам она и досталась». Ох уж, эти молчаливые соседи.

Так, как эту, я ещё не освящал ни одну квартиру. Столько ладана и святой воды я прежде не выливал ни на одни стены. После освящения долго поучал мать о том, что она должна молиться, водить в церковь и обязательно причащать детей, особенно Серёжу.

Потом она везла меня в посёлок, и мы оба молчали. Я не знаю, о чём думала Инна, а я думал о том, что какой же он всё-таки мастер, этот самый ткач, как он всё искусно соткал, ниточка к ниточке, вплетая в рисунок все наши промахи, грехи, преступления. И так всё ловко, ни единого узелочка. И ещё о том, что он умеет ждать, этот охотник.

Тихо и незаметно для нас плетёт он свои сети и раскидывает там, где нет креста, молитвы, где безумные женщины размалёвывают старинные иконы, перед которыми когда-то благоговейно склонялись их мудрые предки.

Прощаясь с Серёжиной мамой, я дотошно расспрашивал её, проверяя, помнит ли она мой инструктаж? Повторяю, а сам всё вспоминаю, как просил жителей П. поставить у себя крест. Услышит ли сейчас меня Инна? Озаботится ли моей заботой?

Хотя, думаю, ладно, пускай П. и не мой участок, но в любом случае, Серёжку мы ему так просто не отдадим.

Сегодня знакомая учительница привела в храм старшеклассников. «Батюшка, влюбляются, опасный возраст, поговори с ними». Смотрю на ребят и любуюсь, какие они все хорошие и хорошенькие.

Да, юность прекрасна. Это время, когда у тебя ещё все впереди, родители ещё живы. Никто тебя ещё не обидел, не обманул. О тебе заботятся, что ты ел, что ты пил, и что нужно тебе из вещей прикупить, и кажется, что так будет всегда. Ты еще не приобрел багаж собственного негативного опыта. Потом начнутся все эти сложности, а юность дается нам для учебы. Учиться не только в смысле будущей профессии, но и учиться жизни. Твое дело только вслушиваться, всматриваться и запоминать. Придет время, заберешься в копилку памяти, и будешь делать выводы.

Первая любовь — первый опыт любви к человеку кровно тебе чужому. Помню, как начинаешь испытывать необъяснимую радость при встрече с ним. Случайное прикосновение к твоей пассии заставляет учащенно биться сердце. Ты непременно идеализируешь этого человека, и даже его недостатки становятся для тебя милыми.

В этом возрасте ты вполне допускаешь то, что можешь слетать в космос, а когда слышишь о какой-нибудь горе Килиманджаро, то думаешь, надо бы съездить посмотреть на эту гору. Тебе интересно, а почему облака так отличаются друг от друга? Ладно, думаешь, со временем разберемся. В тебе много энергии и хочется до всего дотронутся и все понять.

Когда приходит первая любовь, ты, наконец, подходишь к зеркалу и начинаешь изучать себя. Помню, учился в институте уже на втором курсе. У меня был приятель Женька Пухович, мы с ним учились ещё в школе, начиная с четвертого класса, а потом продолжили и в одном институте, сейчас он где-то в Штатах. У Женьки родители были люди зажиточные и он всегда модно одевался, с первого курса гонял на собственной Яве. Так вот он меня спрашивает: «Слушай, ты, почему так плохо одеваешься? Ну что это за пиджак на тебе, что за брюки? Мне даже неудобно указать на тебя, что мы приятели». Я его тогда не понял, и когда он ушел, снял с себя пиджак и осмотрел, может, что-то порвалось, а я и не заметил?

Когда пришло чувство первой влюбленности, я, наконец, посмотрел на себя в зеркало и пошел в парикмахерскую стричься модельной стрижкой. Научился гладить брюки, и стал приобретать стильные вещи. Любовь стала из юноши лепить молодого человека. Наши отношения с моей девушкой были очень чистые, сегодня они могут показаться даже смешными, но мне нравилось быть рыцарем и писать стихи.

Помню, летом на каникулах моя подружка уехала отдыхать на Балтику, рядом с городом Светлогорском. Естественно, что вся моя душа желала встречи, и я заранее договорился, что заеду к ней на денек на базу отдыха. К этому времени приехал в отпуск из военного училища мой друг Сережа. С ним мы и решили съездить посмотреть, а что же собой представляет Балтийское море? Отец Сережи работал в турагенстве. Он посадил нас в автобус, идущий из нашего города через Литву в Калининград. Потом из Калининграда мы электричкой добирались до моря, а дальше автобусом километров 15, и вот мы у цели.

Море, хоть и холодное и мелкое, все же произвело на меня неизгладимое впечатление. Помню, все искал янтарь, копался в песке, но так ничего и не нашел. Мы гуляли с моей подружкой по берегу моря, и все было как в сказке. Очень не хотелось расставаться, и мы с Сережей опоздали на последний вечерний автобус, идущий с базы отдыха в Светлогорск. Наш туристический автобус, что должен был забрать нас на Калининград, уходил из Светлогорска очень рано, так что хочешь, не хочешь, а пришлось добираться своим ходом.

Пошли пешком, надеялись, что кто-нибудь захватит по дороге. Но машин не было, зато начался дождь. Сперва он просто накрапывал, и от него мы легко могли защититься зонтиками, но потом он пошел какой-то сплошной стеной. Зонтики уже не спасали. Мы с другом шли, сняв обувь. Дождь не прекращался, а идти нужно было около пятнадцати километров. Выбора у нас не было, и мы обреченно шли по пустому шоссе ночью под проливным дождем.

Внезапно сзади нас осветил свет автомобильных фар. Шла легковушка, москвич. В начале нашего пути мы планировали с другом тормознуть машину, но в такой дождь ночью кто возьмет? Поэтому мы, отойдя в сторону, даже и не пытались голосовать. Но машина остановилась сама, и водитель крикнул нам: «Садитесь быстрее, подкину до Светлогорска». Мы сидели с Сережей на заднем сиденье, и вода многочисленными струйками стекала с нашей одежды на сиденье москвича. Когда выходили, пол под нашими ногами был залит водой, а сиденье нужно было сушить. Мы стали предлагать ему деньги, но шофер, человек на наш взгляд уже старый, лет сорока, улыбнувшись, сказал: «Да, ладно, не нужно денег, потом, как-нибудь сочтемся. Земля круглая, может, ещё и вы меня подвезете»!

Ночью мы не нашли автобуса на условленном месте, и пришлось искать ночлег. Мы не встретили в ночном городе ни одного человека, ни одного милиционера, вообще никого, даже собаки не бегали. Городок показался нам очень интересным, сохранились постройки немецкого времени. Попытались заходить в домики для отдыха, надеясь, договорится о ночлеге, но все было закрыто. Наконец нам повезло, одна из дверей оказалось не заперта, мы зашли вовнутрь. Никого из людей мы там тоже не встретили, но обнаружили открытую бытовку. В ней было несколько толстых подшивок газет, их то мы и приспособили в качестве матрацев.

Утром мы нашли наш автобус и благополучно уехали. Что значит юность, никто из нас потом даже и не чихал.

Со времени той поездки прошло уже много лет. Как-то недавно, посмотрев в небо, вдруг отчетливо понял, что уже не узнаю тайны рождения облаков и никогда не полечу в космос, да и в Африку наверно не поеду, да и нечего мне там делать. У меня здесь на моем приходе дел невпроворот, помилуй Бог, какая там Килиманджаро.

Я уже забыл лицо той девушки, не помню её голоса. Тогда прошло немного времени, и мы расстались. Не знаю, как сложилась её судьба, да, по правде сказать, мне это и неинтересно. Думаю, первая любовь не должна иметь жизненного продолжения, пускай она останется в памяти чем-то высоким и красивым. У человека ведь должно быть в памяти что-то такое, правда?

Но вот, что я замечаю за собой, так это то, что все чаще и чаще вспоминаю того водителя, что подвез нас тогда с Сережей. Ведь он, будучи один, не побоялся ночью пустить в машину двух достаточно сильных парней, да ещё и в такой дождь. А потом даже не взял с нас денег.

На проскомидии, перед непосредственным служением Литургии, я иногда вынимаю частичку в память об этом человеке. Не знаю его имени, не знаю, жив ли он, или уже ушел. Поэтому, вынимая частичку, обычно говорю: «Ты Сам знаешь, Господи, и его имя, и где он сейчас. Благослови этого человека». Он одним из первых на моем жизненном пути преподал мне урок милосердия, и я сегодня ему за это благодарен.

Иногда, приезжаю в город моей юности и думаю: встреться бы мне та девочка из моей первой любви, узнал бы я её? Наверно можно было бы организовать встречу, но не хочу. Боюсь увидеть старую тетку, пускай моя первая любовь навсегда останется для меня юной и прекрасной.

А вот когда веду машину, то, подсаживая стариков, всматриваюсь в их лица, вдруг встретится мне тот человек, и я, наконец, верну ему долг. Кто знает, земля-то, она круглая.

Это было так давно. Господи, какой же я старый. Помню, как в один из воскресных дней к нам в храм, уже после службы, зашла молодая высокая девушка. Не могу назвать её красавицей, и в тоже время, черты её лица располагали к себе. В глазах читалась внутренняя свобода и раскованность. И ещё, сразу было понятно, что она нерусская, хотя и славянка.

— Я Зорица Андрич из Сербии. Мой отец работает в Москве, а мы будем жить у вас в посёлке. Теперь я буду приходить к вам в храм, а вы, батюшка, будете моим духовным отцом.

Этот абсолютно безапелляционный тон, эти резко очерченные тонкие губы, растянувшиеся в широкой улыбке. Да, в этом была вся наша Зорица. Совершенно и во всём свободный человек. Она не задумываясь, могла позвонить тебе ночью и задать вопрос, который вполне можно было бы разрешить и днём. Причём, ей и в голову не могло придти, что она делает что-то не так. И что её поступки могут вызывать, у кого бы то ни было, раздражение или досаду.

Зорица раньше довольно серьёзно занималась баскетболом и играла за молодёжную сборную своей страны, а сейчас, пока её отец работал в Москве, училась на журналиста.

Понятное дело, что девушка с таким непосредственным отношением к жизни, вскорости перезнакомилась, наверное, со всеми сербами, работавшими в Москве и учащимися в Троицкой семинарии. О ком не спросишь, все ей хорошо знакомы, и даже закадычные друзья. Причём, для друзей она была абсолютно открыта, и готова была поделиться всем, что имела в личной собственности. А поскольку имела она немного, то и делиться ей пока ещё было нечем, за исключением внимания и сердечного тепла. Хотя, согласитесь, сегодня этого, как раз-то, чаще всего и не хватает.

Зорица очень любила свой родной Новий Сад. Рассказывая о нём, она воодушевлялась, её глаза начинали блестеть, а голос неизменно переходил на верхние тона от восхищения его улицами и домами, а самое главное, мостами. Но мы, всякий раз, как только начинался рассказ о Новем Саде, старались перевести разговор на другую тему, потому, что как только дело доходило до мостов, Зорица начинала плакать в голос. Потому, что знаменитых мостов через Дунай в Новем Саде тогда уже не было. А сама девушка вспоминала, как они со сверстниками выстраивали из самих себя живой щит, чтобы спасти эти самые мосты. Но ничего не получилось, и на её глазах американские самолёты бомбили её детство.

Живя в нашей стране, сербская девчонка обрела новую родину. И особенно она не уставала восхищаться нашими святынями.

— О, Лавра! О, преподобный Сергий! И таких «о!», из её уст, да ещё с могучим сербским акцентом, исходило бесконечное множество.

В вопросах веры Зорица была носителем какого-то абсолютно детского мировосприятия. Она никогда не задавалась скептическими вопросами, всё, что она видела, или, с чем сталкивалась, казалось ей истиной в последней инстанции, а её делом было — радоваться. И она радовалась.

— Батюшка, — говорила она мне, — у вас в России всё так…, — и она пыталась подобрать то слово, которое могло бы вместить в себя всё её восхищение нашими святыми, подвижниками, и просто верующими людьми. Но из всех слов, что хотелось ей высказать, оказалось, что кроме как «прикольно», у неё ничего больше не находилось. Всё у неё было «прикольно». Возвращается из Дивеева, впечатлений столько, что и говорить не может.

— Зорица, тебе понравилось в монастыре? — Ой, батюшка, слов нет. Она делает жест руками, закатывает глаза и произносит свою знаменитую фразу: — В Дивеево всё так «прикольно»! Приезжал при ней к нам служить на престол наш владыка. Зорица внимательно ловила каждое слово из его проповеди. А за праздничным столом ухитрилась угостить святителя сербским блюдом из фасоли. Потом она ещё долго вспоминала разговор с ним и неизменно заканчивала свой рассказ словами: — Наш владыка, у неё получалось «владика», такой «прикольный»!

Понятно, что и сама Зорица старалась рассказать нам о своей родине, её святынях. И чаще всего она называла имя святителя Василия Острожского. — Мы, сербы, почитаем его как вы почитаете преподобного Серафима. Он очень любил людей. Батюшка, как я хочу, чтобы ты побывал у нас в Черногории у святителя Василия .

Как-то после очередной поездки домой, Зорица привезла нам фильм о великом святителе. Правда, фильм был на сербском, и поэтому она, как могла, его переводила. Меня поразили такие кадры. Не помню, уж по какой причине, возможно в связи с недавней войной, мощи святителя провозили крестным ходом по сербской земле. И вот показывают: лошадь. На лугу пасётся лошадь, а мимо на автомобиле везут святые мощи. Лошадка прекращает щипать траву, тревожно вытягивает шею в сторону передвигающейся автоколонны, и вдруг срывается с места и галопом скачет за мощами. Машины ускоряют ход, а лошадка всё скачет и скачет.

Это кадры, что успели отснять создатели фильма, а вообще, рассказывали: бывало, за мощами вслед увязывались стада рядом пасущихся овец и коз. Животные чувствовали святыню и не хотели уходить от неё.

Зорица прожила с нами несколько лет. За это время она получила высшее образование, успела поработать в Москве, а потом, всё же, засобиралась домой. Прощаясь, она подарила нам большую икону святителя Василия. Обняла меня одной рукой, другой, размазывая слезы на щеках, и сквозь всхлипывания проговорила: — Так жалко уезжать, я уже полюбила всех вас. — И потом, глядя на меня сверху вниз, добавила: — Батюшка, ты такой «прикольный». Приезжай к нам в Сербию, я буду молиться, чтобы ты побывал у святителя Василия.

Все эти годы образ Василия Острожского висел у меня в алтаре. Иногда, глядя на него, я вспоминал нашу Зорку, и молился о ней. Где ты сейчас, добрый друг, как сложилась твоя судьба?

И вот в мае звонок. Звонит верующая женщина, моя хорошая знакомая: — Батюшка, мы здесь с друзьями подумали, и решили, что тебе этим летом нужно будет обязательно съездить в Черногорию. Есть возможность. Ты там и по святым местам поездишь, о нас всех помолишься, да и отдохнёшь. Так что — матушку «подмышку» и вперёд.

Вот так-так, да я уже не помню, когда в Москву-то последний раз ездил. А тут Черногория. Во-первых, далеко, а во-вторых, я за границей ни разу не был, страшновато. А как здесь без меня приход останется? Да и где я столько денег наберу, чтобы нам с матушкой по Европам путешествовать? Поэтому, я, естественно, отказался. И, хотите, верьте, хотите — нет, но пошла такая «бомбардировка». Чуть ли не каждый третий разговор с людьми, и даже незнакомыми мне, сводился, в конце концов, к Черногории. Всё, свет клином на ней сошёлся. Да, что же это за такое!? Пришлось лезть в интернет. Открываю святыни Черногории, и первой строкой — святитель Василий Острожский. И я всё понял.

Набираю номер моей знакомой: — Маша, я согласен.

Чёрные Горы — удивительно красивая земля. Море, прозрачное, как стекло, непередаваемо прекрасного цвета. Солнце и люди. Если и существует рай на земле, так это в Черногории. Мы летели на «деревню к дедушке». Я поначалу думал, что лечу в один город, а меня привезли совершенно в другой. Как хорошо, что нас встречали. Мужчина и женщина. Женщина размахивала листком бумаги с нашей фамилией. Люди нам совершенно чужие, но встречали, словно старых друзей. Оно и понятно, мы же православные.

Никогда и нигде нас так не принимали, как в этом доме в посёлке Светый Стефан. Мы с матушкой никак не могли понять, почему к нам скромным сельским священникам так отнеслись? Может, нас с кем-то спутали? Я попытался было осторожно разведать, но в ответ мне только улыбались и успокаивали: — Всё в порядке, батюшка, мы ждали именно вас. И начались поездки по монастырям и храмам. И каждая поездка становилась для нас откровением и сопровождалась очередным чудом.

Ну, представьте, нас заводят в совершенно пустой храм, открывают раку, и перед нами мощи святителя Петра Цетиньского, а на них сверху — десница Иоанна Крестителя. К нам подходит монах, и ничего не говоря, вручает акафист Предтече Иоанну на русском языке. И мы с матушкой вдвоём служим молебен. Когда в Москву привозили эту святыню, люди сутками стояли только для того, чтобы приложиться к ней, а нам, пожалуйста, хоть весь день. Только молитесь, не умолкайте.

Нас всё удивляло в Черногории, и особенно сами черногорцы. Мы подружились с нашим гидом и шофёром, и кормильцем, и, как про него сказала наша хозяйка Грета: «Милорад — это наше всё». Причём, не познакомились, а именно подружились. Крепкий сильный мужчина, инструктор по дайвингу, и ещё много по чему. Вылитый Эмир Кустурица. Кстати, когда последний бывает в Черногории, то неизменно заезжает к Милораду.

Помню, как он рассказывал нам о чуде, произшедшем на его глазах с парализованной девочкой, исцелившейся возле мощей преподобного Симеона Дайбабеского. Рассказывает, и, умиляясь, плачет. Я поначалу думал, что Милорад сам по себе такой человек, но потом, познакомившись с другими сербами понял, что они здесь все такие. Да и как можно быть другим, когда живёшь в окружении таких святынь, а у тебя самого под боком пещерный храм, чуть ли не первого христианского века. Преподобный Симеон, монах из Острога, в начале прошлого века раскопал своими руками этот самый древний храм. А указание о том, что храм существует и его нужно обязательно найти, пришло во сне простому пастуху, некогда жившему здесь, и пасшему рядом с пещерой своих овец.

Монах раскопал пещеру, устроенную крестом, с маленьким помещением пещерного храма, и остался в нём на всю жизнь. Уже в наши годы, когда обретали мощи преподобного Симеона и открыли его гробницу, то благовонный запах вдруг стал неудержимо распространяться и накрыл всю округу. В километре от входа в монастырь раскинулся корпусами алюминиевый завод. Так вот, благоухание от мощей перекрыло собой все производственные запахи. А люди не могли понять, откуда всё это, и только потом узнали.

Мы вошли в пещерный храм, молодой человек, единственный, который там находился, разрешил нам самим открыть раку и приложиться к благоухающим мощам. Мы в абсолютном одиночестве стояли в древнем храме рядом с преподобным, и пели тропари. Русские и сербы, объединённые одной верой, одной историей, одной Любовью. И нам не нужен был переводчик, мы так легко понимали друг друга.

И вот, наконец, Острог. Описать дорогу к монастырю словами невозможно, её нужно именно проходить, или проезжать, причём лучше всего двухэтажным экскурсионным автобусом. Только в нём, пробираясь по узкому серпантину, где разойтись, по-моему, возможно только двум встречным осликам, и непонятно каким образом проложенном на такой высоте, ты по-настоящему начинаешь осваивать Иисусову молитву, и творишь её не в тишине сердца, а на весь салон. Причём, точно так же рядом с тобой в унисон её орут и остальные попутчики. Всё-таки, ничто так не сближает людей, как совместная молитва.

Наша встреча со святителем состоялась, и я понял, почему та лошадка всё мчалась и мчалась вслед за святым человеком. Всякий раз, вновь и вновь вставая в очередь к мощам, я вспоминал её бег, и думал, а у меня насколько хватит сил? И только после прочитанной над нами отцом Венидиктом молитвы возле мощей святителя, мы смогли расстаться с этим местом.

На обратном пути Милорад завез нас в женский монастырь в Рустово. Лучше бы он этого не делал, потому, что стоит он у меня теперь перед глазами, и всё тут. Вспоминается, как принимали нас матушки монашенки с послушницами — искушеницами. Столько внимания и тепла, я же ведь теперь всегда сравнивать стану.

Монастырь, как и многие здесь храмы, стоит на вершине горы, с которой открывается необыкновенный вид на Адриатическое море. Тишина. Море, горы и птицы. И Бог.

Мы послужили молебен в новом деревянном храме, освященном в честь наших Царственных страстотерцев. После молебна сёстры рассказали нам, что этот храм, оказывается, был построен по благословению и попечением отца Илии. Он приезжал в Черногорию несколько лет назад, и его точно так же, как и нас, возил по святым местам всё тот же Милорад. Но приезжал он не один, а в сопровождении своих состоятельных духовных чад. Они проехали здесь по многим православным монастырям, посмотрели состояние храмов и монашеских келий. Результатом поездки стала значительная помощь Сербской церкви.

А когда они приехали в Рустово, то батюшка неожиданно обратился к своим спутникам:

— Братья, соберём наши карманные деньги и сделаем взнос на устроение в Черногории храма в память о русских страдальцах. Карманных денег и хватило на то, чтобы построить эту славную церквушечку. А после постройки храма один из благодетелей побеспокоился о его внутреннем убранстве. Во время освящения церкви митрополитом Амфилохием, из числа искушениц две сестры были пострижены в монашество с именами Ольги и Татианы.

Уже прощаясь, я подошёл к матушке Ольге, совсем худенькой и воздушной на вид девочке. — Скажи, матушка, монахом быть тяжело? Она засмеялась, протестующее помахав руками:

— Нет-нет, монашество — это радость! И улыбка во всё лицо, как у Зорицы.

Когда одна из молоденьких матушек благословлялась, я взял её запястье и показал своей матушке: — Ты посмотри, какие у неё тоненькие ручки. На что моя вторая половина мне тихо заметила, что и у неё самой они не толще.

Рассказывают, что здесь, недалеко от монастыря тренировалась группа альпинистов перед восхождением на Эверест. Сперва они должны были пройти местные подъёмы, затем продолжить тренировки на Монблане, а потом уже и штурмовать высочайшую вершину планеты. Две альпинистки как-то зашли в монастырь, да так и остались в нём на всю жизнь. Теперь они здесь штурмуют свой духовный Эверест.

А однажды Милорад указал мне на остров Святителя Николая и сказал: — Я возил туда на лодке отца Илию. От острова Свята Стефана, вон туда. Видишь? Там на острове стоит маленький храм Святого Николая. Батюшка в нём молился, потом я отплыл от берега, а он разулся и опустил ножки в воду. Старец смотрел на меня и улыбался счастливый, как ребёнок. Никогда прежде он не входил в море.

Нас там любят. Отец Хризостом, игумен маленького островного монастыря на Скадарском озере, бывший краповый берет, воевал вместе с нашими добровольцами за Сербию. Так вот, он всегда пребывал в полной уверенности, что все русские святые. Когда его потом, после начала туристического бума, вновь спросили: — Ты и теперь уверен, что все русские святые, и даже те, что сюда приезжают? Он, помолчав, ответил: — Да, наверное, кроме этих все остальные святые. А потом всё равно добавил: — эти тоже святые, только они этого, к сожалению, не знают.

Отец Миленко из Котора, уже поздно вечером провёл нас в храм в честь евангелиста Луки и вынес из алтаря серебряный ковчег с большой мироточащей частицей его мощей. Мы прикладывались к мощам и не могли ничего понять, нас охватил необыкновенный восторг и одновременно радость. Мы не могли оторваться от ковчежца, всё, продолжая и продолжая прикладываться к святыне. Это было пиршество духа, мы были счастливы. Отец Миленко вдруг куда-то убежал, и мы услышали запись хора Троицкой лавры. — Отец Александр из Москвы подарил, — всё повторял батюшка, одновременно вместе с нами испытывая блаженный восторг. Он ещё что-то говорил, но мы не понимали его слов. Но зато отлично поняли, что русские и сербы братья во Христе, братья на веки. Они простили нам наше предательство.

Совсем недавно для того, чтобы отделить Черногорию от Сербии задумали провести по Черногории опрос: — Кто вы — черногорцы, или сербы? Один из уважаемых старейшин большой патриархальной семьи на вопрос детей и внуков, что им отвечать. Сказал: — Пишите, мы — Русские.

Наш самолёт взмывал над морем и чёрными горами, мы возвращались домой. Нужно будет ещё осмыслить и уложить по полочкам, всё, что мы здесь увидели и услышали, найти подходящие слова и определения. Ведь здесь даже кошки отзываются на «мац-мац», а не как у нас — на «кис-кис», это точно, я проверял. А пока, я подобно апостолам на горе Фаворской только и могу, что лепетать какие-то обрывочные бессмысленные фразы.

Зорица, милая-милая Зорица, спасибо тебе, за твои молитвы. Мы побывали на твоей родине, мы прикоснулись к твоим, а теперь уже и к нашим, святыням. Мы подружились с людьми Черногории, и даже приняли участие в праздновании Славы в одной из здешних семей.

И если ты когда-нибудь спросишь меня: — Батюшка, тебе понравилось у нас? Я, наверно, только и смогу что беспомощно ответить: — Зорица, у вас там так «прикольно»!

Когда я открыл входную дверь и вошёл в дом, отец сидел на кухне за столом и молча ел холодное мясо. Он отрезал от большого куска маленькие кусочки, макал их в соль и отправлял в рот. Казалось, он ни о чём не думает, а просто ест и наблюдает из окна за прохожими.

Зато мама, о, я редко видел мою мамочку в таком раздражении. Она металась из одного угла нашей маленькой кухни в другой, перманентно заполняя собой всё её пространство, и без того ограниченное газовой плитой и холодильником «ЗИЛ». Вообще-то мои родители всегда жили мирно, потому, что любили друг друга, хотя отцу иногда и доставалось, но это только в том случае, если он позволял себе «лишнего». Но в тот день отец был, как стёклышко, а мама, тем не менее, ругалась.

Незаметно прошмыгнув к себе в комнату, я прислушался к её голосу: — Нет, вы посмотрите на этого «исусика», да ты должен был плюнуть в его наглую жирную рожу! Да-да, именно плюнуть. Ведь это не человек, это мразь. Мало того, что они здесь воровали и пропивали всё на свете, так он тебе ещё и карьеру загубил. А ты забыл, как он тебя оскорблял прилюдно? И ты всё прощаешь?!

Оказалось, что отец на похоронах сослуживца встретил Снегирёва, своего бывшего командира дивизии. Тот уже был на пенсии, а отец дослуживал в армии последние годы. Бывший комдив действительно терпеть не мог моего батю, но, тем не менее, уважал. И свидетельством того был факт, что уходя в отпуск, Снегирёв неизменно оставлял за себя моего отца.

Мой батя вообще был удивительный служака и редкий специалист своего дела. Не знаю, есть ли ещё в нынешней армии люди такого типа? Как практик, в своей области военных знаний в течение целого ряда лет он считался лучшим специалистом в вооружённых силах страны. И ещё, будучи воспитанным в простой крестьянской верующей семье, он никогда не брал чужого и не позволял воровать окружающим, в том числе и своему командиру. И тот нашёл способ ему отомстить.

Три года мы прожили в Монголии, где отец, вместе с другими нашими советниками, фактически создавал монгольские танковые подразделения. Монголам он очень понравился своим отношением к делу, и уже через несколько лет после нашего отъезда, они, продолжая помнить, наградили его своей высшей наградой орденом «Сухе — Батора» и обратились к нашему руководству с просьбой снова прислать моего отца, но уже на должность главного военного советника, что соответствовало званию генерал-лейтенанта. Когда в нашу дивизию пришёл запрос на моего отца с просьбой характеризовать его на предмет выдвижения на указанную должность, Снегирёв в ответ составил на батю настолько разгромную бумагу, что даже орден вынуждены были вернуть назад. Понятно, что всё это было сделано тайно, и отец ничего не знал.

Годы прошли, и вот встретившись на поминках, Снегирёв отозвал в сторону своего бывшего подчинённого и сказал: — Илья, мне нужно перед тобой покаяться, я когда-то совершил в отношении тебя большую подлость, — и он рассказал как в тайне от всех лично подготовил, порочащую отца бумагу. — Ты меня прости, позавидовал тогда тебе, и вот ношу теперь на душе этот камень. Мой отец, человек по природе незлопамятный, скорее даже жалея своего бывшего командира, ответил: — Бог тебе судья Николай, а я на тебя зла не держу. И чокнувшись рюмками, они выпили в знак примирения.

Вот об этом разговоре со своим бывшим гонителем, и последующем с ним примирении, отец по простоте душевной и поделился с супругой, о чём, судя по маминой реакции, скорее всего, потом пожалел.

Конечно, мама не преминула пожаловаться мне на отца и рассказала об их разговоре со Снегирёвым: — Нельзя до такой степени быть бесхребетным, сынок, тебя унижают, тебя превращают в посмешище, а ты продолжаешь с ним здороваться. Ладно, я могу ещё понять, если ты зависишь от своего врага, а здесь-то уже никто ни от кого не зависит. И ведь сам же, негодяй, сознался в своей подлости. Возьми и плюнь ему в рожу, ну, хоть один только раз, за всё, за все эти годы унижений. Так нет же, словно ни в чём не бывало, пьёт с ним на двоих.

Спустя время я выбрал подходящий момент и всё-таки поинтересовался у папы, почему он простил своего врага? — Я никогда не считал его врагом, — ответил отец. Снегирёв войну прошёл, у него вся грудь в орденах, он не может быть мне врагом. А подлость, которую он совершил, пускай остаётся его проблемой, я его прощаю и судить не хочу. Время вспять не повернуть, и изменить ничего не изменишь. Злиться на человека, ненавидеть его, даже если он и виноват перед тобой, бессмысленно. Бог с ним, да и потом, может, он действительно раскаялся. А если он завтра умрёт, тогда его зло останется со мной? Батя словно в воду смотрел, на самом деле, Снегирёв вскорости умер.

В эти же дни тяжело заболел мой шестилетний племянник. Неудачно упав с дерева, мальчик ударился ногой, а через несколько дней место удара воспалилось. Помню как поздно вечером к нам приехала скорая. Горящего огнём ребёнка увозили в больницу, а от соседей на весь коридор неслось зажигательное: «Каляровы ярмарки». Утром следующего дня ему сделали операцию, и в жизнь нашей семьи прочно и на много лет пришло до того неведомое и страшное слово: «остеомиелит».

Мне раньше не приходилось навещать кого то больнице, а теперь пришлось. Как сейчас помню эти бесконечные больничные переходы, отделение хирургии, и я с неизменными баночками с едой. Открываю дверь в детскую палату, мой мальчик лежит на кровати у окошка. У него тоненькие ручки и бледное измождённое личико. Малыш ест мало и плохо. — Серёга, — спрашиваю его, — может, ты чего хочешь? И всегда одна неизменная просьба: — Саша, почеши мне между пальчиками на ножке. Его нога от колена и ниже в большой неудобной гипсовой повязке, и мальчик не может дотянутся до пальчиков.

Но через месяц его уже привозят домой, и он на костылях гуляет по двору, и даже умудряется гонять с пацанами в футбол. Мы его возим в поликлинику, где всякий раз хирург при помощи большого шприца отсасывает кровь и гной из свища на ноге. Не знаю, сколько бы всё это продолжалось, если бы однажды мою маму не остановила медсестра из хирургического и не спросила: — Вам что, совсем не жалко ребёнка, вы понимаете, что ещё немного и мальчику просто ампутируют ногу, и это в лучшем случае. Я чужой человек, у меня сердце кровью обливается, а вам, словно, всё равно. Мама в ужасе: — Что же нам делать? — Как что!? — передразнивает та. — Послушайте, вы же не дети, давно бы пора догадаться, — и даёт адрес человека, от которого зависело дальнейшее лечение нашего мальчика. После посещения нужного человека и передачи ему конверта с благодарностью, наш Серёжка был наконец направлен на лечение в костно — туберкулёзный санаторий города Волковыска.

Волковыск старый уютный городок, когда-то здесь располагался штаб 2-й армии генерала Багратиона. Недавно проезжая по его улицам, таким ухоженным и красивым, вспоминал Волковыск, каким он был больше тридцати лет тому назад. Сегодня уже и не помню дорогу к санаторию, а тогда я мог пройти по ней с завязанными глазами. Почти два года, каждые выходные кто-то из нас садился в поезд и ехал сюда за сотню километров от дома.

Помню больничные деревянные корпуса, похожие на дачи, а другие — на длинные бараки. Маленькие домики предназначались для детей, а большие — для взрослых. Сколько же там было людей. И почти все в инвалидных колясках или на костылях. Наш Серёжа снова лежал у окна. Тогда не было таких современных красивых окошек со стеклопакетами. Окно, рядом с которым находилась его кроватка, было старым и множество раз перекрашенным. Рама странной конструкции делила окошко на множество маленьких стёклышек, поэтому и смотреть в него было неудобно. Но мордашка шестилетнего мальчика вполне умещалась в этом маленьком стёклышке, и когда я подходил к его домику, он меня уже ждал и было видно сколько радости приносил ему каждый наш приезд. Для него угадать, кто приедет в очередной раз превращалось в некое подобие игры, иногда он даже кричал: — Я выиграл, выиграл, я знал, что ты приедешь! — это значит угадал.

С продуктами тогда было плохо, а едешь к больному лежачему ребёнку, хочется привезти что-нибудь вкусненькое. Вот и ищешь всю неделю это самое вкусненькое, и покупаешь его втридорога. Но это всё ерунда. Ради любимого человечка можно побегать и поискать, тем более, что ему нужно-то было всего чуть-чуть. Правда была одна трудность, для меня, во всяком случае. Это их лечащий врач. Не помню уже ни его имени, ни даже его врачебной специализации, запомнилась только его улыбка. Добрая ласковая улыбка бесконечно любящего тебя человека, и не только любящего, но и стремящегося тебе всячески угодить. В выходные дни, то есть когда шёл основной поток посетителей, врач всегда стоял и всех встречал на одном и том же месте. И я знал, что все приезжающие что-то обязательно ему давали. Если ехали из деревень, то везли сумки свойских продуктов, а городские, как правило, деньги или дорогие коньяки и вина. Сестра специально ездила в Москву, и через знакомых закупала в Елисеевском для доктора коньяк, который он предпочитал.

Давали ему все, только, я, тогда ещё школьник, воспитанный на ярких положительных примерах, никак не мог перешагнуть через себя и сунуть человеку взятку. Не потому, что мне было жалко, а не мог, и всё тут. Почему-то представлялось, что врач, человек самой гуманной профессии, не сможет взять у меня взятку и вдруг обидится. Ведь это ужасно, обидеть такого человека. Поэтому, когда я первый раз в одиночку приехал навестить моего Серёжку, то только поздоровался с милым доктором и прошёл в домик. Врач был сама любезность, он проследовал за мной в палату, рассказывал о лечении, показывал какие у ребёнка чистые простыни, и просил обратить внимание на то, что и мальчик ухожен. Я только кивал головой и, словно попугай, всё время повторял: — Спасибо, доктор.

Зато в следующий мой приезд врач не пошёл за мной в палату, но я и без него увидел, что мой мальчик лежит на грязной простыне, продукты, которые привозили ему в прошлый раз, почему-то не поместились в холодильник и их сразу же выбросили. — Саша, а меня не помыли, всех ребят мыли, а меня нет, — поделился со мной малыш. Но самое главное, ребёнку больше не давали лекарств и перестали делать необходимые процедуры. Я, с ужасом представив, что Серёжка ещё целую неделю не будет получать необходимого лечения, выбежал из палаты. — Доктор, доктор, простите меня, я всё понял, и в следующий раз обязательно привезу. Только, пожалуйста, не прекращайте лечения.

Врач, изменившись в лице, с настороженным видом произнёс: — Не волнуйтесь, юноша, скорее всего произошло какое-то недоразумение, я разберусь и всё немедленно исправим. В моём присутствии ребёнку перестелили постель, а уже после того, как я уехал, мальчика помыли и впервые за неделю он стал получать лекарства.

На следующий год, в один из тёплых весенних дней мы с Серёжей прогуливаемся по дорожкам санатория. Мальчик передвигается на костылях, поэтому мы идём очень медленно. Мимо проходит кто-то незнакомый, вдруг он останавливается рядом с нами, и, указывает в сторону одного из колясочников: — Этот человек управлял автомобилем, в котором разбился генерал Беда.

Будто он в курсе, что это имя в нашей семье особенно в последние месяцы произносили с особым уважением, а я так просто благоговел перед ним. Ещё бы, лётчик — штурмовик, на фронте с 1942 года, в 25 лет майор дважды Герой Советского Союза. 214 боевых вылетов, это при том, что основная масса штурмовиков погибала, чуть ли не во время первых вылетов. Леонид Игнатьевич командовал авиацией Белорусского военного округа и однажды выручил моего отца в очень сложной для него ситуации.

Дело обстояло приблизительно так, папа подал рапорт с просьбой об увольнении, а командование, имея под рукой такого деятельного работоспособного человека, не хотело его отпускать и решило назначить его на более высокую должность, позволяющую значительно увеличить срок его службы. Помню, как жаловался отец: — Я устал работать за всех, и надолго меня не хватит. Но папа был членом партии и за отказ идти на должность с повышением на него завели персональное дело, которое и должно было рассматриваться на президиуме ЦК компартии Белоруссии. А на таком уровне с людьми особенно не церемонились, человека могли исключить из партии и лишить военной пенсии. Единственный, кто заступился перед Машеровым за отца и дал ему прекрасную характеристику, и был генерал-лейтенант Беда. Папа смог уволится с максимально возможной пенсией, что позволяло нам, его семье не думать о куске хлеба.

И такая беда. В конце декабря 1976 года руководство Белоруссии во главе с Машеровым провожали из Белой Вежи Рауля Кастро, который вместе с семьёй отдыхал в наших местах. А потом, возвращаясь по дороге на Брест, машина в которой ехал генерал, попала в катастрофу. Кстати, через четыре года при схожих обстоятельствах погибнет и сам Пётр Машеров, который ещё через две недели должен был бы уйти в Москву и сменить Косыгина.

Есть свидетельство, что в день аварии Беда, человек обычно весёлый, разговорчивый, молчал и ни с кем в разговоры не вступал. Когда его спросили, не заболел ли он? Леонид Игнатьевич ответил, что с самого утра у него почему-то очень нехорошо на душе. Человек, который действительно 214 раз смотрел смерти не просто в лицо, а заглядывал в самые её пустые глазницы, в то утро предчувствовал свою гибель. Погода была отвратительная. Самолёт с Кастро чудом взлетев, взял курс на Ташкент. А когда Машеров предложил им самим лететь в Минск на втором самолёте, генерал резко воспротивился и не разрешил лететь никому. Выехали на автомобилях и Беда погиб.

В следующий раз, кроме обычных гостинцев, которые я вёз Серёжке, в моей сумке лежало и изумительной красоты яблоко. Наш мальчик очень любил яблоки, и когда сестру кто-то угостил таким замечательным экземпляром, было решено, что его обязательно отвезут порадовать ребёнка.

Когда я уже шёл по дорожке санатория, то лоб в лоб столкнулся с бывшим водителем генерала Беды. Он сидел в коляске, и какая-то женщина медленно толкала её перед собой. Было видно, что человек очень слаб, даже сидеть ему было трудно.

Смотрю на него, а у меня перед глазами стоит отец, я снова вижу его в те тяжелые для него дни перед заседанием партийного бюро. И такое чувство благодарности вспыхнуло во мне к покойному генералу, что немедленно захотелось сделать что-то очень хорошее, если не ему, так хотя бы его водителю. В этот момент, машинально поправляя висящую на моём плече сумку, я нащупал то замечательное яблоко. Угостить бы им водителя, но ведь я вёз его для мальчика, и даже представлял как обрадуется ему Серёжка. И не решился, и прошёл мимо.

А вернувшись потом домой, всё никак не мог забыть эту встречу и о том, как пожалел угостить человека. Думаю, ладно, в следующий раз специально съезжу на рынок, найду такое же замечательное яблоко и обязательно отвезу его бывшему водителю генерала. Но выбраться в Волковыск мне удалось только через несколько недель. В тот раз, возвращаясь из детской палаты, специально ходил искал того водителя. Но не нашёл. Оказалось, что больному стало хуже, и его увезли обратно в Минск. Не успел, хотел, а не успел. Добрые дела нужно делать вовремя.

Я так расстроился, что даже не подумал отдать яблоко кому-нибудь другому. Возвращаясь домой, сижу в полупустом вагоне и читаю книжку. Яблоко лежит в сумке, а съесть его у меня нет никакого желания. На одной из остановок, напротив садится молодой и не совсем трезвый парень. На его лице и руках виднелись следы недавних, но уже заживающих ран. Он достаёт начатую бутылку пива и понемногу отпивая из горлышка, молча смотрит в окно. А потом, словно сомневаясь, делать ему это или нет, обращается ко мне: — Слушай, пацан, смотрю на тебя, и почему-то мысль пришла с тобой посоветоваться. Вот, как ты скажешь, так я и поступлю. Понимаешь, я её люблю, ещё до армии с ней познакомились. Она меня ждала, потом мы поженились. Нужно деньги на семью зарабатывать я и пристал к бригаде, что занимается ремонтом и покраской котельных труб. Работа разъездная, часто приходилось уезжать. В общем, согрешила она, понимаешь. Каялась потом, плакала, а я никак ей этого простить не могу. Недавно во время работы лопнул страховочный ремень, чудом не разбился. Вишу на верёвке, а меня ветром раскачивает и бьёт об стенку. Так, поверишь, она от меня в больнице, пока я в себя не пришёл, ни на шаг не отходила, это я потом её прогнал. А сейчас из больницы вышел и думаю, что же мне дальше делать? Простить её или окончательно уйти. Знаешь, пацан, вот как ты скажешь, так я и поступлю, — и смотрит напряжённо, что я ему скажу.

А что я ему скажу? Ведь у меня ещё совсем ни какого опыта. Что же ему ответить? И тут вспоминаю отца, и словно повторяю вслед за ним: — Прости её и помиритесь, — в этот момент моя рука снова нащупала яблоко, — и постарайся сделать это не откладывая, чтобы не опоздать. В Гродно, уже выходя из вагона, достаю из сумки яблоко и протягиваю его парню: — Вот, это вам на двоих от меня, и начинайте всё с начала. Глядя на яблоко, он улыбается: — С самого начала? Это как Адам и Ева?

Как представлю, сколько с тех пор воды утекло, страшно становится. Кстати, мой отец пришёл к вере, и, несмотря на почтенный возраст, несколько раз в году причащается в храме, в том числе и неизменно на Пасху. Недавно заезжал к родителям, копаюсь в книжках, и из одной выпадает маленький листок бумаги из тетрадки в клеточку. На нём печатными буквами детской рукой написаны несколько строк. — Помилуй Бог, ведь это же Серёжкино письмо ещё из санатория! «Мама у меня плохо у меня нет друзей. Приезжай бабушка я плачу по тебе и по деду. Дед кажица в окне ты наверна помнеш меня. Бабушка ты не плачи по мне. Саша я тебя люблю ты приежай. Бабушка я люблю тебя а ты приежай».

Серёжка уже не Серёжка, а давно и всеми уважаемый врач хирург. Интересно, он берёт с людей или нет? Хотя, хирурги брали всегда. Ладно, не вымогал бы только. А это письмо из санатория я берегу, так, на всякий случай. Вдруг слухи начнут доходить, тогда я ему записочку из его детства заказным письмом и отправлю.

Мы снова ехали в Оптину, уже во второй раз. Однажды я уже ездил этой дорогой, правда, это было давно. Нас тогда ещё предупреждали брать с собой спальные принадлежности, потому, что ночевать, скорее всего, придётся в храме на полу. Так оно и вышло, действительно, свободных мест в гостинице не оказалось, и вечером нас повели к Казанскому храму и оставили ждать, когда откроют двери. Подошла ещё одна большая паломническая группа, и я даже стал опасаться, а хватит ли на всех полов?

Мне, как священнику, намекнули, что я могу переночевать в священнической гостинице, но разве можно ночёвку в гостинице променять на возможность провести ночь в храме рядом с мощами преподобных старцев.

Когда, наконец, мне досталась тоненькая подстилочка, то блуждая между телами, я нашёл незанятый кусочек пола, как раз возле мощей преподобного Моисея. И, вы знаете, мне ещё никогда так мирно не спалось. Много воды утекло с тех пор, а та ночь у меня так и осталась в памяти на всю оставшуюся жизнь. Рядом с мощами хорошо, а какое же было счастье жить рядом с таким человеком? Говорят, отец Моисей любил людей.

Задумаешься, а как проявляется вот эта самая монашеская любовь? Оказывается, отец наместник строил, и строил, очень много, после него осталось несколько десятков сооружений. И главные стройки он, в основном, начинал в голодные неурожайные годы. Его ещё родной брат, будущий преподобный Антоний упрекал. — Брат, зачем затевать стройку в такое трудное время? Ни денег нет, ни стройматериалов. А тот в ответ: — Потому и строим, что время голодное, Господь без помощи нас не оставит, и мы людям за их труд заплатим, а они своих детей хлебом накормят. Вот она какая, подлинная любовь, не кричит о себе и не бросается в глаза.

Полезно, зная жизнь такого человека, оказаться ночью рядом с его святыми останками. Хоть и много людей, да в темноте ты всё равно никого не видишь, а мощи вот они, рядышком. И оказываешься, как бы, один на один со святым и своей совестью. Очень это для души полезно. Такое взаимное молчание, порою, лучше диалога.

Помню, ходили служить на могилки убиенных монахов. Хорошо было рядом с ними. Вроде, по человеческим меркам, такая трагедия, а не ощущается, ни боли, ни страха. Наоборот, если ты в себе носишь боль или страх, то уходят они куда-то. Народ тогда набирал земельку с их могилок, на молитвенную память.

Братия монастыря поразила меня своим внешним видом, было понятно, что среди них много постников. На улице лето, а некоторые монахи из-за худобы, носили тёплые вещи. И ещё, ко мне, мирскому батюшке, подходили под благословение монахи, которые в моих глазах были настоящими подвижниками.

Это большая редкость, чтобы в монастырях кто-нибудь просил у меня благословения, и особенно, в женских. Трудницы, те ещё махнут головой заезжему батюшке, а уж монахини, пройдут, словно и не видят. Может, и, действительно, не видят?

И вот, снова едем всё по той же дороге. Я не люблю возвращаться в места, где уже был раньше, и где мне было хорошо. Проходит время, и ты уже не помнишь конкретно, где ты там был, и что видел, остаётся только память на уровне чувственных ощущений и переживаний. Снова туда заедешь, а «вкус» места меняется, и теряешь то хорошее, чем владел раньше.

Это всё отец Виктор, поехали, да поехали. — Я тебе монастырь покажу, на могилках новомучеников помолимся, в Шамордино заедем. Короче, уговорил он меня. Сам-то батюшка в этих местах часто бывает. — А давай, — говорит, — в Шамордино в скит к отцу П. заглянем. — Кто он такой, — спрашиваю? — Это друг отца Рафаила К., он тоже бывает туда заезжает. Вообще отец П., как мне о нём рассказывали, личность легендарная, он ведь учёнейший человек, в своё время духовную академию окончил, и не так как мы, на заочке: 4 года позора, и диплом в кармане. По-настоящему учился, учёную степень защитил.

Рассказывают, что приехал о. П., ещё в семидесятые, в шамординский колхоз и стал просить у председателя, чтобы тот ему Казанский собор отдал. Председатель, недолгодумая, звонит в район. — Так и так, — говорит, — какой-то сумасшедший храм просит вернуть. Короче, арестовали тогда батюшку и, как тунеядца, посадили его на годик, для профилактики. О. П. отсидел свой год и вновь возвращается в Шамордино, и всё к тому же председателю: — Отдай храм, мил человек.

Так попал будущий отец архимандрит во второй раз в места не столь отдалённые, только сроку ему дали побольше, рецидивист, человек для общества опасный. А третий срок, ему уже положили на полную катушку. Не можешь угомониться, посиди в лагерях, поостынь. Так батюшка «остывал» в общей сложности, больше десяти лет. И только, когда его возвращение из мест заключения счастливо совпало с началом оттепели конца 80-х, ему, наконец, позволили начать молиться в храме. Так началось возрождение монастыря.

Если в самом женском монастыре пройти за кладбище, то, как раз за ним, и расположился скит, обнесённый деревянным забором. Отец Виктор повёл меня знакомой ему дорожкой. — Почему скит обнесён деревянным забором, а не кирпичной стеной, средств не хватило? Батюшка смеётся: — Нет, кирпич, было, уже закупили, да о. П. переправил его соседям беженцам для строительства дома. — Им, — говорит, — кирпич нужнее. Я давно уже у старчика не был, он меня лет пять назад так отчитал, что я к нему и дорогу забыл. Мне тогда друг звонит поздно вечером и в трубку плачет. Детей у них с женой долго не было, а здесь мальчик родился. Столько радости, и вдруг, берут анализы — лейкемия у младенца. Я ему говорю: «Приезжай, мол, думать вместе будем». Он приехал. Короче, выпили мы с ним, а потом меня осенило: «А поехали в скит к о. П., что он скажет»?

В Шамордино мы приехали ночью, протрезветь не успели. Стучимся к старцу: — «Молитвами святых отец наших…», а у самих языки заплетаются. Открывает батюшка дверь, выходит, и давай меня честить: — Ты чего напился, и этого, — указывает на моего друга, — пьяным привёз? — О.П., — пытаюсь оправдаться, — так, мол, и так, анализы у ребёнка страшные, а он единственный долгожданный. Батюшка: — Езжайте домой, перепутали анализы, ребёнок у тебя здоров, а ты, — погрозил он мне пальцем, — ты у меня ещё получишь. Вот с тех пор, первый раз к нему и иду.

Заходим на территорию скита. Куры гуляют по лужам. Никого не видно, ноябрь, холодно и промозгло. Отец Виктор кричит: — Молитвами святых отец наших… Неожиданно сзади нас появляется о. П., одетый в синий подрясник, вернее, это он когда-то был синим, а сейчас совершенно выцвел, но на фоне скита смотрится весьма подходяще. Мы приветствовали друг друга, но хозяин даже бровью не повёл в сторону о. Виктора. Тот было попытался напомнить о своём знакомстве с отшельником, но безуспешно. Батюшка или не вспомнил, или сделал вид, что не помнит моего спутника.

С нами в группе ехал молодой человек, о нём-то мы и хотели попросить о. П., чтобы он поговорил с ним.— Нет-нет, — отвечает о. архимандрит, — с такими вопросами обращайтесь к о. А., а я давайте лучше покажу вам своих пчёлок. И повёл нас в сарай, рядом со входом в скит. Батюшка заглядывал в улья, улыбался и о чём-то шептался с пчёлкам, похоже, что о нас он совершенно забыл. Мы с другом переглянулись и пошли искать о. А..

О. А., к которому нас направили, личность, по словам отца Виктора, не менее колоритная, и в отличие от о. П., они с моим спутником общения не прерывали. О. А. до своего монашества работал в Москве администратором нашего главного театра. Потом, подвизался в Оптиной, и когда решил, что нуждается в большем уединении, перебрался в Карелию.

После долгих поисков о. А. обосновался в охотничьей сторожке на берегу большого озера. Озеро было большим, но неглубоким. Его можно было пройти вброд, и вода едва доходила до пояса. Озеро просто кишело рыбой. Батюшка рассказывал, что рыба не боялась человека, а наоборот, как только он входил в воду, большие рыбины подплывали к нему и утыкались в него головами. Наверно так по отношению к человеку ведут себя животные в раю. О. А. говорил, что не мог есть рыбу, невозможно было обмануть доверчивость этих бессловесных созданий.

А однажды к нему в избушку пришёл котёнок. Отшельник удивлялся, откуда в таком удалённом месте мог появиться котёнок? Тот прижился и остался с монахом. А со временем из котёнка вырос огромный и сильный кот. Кот охотился в лесу, но неизменно возвращалась к своему хозяину. Однажды, когда о. А. заболел, да так, что и подняться не мог, Буба, так звали кота, стал приносить ему молодых зайцев. Зайдёт в избушку и стоит перед монахом с добычей в зубах, пока тот не возьмёт зайца в руки.

Так и прожили человек и зверь вдвоём в глухих карельских лесах, десять долгих лет, и ещё бы наверно жили, если бы не прознал об о. А. игумен ближайшего к нему монастыря. Нашёл он подвижника и просит: — Ты, батюшка, человек духовный, старец, и по виду и по возрасту, помог бы нам. Наш монастырь совсем бедный, и живём вдалеке от остального мира, паломников нет. А, вот, если бы мы людей к тебе направляли, вроде ты, как от нашего монастыря, здесь, в скиту отшельником живёшь. Нам бы полегче стало, помоги, батюшка. О. А. человек доброй души, согласился. Сперва народ к нему небольшими группами через лес пробирался, а когда дорогу от монастыря наладили, так пошли к о. А. уже и автобусы с паломниками. Батюшка людей принимал, общался с ними, молился. Такая, вот, благодать посетила древнюю карельскую землю.

И, всё было бы славно, если бы не Буба. Зверь, прагматично оценив ситуацию, понял, что не только соседний монастырь может получать дивиденды со старца, но и он, на правах его особенного друга. Короче, кот теперь первым встречал автобусы с паломниками и заниматься тем, чем обычно занимаются цыгане. У Бубы открылся настоящий талант. И, так это у неё ловко получалось, что через какое-то время поток паломников в скит увеличился. Народ уже не столько хотел пообщаться с батюшкой, сколько поглазеть на любопытное явление: огромный кошак — артист оригинального жанра, разделивший уединение со старцем. Особое умиление в среде паломников вызывал номер, когда Буба, сыто вытянувшись на траве, с ленивой наглостью «делал» отъезжающим лапкой.

Нормальным явлением стало попросить старца помолиться о близком человеке и приложить к записке десяточку, и тут же добавить 50 долларов на то, чтобы Бубочка не голодал. Вызывающее поведение «друга» со временем стало всё больше нетерпимым. Батюшка, как рассказывал о. Виктор, даже, грешным делом, возревновал на животное: — К кому из нас люди едут, к тебе или ко мне? Наставление получить, или на твой цирк поглазеть? Вот как искушал лукавый, — вздыхал о. А.. На вопросы людей: — Батюшка, что вы любите, что вам из мира привезти? Неизменно отвечал: — Везите мадеру. Почему мадеру? Он и сам не знает, сказал, первое, что в голову пришло. Наверно для смирения, пускай люди думают, что отшельник пьющий. Но везли вино исправно. Весь подвал в сторожке был забит бутылками с мадерой. Уже после того, как о. А. вернулся на прежние места и поселился рядом с Шамордино, пришедший ему на смену подвижник передавал благодарность. — После тебя, отче, такая зима выдалась суровая, что если бы не твоя мадера, я бы наверняка замёрз.

Вернувшись на большую землю, батюшка в одиночку восстановил церковь, в которой и служит, а ночевать приезжает в скит к о. П.. Так и живут старчики, поддерживая друг друга, и молясь за нас грешных.

Из Шамордино мы поехали в Оптину. Всё потихонечку меняется. Вроде, ничего в глаза не бросается, а приглядишься, и подмечаешь много нового. И поселили нас в благоустроенной гостинице, всего по двести рублей за ночь, удобно, тепло. Мягкие кровати, буфет, кофе и плюшками, замечательно.

Пошли мы с о. Виктором на могилки убиенных монахов. Так получилось, что я первым прошёл, а он задержался, пока говорил по мобильнику. Прихожу на место, а могилок нет. Туда прошёл, сюда, нету. Да, что такое, неужто с ума схожу? Я же помню, вот здесь они были. А теперь их нет! Кричу: — Бать, а где могилки новомучеников? — Да вот же они, видишь, какую часовню над ними поставили? Мы зашли. В красивой итальянского мрамора часовне стоят три чёрного цвета каменных надгробия. Я прикоснулся к ним губами — холодные. Земелька была теплой.

— Года два назад, — рассказывает о. Виктор, — ночевал я здесь в гостинице с одним шофёром из Сибири. Человек водит большой грузовик. Однажды он выехал в путь в трескучий мороз, и мать, словно предчувствуя беду, благословила его и дала с собой открытку с фотографиями оптинских мучеников.

— Поначалу, всё было хорошо, — рассказывал он, — а потом пошёл сильный снег, я сбился с дороги и застрял. Вокруг никого, ночь, горючка кончилась, и я уже было стал засыпать от холода. И вдруг, меня словно в бок кто толкнул, мамкина открытка! Что-то она мне рассказывала о монахах из далёкого монастыря. Достаю, а уже темно, пальцы не слушаются, и я, еле ворочая губами, начинаю просить — Святые мученики, простите, не помню ваших имён, но по вере моей мамы, не дайте мне пропасть.

Вдруг откуда-то яркий свет, мимо меня по дороге на полном ходу идут три «Татры», да как идут. На передней нож, расчищает снег, вторая подходит ко мне вплотную, шофёр ничего не говоря, начинает меня заправлять, третий цепляет на трос мою машину.

Вытащили на большак, указали нужное направление: — Ты уж, давай, брат повнимательнее, — а сами ушли машинами в сторону от трассы по бездорожью, и скрылись в ночи. Вот же, думаю, повезло. Послал же мне Бог попутчиков. Еду, перед глазами всплывают лица моих спасителей, и до меня доходит: а ведь они мне знакомы. Где же я их мог видеть? И, словно током пробило, мамкина открытка! Вот они — мои спасители иеромонах Василий и иноки Трофим и Ферапонт. Сейчас приехал в монастырь хочу побыть здесь, у их могилок. После того случая, я понимаю, мне теперь по-другому жить надо.

Хорошо в монастыре: гулять, молиться, размышлять. Благодатно. Ещё бы, здесь столько мощей и непрестанная молитва. Думаешь, на наших глазах творится история древней и одновременно вечно юной Церкви. Вот они, святые наших дней, наши современники: убиенные оптинские монахи, расстрелянный отец Даниил со своей матушкой исповедницей, отцы П. и А.. И все они: и мученики, и праведники и преподобные, точно такие же, как и мы с вами, со своими ошибками и грехами, слабостями и чудачествами. Только они решительнее и надёжнее нас. Им можно доверить Царство небесное.

Но не нужно на их могилы класть такие большие холодные плиты, от них веет торжеством смерти, а они победили смерть. Не нужно отделять их от нас. Помню, как было радостно приходить к Матронушке на кладбище, поклониться ей, лежащей вровень и рядом со всеми остальными. И, самим этим фактом, словно, призывающей: ты тоже можешь и должен быть таким же. Может не всё у тебя будет получаться, но для того ты и пришёл в Церковь, чтобы стать святым. Святость в Церкви — не исключение, это норма для всех. А иначе, зачем?

Мы уезжали из Оптиной, и отец Виктор сказал: — Ты посмотри, бать, как нас хорошо приняли, разместили в новой гостинице, и всего-то за 200 рублей.

Конечно, хорошо, но, честное слово, я заплатил бы и в три раза больше, только бы снова провести ночь, как тогда, много лет назад, в храме на полу, рядом с мощами столь дорогого моему сердцу преподобного старца Моисея.

Находит меня знакомая молодая женщина, я её ещё девочкой помню, и родителей её помню. Не знаю, как они относились друг к другу при жизни, но когда умерла её мама, отец все сорок дней неизменно приходил на субботние панихиды. Никто от него этого не требовал, но он, человек, в общем-то, нецерковный, приходил, невзирая на погоду. Потом, правда, я его в храме уже не видел, а спустя год он ушёл вслед за женой, сердечко остановилось.

Я был у них дома, когда её мама, будучи тяжело больной, уже почти не вставала с постели. Женщина исповедовалась и причастилась. Странно, я сейчас поймал себя на мысли, что не могу вспомнить, в чём исповедовались те, кто уже ушёл в лучший мир. Вспоминается сам человек, тембр его голоса, какие-то характерные жесты, а вот о чём он тогда говорил со мной, не помню.

А если на исповедь приходит человек, который раньше когда-то уже подходил при мне к аналою с крестом и Евангелием, даже если предыдущая наша встреча случилась несколько лет назад, вспоминаю его, а вернее то, в чём он каялся. Странное свойство памяти. Закрываю глаза и вижу лицо человека, которого уже нет, слышу её сбивчивую речь, взволнованный голос. Конечно, она любила своих близких, думала о них, переживала, постоянно задаваясь вопросом, как они потом будут обходиться без неё?

Та молодая женщина, что искала встречи со мной, призналась, что часто думает о своей маме, вспоминая нежное прикосновение её добрых ласковых рук. Они остались в памяти с детства, их ни с чем не спутаешь. Вот именно их прикосновение и почувствовала она однажды, но только уже после её смерти. Как-то ночуя в родительской квартире, и лёжа на мамином диване всё те же руки, но такие непривычно холодные, стали гладить её сперва по волосам, а потом по щекам.

Из-за этого холода она и проснулась, но если бы это было только сонное видение, то оно бы немедленно прекратилось, но не тут — то было. «Руки» внезапно сомкнулись на её шее и принялись душить. Моя знакомая рассказывала, как в ужасе вскочила с дивана и, не одеваясь, с криком выскочила на лестничную площадку. Через минуту женщина пришла в себя и ни за что не хотела возвращаться назад, но потом представив что могут подумать о ней соседи, вернулась в квартиру. Включила во всех комнатах свет, да так и просидела со светом вплоть до начала работы метро.

— Батюшка, кто это был? Неужели моя мама? Её прикосновения мне не спутать ни с каким другим, но, ведь при жизни она меня так любила.

Мне уже и раньше приходилось сталкиваться с чем-то подобным. Конечно, приходила не мама, но что это за явление такое, как можно его объяснить?

А вот история, после которой начнёшь верить, что душа человека не успокоилась и покидать этот мир не собирается. Помню, одна старушка попросила освятить ей квартиру. Когда я пришёл по указанному адресу, то выяснилось, что квартира эта вовсе не её. Раньше здесь жила другая женщина, но умерла, а потом уже и моя новая знакомая появилась в этом доме. Только оказалось, человек умер, а из дому не ушёл, и видел, как другая женщина ложилась на постель, где прежде спала она, стояла на привычном месте у плиты, подавала обед её мужу. Как она реагировала? Вот точно так же, прикасаясь ледяными руками, будила по ночам новую женщину её мужа. Иногда дралась, и даже щипалась, короче, применяла хорошо известные женские приёмы.

— Я уже и спать-то боюсь ложиться. Хоть назад в свою квартиру возвращайся.

Интересно, что муж ничего не чувствовал и выслушивая жалобы новой сожительницы был уверен, что та блажит, и не сразу согласился позвать священника освятить жилище.

В доме у них везде, где только можно были расставлены фотографии прежней хозяйки, видимо, вдовец очень любил жену. А на стене, прямо рядом с кроватью, висел ещё и её огромный, писанный маслом, портрет. На холсте под самим изображением кто-то написал фамилию имя и отчество усопшей, а ещё ниже добавил годы её жизни и эпитафию, типа: «Мир праху твоему». Удивляюсь, что за портрет такой непонятный, и зачем на нём все эти надписи? Получается, не портрет, а прямо-таки кладбищенский памятник.

Спрашиваю: — А где похоронена прежняя хозяйка?

— Батюшка, я вам точно и не скажу. Видите, как у них получилось. Мария Ивановна гостила у детей в столице и почувствовала себя плохо, и пока скорая помощь приехала, она уже умерла. Везти сюда тело не стали, дорого это и хлопотно. Женщину сожгли, а с прахом вышло не очень хорошо. Как я поняла, дочери понадеялись друг на друга и урну с пеплом из крематория вовремя никто не получил. А это же Москва, прах затерялся, где-то его прикопали, а где, я не знаю. Так что выходит, могилки у неё нет, и памятника тоже нет.

— Могилки, может, и нет, зато памятник есть, вот он, — показываю рукой на портрет. Давайте условимся, я квартиру вам освящаю, а вы убеждаете мужа, что бы он хотя бы этот портрет убрал, иначе житья у вас с ним не получится.

Потом уже, как-то повстречав по дороге эту женщину, узнал, что дедушка пошёл навстречу её просьбам и отвёз портрет на дачу, но фотографии убирать наотрез отказался. Но вроде как в доме всё успокоилось, и по ночам её уже больше никто не тревожит.

Вообще таких историй очень много. Ещё работая на железной дороге, помню, один товарищ из нашей бригады рассказывал. Мы работали в дневную смену, а они с женой накануне ездили в какой-то московский театр. Понятно, что театр этот был моему товарищу глубоко до лампочки, но супруга его, школьная учительница, оказалась завзятой театралкой, и периодически вытаскивала его куда-нибудь в столицу.

— Когда мы с ней познакомились, это ещё задолго до женитьбы, пришлось мне, конечно, помучиться. Раз в две недели я в театр, как штык. Потом ребёнок родился, мне уже полегче, не до театра ей стало, сам понимаешь. А тут на днях взмолилась, едем да едем, не могу уже, устала всеми днями в четырёх стенах сидеть. Короче, договорились мы с соседкой, хорошая такая женщина, согласилась она нашего Витьку до утра покараулить, а мы с женой, значит, в театр. В кафе потом посидели, а ночевать поехали к родственникам. Утром приезжаем, заходим домой, а там ни Витьки, ни соседки. Мы к ней в квартиру напротив, они там.

— Ох, и натерпелась я у вас страха, ребята, вы уж меня простите, но больше я в вашу квартиру не ходок, и на ночь у вас никогда оставаться не стану. Мы недоумеваем:

— Да что ж это? Что могло такого случиться за время нашего отсутствия?

— А вот глядите, — и совсем меня не стесняясь, распахивает халат и показывает, а у неё на внутренней стороне бедра отпечаток большой мужской ладони. Да такой синий — синий, аж чёрный.

— Только мы с вашим Витькой засыпать стали, — продолжает соседка, — чувствую, словно меня кто-то по спине трогает. Думаю, кто бы это мог быть, кошка что ли? Поворачиваюсь, а сзади никого, я и вокруг огляделась. Ладно, снова собралась ложиться, думаю, наверно, со сна померещилось. А этот невидимый как схватит меня вот здесь за ногу, — снова она показывает свой синячище. Я испугалась и бежать, потом спохватилась, мальчонку-то одного оставила. Вернулась, забрала его и ушла к себе домой. Такой страсти натерпелась, когда за Витькой назад возвращалась. Шла и всё только крестилась, да повторяла: — Господи помилуй! Господи помилуй!

— Наверно это у вас в доме какой-нибудь «Нафаня» завёлся. Советую своему товарищу: — Сходи в церковь, поговори с батюшкой, пусть он вашу квартиру освятит, Нафаня и уйдёт.

Товарищ мой весь день размышлял над моим советом, а в конце смены и говорит:

— Нет, Сань, пожалуй, не стану я батюшку приглашать. Это я его приглашу, он помолится, Нафаня уйдёт, и все соседи узнают, что домовой ушёл. А раз так, то моя завтра снова скажет: — Договорилась я с той же Анной Петровной, она с Витькой побудет, а мы снова поедем в театр. Нет, уж. Пусть все имеют ввиду, у меня в квартире живёт домовой, чужих он терпеть не может, и спуску никому не даёт. Не знаю, уж какой из него выйдет охранник, но от поездок в театр я теперь точно застрахован.

Позабавил меня его рассказ, смеялся я тогда над столь оригинальным способом с помощью «барабашки» защититься от слишком сильного увлечения своей второй половины. Наверняка, никто ещё в мире до такого не додумался, а товарищ из твоей бригады, вот, уже практикует, даже законная гордость берёт.

Тем же вечером возвращаемся электричкой домой, и я рассказываю про то, как «барабашка» напугал Витькину сиделку. Все смеются, одна только Светка-сигналистка молчит. Мы насмеялись, а она укоризненно вздыхает: — Вам смешно, а попробовали бы вы оказаться на место той самой женщины, вот бы я на вас посмотрела. И продолжает:

— Если кто не знает, то моя бабушка живёт — и она назвала самую отдалённую улочку на окраине соседнего с нами городка. Её жители обитают в десятке старых деревянных домах, тянущихся вдоль железнодорожных путей, и расположенных недалеко от болот. Люди селились здесь по принципу самостроя, обычно таким способом возле больших городов и вырастают трущобы.

— Дом моей бабушки стоит к болоту ближе всех остальных. Поначалу мы жили вместе с ней, а потом отцу дали квартиру в самом городе и она осталась одна. Потом, это уже несколько лет спустя, как не заедешь её проведать, а она всё, «мы тут с «Кузьмой», да с «Кузьмой»». «Мы с «Кузьмой» посоветовались, мне «Кузьма» подсказал». Сперва я думала, что бабушка уже заговаривается, но потом решила её расспросить, мол, баб, что за «Кузьма»-то?

— Так это мой домовушка, дочка. Вы переехали, а Кузьма вскорости и появился. Слушала я старушку и жалела её, бедную, тронулась, мол, от одиночества. Но во всём остальном она казалась вполне нормальной.

Кстати, уже когда я был священником, мне пришлось выслушать множество жалоб таких вот старичков. Одна старушечка, помню, разводит руками: — Батюшка, не знаю уже что и делать? Мои-то, дочка с зятем всё подпущають и подпущають мне газу под дверь. Зачем только, не пойму никак. Видать зажилась я, батюшка, комната моя им нужна. Только разве не заслужила я спокойную старость? Всю жизнь для них старалась, что же они меня старую травят? Старушка каждый вечер протыкала ватой щель под дверью, а потом однажды, не разбирая баррикады, додумалась выходить на улицу через окошко, благо, что жили они на первом этаже. И я ей поверил, и тоже всё недоумевал, зачем травить такую благообразную старушку?

А однажды попросила меня такая же бабушка освятить ей квартиру, правда, на третьем этаже.

— Не знаю, что и делать, — чуть не плачет старый человек. Батюшка, это же, почитай, каждый день дверь с балкона распахивается, и входит мужик, бородатый такой, в красной атласной рубахе и шляпе с полями. На ногах сапоги, ну чисто цыган какой. Главное, нагло так заходит. Я здесь же, сижу в комнате, а ему хоть бы что, молча зыркнет и дальше идёт. Пройдёт по квартире, здесь, вот, по коридорчику, входную дверь изнутри открывает, и поминай как звали. И так уже несколько раз, надоел, батюшка, сил никаких нет. Из дома боюсь куда отлучится, ведь обчистит, подлец!

И этой бабушке я верил, и что цыган приходил, и что однажды влетел к ней всё через ту же балконную дверь сокол и напал на бедного кота Ваську. — Вот, смотри сюда, батюшка, всего котика мне покоцал. Действительно, кот имел такой жалкий вид, что невозможно было ей не верить. Мне бы тогда вспомнить Светкину историю про бабушку с Кузей, и про её сомнения, и самому бы усомниться.

Как раз-то история с Кузей получила неожиданное продолжение. Переехала внучка к бабушке на каникулы — пожить в её доме. По ночам на улице было тепло, и спать она предпочитала на веранде. В её распоряжении были две старинные кровати с широкими панцирными сетками, память о некогда большой, дружной семье. В тот вечер лежала она на одной из кроватей и читала книжку. Вдруг видит, по соседней кровати кто-то идёт. Кто, она не видит, зато видно, как прогибается сетка в тех местах, где на неё наступают чьи-то невидимые ноги. Следы от ног переходят на её кровать и уже подходят к ней самой. Девушка, оцепенев от страха, лежала и не могла произнести ни слова, пока не почувствовала, как «идущий» наступил ей сперва на грудь, а потом и прямо на лицо. Только тогда она очнулась и заорала, да так, что бабушка мигом выскочила на веранду, закричав уже в свою очередь. — Кузьма, охальник, кыш отсюда! Не пугай мне девку, это же моя любимая внучка!

Действительно, вняв бабушкиной просьбе, Кузьма нашей Светке больше не докучал, и даже однажды ей показался. — Как выглядит? Ну, как? Дедок, маленький такой, ростом — метр с кепкой, и в тулупе.

Порой рассказывают про разные там «нехорошие» квартиры, где творятся дела странные и часто необъяснимые. Сам я с полтергейстом никогда не сталкивался, хотя однажды, будучи в гостях у одного знакомого батюшки, был свидетелем такого разговора. Приходит в церковь женщина, и рассказывает. Она москвичка, купила себе в их маленьком городке в качестве дачи однокомнатную квартиру в старой кирпичной пятиэтажке. Недалеко от её дома течёт река, здесь же мостик, а за ним вообще благодать: лес, грибы-ягоды.

Вот и соблазнился человек окружающим ландшафтом, тем более, что и квартира со всеми удобствами, и продавалась, как было указано в объявлении, срочно, потому просили за неё недорого. А как купила, перевезла мебель, вещички там разные, так и стала обращать внимание на кое-какие странности: то стул сам по себе в кухне задвигается, да ещё и с шумом на всю квартиру, то свет включается и выключается самостоятельно. Ну, это ладно, это и потерпеть можно, только теперь у неё уже тарелки по квартире летают и даже порой о стенку бьются. Пришла и просит батюшку освятить ей нехорошую квартиру, тот спокойно, без лишних расспросов записал её адрес и пообещал придти помолиться. Как уж там после освящения летали снова тарелки или нет, не знаю, по горячим следам почему-то не поинтересовался, а потом и вовсе о ней забыл.

Зато могу рассказать, как освящал я в одной деревне старинный дом. Лет ему, наверное, полтораста, но ещё крепкий — из больших толстых брёвен. Все хозяйственные постройки, что примыкают к дому, взяты под одну с ним крышу, и туалет тоже. Так что, выходя на улицу, особенно если уже темно, для того, чтобы сходить в тот же туалет, сперва нужно включать на крыльце общий свет, а потом уже и в самом туалете. Кстати, такой тип постройки я у нас больше ни у кого и не встречал.

Все проблемы в этом доме начались после того, как стала в нём молиться одна молодая женщина. В доме жила семья из трёх поколений, и все её члены мирно сосуществовали друг с другом. Причём до такой степени дружно, что когда в этот тесный мирок попытался войти человек со стороны, то кому-то это очень не понравилось, и он возмутился до самой глубины своей непонятной нам души. А внешне это выглядело следующим образом.

Просто пришло время, и самая младшая из всей семьи вышла замуж. Её молодой человек, бывший десантник, успевший повоевать на Кавказе, большой сильный парень ростом под два метра, после окончания срочной службы работал где-то в охранном бизнесе. В тот день он приехал из Москвы знакомиться с родителями жены и остался у них ночевать.

Ночью парень встаёт и сонный на ощупь идёт в туалет. Выйдя из дома, включает общий свет на крыльце, и, сориентировавшись, на автопилоте направляется в туалет. Прежде, чем в него войти, точно так же, поискав рукой включатель, щёлкает тумблером и закрывает за собой дверь. Только он наладился сделать то, ради чего пришёл, как кто-то снаружи выключает ему свет. Кто бы это мог сделать? Если логически подумать, то, понятно, что ни дедушка, ни родители выключать любимому зятю свет в туалете, ещё и в первую ночь знакомства, не станут. Значит, это сделала жена, которая тихонько пошла вслед за молодым человеком, чтобы помочь тому сориентироваться в незнакомом месте.

— Любимая! Не озоруй, включи свет! — пытается убедить он супругу. В ответ тишина. Пришлось ему одеваться, открывать дверь, и в раздражении снова включать свет. Огляделся, вокруг никого. Странно, думает он, — зачем она прячется, и вообще, что это за дурацкие шутки? Закрывает дверь, возвращается на исходную позицию, и свет гаснет по новой. — Нет, это уже переходит всякие границы, — кипятится московский гость. — Всему должен быть предел! Прекрати безобразничать!

Включив электричество в очередной раз, злой, и лишённый последних остатков сна, мужчина совершает третью попытку справить естественную нужду, свет в очередной раз гаснет, а включить он его уже не может. Почему-то исчезает контакт, и мало того, свет гаснет и на крыльце, потому весь двор погружается в непроглядную темноту.

И только сейчас отважный вояка понял, что с ним не шутят, и, конечно же, это не проделки его молодой жены. Ему становится непривычно страшно, и, несмотря на тёплую летнюю ночь, по его коже пробегает неприятный озноб. Выставив руки вперёд и натыкаясь на множество незнакомых предметов, бедолага по памяти направился к входной двери. Чтобы войти в дом, ему нужно было предварительно подняться вверх на три ступеньки. Представьте себе человека, согнувшегося пополам, в кромешной тьме руками нащупывающего перед собою путь.

И в этот момент он вдруг почувствовал, как чья-то невидимая рука сзади заботливо подталкивает его под одно место и направляет к двери. — Вот ты и попался, негодяй, — подумал бывший спецназовец, и, применив отработанный приём, нанёс сокрушительный удар по невидимому противнику. Но его кулак, как и следовало было ожидать, проваливается в темную пустоту. Понимая, что дело здесь явно нечистое, мужчина поспешил снова направиться к двери. И только он, было, вновь согнулся поискать ступеньки, как в то же мгновение невидимый, но всёвидящий в темноте противник, так врезал действующему охраннику всё по тому же месту, за которое только что заботливо подталкивал последнего к входной двери, что напуганный гость, не снимая штанов, сделал-таки то, ради чего вставал ночью.

Таким несчастным и посрамлённым он и предстал перед молодой женой. И едва дождавшись рассвета, ушёл на электричку, чтобы никогда больше в этом доме не появиться. Правда, в те дни его молодая жена ещё не молилась.

С того неприветливого приёма и началась история «нехорошего» дома. Когда-то, уже, будучи совсем ветхим, он достался их дедушке. Я не застал его в живых, но, как мне о нём рассказывали, был он человеком необыкновенно настойчивым и трудолюбивым. Вернувшись с войны, вчерашний солдат за бесценок приобрёл ветхое строение. Благодаря его усилиям бывшая развалюха превратилась в добротный пятистенок, который оставаясь в хороших руках, простоит ещё не один десяток лет. Понятно, что тот, кто так негостеприимно отнёсся к новому члену семьи, не мог не симпатизировать домовитому старику. А когда пришло время, и хозяин стал совсем уже немощным, даже жалел его. Перед самой дедушкиной кончиной он гладил ветерана по голове, и тот рассказывал, что будто слышал, как кто-то сочувственно вздыхал у него над ухом.

После кончины старика его внучка, уже со своей маленькой дочкой, приехали погостить на лето в деревенский дом. Молодая женщина к тому времени уже стала прихожанкой одного из московских храмов. Вернувшись домой, она единственная из всей семьи читала Псалтирь по усопшему. Вот во время молитвы всё это и началось. Молится человек перед иконами, а иконы висят в углу, где раньше стоял дедов диван. В соседней комнате через стенку, примыкая к тому же углу, у родителей располагается холодильник. Женщина, которая и молиться-то начала совсем недавно, открывает книгу, накладывает на себя крестное знамение, и видит, как на её глазах одновременно вспыхивают все иконы. И это белым днём. Вдруг крик из соседней комнаты: — Ой! Горим! Вбегает в комнату, а там пылает электрошнур от холодильника.

К тому дню, когда я пришёл освящать «нехороший» дом, пожары в нём уже больше не случались, зато во время молитвы дедушкина внучка стала слышать сильные удары в подоконник и цокот копыт сверху по потолку, словно на чердаке поселилась стадо коз или овец. А ещё маленькая девочка двух с половиной лет часто днём вдруг ни с того, ни с сего могла своим маленьким пальчиком указать в пространство дома, и, улыбаясь, произнести: — Деда.

Освящая дом, я прошёл по всем комнатам, потом вышел и окропил двор и огород. Подумалось: — Неплохо было бы покропить и на чердаке, — но, оценив высоту приставной лестницы, и представив себе, как полезу по ней на чердак в подряснике, епитрахили, да ещё и с кадилом в руке, решил воздержаться.

В ночь по освящению молодой женщине и её маме приснился один и тот же сон. Они видели покойного дедушку, который вместе с каким-то маленьким неказистым старикашкой ходят вокруг дома, а попасть в него никак не могут. — Что вы наделали?! — сердится дедушка, — почему меня прогнали? Это мой дом! Правда, это был последний раз, когда он дал о себе знать, вскоре дедушка пропал насовсем, и маленькая девочка его больше не видела. Зато овцы с козами продолжали нагло разгуливать по потолку и пугать членов семьи.

Снова мне пришлось возвращаться в «нехороший» дом, и, подвязав к поясу подрясник с епитрахилью, лезть по приставной лестнице на высоченный чердак. Добравшись до смотрового окошка и заглянув в пространство чердака, я ожидал увидеть всё, что угодно, хоть коз, хоть овец. Но кроме густого слоя опилок на чердаке, разумеется, не было ничего. Окропив пространство под крышей, в опилках и паутине мне повезло невредимым спуститься на твёрдую землю.

Иногда подумаешь про себя, другие мужики делом занимаются, машинами там управляют, паровозы водят, а я по грязным чердакам кадилом овец гоняю, а с другой стороны, и тот же машинист, как и водитель автобуса, возвращаются домой после тяжёлого трудового дня. Уставшие, они ложатся спать, чтобы утром снова вставать и идти делать своё нелёгкое дело, и никакие там козы, а тем более овцы, не имеют никакого права бегать у них по головам. Вот ради того, чтобы дать им спокойно поспать, я подвязываю к поясу полы подрясника, и, удерживая в одной руке кадило со святой водой, а другой хватаясь за перекладины, упорно взбираюсь по лестнице вверх.

Каждый год, вырываю недельку из своего служебного распорядка, и еду в Белоруссию. Раньше добирался поездом, а в последние годы пристрастился ездить на автомобиле. Как же я люблю совершать такие поездки. Ведь каждая из них, кроме самого факты перемещения в пространстве даёт ещё и непередаваемое чувство радости от совершаемого путешествия, в котором даже обычная остановка с целью перекусить превращается в настоящее тайнодействие. Ты останавливаешься где-нибудь на крупной автозаправке, достаёшь заранее припасённые продукты, раскладываешь их на багажнике и не просто ешь, ты набираешься сил перед очередным броском километров этак на триста. Рядом точно так же размяться останавливаются машины с номерами разных регионов, а ты стараешься отыскать земляков, и перекинутся с ними несколькими незначащими фразами. И от самого этого факта, что ты переговорил со своими, становится немного теплее.

В воскресный день, обычно после литургии мы выезжаем с матушкой на Минскую трассу и отправляемся к западной границе. Минское шоссе, превосходная магистраль, одиноко, вдали от городов и посёлков, проложенная через всю Белоруссию незаметно доставляет тебя к месту назначения.

Прошлым летом во время такой же поездки, переночевав в Барановичах, рано утром мы направились в Жировичи. Жировичский монастырь для белорусов место почитаемое, всё равно что Сергиева Лавра для русских. И для меня это место особое. Когда-то, очень давно, я мечтал поступить сюда на учёбу в духовную семинарию. Тогда отец меня не пустил, и я даже на него одно время обижался, хотя сегодня понимаю, поступить у меня тогда не было никаких шансов.

В Успенский собор мы попали только на окончание литургии. А уже после начался молебен с акафистом и мы вместе со всеми пошли приложиться к чудотворному образу Пресвятой Богородицы Жировичской, одной из главных христианских святынь Белоруссии, причём как для православных, так и для католиков. К своему стыду, живя в России, я не представлял как выглядит сама икона. Нет, конечно, мне встречались её обычные иконописные изображения, и я ожидал увидеть её какой угодно, но не такой, какой она предстала перед нами. Вместо привычной, писанной красками на доске иконы, мы увидели старинную камею из камня, размером шесть на четыре сантиметра.

Невозможно представить, сколько людей, начиная с 15-го века, молилось перед этой крошечной иконочкой. Когда в 1730 году католики короновали образ, только на саму коронацию собралось 38 тысяч человек.

Я вспоминал перед ней о моих родителях, к которым мы добирались, и не знал, что именно в это время моя мама ложится на операционный стол. Ей вживляли сердечный электростимулятор. Мама, зная, что я в этот момент буду вести машину, запретила сообщать нам об этом.

Потом по приезду в Гродно мы пошли навестить её в больнице, и мама показала нам молодого хирурга, который её оперировал. Я подошёл к нему и без обиняков привычно предложил отблагодарить его за операцию и американский кардиостимулятор. Врач, внимательно рассматривая крест на моей груди, ответил, медленно проговаривая слова: — Батюшка, мы же не в России. Ваша мама ветеран войны, а у нас в Белоруссии люди умеют быть благодарными. И мы не возьмём с вас ни копейки.

После прогулки по самому монастырю, уже почти на выходе мы столкнулись с пожилым монахом. Помню, это был большой чернявый грузный человек с некрасивыми грубыми чертами лица. Но само лицо смотрело на нас двумя живыми и очень добрыми глазами.

— Батюшка, — обратился он ко мне, — ты откуда?

Я ответил.

— О, — обрадовался монах, — тогда ты должен знать отца Николая из N-ского монастыря! Мы с ним ещё вместе в Лавре учились у преподобного Сергия.

— Отца Николая, да кто же его не знает!? Конечно, мы знакомы. Батюшка радуется, у нас с ним общий знакомый, и это сближает, он потирает руки и довольно улыбается.

— Тогда попрошу передавать отцу Николаю от меня поклон. Будь добр, скажи ему, что игумен Пётр, это зовут меня так, собирается в скором времени побывать в Лавре, вспомнить нашу молодость, помолиться у мощей преподобного.

И уж к нему-то я заеду обязательно, может, и в Лавре вместе побываем. Отец игумен беседует со мной, а мыслями, чувствуется, он уже там в наших местах гостит у своего семинарского друга.

Такие старые монахи по природе своей, как правило, люди очень простые и наивные, и в то же время мудрые. Мне всегда доставляет удовольствие, разговаривать с ними, это всё одно, что с ребёнком общаться.

— Батюшка, как я понимаю, вы скорее меня встретитесь с отцом Николаем, зачем же мне тогда ему от вас поклон передавать?

— Как это зачем!? Батюшка в недоумении, как можно не понимать духовную составляющую «поклона», и он немедленно начинает меня просвещать:

— Что ты, отец Александр, как же ты не понимаешь, в чём заключается смысл поклона. Неважно кто из нас и с кем раньше встретится. Ведь ты подойдёшь к отцу Николаю и скажешь ему обо мне. Человеку радостно, он же мой друг. Вот вы обо мне и помолитесь. А потом он при встрече со мною расскажет, что ты передавал от меня поклон, мы тебя вспомним и помянем в молитве. А где двое, или трое собраны во имя Христово, там, батюшка, и Церковь. Вот в чём смысл этого таинства — «передать поклон». Главное, отец, это общение между людьми. Господь дал нам возможность встретиться, значит, эта встреча для нас обоих полезна. Ни одна встреча, ни один разговор между верующими людьми не бывают бесцельными и бесплодными. Сегодня немного людей духовных, и мы учимся доброму в таком вот, как может показаться, «случайном» общении.

Манера отца игумена говорить сразу напомнила моего дорогого духовника батюшку Павла. Я вёл машину, и долго ещё вспоминал их обоих по дороге на Гродно. Не помню уже сколько мы проехали, миновали Слоним, и буквально через несколько километров по правую сторону от дороги увидели необыкновенный храм. Проехать мимо такого чуда всякому путешествующему и не остановится, определённо невозможно, и мы свернули в крошечное сельцо под названием Сынковичи. Образ древней церкви и сейчас стоит у меня перед глазами, но чтобы рассказать о ней, нужно быть одновременно и архитектором, и историком, и, несомненно, поэтом. Потому, что это действительно чудо в камне.

Церковь Архистратига Михаила стоит на этом месте уже шесть веков. И непонятно, то ли это церковь, служащая местным жителям ещё и как крепость, то ли это крепость, используемая ими же, но в качестве храма. Во всяком случае, на любого человека она производит такое впечатление, что до конца дней своих он её уже не забудет никогда, и не спутает больше ни с чем. Двери в храм не открывались, время уже было неслужебное, и мы с матушкой стали прогуливаться вокруг, фотографируясь на фоне древних стен. С его северной стороны нас привлекла могила юной матушки, которая умерла ещё в 19 — м веке всего двадцати лет отроду. Над ней стоит огромный памятник, возможно из-за этого она и сохранилась. Моя матушка сразу стала строить догадки о причине её смерти: — Наверное, родами умерла, бедная девочка, Царство ей небесное, — и перекрестилась. А я думал о том батюшке, который потеряв супругу в самом начале пути своего служения, был обречён на одиночество, ему-то было каково. Кстати, потом на стенде возле храма мы прочитали, что священник — вдовец прослужил на этом месте рядом с могилкой жены всю оставшуюся жизнь.

Мы уже было собрались уезжать, как к храму подъехала старенькая иномарка. Из неё вышел священник приблизительно одних лет со мною. Немедленно он направился в нашу сторону и представился:

— Протоиерей Арсений, настоятель храма, а вы, батюшка, из каких мест будете? Мы разговорились, и он пригласил нас посмотреть храм внутри.

Незнакомые люди, в силу обстоятельств обязанные поддерживать общение, обычно говорят о погоде, а священники о приходе. Сколько собирается народу на службу, как часто служат, есть ли кому помочь восстанавливаться, не докучает ли благочинный? Затем поинтересуемся детками, здоровьем матушек, и хватает ли на хлебушек. И такой чудный разговор может завязаться, что и расставаться отцам не хочется. Родственные души-то, и, слава Богу, что родственные. Но отец Арсений не стал интересоваться погодой, а сходу спросил, что я думаю о втором пришествии Христовом. И не успел я рта открыть, как батюшка тут же стал излагать его собственную точку зрения.

После небольшого экскурса в догматику отец настоятель стал рассказывать о храме, его истории и истории его восстановления. Такую красоту в советские годы чуть было не потеряли. Отец Арсений вспоминал, что мечтал в своё время восстановить храм, и как Господь благословил его стать здесь настоятелем. Он говорил о своих чувствах, а я его прекрасно понимал, мало какой священник останется равнодушен к виду разрушенного храма. Даже если ему никогда в его жизни не придётся в нём послужить. Разрушенный храм — это всё одно, что разрушенная душа. Как мечтал он о новой звоннице, и как неожиданно для него самого колокола прибыли в храм. Это обычная история, и здесь нет никакого чуда, ведь храмы восстанавливает Сам Бог, а человек просто принимает в этом процессе посильное участие. И никто не убедит меня в обратном, этот вывод — результат собственного опыта.

Отец Арсений подвёл нас к иконе Пресвятой Богородицы «Всецарицы». Образ написан недавно, и само письмо мне понравилось. Кстати, почти не приходилось видеть в белорусских храмах новых икон, написанных так, чтобы они останавливали взгляд и заставляли молиться. Отец Арсений, видя, что гостей икона заинтересовала, рассказал о чуде, случившемся у них в храме и связанном именно со «Всецарицей».

— К нам в храм по дороге в онкоцентр в Боровлянах, что под Минском, везли молодую женщину 28-и лет. Последняя стадия, а ребёнку всего четыре года. По просьбе больной мы отслужили молебен перед иконой Божией Матери, и они поехали дальше. Операцию ей сделали, но реального улучшения не было, слишком поздно, чтобы помочь. Её отправили умирать домой, и они снова проезжали мимо нашего храма. Сил у женщины уже почти не оставалось, но она снова попросила заехать помолится перед образом. Мы с сочувствием встречали молодую умирающую маму, но чем могли помочь? Ты же знаешь, отец, как тяжело видеть человека, надеющегося на Бога, а помощи не получающего. Кажется, в лепёшку готов расшибиться и от жалости и от бессилия.

Я и сам, подобно отцу Арсению, испытываю похожее чувство, и как тяжело бывает выходить из алтаря, когда к тебе приходят с известием, что человек, о котором ты столько молился, всё-таки скончался. Ты призываешь людей молиться, они хватаются за твои слова, как за соломинку, а в конечном итоге человек всё равно погибает. И ожидаешь услышать слова упрёков, вот, мол, ничего не значат ваши молитвы. Но, и это поразительно, никто не упрекает, люди приходят и благодарят даже просто за внимание и сострадание.

Отец Арсений продолжает: — Умирающую подвели к иконе. Она уже не могла стоять самостоятельно, силы её покидали. Женщина не боялась смерти, напротив, смирилась и даже ждала её как избавление от болей. Перед иконой она молилась вслух, но уже не о себе, а о своей маленькой четырёхлетней дочечке. — Матушка Богородица, я ухожу и никого не виню, на всё святая Божия воля, но мой ребёнок, кто ей заменит мать? Пресвятая, прошу Тебя, стань для моей девочки второй матерью, не оставь её своим милосердием и любовью.

Женщина молится и видит напротив своего лица руку, а вернее ладонь руки, висящую в воздухе. И эта ладонь начинает перемещаться вдоль её тела, но, не касаясь его непосредственно. Дольше всего рука зависает в местах распространения метастазов, и в голове, и лёгких, и почках. Ладонь медленно, но методично «считывает» женщину, и словно хозяйка влажной тряпкой, стирает с неё болезнь.

И она почувствовала, как начинают возвращаться силы. Через месяц вместо того, чтобы умереть, молодая женщина вновь предстала перед удивлёнными врачами. От следов болезни ничего не осталось. Только продолжала сочиться сукровицей место разреза на груди, и в голове осталось, может для напоминания, купированная и лишённая способности разрастаться опухоль. Возможно её и оставили с целью указать человеку новый путь. Ведь если в твоей голове реально висит такой дамоклов меч, страшное напоминание о недавней болезни, который при неблагоприятных условиях вновь может пойти в рост, то сделаешь всё, только бы остаться жить. И для неё это путь — жизнь без греха. Сейчас эта женщина наша прихожанка, она специально приезжает к нам, чтобы петь на клиросе. И ты знаешь, она действительно не грешит, ну, кроме обычных наших грехов: не туда посмотрел, не то подумал. Почему Господь так решил, почему именно тот, а не другой человек исцеляется и остаётся жить, не могу ответить, но то, что такие случаи происходят, тому я сам свидетель.

— Замечательная история, батюшка Арсений, благословите, но нам нужно спешить в дорогу. — А давайте я вам ещё кое-что покажу, смотрите. И он пошёл по храму, продолжая что-то говорить. Батюшка обошёл весь храм, и везде его голос звучал одинаково. Как, однако, умели в древности строить храмы, создавая в них необыкновенную акустику. Говорящего в храме человека одинаково хорошо слышно из любой точки. При этом нет наложения звуков друг на друга, и отсутствует эхо.

— Очень жаль, что вы так быстро уезжаете, — вздохнул добрый человек. Давайте на прощание я провозглашу вам «многае лета». Он запел, стараясь изо всех сил, но не рассчитал возможности своего голоса, и стал забираться очень высоко. И тогда, повернувшись к нам, начал жестами просить ему помочь. И мы на три голоса на высоких тонах запели эту чудную здравицу в древнем храме.

Наш путь продолжается, в эти дни на полях вдоль дороги шла уборка зерновых. Комбайн, обмолачивая валки с зерном, оставляет за собой длинные полосы из соломы. После него проходит трактор и при помощи специального приспособления прессует солому в прямоугольные тюки. Видимо под валками во влажных местах собирается всякая живность, и потому здесь же возле дороги мы увидели пару белых длинноногих аистов. Не обращая на нас никакого внимания, они важно прогуливались между валками в поисках пищи. И снова мы не могли ехать дальше, вышли из машины и, словно дети, хлопая от радости в ладоши, любовались этим белорусским чудом.

Потом, проезжая через лес, решили, наконец, остановиться в месте отдыха и позавтракать. Только расположились, как услышали резкий крик дятла. Он сидел на ветке немного поодаль от нас, и выглядывал из-за ствола дерева своими чёрными глазками бусинками. — Не забывайте, — мол, — о ближних.

— Отче, как странно, — удивляется матушка, — мы приехали в одно из самых посещаемых исторических мест Белоруссии. У отца Арсения таких паломников и паломнических групп по нескольку за день, а он не отпускал нас почти час. Мы уехали, а к нему сейчас наверняка заявится какой-нибудь автобус с туристами, и он снова станет демонстрировать им акустику храма, рассказывать о его истории и водить вокруг стен. Как ему это не надоедает?

— Знаешь, если воспринимать это как обычную работу экскурсовода, то действительно со временем всё может наскучить, а если как служение, то эти встречи превращаются в апостольство. Помню, как ещё не будучи в сане задал вопрос знакомому священнику: — Тебе не надоедает служить литургию, ведь она всегда одна и та же? Он мне тогда ответил: — Он всегда разная, но понимаешь это когда сам начинаешь служить. Словами этого не объяснить.

А другой раз сидим за столом с бывшим наместником монастыря, очень хорошим совестливым монахом. Он как раз отпросился из монастыря на приход и служил в обычном храме. — Отче, как я тебе порой завидовал. Ты служил себе в монастыре, каждый день у тебя была всенощная, каждый день литургия. Никаких треволнений с прихожанами, никаких семейных проблем. Служи себе и служи. Отец иеромонах посмотрел на меня испытующе, нет ли в моих словах издёвки, и ответил: — Да, отче, так оно и есть, каждый день всенощная, каждый литургия, и так каждый день. Одни и те же лица, одни и те же голоса, одни и те же разговоры. И так сегодня, и завтра, и через месяц, и через год. Это же невыносимо тяжело. Теряется всякий счёт времени, и ты выпадаешь из человеческого бытия. Я не выдержал монастырского уединения, истосковался по прихожанам, по их обычным проблемам.

Прошло несколько лет, батюшка выстроил прекрасный храм, открыл детскую школу, а потом всё-таки вернулся в монастырь. Монах должен быть монахом и жить в монастыре — его слова.

— Эй, глазки бусинки, мы о вас не забыли. Половинка варёного яйца на большом пне — это вам от нас. Пока-пока, а нам снова пора в дорогу.

Сейчас вспоминаю храм в Сынковичах, его чудотворный образ «Всецарицы». Прав был отец Пётр, не бывает у нас случайных встреч и случайных разговоров. Совсем недавно пришла беда в дом близких мне людей, живущих именно в тех местах, которые я здесь вспоминаю. И, слава Богу, что случилась тогда эта встреча с отцом Арсением, и как я ему благодарен, что не поленился он рассказать нам о том чудесном исцелении молодой женщины.

После нашей поездки на мою родину, мы с матушкой успели побывать и в Черногории, потом, вернувшись, служили у себя на приходе. И только в самом конце года я сумел выполнить просьбу отца игумена и передать от него поклон отцу Николаю. Однажды в году все мы встречаемся на общеепархиальном собрании, и там это было сделать удобнее всего. По правде говоря, я уже стал забывать о той просьбе, но увидев отца протоиерея, вспомнил и подошёл к нему поприветствовать.

— Батюшка, у меня к вам такое хорошее поручение, я обязан передать вам поклон от вашего близкого друга, с которым вы когда-то вместе учились. Мы с ним встречались в Жировичском монастыре, он мечтает с вами повидаться, а зовут его игумен Пётр. Я думал, поклон от друга вызовет у отца Николая, если не взрыв радостных эмоций, ну, так хотя бы улыбку. Но он молчал и грустно-грустно смотрел на меня:

— Отченька, а когда вы с ним виделись?

Я подробно рассказал об обстоятельствах нашей встречи и разговоре.

— Ты видишь, как бывает, — вздохнул мой собеседник. Это как во время войны, сперва приходит в дом похоронка, а потом неожиданное письмо. Вроде бы радоваться надо, а письмо, оказывается, раньше было написано. Отец Пётр был у меня в гостях, мы ездили с ним в Лавру, посетили общих знакомых. Он был счастлив, и звал меня в гости. А на обратном пути в районе Голицыно, это недалеко от Москвы, со второстепенной дороги наперерез их микроавтобусу неожиданно выскочил «камаз». Батюшка сидел рядом с водителем, на него основной удар и пришёлся.

Как ты говоришь, он учил? Передай поклон, и друзья о тебе вспомнят и обязательно помолятся? Молись и ты о нём, отче, через две недели под Рождество ему как раз сорок дней. И ещё хочу тебе сказать, в нашей жизни случайных встреч не бывает, хотя ты и без меня это знаешь.

О Мессинге я слышал, ещё, будучи мальчишкой. О его необыкновенных способностях тогда рассказывали какие-то совершенно невообразимые истории. Но истории эти тогда особенно не распространялись. Зато сегодня об этом человеке не знает, наверное, только одна Агафья Лыкова. Его жизнь таинственна и сам дар предвидения завораживает. Понятно, что на Мессинге в наше время можно неплохо заработать, ещё бы, для страны победившего оккультизма, такой интерес понятен и оправдан.

Вон, вчера ко мне подходит знакомая молодая женщина и рассказывает, как они всей семьёй ездили к дедушке целителю, в один из соседних с нами городков. Тамошний дедок, сидючи в окружении икон и в клубах дыма от кадильницы с ладаном, так умеет людей запугать разными порчами и проклятиями, что взрослый дядька в голос заплакал, во как испугался. Женщина спрашивает: — Батюшка, откуда такая дикость, что происходит с моими родственниками? Теперь они вновь к этому деду собираются ехать, порчу снимать.

Конечно, во многом такое поведение народа оправдано, телевизор посмотришь, а там тебе всё о маленьких зелёных человечках с утра до вечера вещают, о русалках, вампирах. Колдунов и экстрасенсов от мониторов палкой не отогнать, так они нам «помочь» хотят. Вот наш человек и входит в штопор. Простые люди, те честно пьют горькую, у них свои зелёные человечки, им не до киношных. А интеллигенция, вот наше слабое звено, та чаще всего и кидается во все тяжкие.

Но Мессинг — это вам не дешёвый фигляр из телевизора, это действительно великий медиум. Даже, может быть, новый «доктор Фауст». Мы вряд ли сможем представить границы его возможностей. Человек знал судьбы людей, знал, что произойдёт с ними через день, через год, через двадцать лет. Для него не было тайной время смерти любого из нас, включая и самого себя.

То, что это был дар от лукавого, в этом нет сомнения. Непонятно только, когда и как этот дар его нашёл, но мальчик уже в детстве был способен поражать современников. Дар развивался. Такого рода дары тоже способны развиваться. Кстати, и свою ассистентку Ольгу Мигунову в 1967 году он тоже выбрал исключительно по причине её мощных медиумических способностей, полученных той от бабушки цыганки. Бабушка, умирая, передала внучке своего «помощника». Мессинг готовил девушку на роль индуктора, который должен улавливать человеческие мысли.

Ольга описывает концерты, во время которых мастер абсолютно подчинял своей власти сотни людей, и в тоже время, в быту он поражал её многочисленными странностями. Так, например, его, человека, знавшего день и даже часть своей кончины, постоянно мучил страх смерти, она даже пишет, что этот страх был похож на помешательство. Боялся чёрных кошек, считал их вестниками беды, и если те перебегали перед ним дорогу, терпеливо ждал, когда кто-то из проходящих первым пересечёт «опасную» ментальную черту. Никогда не ездил в лифте один, мог полчаса простоять у кабины лифта в ожидании попутчиков. И вместе с тем, это был человек чудовищно гордый.

Помню, будучи в Черногории, мы с матушкой посмотрели отечественный фильм о Мессинге. Фильм так себе, скорее это была только попытка поставить вопрос о необъяснимых способностях необыкновенного человека, постараться представить себе его внутренний мир.

На следующий день после показа фильма мы с матушкой прогуливались вдоль берега моря в Свете Стефане, и говорили о великом медиуме. И вот, на входе в королевский парк со стороны острова, смотрю, на каменном возвышении лежит новенький толстый журнал. Я редко прохожу мимо таких вещей, беру в руки. «Караван», 4-й номер за этот год, открываю и сразу же натыкаюсь на большую статью Ольги Мигуновой о своём учителе.

Ольга пишет, что Мессинг прожил 15 лет со своей женой, которую любил безумно. Любил и в то же время знал даже час, когда она уйдёт. Каждый новое утро начиналось для него печалью, что день разлуки с любимой стал ближе на целую ночь. Боясь передать дар потомству, Мессинг лишил себя счастья иметь детей. После смерти жены он ездил к ней пообщаться на кладбище. Он так и говорил Ольге: «Был на кладбище, говорил с Аидой». И это не просто слова. С умершими действительно можно разговаривать.

Как-то в одном из колледжей я общался с молоденькими девушками. И во время разговора одна из них спросила меня: — Как вы относитесь к тому, что я хожу на могилу к брату и разговариваю с ним? Я сперва её не понял, а потом она подтвердила, что у них происходит самый настоящий разговор, только она не ручается за то, что кто-то кроме неё ещё способен слышать голос погибшего брата. Оказалось, что в своё время к ним в городок приезжала женщина экстрасенс, которая в течение нескольких дней проводила занятия с желающими. — Так что, батюшка, у нас теперь многие способны разговаривать с умершими.

А вот случай, в котором я сам непосредственно столкнулся с чем-то похожим. Пожилая женщина обратилась ко мне с просьбой освятить квартиру, в которую она пришла после смерти первой супруги её мужа. Женщина жаловалась, что не может спать на кровати, где раньше спала прежняя хозяйка. Ночью ей постоянно доставалось: то она почувствует, как в том месте, где ещё минуту назад ничего не было, образуется «горошина», что не будет давать ей спать. А — то, только-только засыпать начнёт, а кто-то её возьмёт и ударит. Когда муж уезжал на пару дней к детям в Москву, то ночь для бедной женщины превращалась в сущий ад, она слышала шорканье тапочек, скрип половиц. В такие вечера она предпочитала уходить ночевать к себе в квартиру. Всё, что происходило в доме, происходило именно с ней, хозяин ничего не слышал и считал её жалобы блажью. Тем не менее, согласился на освящение дома.

В квартире меня поразило обилие фотографий прежней хозяйки, и, прежде всего, её огромный портрет маслом. С портрета на меня смотрела очень приятная женщина в годах. Написан он был вполне добротно, но непонятно зачем внизу изображения были, словно на памятниках, добавлены её фамилия и имя отчество, и так же, даты рождения и смерти.

— Странный портрет, — замечаю. К чему здесь эта надпись и годы жизни? Он мне больше памятник напоминает. Оказалось, что бабушка скончалась в Москве у детей, тело её сожгли, а урну с прахом, по какой-то причине не взяли. И получается, что могилки её нет, а если детям захочется придти поплакать над останками мамы, то идти им, кроме как к воротам крематория, и некуда. А вот этот самый портрет и стал для дедушки, своего рода могилкой супруги, он с портретом разговаривал, как с живым человеком.

Я настоял, чтобы портрет-памятник убрали из квартиры, и после освящения все эти шорохи и прочее прекратились. Ольга, ассистентка Мессинга, рассказывала, что мастер не сомневался в том, что его покойная жена через свои фотографии всматривается в неё и даёт ей оценку.

Я уже говорил, что Мессинг панически боялся смерти, и когда Ольга начинала высмеивать его странности и суеверность, то Мессинг однажды ответил: — Ты не понимаешь, смерть всегда ходит рядом и только ждёт твоей оплошности. Всё может измениться в любую минуту, и в тоже время ничего нельзя изменить.

Великого медиума постоянно сопровождало чувство страха и одиночества. Жить и знать самое печальное о других людях, не имея возможности что-либо изменить, для него стали сущим адом. Удивительно, но он никого никогда не предупреждал о грядущей опасности и не вмешивался в течение судеб. Видимо имел печальный опыт. Мессинг не был христианином, не мог молиться. Хотя в детстве родители мечтали видеть его раввином и прилагали все усилия, чтобы мальчик пошёл по духовной стезе, но тот противился. И вряд ли впоследствии сохранял детскую религиозность. Во всяком случае, он сам искал объяснения своим способностям. Никто не пишет, что видел его молящимся.

И ещё одно очень важное замечание: медиумы, колдуны не бывают счастливы в любви, они теряют всех, кого горячо любят. Так, сам Мессинг прожил в браке только 15 лет и больше не смог полюбить, мучаясь от разлуки с женой, а Ольга, его ученица, в день свадьбы стала вдовой. Такие люди имеют семьи, но позволить себе большое чувство они не могут.

Во время Рождественских чтений, году в 2003, я слушал на секции у Дворкина выступление одного психолога из Минска, он занимается реабилитацией жертв тоталитарных сект. Психолог рассказывал о том, как его удивило, в том же Минске, неожиданное появление большого числа художественно одарённых детей. Он никак не мог понять, как может восьмилетний малыш писать стихи с таким взрослым содержанием?

Однажды ему повезло попасть на выступление юных поэтов. И при непосредственном общении с детьми он пришёл к выводу, что юные дарования стали своего рода всё теми же медиумами, а при их подготовке применялись методы оккультного воздействия. Через детей, используя их как ретрансляторы, некие инфернальные личности с «того света» надиктовывали свои земные воспоминания и любовные похождения. А родителям оставалось только гордиться «способностями» своих детей.

К проявлениям такого рода медиумизма, я думаю, можно отнести и феномен знаменитой Нади Рушевой. Девушка сама говорила, что видит рисунок на листе заранее, бумага, словно начинала вспучиваться на тех местах, где нужно было провести линии. Её иллюстрации к «Мастеру и Маргарите», вообще признаны лучшими. Вдова Булгакова на рисунках девочки увидела предметы, о которых та никак не должна была знать, тем не менее, она их написала и очень достоверно. Ребёнок писал то, что ему в его разуме уже нарисовали.

Читаешь о таких вещах и думаешь, порой: — Эх, мне бы такие способности, как у Вольфа Григорьевича, ну или хотя бы знать о том, что вот этот конкретный человек уйдёт из жизни в течение ближайшего полугода. Тогда бы я ему точно проходу не давал, при каждой встрече тащил бы его в церковь, и уговаривал покаяться. А самоубийств у нас в приходе вообще бы тогда не стало.

Ведь сколько раз уже было такое. Ни с того, ни с сего, вдруг, начинает мне встречаться какой-нибудь человек. Встречается и встречается, а до этого я его месяцами мог не видеть. А потом, как гром среди ясного неба: — Батюшка, вы бы отпели такого-то. И мурашки бегут по телу. Эх, думаешь, может это мне Господь подсказывал, бей тревогу, вцепись в него и тащи в храм, не дай душе погибнуть. И так больно станет, что хоть плачь.

Вспоминаю один такой случай. Вот так вот, в течение недели мы каждый день пересекались с одним молодым предпринимателем, я его ещё мальчиком помнил. А потом ему висок и прострелили. Я себе всю голову сломал, почему так произошло, и смог бы я что-нибудь для него сделать за эту неделю перед гибелью, сумел бы привести его в церковь?

Прошло время, и мне рассказали про него такую историю. Через несколько месяцев после рождения маленькому Серёже внезапно стало плохо, и он фактически умирал на руках у матери. Вызывать и ждать скорую было бы дольше, чем самой добежать до больницы, дело происходило в Москве. И мать, как была в ночной сорочке, бежала по проезжей части и кричала: — Господи! Оставь мне его, дай ему жить, и я посвящу его Тебе! Мальчик выздоровел, но о Боге уже никто не вспоминал. О своём обещании мать забыла сразу же, и в храм Серёжу так и не привели.

Думаешь, если человеку жизни не хватило, то, что можно было бы сделать за последнюю неделю? Но, с другой стороны, ведь, мы, же тогда зачем-то с ним пересекались, и каждый день.

Странные бывают совпадения. И порой, просто мистические истории. Обращается недавно ко мне молодая женщина и говорит приблизительно следующее: — Батюшка, несколько лет тому назад я вместе с сыном стояла у нас на платформе, ждала электричку. Идёт нищенка, подходит, останавливается возле нас и просит милостыньку. Я ей подала, та поблагодарила и говорит: — Дочка, когда твоему мальчику исполнится 11 лет, тебе нужно будет ввести его в алтарь, иначе он у тебя погибнет. И пошла дальше. Вот, ему сейчас уже 11. Батюшка, пожалуйста, вы не могли бы его ввести в алтарь?

Я понятия не имею, что была за старушка нищенка, зато я знаю, что означает «ввести ребёнка в алтарь». Это значит, что мальчик должен постепенного готовиться и начинать помогать священнику в алтаре. Подавать кадило, выносить свечу и исполнять всякие другие мелкие поручения, но самое главное: во время литургии он будет находиться рядом с престолом, на котором совершается Таинство таинств. Быть причастным величайшему и необъяснимому чуду, в котором хлеб и вино становятся Телом и Кровью Спасителя.

Пытаюсь объяснить это маме. Она стоит и покорно слушает, но после того, как я замолкаю, снова просит ввести и вывести мальчика из алтаря. В её памяти остался страх от слов той старушки, а в том, что я введу мальчика в алтарь, она видит только некое магическое действие, в результате которого ребёнок спасётся. Да не спасётся он так, ему нужно к церкви прилепиться, стать верующим человеком, и не пойти по возможно гибельному для него пути греха, но мама и слушать меня не хочет. Конечно же, я не стал ей отказывать и сделал то, о чём она просила. Ни мальчика, ни мамы с тех пор я больше в храме не вижу.

Здесь как-то захожу к нам на рынок. Народу было немного, что-то купил, стою, укладываю сумку. Подходит ко мне знакомый мужичок, пьяненький. Обычно я «дружу» со всеми алкашами, потому, что они регулярно «стреляют» у меня на водку. Вы будете меня осуждать, но сами подумайте, как я могу отказать человеку, который прежде, чем «стрельнуть», обязательно перекреститься, достанет с груди крестик и истого его расцелует. А уж только потом, со взглядом истинно верующего православного запросит на опохмел.

Но этот мужичок креститься не стал. Я его хорошо знаю, он неплохой кровельщик, и мы его даже несколько лет назад просили помочь нам перекрыть крышу на храме, но не сошлись на цене работы. По природе своей человек он злой, и как выпьет, сразу начинает людей обижать. Чувствую, не случайно подошёл. И действительно, говорит мне: — Батюшка, какой же ты всё-таки гад. Вот ты даже представить себе не можешь, какой же ты негодяй.

Я стою, молчу. Мой принцип: с пьяным не спорь, пусть говорит что хочет, потом разберёмся. Этому меня ещё ротный научил. Он у нас однажды застукал одного курсанта пьяным и потребовал от него объяснительную в письменном виде. Тот ему так и написал: «Товарищ капитан, вот, я смотрю сейчас в ваши голубые глаза. Какие же у вас, всё-таки, добрые глаза». После того случая ротный и сформулировал мудрый вывод: с пьяным не связывайся. А поскольку я тогда был дневальным и свидетелем этой сцены, то ротный мне эту сентенцию и выдал.

А мужичок продолжает: — Ты меня уже давно похоронить должен, я по твоим словам уже года три, как в могиле должен гнить, а я вот он, живёхонький, — и стал пританцовывать, чтобы предъявить мне, что он действительно жив, если я в этом сомневаюсь. Ты что мне тогда сказал? Что мне год жизни остался? Да я из-за тебя, гада, целый год пил, смерти боялся. У-у-у, дать бы тебе сейчас в ухо.

У меня волосы дыбом встали. Да, что я тебе, Мессинг, что ли?! Когда же это я тебе напророчил? И стал припоминать тот наш с ним давний разговор. Мы его тогда просили поработать, а он нам такую цену загнул, что мы задохнулись от возмущения. — Петрович, вот, сколько тебе сейчас лет, — спросил я его тогда? — Ну, 57, а что? — А ты знаешь, сколько сейчас у нас мужики по статистике в среднем живут? 58 лет. Может и тебе остался всего-то какой-нибудь год. Так ты о душе подумай, оставь о себе добрую память, помоги храму, и люди будут тебя вспоминать и молиться о тебе.

Человек на полном серьёзе решил, что священник предрекает ему последний год жизни, но вместо того, что бы задуматься о душе, бросился во все тяжкие. А я всё никак понять не мог, почему он со мной не здоровается? Вот и спасай тут человечество. Он живёт и радуется, и мне же за это хочет в ухо дать.

Начинаю понимать молчание Мессинга.

Это было давно, я тогда ещё служил в другом храме. И одна тамошняя прихожанка однажды меня попросила: — Батюшка, ты бы поговорил с моим племянником. Хороший парень, музыкант, Гнесинку с отличием окончил. Писал одно время для кого-то музыку, а теперь вот всё забросил и, стыдно сказать, выступает в мужском стриптизе. Вадик у нас сирота, ни отца, ни матери уже нет, я его единственная тётка, и беспокоиться о нём больше некому. Он хоть парень и взрослый, ему уж недавно 30 стукнуло, а всё как дитя. Пытаюсь с ним говорить, он меня и слушать не хочет, говорит, что стриптиз — это такая же форма современного искусства, как и всё остальное, и имеет равное право на существование. А если тебя, мол, смущает, что я перед людьми раздеваюсь, так, ты же сама телевизор смотришь, а в нём каждый второй без штанов, и ничего, все довольны.

Поговори с ним, батюшка, может, у тебя для него подходящее слово найдётся.

Думаю, где же я возьму такое слово для 30-тилетнего человека, окончившего Гнесинку, да ещё и с отличием. Будь бы он человек верующий, было бы проще, можно сослаться на авторитеты. А так, спор неминуем. И что я могу ему противопоставить, ведь он в искусстве понимает и разбирается куда как лучше моего. К позору своему, я ведь до сих пор нотной грамоты не знаю, хоть иногда и подпеваю на клиросе. Бывает, регент предложит музыкальную партию разучить, а потом вспомнит, и с досадой: — Ах, да, батюшка-то у нас «слухач».

Не помню, что бы в детстве в моём окружении кто-нибудь интересовался музыкой, или рисовал, а если и пели, то только за столом. Поэтому, когда, будучи учеником восьмого класса, я попал в Каунас и впервые увидел картины Чюрлёниса, то и стали они для меня подлинным откровением. Я ничего тогда ещё не знал о «Мире искусства», почти ничего не слышал о художниках и поэтах серебряного века, да и не только серебряного. Эти картины просто во мне всё перевернули. Никогда не думал, что можно нарисовать тишину, и изобразить в красках покой. Я увидел, как на полотне творец раскрывает сокровенную часть души, и не просто раскрывает, а, словно выворачивается наружу. И так писать, мог только тот человек, что способен был видеть звуки и различать музыку красок, по-другому и не скажешь.

Ещё через несколько лет одна из моих подружек по институту принесёт мне старое Евангелие, найденное ею на чердаке. Я стану читать Нагорную проповедь и плакать от непонятного охватившего меня чувства. И не потому, что до меня дойдёт её смысл, а скорее от красоты и необычности звучания самих евангельских стихов. Эти слова завораживали и обещали надежду.

Тогда в музее на фоне замершей тишины я увидел отважного человека, напряжённо натягивающего лук, готового пустить стрелу в огромную хищную птицу, облаком нависшую над лучником. Нужно было идти, а я не мог расстаться с этим стрелком, стараясь, буквально, впитывать в себя каждую частичку полотна. И стрелок, словно бы наполнял меня энергией радости.

Мои одноклассники давно ушли вперёд, а я всё не мог оторваться от Чюрлёниса. Потом, всё-таки, сделав над собой усилие, чуть ли не бегом последовал за ними. Почему-то в музее кроме нас никого не было. Если у полотен Чюрлёниса ещё встречались люди, то в других залах я вообще никого не видел. В зале современного искусства мне, наконец, удалось нагнать своих. Нагнал, и сразу же пожалел об этом: именно в тот самый момент один из наших ребят под общий одобрительный смех остальных писал в кувшин, тоже выставленный в числе экспонатов. Привычных для музеев тётенек смотрительниц не было, и никто не наказал озорника.

Пройдут годы, и в разговоре со своей родственницей, тогда профессором Московской консерватории, я буду недоумевать: — Почему в Латвии и Эстонии такое нетерпимое отношение к русским, и почему в Литве русский человек мог так легко получить гражданство? Достаточно было местной прописки. Знаю случай в одной русской семье, муж, в момент самоопределения Литвы, уехал на заработки в Сибирь, а его жене чиновник литовец подсказывал где, и как ей нужно расписаться за мужа, что бы тому получить литовское гражданство.

И профессор мне скажет: — Когда-то я специально изучала прибалтийский фольклор, и пришла к выводу. Народное творчество латышей и эстов — образно говоря, это «два притопа — три прихлопа» а вот литовский фольклор — это основательность и глубина, которые и позволили впоследствии появиться гению Чюрлёниса. Литовцы не боятся, что мы повредим их самобытности, они сами, кого хочешь, «переварят» в своих недрах, а те, другие слабенькие, они нас бояться и всячески отгораживаются, им не на что опереться. Я не удивлюсь, если литовская земля даст нового Чюрлёниса, а вот земли других прибалтов, если и способны чем-то прорости, то разве что только фашизмом. Удивительно, человек, как в воду смотрел.

Оканчивая школу, я неожиданно для себя узнал, что мой старинный приятель Серёга Лом коллекционирует художественные репродукции, и мало того, ещё и сам дважды в неделю рисует в изостудии. Он с таким увлечением рассказывал мне о художниках, что и меня заразил филокартизмом, и заставил собирать художественные альбомы.

Я тогда стал просить Серёгу нарисовать для меня лучника, и мы даже специально ездили в Каунас, чтобы получше всё рассмотреть. Сколько было радости, когда лучник наконец-то занял место на стене моей комнаты.

Кстати, именно от Лома я узнал, что ранимая душа Чюрлёниса, как это и нередко случается с гениями, была повержена, в конфликте с суровой прозой тогдашней жизни. Заболев тяжёлым нервным заболеванием, он умер в психиатрической больнице в возрасте 35 — ти лет.

Ещё, будучи школьником, я много читал, но всегда бессистемно, причём, почти не интересуясь классикой. Лом научил меня читать классику. И мне в срочном порядке пришлось навёрстывать упущенное. А потом, попав на практику в одну белорусскую деревню, я познакомился с Ольгой, молодой немкой из Алма-Аты. Как и любая женщина, она мечтала о семье, и вышла замуж за простого, совершенно неграмотного, но очень доброго человека, по имени Франц. Он-то и привёз бывшую заведующую университетской кафедрой немецкого языка к себе в деревню. Ольга получила мужа, но лишилась всего остального. Франц, немного со мной пообщавшись, обрадовался: — О! Надо тебя с моей женой познакомить, и немедля потащил к себе домой. Ольга, истосковавшись по самому процессу обучения, с удовольствием взялась натаскивать меня по литературе. К ней ещё из Минска приезжала подруга, историк и философ по образованию. Так что, во время практики мне, в отличие от одногруппников, некогда было наслаждаться юностью. За четыре месяца под руководством моих учителей я перелопатил кучу книжек, да ещё и получил домашнее задание в объёме двухсот наименований для обязательного прочтения.

Во время моих постоянных мотаний по библиотекам я и познакомился с Ней. Это была первая девушка, обратившая на меня серьёзное внимание. Мы долго, и с переменным успехом дружили, а перед самым уходом в армию, я, наверно боясь потерять, словно попугай, всё мучил её одним и тем же вопросом, станет ли она меня ждать? Но в ответ она только молчала. Наконец, я не выдержал и поставил вопрос ребром: — Так ты будешь меня ждать, или нет!?

Мы тогда стояли на мосту через реку, спиной к перилам. И вот, когда ей уже было невозможно отвертеться от ответа, в самый ответственный момент, на мост въезжает уазик, и, словно нарочно, буквально рядом с нами переворачивается вверх колёсами, скользит на крыше, вновь переворачивается, встаёт всё на те же колёса, и, как ни в чём не бывало, продолжает движение. А мы так и застыли с открытыми от удивления ртами.

Я не знал, что ждёт меня в армии. Если бы призывался сегодня, то взял бы с собой Евангелие, а тогда переписал в записную книжку чуть ли не всего Басё.

Через несколько месяцев получил от неё письмо со стихами, в которых была такая строчка: «Без тебя мне и Москва — глушь. Прочитал и счёл, что это её ответ на всё ещё продолжавший мучить меня вопрос: «Так ты дождёшься меня»? А ещё через два месяца мама неожиданно написала, что моя подружка вышла замуж.

Последние полгода моей службы прошли в Минске. Нас четверых курсантов, прибывших в округ на стажировку, поселили в одной из частей вместе с молодыми солдатами. С ними и мы прожили около двух месяцев. Правда, сказать «прожили» это слишком громко, мы просто с ними ночевали в одной казарме, и ещё они съедали наш паёк. После перевода в Минск мы уже физически не могли питаться солдатскими харчами. Пока были деньги ходили в обычную столовку, кормили там очень прилично.

Молодёжь, с которой мы жили, поначалу нас опасалась, всё-таки мы, в соответствии с их табелью о рангах, были «дедушками» и могли требовать от них ну, хотя бы, лучших кусков пищи. Но поскольку мы на них не обращали внимания, то вскорости ребятки стали сами в своей среде устанавливать собственную иерархию. Всё это сопровождалось частыми стычками и мешало нашему быту.

По планам руководства мы должны были в конце октября отправляться в запас, но произошло событие, в корне перечеркнувшее наши надежды. Из нас, четверых курсантов один был старше всех, ему тогда уже исполнилось 27. В казарме он с нами жить не стал, нашёл себе женщину и проводил у неё всё свободное время. Но и такое положение дел его не устраивало, и он, желая уволиться из армии пораньше, предложил отцам командирам что-то очень хорошее взамен за свою свободу. Те с радостью согласились, но поставили ему жёсткое условие. В случае, если он их обманет, то нас, его товарищей, оставят служить до нового года. Так мы, ничего не подозревая, стали заложниками нашего друга. Разумеется, что ничего он им не привёз, а нам, уже предвкушающим дембель, вдруг объявили, что срок нашей службы продлевается ещё на два месяца.

Вот хуже всего такие, как говорят поляки, «несподянки», или неожиданности. Во-первых, деньги мы уже проели, а, во-вторых, молодые воины, разъезжаясь по частям, утащили почти все мои личные вещи. Наступали долгие холодные осенние вечера, и ещё два месяца одиночества в прекрасном, но насквозь продуваемом, городе Минске, это было невыносимо.

Просить у родителей я постыдился, зато узнал, что такое голод. Из оставшихся ресурсов мне с трудом удавалось выкраивать по нескольку копеек на то, чтобы купить на день буханку хлеба, заварка у нас ещё оставалась. Один из курсантов, находясь на суточном дежурстве, питался при штабе округа, а другие два дня до следующего дежурства нужно было как-то выживать. Ещё из расчёта на троих, мы сбрасывались и покупали на два дня пачку самых дешёвых сигарет.

Никогда не забуду, в те дни меня зачем-то послали в офицерскую столовую. Захожу, а на столах расставлена еда. И у каждого прибора стоит салатник с салатом оливье, мой самый по жизни любимый салат. Я его увидел, и застыл. И глаз оторвать не могу. Чувствую, собой не владею, сейчас украду и съем, но на моё счастье, в этот момент из подсобки вышел кто-то из работников столовой. Он-то и перехватил мой голодный взгляд и немедленно вытолкал за дверь.

Иногда думаю, зачем Господь дал мне испытать такое продолжительное чувство голода? Сейчас понимаю, что человеку нужно научиться ставить себя на место другого, а как можно понять голодного и влезть в его шкуру, если сам постоянно сыт?

Но хуже голода были эти бесконечно долгие тёмные вечера в огромной пустой казарме. После переезда в Минск у меня почему-то, может от того, что дом стал ближе, стала выходить наружу, казалось бы, уже преодолённая тоска по моей подружке. Вот умом вроде всё понимаю, нет её, той бывшей моей девушки, есть чужая мне женщина, даже имени её, той которую я знал, уже нет, а тоска есть. Такое бывает, человеку, например, ногу отрежут, а она у него продолжает болеть. Ноги нет, а она болит, такая фантомная боль. Вот и меня тогда мучила эта фантомная боль. Той девочки, что любил, уже нет, а тоска есть, и заглушить её не было сил.

Имея свободу передвижения, но, не имея денег, я всё сводное время проводил в публичной библиотеке или художественном музее, где и познакомился с молодым искусствоведом Серёжей Молотковым. Серёжа был добрый человек, но почти такой же нищий, поэтому я ему даже и не намекал на постоянно сопровождающее меня чувство голода, хотя от чая, из вежливости, никогда не отказывался. Мой новый товарищ в свободную минуту сопровождал меня по залам, и рассказывал интереснейшие вещи. В разговорах с ним я забывал обо всём.

Вспоминается один чудесный день, нам выдали денежное довольствие, в несколько рублей, и я спешил на встречу с Серёжей в какое-то кафе при большом гастрономе. Серёга пригласил меня на чашечку кофе. Не будучи тонким знатоком напитка, я мгновенно опрокинул в себя эту крошечную кружечку и поспешил купить что-нибудь посущественнее, в те дни я предпочитал объём всему остальному. Серёжа, молча, наблюдал, как я проглотил четыре заварных пирожных, запивая их молоком. После того, как всё, к сожалению, было съедено, я попросил товарища о помощи: — Серёжа, ты знаком со многими художниками, подскажи, мог бы кто-нибудь из твоих друзей, хотя бы в карандашном наброске, изобразить для меня что-то наподобие лучника, как у Чюрлёниса? Я не стал вдаваться в подробности, что мне тогда было плохо и нужно на что-то опереться, пережить время долгих холодных вечеров казарменного одиночества. Знаю, что Серёжа пытался помочь, но у него ничего не получилось. — Лучника, просто так, с ходу не напишешь, — скажет он потом, но зато подарит мне его маленькую оригинальную репродукцию.

Буквально в эти же дни, случайно в троллейбусе познакомился с одним гравёром. На вид — простым работягой и любителем выпить, но говорил он так, как имеющий право. Через несколько дней я был у него в мастерской, в подвале жилого дома. И помню его серия гравюр на тему войны, и особенно одну из них: сперва далеко в углу ты видишь приближающиеся к тебе точки, в которых начинают угадываться мухи. Мухи становятся больше, и ты уже видишь, что это вовсе не мухи, а бомбардировщики, из которых сыплются бомбы. Внизу на земле люди, они ещё ничего не знают и радуются жизни. А на их головы уже сброшены бомбы.

Прощаясь, он сказал: — Хочу, чтобы люди, смотря на мои работы, думали о чём-то ещё, кроме колбасы. Искусство обязано тревожить совесть.

В назначенный час в храм вошёл молодой человек, небольшого роста, с головой, остриженной наголо. Было заметно, что он пластичен и легко владеет телом. — Вадик, — представился молодой человек. — Действительно, «Вадик», на большее не тянет, — подумал я, — неужели в стриптиз берут таких малышей? Он же ниже меня.

Вадик, зная, что я в курсе их с тёткой споров, сразу перешёл к главному: — Батюшка, я не считаю, что то, чем занимаюсь хуже того, чем занимается наша эстрада и телевидение. Стриптиз — это такой же творческий процесс, как и всё остальное. Вот я, например, работаю в бригаде и на фоне ребят здоровенных качков. Конечно, с виду я мал и неказист, зато изобретателен и умён. Мне удалось определиться со своим собственным амплуа, я в бригаде наподобие клоуна. Когда я раздеваюсь, и вот уже остаются последние детали, вдруг при общем напряжённом ожидании у меня на причинном месте выскакивает слоник с хоботком.

— Слоник! — отзываюсь я неожиданно, — а какого цвета? — Зелёного, — отвечает Вадик. — Зелёного, это хорошо, радостно. — В том-то и дело, люди смеются, у них улучшается настроение. Или я поворачиваюсь к ним задом, а у меня там какая-нибудь хохма написана, при свете её не прочтешь, а когда он гаснет, так сразу и взрыв смеха. Заставить людей смеяться — это нелегко, а у меня получается, многие признают, что я талантлив.

Я слушал его и думал, когда-то гений Чюрлёниса вступил в конфликт с жестокой действительностью и гений сошёл с ума. А сегодня уже действительность, вступила в конфликт с нашей логикой. И уже мир, в свою очередь, не устоял и подвинулся рассудком. Как же мне, убедить тебя, талантливого музыканта, что путь, которым ты идёшь, это не тот путь, которым стоит идти, даже если за него тебе платят неплохие деньги.

И вдруг неожиданно для себя стал рассказывать ему, как мы ездили с Ломом в Каунас, чтобы нарисовать лучника, про пьянчужку гравёра, уверенного в том, что подлинное искусство должно будить человеческую совесть, и вести к Небу.

— Вадим, ты художник, в тебе Божий дар, тебе и творить, но и отвечать за свой талант ты будешь перед Богом. Я обычный смертный и не в праве тебе что-то советовать, но мне бы очень хотелось, чтобы слова того гравёра стали и для тебя жизненным камертоном. Жизнь, Вадим, пройдёт быстро и незаметно, а тебе ещё нужно успеть написать своего «лучника».

Где-то месяц спустя после того разговора Вадим заехал ко мне поделиться радостью. Неожиданно одна известная рок группа пригласила его работать над музыкой для их нового альбома.

С тех пор мы с ним больше не встречались.

У меня есть хороший товарищ, он такой же священник, как и я. В семье у них было трое братьев, а воспитывала их мама одна. Старший из них, потом уехал в Питер, и там погиб, несчастный случай. Младший брат спился и умер оттого, что никто ему во время не дал опохмелиться, а средний, пройдя тяжелейшим путем очищения, стал служить у престола.

Вот он мне и рассказывал. Однажды, отслужив воскресную литургию, он, пока в трапезной накрывали обед, сел в кресло и, как говорит, немного задремал. Видит, стоит перед ним его младший брат. Батюшка в тот момент ещё ничего не знал о его смерти. А накануне, тот у себя на родине зашел в кафе, попросил ему налить, а заплатить было нечем. Ему отказали, он сел на стул, и здесь же в кафе умер, ему было всего 26 лет.

Так вот, младший брат спрашивает: «Брат, что со мной происходит? Я не могу ни с кем заговорить. Меня никто не видит, не слышит, дотрагиваюсь до людей, а они не чувствуют. Я все время один. Что со мной, брат»? Я его в ответ спрашиваю, говорит батюшка: «А ты часом не помер»? «Помер? А что же мне тогда делать»? недоумевает младший брат, «идти на кладбище»? «Нет, иди пока домой».

«Я очнулся», продолжал батюшка, «или лучше сказать, пришел в себя, это не было сном в полном понимании, скорее какая-то полудрёма. Немедленно связался с матерью, и та подтвердила, что в то воскресенье был уже девятый день со дня смерти младшего брата». Сама, будучи женщиной неверующей, она не стала тревожить сына священника, расстраивать его.

«Ты подумай», говорил он мне, «брат девять дней не понимал, что умер. И там никому до него не было дела, он никому не был нужен».

Явления из мира умерших в мир пока живых дело, хотя и редкое, но вполне обыденное. Так и у нас, жил в поселке человек по имени Иван Григорьевич. Мы с ним прожили в одном доме наверно лет пятнадцать. Был он в своё время начальником среднего уровня, со мной знакомства не поддерживал, но знаю, что наблюдал со стороны. Посмеивался над моим приходом в Церковь, а уж как я стал священником, встречая меня, откровенно смеялся. Нет пророка в своем отечестве, нет, и не будет.

Знаю, что охоч был мужик до женского пола, жена даже одно время уходила от него, но потом родили девочку, плод их примирения, и семья сохранилась. Правда, со временем девочка подросла и повела не очень хороший образ жизни. А потом, когда к нам пришли наркотики, в зависимость от них тогда попали многие, и та девочка, к сожалению, тоже.

Выйдя на пенсию, Иван Григорьевич остепенился постоянно ездил велосипедом на дачу, и стал на удивление заботливым семьянином. Узнав, что неизлечимо болен, постарался сделать дома посильный ремонт, починил сантехнику и умер на руках у жены. Заносить его тело в храм он не велел, но на заочное отпевание согласился. Тронуло то, что, уходя, человек заботился о своих близких. Меня не обижали его насмешки в прошлом, и я совершал все, что мог в его память с добрым чувством на сердце.

Окончилось время заказанного по нему сорокоуста, и я забыл о нём.

Прошло не более трех месяцев после его кончины, и наступало время начала Великого поста. В день Прощеного воскресения, уже перед тем, как мне окончательно проснуться рано утром на литургию, я увидел Ивана Григорьевича. Он стоял передо мной одетый в свою обычную одежду, в которой ездил на дачу. И хотя все пуговки на пиджаке и рубашке были у него на месте и застёгнуты, а на голове была неизменная фетровая коричневого цвета шляпа, но что-то придавало его внешнему виду жалкое состояние. Я пригляделся, и увидел, что вся его одежда была по краям обтрепана, и рубашка, и пиджак, а шляпа, так ту, словно сильно побило молью. Его щеки, прежде всегда старательно выбритые, покрылись черно-белой старческой щетиной. Он стоял передо мной, слегка согнувшись, и не смотрел мне в лицо, но я мог видеть его глаза. Такие глаза раньше я видел только на фотографиях узников фашистских концлагерей, что случайно попадали в объектив фотокамер. Отчаяние и никакой надежды. «Иван Григорьевич»? спросил я, «почему у тебя такой жалкий вид? Почему ты такой оборванный, не бритый? Неужели твоя Валентина Ивановна перестала следить за тобой»? Его лицо скривилось, словно от боли, и он заплакал как ребенок, плакал и кричал, но я его голоса не слышал. Понимал, что кричит, но что кричит, не слышал. По-моему, Серафим Роуз писал о чем-то подобном. Не каждому, приходящему к нам оттуда, дозволяется говорить с нами. Он пришел на Прощеное воскресенье и просил прощения.

После службы, на которой с особым чувством поминал несчастного Ивана Григорьевича, я просил верующих передать Валентине Ивановне, его вдове, чтобы та нашла меня. О человеке никто не молился, его забыли, это понималось в его глазах, и в его немом крике.

Помню, как Валентина Ивановна, сама на то время уже больная женщина, придя в храм, сидела на скамеечке и ждала меня. Я вышел из алтаря, и мы вместе сидели и долго беседовали. Рассказал о своём видении и спросил её, молится ли она о покойном супруге? В храме я её раньше не встречал, но она могла бы молиться и дома, уж во всяком случае, ничто ей не мешало читать по нему Псалтирь.

Женщина сидела молча, теребила руками носовой платочек и слушала меня. Когда я закончил свой монолог, она ещё немного помолчала, а потом, словно собравшись с силами, говорит мне: «А ты знаешь, батюшка, какой это был гад»? Вот именно так, этим словом, она и назвала своего бывшего мужа. «То, что он изменял мне, я уже простила ему и никогда не вспоминала, тем более, что наша дочь родилась, как знак примирения и прощения. Но есть то, что я не могу ему простить, как не пытаюсь.

С нами семнадцать лет жила моя мама. Она всю свою жизнь проработала в колхозе, в Белоруссии. Вырастила нас пятерых, оставшихся сиротами после гибели на фронте отца. Те, кто работал в колхозах, практически не получили никакой пенсии, всего несколько рублей. Так вышло, что мама должна была жить с нами. Батюшка, ты не поверишь, но все семнадцать лет, не было ни одного дня, когда бы мы, садясь за стол, не услышали бы его дежурную фразу: «Мать, цени, что твой зять кормит тебя, ты ведь нищенка, и если бы не я, ты бы сейчас побиралась где-нибудь, или жила в доме для престарелых».

Мама была человеком глубоко верующим, она смирялась и постоянно молилась о нас. А он, видя, что бабушка большую часть времени проводит в молитве, и здесь доставал её: «Не твой Бог, а я кормлю тебя. Значит, на меня ты и должна молиться, а не на свои иконы». Такая у него была любимая шутка.

Незадолго до своей кончины мама попросила меня набрать ей множество самых разных лоскутков материи. И из них она по своей деревенской технологии стала шить лоскутное одеяло. Когда муж спросил мать, что, мол, она делает, та ответила, что шьёт ему подарок от себя на старость. Все время, пока мама шила это одеяло он потешался над ней, и говорил, что в состоянии купить себе любое самое дорогое и теплое одеяло.

Но, батюшка, последние пять лет своей жизни он мог согреться только под мамиными лоскутками, никакое другое одеяло, даже пуховое, не могло их ему заменить».

Не знаю, молилась ли Валентина Ивановна, как я её просил? Больше её я не встречал. А увидел лишь месяцев через восемь в её же доме, на столе, лежащей в гробу. На отпевании присутствовала только одна дочь, её старший брат к этому времени уже практически спился. Помню, как я хотел донести до молодой женщины, то, о чем говорил с её покойной матерью, просил молиться о родителях, приходить, хотя бы иногда, в храм. Говорил и понимал, что слов моих она не слышит. В храме их дочь с того времени я не видел, а через полгода к нам пришла её подруга, такая же несчастная наркоманка, и заказала уже по ней заочное отпевание. Когда подруга выходила из храма, то повернулась к нам и сказала: «Я — следующая». Правда, прошло уже несколько лет с описываемых мною событий, а она все ещё, слава Богу, жива. Всякий раз, пересекаясь с ней на улице, вспоминаю те её слова, а скорее их интонацию фатальной безнадёги.

Сейчас на кладбище кто-то поставил памятники над всеми тремя могилками, вряд ли это сын, он уже не человек, скорее его бывшая жена. Она давно ушла от мужа пьяницы, воспитывает от него двоих детей мальчика и девочку. Мальчик, правда, говорят, уже подсел на иглу, но девочка ещё хорошая, и мы надеемся, что может быть, в ней и проявится прабабушкино благочестие. Дай Бог, но только ни маму, ни девочку мы у нас в храме ещё ни разу не видели.

Может, именно обо всем этом тогда так горько, беззвучным криком, и плакал несчастный Иван Григорьевич?

До сих пор удивляюсь тому порыву, с каким мы начинали восстанавливать храм в самом начале 90-х. У нас в посёлке на заводе по цехам выбирали сборщиков пожертвований. Те приходили к заводской кассе в дни выдачи зарплаты, и люди жертвовали, а сборщики записывали имена жертвователей в специальные ведомости. В храме до сих пор хранится такой журнал. Читаешь имена, многих вспоминаешь, кого-то уже и в живых нет. Словно подошёл к заводской проходной, как когда-то, очень давно, и вот, снова встретились. На обложке наклеена фотография отца Павла, Царство ему небесное. Он у нас начинал.

Батюшка наш тогда взялся отвоёвывать пустующее здание сельской школы, что располагалось как раз рядом с храмом. Бывший дом церковного причта, потом ставший сельской восьмилеткой, стоял уже заброшенным и разрушался. А как бы он пригодился общине. И священника с семьёй здесь можно было бы поселить, и трапезную организовать, да и для многих других нужных дел вполне бы сгодился. Раньше земля эта была церковная. Да только на неё уже и другие люди «глаз положили». Ничего у батюшки тогда не получилось. Землю отдали богачам и местному чиновнику.

— Так что, извини, батюшка, подтрунивали победители. Дома мы здесь построим, а не ты. Вон, сперва свою рухлядь восстанови, это они про нашу церковь, а уж потом о доме думай. И вот тогда отец Павел, старый троицкий монах, с видимым сожалением, разведя руками, произнёс фразу, от которой у меня до сих пор мурашки по коже бегут: — Не понимаете, что творите. Построить-то построите, только жить в этих домах не будете, ни вы, ни ваши дети.

Никто кроме сельсоветчика на слова батюшки и внимания не обратил, а тот подошёл после и просит отца Павла. — Батюшка, ты на меня зла не держи. Разве тут что от моего слова зависело? Батюшка сердито бурчит: — Вот ты здесь возле моего алтаря хлев построишь, и свиней разведёшь, и мухи от твоих свиней полетят ко мне в алтарь. — Как же мне быть, отец Павел, землю-то уж дали? Батюшка, добрейшая душа, долго сердиться не умел, потому и сказал захватчику. — Строиться стройся. Только свиней не заводи.

Почему-то тогда было трудно со стройматериалами. Как радовались мы каждой дощечке, да что там дощечке, каждую пачку гвоздей считали. Юрий Иванович, наш первый староста, собрал мужиков и вместе с ними лазил на купола рубить берёзки. Я всё тогда удивлялся, как можно было столько времени проводить на храме, и не брать за это ни копейки. Не знал я, что он тогда уже был тяжело болен, и старался успеть, ну хоть немного ещё успеть, что-нибудь сделать.

Никого их уже нет, ни отца Павла, ни нашего первого старосты, да и второго уже нет. Время не идёт, летит. Успели они, много что успели. При втором старосте завезли в храм листовую медь для куполов и крыши. Сегодня медь — дорогое удовольствие, а тогда, и вовсе сокровище. Стали считать, на сколько нам этой меди хватит. И так прикидывали, и этак. Не хватало ещё, как минимум, на треть крыши. Пытались ещё раздобыть, да не получилось.

И вот при одном из моих предшественников, отце Николае, и уже третьему по счёту старосте, обратился с предложением обменять медь на оцинкованное железо сын Нины Петровны, нашей прихожанки. Нина Петровна, та вообще из храма не выходила. Вот и старинная мебель, что у нас долгое время стояла в свечной лавке, это всё её. А ещё и облачения шила, и еду готовила, и в храме дежурила. Не могла она без храма.

Олег, сын Нины Петровны был крещён в католичестве, они в своё время приехали к нам в посёлок из Литвы, там он и родился. Его фамилия в русской транскрипции звучала как одно из прозвищ «рогатого», но тогда на это обстоятельство никто внимания не обратил. А поскольку обмен для храма был предложен весьма выгодный, то староста и батюшка согласились. Только, как у нас всё делается? Какой там договор, разве может быть письменный договор с сыном Нины Петровны? Ударили по рукам, сынок медь-то на следующий день и увёз. А оцинковку не привёз. Время крышу крыть, а у нас ни меди, ни железа.

Тут ещё, батюшке кто-то из благодетелей, словно специально, подержанную машинку подарил и в Иерусалим на пароходе отправил. И как всё это по времени совпало, то стало для народа искушением. Про того однофамильца с «рогатым» никто и не вспоминал, а про батюшку нехороший слушок пошёл, вот мол де, куда медь подевалась.

Но в самом ужасном положении оказалась Нина Петровна. Уж как она сына умоляла не брать грех на душу, а тот всё молчал, и только время тянул. Короче, умерла Нина Петровна, не перенесла позора.

Отца Николая вскорости перевели на другой приход, староста тоже ушёл, и про медь забывать стали. А года через два жена Олегу девочку родила. Сейчас ребёнку уже лет двенадцать. Ходит, и ручки перед собой держит, словно собачка на задних ножках. Взгляд мутный, не говорит, произносит отдельные звуки, а больше мычит. Это что, Олегу церковная медь аукнулась, или за то, что мать до смерти довёл? Трудный это вопрос: «за что»?

Я уже, будучи священником, отпевал в соседнем городе девочку-подростка. Помню, трагедия была страшная. Ребёнок на глазах отца перебегал дорогу, буквально под окнами своего дома и попал под машину. Отец выбежал, поднял дитя на руки, принёс бездыханное тельце домой. Положил её в ванную и давать от крови отмывать.

Мне об этом перед самым отпеванием рассказали. Молитву начинать нужно. А не могу. Представил эту картинку и слёзы душат. Да и вопрос этот извечный: за что, Господи, дитя малое неповинное, за что?

Прервался, отошёл на минуту в притвор и постарался взять себя в руки. Тебе нельзя плакать, нельзя. Твои слёзы здесь никому не нужны. Нужна молитва, иди и работай, делай своё дело, а эмоции можешь оставить при себе.

Прошло, наверное, месяца два после похорон девочки. Заходит в храм её отец, нашёл меня и просит квартиру ему освятить. Понятное дело, конечно, нужно идти, И уже на следующий день я был у них дома. Поскольку трагедия произошла в самом начале лета, то вся семья сразу же уехала на дачу, и в город до сих пор не возвращалась. Не могли, сил не было. Отец в одиночку и бродил по дому, как медведь шатун. — Не могу, говорит, в её комнату заходить. Зайду, и вот всё мне кажется, что она только на минутку отошла, и сейчас услышу её голосочек. Я, батюшка, Бога никогда не обижал, за что же Он меня так?

Посидели мы с ним, слушал я его рассказ. Потом начал освящение. Прохожу по комнатам, совершаю каждение и читаю девяностый псалом. Есть у меня привычка, как только вижу в доме книги, обязательно подойду, посмотрю, что хозяева читают, чем интересуются. Присмотрелся я к его книжкам и обомлел. Такого собрания чернокнижных изданий в нашу новейшую эпоху я ни у кого ещё не встречал. Чего здесь только не было, и сборники заговоров, и белая и чёрная магия, практическая магия, сонники разных калибров, руководство по составлению гороскопов, короче говоря, несколько полок таких книг. Почему-то врезались в память и книги, распространяемые у нас кришнаитами в ярких глянцевых обложках. И книжки, было видно, не просто стоят, ими пользуются и весьма активно. Некоторые вообще, были затёрты наподобие старых учебников.

— Отец, говорю, это чьё «барахло»?

— Моё, отвечает.

— А зачем оно тебе? — спрашиваю.

— Интересуюсь.

Прервал я освящение, и ставлю условие. — Дом с таким багажом вражьей литературы освящать не стану. Тот мне в ноги, и чуть ли не в крик: — Освяти! Сил никаких нет, не могу в доме жить, душа наизнанку. — Ты сперва эту чертовщину сожги, потом снова к себе зови. Зачем мне пред Богом, комедию-то ломать? Предлагаю ему: — Давай так, я тебе дом освящаю, и книжки мы с тобой сразу же в церковь уносим. У нас за храмом печка, в ней всю эту гадость и сожжём.

— Батюшка, а может так, ты освящаешь, а я завтра утречком их сам принесу. Стоит человек перед тобой на коленях. Глаза сияют, и видно, что верит в то, что говорит. Ну что же я буду с ним торговаться, ведь взрослый же мужик. — Ладно, продолжим, но завтра ты всю свою вредную макулатуру ликвидируешь. И помни, ты обещал.

Ничего он, конечно же, на следующий день не принёс, так и остался при своих интересах. Встретились мы с ним в городе. Спрашиваю его: — Зачем тебе всё это? — Не понимаешь ты, отвечает. Вот я простой слесарь, на заводе по восемь часов у станка пашу. И кто я? Да никто, червь, меня каждый начальник обидеть норовит, а магия мне силу в руки даёт. Ты меня обидел, а я на тебя болезнь наслал, или беду на твой дом. Про меня начальство уже знает и не обижает, бояться. Кулак показывает: вот они где у меня, миленькие. И соседи опасаются, никто мне жить не мешает, даже пацаны по ночам у меня под окошками не орут. А ты власти меня хочешь лишить? Не выйдет.

Стал я потом о нём справки наводить, и мне рассказали, что, оказывается, этот папа хотел свою любимую дочку научить всему тому, что уже сам умел. А ребёнок, чистая душа, восстал против желаний отца. Что тот только не делал, и просил, и угрожал, а девочка, ни в какую. Может, Господь и забрал эту светлую детскую душу, пока ещё не растоптал папа в ребёнке Божие начало и не заставил дитя служить врагу? Вот тебе и «за что, Господи»!?

А в прошлом году пришлось мне Олегова внука крестить. Вздрогнул, увидев в свидетельстве знакомую фамилию, поменяли бы они её, что ли. — Слушай, спрашиваю отца мальчика, так ты внук нашей Нины Петровны?

— Точно.

Я обрадовался: — Как там отец твой поживает?

— Отец последнее время, болеет, с лёгкими у него что-то. Мы думали простуда, а его по-настоящему скрутило, уже почти не выходит.

— Вот что, брат, передай ему от меня поклон, да скажи, что нужно нам с ним один вопрос разрешить, он в курсе. Пусть меня к себе позовёт. А что, думаю, пускай он католик, правда католик только по крещению, веры в нём, скорее всего, никогда и не было. Но в дни болезни человеку свойственно пересматривать свои взгляды. Причастить я его, понятно, не причащу. Но исповедь-то его принять смогу. Должен же он в смерти матери покаяться, да и за медь эту, будь она неладна, тоже.

Но пригласили меня только через месяц, на отпевание. Пришёл к ним домой. Посмотрел, красивый дорогой гроб, и лежит в нём древний-древний седой старик. Говорят, красивый был мужик, младше меня, кстати. А от мужика того ничего и не осталось, маленькое скорченное тельце. За каких-то восемь месяцев скоротечная чахотка сделала своё дело. Причину появления болезни врачи установить так и не смогли.

Я отпевал его по особому для таких случаев чину. Над католиками и лютеранами имеем мы право совершать молитвенное чинопоследование перед погребением. Правда, это не отпевание в чистом виде, и во время молитвы имя усопшего ни разу даже не упоминается. Человека погребают, а его родственники, или единоверцы, должны впоследствии ехать в свои храмы и при оказии, заказывать там у себя соответствующее поминовение.

На выходе мне его родственники сумочку вручили: — Помяни, батюшка, нашего покойничка. Сумочку я взял, иду по улице и понимаю, что не смогу я его поминать, кусок в горло не полезет. Каюсь, не смог я ему Нину Петровну простить. К счастью пересёкся со знакомыми строителями из Узбекистана. Вот им я эту сумочку и отдал. Пускай люди поедят, не выбрасывать же продукты, правда?

Сегодня наш храм красавец. Ещё год-второй и мы его, пожалуй, с Божией помощью восстановим. Вечером идёшь домой, прикроешь калитку, перекрестишься на храм, а уйти не можешь, всё стоишь, любуешься. И земля вокруг преображается, одних только цветов вон сколько. И люди рядом с нами тоже построились, каких только коттеджей в округе не увидишь.

А там, где раньше была школа восьмилетка, тоже дома стоят. И ведь, как в воду смотрел отец Павел. На самом деле тот самый сельсоветчик построил-таки рядом с главным алтарём хлев для свиней. Наша староста, рассказывает. — Иду я мимо его дома, смотрю, а он у себя на участке хлев соорудил, и рядом в загончике уже хрюшки бегают. Я их как увидала, так и оторопела, сбываются слова батюшки Павла. Действительно, сельсоветчик свинарник прямо напротив алтаря устроил. Стою и смотрю на них в ужасе. А здесь он и сам подходит, ничего не говорит, только на меня уставился, да за моим взглядом следит. Сперва на меня смотрел, потом на свиней своих и, чувствую, тоже вспомнил. Ни словом мы с ним тогда не обмолвились, а на следующий день он свиней зарезал.

Соседей его, тех богатых людей никого уже нет. Хозяев кого отстрелили, кто сам помер, да и от самих семей почти никого не осталось, а кто остался не живёт, а мучается. Стоят громадины домов с тёмными окнами, в напоминание лихих 90-х. Я хорошо знаком с их потомками, всё в храм зову. Они со мной не спорят, и головами согласно кивают, но к Богу не идут. Видно по грехам родительским что-то у человека в душе атрофируется, то, что, по идее, должно отвечать за связь с Богом. И всё, инвалид человек. И ручки есть, и ножки есть, а души нет.

Недавно служили мы с одним батюшкой у нас в храме литургию. Он причащал, а я исповедовал. Подходит ко мне девочка лет десяти, так бойко исповедуется, не ребёнок, а чудо. Когда народ стал причащаться, и приняла она частицу даров, то на наших глазах произошло нечто ужасное. Девочка запрокинула голову и закричала, словно приняла не дары, а расплавленное олово. Ребёнок резко отпрыгнул влево от Чаши и выплюнул дары на руку. А потом, размахнувшись, словно они продолжали жечь ему ручонку, бросил их на пол. Не буду рассказывать, как и с каким сердцем, ползая по полу, собирал я эту частичку.

После службы одна из наших прихожанок, подвела ко мне эту девочку. — Батюшка, это я её привела. Она внучка Нины Петровны и племянница того самого Олега, что тогда у нас медь украл, и носит ту же самую страшную фамилию. Только папа у неё вообще не крещён. Девочку в церковь не пускают, я сама её потихоньку привожу. Вы уж её простите.

Посмотрел я на эту маленькую фигурку, после происшествия с дарами, ставшую кажется, ещё меньше. — Что, спрашиваю, дружочек, больно было? — Очень больно, батюшка. Потом поднимает на меня глазки, такие хорошие, и продолжает: — Только я всё равно буду в храм приходить, и причащаться буду. Я в храм ходить хочу, и чтобы когда причащаюсь, не было больно.

— Конечно, дитя, приходи. Наш храм тебе не чужой. В нем ещё твою бабушку хорошо помнят. Приходи и становись на её место. У тебя всё обязательно получится.

Уже после всех служил заупокойную литию и думал: Нина Петровна, я уж боялся, что твоё деревце совсем засохло, а оно расточек дало. Правда, ему после всего, что было, неимоверно трудно и больно, ты поддержи её там своими молитвами. Давай уж, что ли, вместе трудиться.

Раньше, прежде чем стать верующим, я не любил бывать на кладбище. Даже больше, кладбище всякий раз напоминало мне о конечности моей жизни, и это было грустно. Грустно жить на земле человеку, чья жизнь конечна. Жить? А ради чего? Для того, чтобы умереть? Бессмысленно. Здесь действительно до эволюции додумаешься. Человек появился на земле как результат цепочки положительных мутаций. Домутировались до сознания, совести и разума. Схватится порой человек за голову, и зачем я стал человеком? Кому нужны были все эти мутации, если, в конце концов, я превращусь в холмик земли или горстку пепла? Тогда вполне оправдано: бери от жизни всё, что в состоянии взять, пока тебя самого черви не съели.

Только осознание, что ты слепок вечного Образа, оправдывает твоё бытие, и заставляет относиться к жизни ответственно. Открывается замысел Того, Кто любит, а ты дитя Его любви. Хорошо-то как.

Только после прихода к вере кладбище перестало быть для меня страшным местом, и превратилось в «хранилище оконченных повествований».

Наше кладбище за селом в глубине леса делится на небольшое старое, начало которому было положено ещё в 17 веке, и новое, но уже большое.

Знаете, чем, кроме размеров, отличается наше сельское кладбище от таких же, но только городских?

Так вот, практически все, кто похоронен на новом кладбище, отпеты мною. В судьбе почти каждого погребённого здесь человека мною сделана последняя запись. Я молюсь о них, помню многих из них. Тем более, что и до рукоположения жил и работал с этими людьми много лет. И знаю, что от моей молитвы во многом зависит их посмертное бытие. Наша с ними связь не прервалась по их кончине. Духовное попечение не прекращается и за гробом.

Церковный год с его устройством поминальных и родительских суббот, и особенно пасхальным служением, не позволяет нам забывать тех, кто уже ушёл. И посещение могилок на Радоницу для меня всегда превращается в какое-то особое, радостное событие. Идёшь на кладбище, как в гости к друзьям, особенно к тем, кого успел полюбить ещё при их земной жизни. С кем вместе молился и восстанавливал храм, моих братьев и сестёр.

По входу на новое кладбище меня сразу же встречает Алексей. Многому я у него научился. И во многом хотел бы походить на него. Он умел и хотел жить. Но при всём жизнелюбии болезнь научила его терпеть и смиряться. Он умирал несколько лет, но всякий раз после соборований вставал и продолжал каждое воскресенье приходить в храм и причащаться. А ушёл на Вознесение Господне, последнее, что он сказал мне, а я его успел причастить, было: «Спасибо тебе, батюшка, за всё, спасибо». Христос воскресе, Алексий!

Совсем рядом ухоженная могилка младенца Сашеньки. Неизменный причастник практически всех воскресных литургий. Он утонул в Феодосии перед днём, когда должен был пойти в первый класс. Его отец, простой рабочий, не смог спасти дитя. Николай на «калымах» в свои выходные заработал денег, и ими мы оплатили труд иконописцев. Три больших иконы деисусного чина в приделе Святителя Николая — его жертва в память о сыне.

Однажды, уже после своей гибели, мальчик пришёл к отцу во сне и сказал: «Папа, я уже много где побывал, но у преподобного Александра Свирского мне нравится больше всего». Христос воскресе, малыш! Молись там о нас.

Ирина. Ирочка, я до сих пор не могу смириться с мыслью, что ты здесь, и уже целых три года. Ты не должна была умирать, тем более в таком возрасте. Красавица ты наша. Никогда не забуду: после того, как соборовал тебя и причастил, ты взяла мою руку в свои, уже полупрозрачные от болезни, и, поцеловав, сказала: «Теперь я ничего не боюсь. Спасибо тебе». Я думаю, что ты не обижаешься, что я чуть ли не силой прогонял Андрея от твоей могилки. Бояться я за него начал. Как говорится, мёртвые к мёртвым, живые к живым. Христос воскресе, радость наша!

София, скажу тебе честно, что, так как ты пекла блины, у нас до сих пор никто не печёт. Ты думаешь, я шучу? На полном серьёзе. Те школьники, что приходили к нам тогда в храм работать, а потом «уплетали» с чаем твои блины, уже выросли, у кого-то свои дети появились, а всё вспоминают, как мы их блинами кормили. Как же нам тогда было трудно. Это сейчас у нас трапезная, и приходской дом в два этажа, а тогда — всё «на коленке». До сих пор удивляюсь, как ты везде успевала? Христос воскресе! Премудрый человек.

Прасковьюшка! Ангел мой, моя бессменная алтарница. Сегодня Радоница и твоя третья годовщина рождения в вечность. Ты читала-то по слогам, а как многому меня научила. Друг мой, как же я благодарен Богу, что Он свёл меня с тобой. Ты молись обо мне, матушка, чтобы и мне достичь твоей меры простоты. Ты, конечно же, знаешь, что твоя младшая дочь прекратила пить, а во время последнего поста даже соборовалась и причащалась. Смотри-ка, а ведь молитва твоя сделала своё дело, даже по смерти она не теряет силу. Ты по ней все глаза выплакала, а на днях она мне сама сказала: «Всё, батюшка, возврата к прошлому уже не будет». Какая же ты у меня умница. Прасковьюшка, Христос воскресе!

А здесь лежит мой старый знакомец, Николай Иваныч. На старости лет с ним случилась такая «проруха», влюбился человек, как мальчишка. Стихи о любви писать начал, а самому стыдно кому и признаться. А мне доверился. Придёт к моему подъезду, сядет на лавочку и ждёт, когда я его увижу и выйду. Достанет тетрадку, и полились «сонеты». Сколько я тебя, друг мой, в храм звал. Ты всё обещал зайти, да… так и не собрался. Христос воскресе, Иваныч!

А вот пошли богатые надгробия. Здесь, за внушительной металлической оградой, три камня. Всё правильно, семья из трёх человек. Петрович, сам был предприниматель, хороший человек, но, правда, выпивающий. Сына не уберёг, подсадили парня из зажиточной семьи на иглу. Сколько лечили, всё бесполезно. После смерти сына жена сама стала пить, да так, словно умереть решила. Жили они рядом с храмом. На нашей некогда земле дом построили, большой, красивый, жить бы в нём и жить.

Зашёл как-то Петрович к нам в церковь, а я в это время голову ломаю, где бы денег на крышу найти? Зимний храм перекрыть край как нужно. Никого в церкви, только он и я. Подошёл к нему, поприветствовал. Вижу, тяжело человеку, шутка ли, единственного сына потерять. «Петрович, — говорю, — в память о Косте, сделай доброе дело. Видел, как камнями с колокольни крышу побило, пока дождей нет, помоги нам перекрыться. Ты человек богатый, помоги. Ещё и прихожан просить буду, всем миром и сделаем. А то, боюсь, дожди пойдут, всю штукатурку внутри загубим». Петрович помолчал, лицо у него такое хорошее было, доброе, он действительно был славный мужик. Потом и говорит: «Знаешь, батя, я вот думал-думал после смерти сына как мне теперь жить, и решил, что жить буду только для себя. Так что ищи других спонсоров. Не обессудь».

И действительно, стал Петрович жить для себя. Машину новую взял, заграницей отдохнул, начал хорошо одеваться. А потом, пропал вдруг Петрович. Неделю его не могли найти. И вот, иду как-то днём в храм, догоняет меня мальчишка лет десяти: «Батюшка, пойди, погляди, что это? Я всё смотрю-смотрю и никак не могу понять». Пошли мы с ним, и привёл он меня за дом к Петровичу, там у них такая огромная лужища была. Смотрю, куда пацанчик указывает, и вижу, словно мешок из-под сахара надутый плавает, а вроде и не мешок, человеческое тело напоминает. Вызвали милицию. Невестка Петровича из лужи его и вытаскивала. Говорит, видела во лбу подозрительную дырку, словно от пули. Да кто тогда разбирался. Отпели мы его во дворе храма. А через три месяца умерла и жена. Хороший дом остался, только пустой стоит.

Христос воскресе, Петрович, я на тебя зла не держу, не думай. После того, как ты отказался, пришёл человек и сам помощь предложил, всю крышу на себя взял. У Него всё так. Ты это уже знаешь. Бедный ты человек, Петрович, никому ты уже не нужен, но я тебя всё равно иногда поминаю.

Уже четвёртый год на праздник служу на могилке молодой мамочки. Переходила в Москве улицу по «зебре» на разрешающий сигнал светофора. И вдруг под красный «вылетел» джип. Наверно была в сводке по городу за тот день про тебя крохотная заметка. Как я понял, водителя джипа оправдали. Да какая разница? Маленький минутный инцидент, а материнская боль не утихает все четыре года, болит сердце, и чёрную одежду мать твоя не снимает.

Как мы уже привыкли к этим новостным сводкам, там погибли, там взорвались, самолёт упал. А ведь всё это чья-то боль, слёзы, разбитые сердца, дети-сироты.

Мать, Христос воскресе, не плачь, начинай молиться о своей девочке. Пока силы есть, помоги ей.

Большая мраморная плита с таким же портретом молодого парня. Юра, работал в одном из магазинов своего отца. Лет пять назад убили его ночью на работе какие-то наркоманы. Помню, как плакала в церкви его мать. У нас так заведено, если близкие делают вклад в храм, икону оплачивают, покупают подсвечник, или что-то в этом роде, то мы заносим имя человека на постоянное поминовение. Предложил то же и Юриным близким. Мама услышала, прекратила плакать, подошла ко мне и тихонько предупреждает: «Ты, батюшка только не вздумай такое моему мужу сказать, а то он тебя «не поймёт». До меня дошло, если уж родного сына оставлял в магазине ночью одного без охраны работать, то действительно «не поймёт». Больше я его родных в храме не вижу. Предали тебя, Юра, самые близкие, а предали. Но ты прости им, родителей, ты же знаешь, не выбирают. Только вот, всё думаю, как они тебе в глаза смотреть будут, когда ты их там встретишь?

На Радоницу никогда никого возле твоей могилки не бывает, но я помню тебя, твою беззлобность, поминаю иногда. Бог с ними. Христос воскресе, Юра, мы с тобой и вдвоём порадуемся.

Уже на выходе встречаю одну нашу верующую из Москвы, она год назад прямо на Пасху хоронила у нас свою маму. «Раньше, — говорит, — не могла на кладбище ходить, не по себе было. А теперь сижу рядом с маминой могилкой, разговариваю с мамочкой, и так на душе хорошо, уходить не хочется».

А мы, Галочка, никуда и не уходим, это только кажется, что они где-то там, далеко от нас, а на самом деле, они рядом — в наших сердцах, нашей памяти, и нашей молитве. Ведь любовь, если она, конечно, есть, сама знаешь, и после смерти никуда не исчезает.

Очень люблю праздник Рождества Христова. К нему долго готовимся: собираем подарки, ставим в храме елки, и хотя их не принято украшать, украшаем. Причем одна елка предназначена специально для украшения самими детьми теми подарками младенцу Христу, которые они творят своими руками. Проводим елку для воскресной школы с постановками, костюмами и счастливыми родителями, но самая интересная елка для, так называемой, «неорганизованной публики». А эта «публика» тоже готовится: учат стишки о Рождестве Христовом, кратенькие молитовки, что-то поют, несут рисунки.

На выходе из храма каждый ребенок, независимо от возраста получает подарок, но за выступление перед другими детьми и, конечно же, перед батюшкой, дитя получает дополнительно книжки, раскраски, шоколадки, игрушки и т.д. За спиной батюшки волшебная коробка, из которой, как из рога изобилия, потоком текут призы. Обычно нам помогали владельцы магазинов игрушек, привозили игрушки с небольшими дефектами и другой неликвид. Но вообщем — то игрушки были вполне пригодные, а самое главное, и их было много, так что качество вполне возмещалось количеством. В этом году игрушек нам не привезли, может быть, они стали качественнее, а может какие то проблемы. Помоги Бог этим людям — они очень хорошие, а напрашиваться неудобно, сейчас многим становится тяжело. Но буквально вечером перед елкой один мой друг привозит мне большой пакет неликвидных мышей — брелоков самых разных, героев прошедшего года. Как эти мыши меня выручили! Детей приходит очень много, в нашем понимании конечно, а мы почти сельский храм, но 230 детей — это много для любого храма, а еще и родители, переживающие за своих чад, суфлирующие им по бумажке. Зимняя часть храма рассчитана где-то на 250 человек взрослых, так что можете представить столпотворение. Но, как говорится, в тесноте, да не в обиде. Детям нравится, да и взрослым то же. А еще наверно важно то, что подарки всегда для детей бесплатны. В этом году их оплатил один предприниматель, добрый человек, у него незадолго до Рождества Христова скоропостижно скончался брат и вот такой детский помин он устроил по нему. В начале елки мы с детьми совершаем кратенький молебен, так что душа усопшего там наверно прослезилась, ведь столько маленьких сердечек вспомнило ее.

Вот, прав отец Димитрий Смирнов, что если у тебя есть что дать просто так, то к тебе обязательно выстроится очередь за тем, что дают, причем совершенно не важно что дают, главное что — за так. И очередь выросла. Ребенка поднимаем на возвышение, и чтобы он не упал, мне приходится его поддерживать. Слушайте, какое чудо эти маленькие дети, душа тает, когда он что — то лепечет тебе на ухо, а ты прижимаешь его к себе, не передать на словах. Видимо уже созрел к роли дедушки, требуются внуки. После выступления, уже получив приз, дитя невольно бросает свой взгляд на мой чудесный ящик, а что там есть еще. С одной стороны, это так смешно, но и натура наша человеческая здесь открывается во всей красе, а кто-то говорит, что на детях нет греха. Конечно, маленькие дети не совершают сознательно греха, последствия наших грехов на наших детях, поврежденная человеческая природа — вся она тут, как же их не крестить, не приводить к Таинству Святого Причастия. Вот, наконец, храм пустеет все подарки призы и мыши, а это то, что больше всего понравилось моей «публике», розданы. Даже одна мама не устояла и рассказала мне стишок, кстати, тоже заработала шоколадку. Тишина умиротворение тихая радость. Вдруг слышу: Батюшка, а я вот тоже жду, хочу рассказать тебе стишок. Из-за колонны выходит девочка лет восьми — девяти. Я лихорадочно начинаю стучать себя по карманам и вспоминать, а что у меня осталось. Пусто. Дитя мое, говорю, прости, но у меня ничего не осталось, я все раздал. — А мне ничего и не нужно, батюшка, — говорит ребенок, — я тебе бесплатно расскажу. Мы потом еще долго разговаривали с ней, и воистину нет слаще общения, чем общение друзей.

У нас в посёлке жила семья, муж и жена, обоим лет по сорок, и двое детей: девочка лет семнадцати и мальчик десяти. Она была на виду, работала заведующей в магазине стройматериалов. Люди они были не церковные. Он одно время попивал, но одумался, жену, говорят, любил, боялся потерять. Ездил он на «девятке», а жена — на «пассате». Как-то сломалась у Татьяны машина, и отдали её в ремонт в соседний с нами городок. Через пару дней они вместе с мужем поехали в обеденный перерыв её забирать. За рулём был супруг. И надо было такому случиться, что пока стояли и ждали на красный свет светофора, их машинку сзади слегка ударили, и она выкатилась на перекрёсток, и попала под грузовик. Женщина была не пристёгнута, вылетела через лобовое стекло на асфальт и погибла.

Татьяну многие знали, и, говорят, любили. Поэтому на отпевание в храм, помню, пришло множество людей. На мужа было страшно смотреть. Он даже ходил как робот, не сгибая ног в коленях и шаркая ими, как старик. Мы с ним разговаривали раза два в дни похорон. Я просил его проявить любовь к жене и молиться о ней, а, во-вторых, держать себя в руках и ни в коем случае не позволять себе снова пить. Теперь он единственный в семье и кормилец, и папа и мама в одном лице. «Подтверди свою любовь к жене заботой о детях», говорил я ему, «ей это будет в радость». Он клятвенно обещал мне исполнять всё, о чём я его просил, но в храме после похорон я его уже больше не видел. Я тогда обратил внимание вот на что. Не смотря на то, что провожающих Татьяну в последний путь было очень много, я потом почти не встречал в поминальных записках её имени. Получается, пришёл народ на поминки, покушали, компоту попили и вычеркнули человека из памяти. На отпевании так плакали, а всё время сорока дней только я один и поминал её. Потом она несколько раз являлась одной своей верующей знакомой и прямо просила молитвенной помощи, говоря, что ей там очень плохо.

Через какое-то время узнаю, что муж Татьяны, распивая вместе с друзьями у нас на речке, решил покончить с собой. Тоска, мол, по жене разобрала. Пошёл и нырнул головой вниз. Речку нашу в полноводье воробей в брод перейдёт, так что свернул бедолага себе шею. Слава Богу, что позвонки сломались так, что поддались лечению, но всё-равно, минимум он полгода лежал, и до сих пор не работает. Узнал об этой беде от его дочери, та пришла на годовщину матери, смотрю, а пальтишко на ней совсем не по сезону. Разговорились. Спрашиваю: «А на что же вы живёте»? «Я работаю, батюшка». Она поступила работать в наш дворец культуры тапёром за гроши. Благо, бабушка своей пенсией делится.

Сколько было друзей, а о детях все забыли. Так горько стало, представил, что это мой ребёнок живёт впроголодь, пошёл, собрал всё, что у меня в тот момент оказалось, по всем заначкам и карманам, отдал ей. Тоска.

Предложил придти к ним домой пособоровать неудавшегося самоубийцу. Отказался. Оказывается, теперь во всех его бедах виноват Бог. Словно не он за рулём сидел, а Господь рулил. Раз авария произошла возле церкви, значит, Бог и виноват. А если бы Татьяна погибла возле пожарки, то виноват был бы, видимо, Шойгу. А то, что убить себя хотел, так это всё от великой любви.

Вот включи сейчас какой-нибудь радиоканал, там тебе обязательно про любовь споют. И петь будут целый день, ты только слушай. А по телевизору, тебе про неё ещё и спляшут. Какую книжку не возьми, журнал — самое затёртое слово «любовь». А я вот что вам скажу: нет на земле любви, не земная это птица. Слишком высоко она парит, и мало кто с ней пересекается.

Вот умер человек, уж как родные, бывает, плачут. Ну, думаешь, как же они его любили, теперь я их хотя бы на родительских службах увижу. Нет, не приходят. По моим наблюдениям, дети забывают родителей, как правило, недели через две. Мужья жён, и, наоборот, за редким исключением, почти сразу. Если много лет вместе прожили, тогда да, будут тосковать, таких примеров много. А если молодые супруги, то забывают ещё до сорока дней. Смотришь, прошло недели две-три, а уже с другими живут. Думаешь, а как рыдал, положив мне голову на плечо, обещая приходить в храм все сорок дней и молиться о любимой жене. Сейчас меня уже слезами не обманешь. В нашем посёлке всего населения тысяч семь, это не город, так что все у нас здесь как на ладошке.

Но самое обидное, что так быстро забывают детей. Я раньше думал, что забыть своё дитя невозможно, ан нет, оказывается обычное дело.

Когда ещё работал на железке, то в нашей смене у одной работницы, одинокой женщины, погиб единственный 12-летний сын. Весть об этом тогда передавали по рации от одного участка к другому, пока не нашли несчастную мать. Помню её через полгода, мы стояли и вместе ждали электричку. И вспоминаю, как она, заливаясь, хохотала над каким-то анекдотом. Тогда я ещё про себя отметил: «А она может вот так весело смеяться через полгода после смерти сына». Тогда для меня это было удивительно, сейчас я уже ничему не удивляюсь.

Когда неверующий человек говорит тебе о любви, то это значит, что ему от тебя что-то нужно. Нужно твоё тело, или твоя жилплощадь, или ему просто хорошо с тобой. Но в любом случае человек думает о себе, о своём благополучии и удовлетворении, а любовь, всё-таки, подразумевает другое. Любить, это, в моём понимании, быть способным ради любимого чем-то жертвовать, ну хотя бы тем же комфортом. Любовь жертвенна. Не о себе нужно плакать во время всё того же отпевания, а помочь молитвой умершему, позаботиться о его душе. Помню одного пожилого мужчину, который после смерти жены, приходил молиться на все панихиды и литургии до сорока дней. На моей памяти это был единственный мужчина, который так молился о своей подруге, больше я таких случаев не припомню. Земные чувства обычно заканчивается краем могилы, а любовь продолжается в вечности.

Иоанн, апостол Любви, говорит, что Бог есть любовь. А если в тебе нет ничего от Бога, то и любви в тебе нет, и быть не может, как бы ты ни пыжился доказать обратное. Любовь, как и Царство небесное, даётся в награду, и усилием достигается.

Почему же мы, тем не менее, всё время говорим о любви? Потому что уверены, будто имеем её. Любовью оправдываются у нас самые бессовестные поступки. Почему он бросил жену с детьми? Потому, что полюбил другую. А, ну, тогда, действительно, всё свято. Если любишь, можно подличать на всю катушку. Откуда это в нас? Да всё от него же, нашего лукавого «друга». Не даром же его ещё называют «обезьяной Бога». Любить он не способен, а как извратить высокое чувство, превратить его в орудие греха, он тут как тут.

Как-то пригласили меня отпеть покойника. Усопший был далёк от Церкви, но сегодня церковное отпевание уже стало традицией, отпеваем всех подряд. У гроба собрались родственники. Я молился. Известные моему уху песнопения, наполненные радостными и грустными переживаниями одновременно. Человек исполнил своё предназначение и идёт на встречу с Творцом, туда, куда он стремился всю свою жизнь. Слова чина отпевания настолько жизнеутверждающие, что вместо грусти переживаешь тихую радость за усопшего. Разумеется, при условии, что этот человек действительно исполнил своё предназначение на земле и, обогатившись духовными плодами «непорочно отправляется в путь». В тоже время он просит молитв о себе, и печалится о тех, с кем ему приходится до времени расстаться.

Пребывая в таких умильных чувствах, я поднял глаза немного выше своего роста, и неожиданно увидел на невысокой горке статуэтку, высотой, приблизительно сантиметров 50. Увидел, и обомлел. Представьте себе обезьяну, сидящую на унитазе. Она одета в костюм благородного человека времён Шекспира. Усаживаясь на унитаз, обезьяна стянула с себя штанишки, как и положено благородному кавалеру. На голове у животного широкополая шляпа с пером, но самое главное, обезьяна в правой лапе держит человеческий череп. Левая лапа упирается в обезьяний подбородок, а правая отведена в сторону, и животное в позе роденовского мыслителя смотрит на череп и размышляет о бренности человеческого бытия. Её процесс мышления совершается параллельно в двух плоскостях, и в голове и на унитазе.

Видимо, кто-то, желая в своё время позабавить усопшего, подарил ему эту смешную вещицу, но никто и представить себе не мог, что через время эта самая обезьяна будет столь сюрреалистично указывать глиняным черепом точно на реальный череп её хозяина.

Ещё одна изначально неверно выбранная жизненная цель. Человек может всю жизнь гнаться за миражами, а на выходе иметь даже не «о», а минус.

Смотрю на обезьяну и всем нутром своим понимаю, что кто-то невидимый и беспощадный, укрывшийся за глиняной фигуркой животного, глумится над человеком, жизнь которого, реально «спущена им в унитаз». А тех, кто сегодня стоит у гроба они с обезьянкой «ещё посчитают». Даже не сомневайтесь, дайте только срок.

Детство моё прошло в постоянных разъездах. Сегодня вспоминаю эти бесконечные переезды вслед за отцом из одного гарнизона в другой, и удивляюсь, как мы так жили?

У нас почти не было мебели, а ту, что была, язык не поворачивается назвать мебелью, зато имелся в наличии целый набор огромных немецких чемоданов, самый большой из которых так и назывался «Великая Германия», в них умещались почти все наши вещи.

Прибывая на новое место службы, папа для каждого члена семьи привозил из части металлические солдатские кровати на колёсиках. Конечно, они были не очень удобные, но и в них имелась определённая прелесть. Однажды в Монголии во время землетрясения моя кровать благодаря колёсикам только и делала, что каталась из одного угла комнаты — в другой.

Когда мне исполнилось семь лет, наша семья вернулась в Советский Союз. До тех пор, пока отец не получил новое назначение, нам нужно было где-то временно перебиться, и мы остановились у бабушки под Москвой. Потом родители уехали обживаться на новом месте, а я остался жить с бабушкой и здесь же пошёл в первый класс.

Бабушка обитала в старой железнодорожной будке в десяти метрах от главного хода. Всякий проходящий мимо поезд заставлял наш домик буквально подпрыгивать на месте. Поначалу мне было страшно, но потом я привык и уже не обращал на поезда никакого внимания. Будку ещё в двадцатые годы разделили на несколько однокомнатных квартир с индивидуальной печкой на каждой кухне. Сейчас пытаюсь вспомнить, где спала бабушка, и никак у меня этого не получается, потому что единственную кровать занимал лежачий дед, а мне каждый вечер раскатывали под окошком матрасик.

В первый раз в первый класс меня повела сестра, она старше меня на целых десять лет, я тогда воспринимал её моей второй мамой. Сестре не нашлось места в доме у бабушки, и она на время остановилась у других наших родственников. Почему-то она училась в первой школе, а меня повела в четвёртую. У них в первой школе ещё до войны учился сам штандартенфюрер Штирлиц. В те годы, правда, он ещё не был знаменитым разведчиком, зато только-только снялся в роли князя Болконского в «Войне и мире».

Сестра рассказывала, как однажды Штирлиц, всё ещё ощущая себя в роли князя, приехал в родную школу на вечер выпускников, стоял в знаменитой позе Наполеона со скрещенными на груди руками, и смотрел в зал. Всю жизнь я потом завидовал сестре, что она училась вместе со Штирлицем. Зато четвёртую школу в военном 1942 году заканчивала моя мама. В год выпуска всех мальчиков из маминого класса призвали на фронт, и назад никто из них не вернулся.

Помню, как мы вместе с ней рассматривали фотографию их выпуска. Мама показала на одного из её одноклассников:

— Какой же был сорванец. Дня такого не проходило, чтобы с ним что-нибудь такого не произошло. Большинство наших ребят жило на той стороне железной дороги, и вот однажды, рано утром шёл он в школу, переходил пути и наткнулся на останки погибшего человека, бедолага попал под колёса, и ему отрезало голову. Мой одноклассник не придумал ничего лучшего, как нацепить эту голову на палку и принести её в школу. На уроке он залез под парту и вместо себя поднял эту голову на палке. Учительница рухнула в обморок, и кончилось всё это грандиозным скандалом.

— А что было потом?

— Потом он стал Героем Советского Союза и погиб где-то здесь в наших местах. Вернее, сперва он погиб, а потом ему присвоили это звание. Война хулиганов превращала в героев.

Я шёл в первый класс, в школу, где раньше училась моя мама, её не было рядом со мной, и я по ней тосковал. Зато даже мысль, что может за этой старинной партой когда-то, очень давно, сидела она, согревала. Возможно, из-за этого меня постоянно тянуло в школу. Мы учились во вторую смену, а я никак не мог дождаться своего времени и приходил в школьный двор за два часа до начала занятий. Благо, наша будка стояла почти напротив школы.

От бабушки я не ощущал любви, и относилась она ко мне скорее как к постояльцу. Хотя трудно любить того, кого не знаешь, ведь до этого она только слышала обо мне, но раньше никогда не видела. Зато Вовку, моего ровесника и двоюродного брата, бабушка боготворила. Он жил недалеко и частенько забегал к нам в будку перекусить. Мой брат любил поработать ложкой, а потом ещё и тарелку облизать.

— Баб, смотри, какая тарелка чистая и мыть её теперь не надо.

Бабушкино лицо умиляясь, расплывалось в улыбке, она гладила внука по головке и ставила его тарелку в горку чистых. А я, сколько бы ни старался и ни вылизывал свою миску, бабушка потом всё равно её мыла. Вовка нормальный пацан, но только бабушка его любила, а меня нет, от этого мне было обидно, и я отказывался есть из облизанной Вовкой тарелки.

Мой приятель Игорёк жил в квартире как раз напротив бабушкиной. Его маму, простую неграмотную крестьянку, звали очень смешно, тётя Мотя. Это сейчас я знаю, что Мотя значит Матрона, а тогда в моём представлении звукосочетание «тётя Мотя» было верхом несуразности. Мотя, а также её муж, дядя Петя, здоровенный дядька, много старше жены, угрюмый и вечно во хмелю, и приходились Игорьку родителями.

Помню, захожу чего-то к соседу. Сидит Игорёк на кровати, перед ним две большие тарелки, в одной — апельсины, другая полная грецких орехов.

— Иди, Санёк, пожрём апельсинов, а то мне одному скучно.

Это сейчас в любом магазинчике, куда ни войди, лежат горы фруктов, а тогда апельсины были редкостью, и грецкие орехи тоже. Мой папа тогда уже носил немалые погоны, но чтобы вот так, такими лоханями, мы апельсины не ели. Понятно, что Игорёшины родители денег тоже сами не печатали, просто они безумно любили своего единственного позднего ребёнка, а потому так же безумно его баловали. Особенно тётя Мотя. У меня до сих пор остались в памяти её слова:

— Уж так люблю, так люблю касатика. Он заснёт, а я ему жопощьку-то одеколонщиком всю и намажу.

Пристроившись поближе к лохани, я очистил апельсин и прикидываю, куда бы кожуру положить. Игорёк прочитал мои мысли, забрал у меня из рук шкурки и бросил их на пол:

— Кидай, Санёк, не стесняйся. Мамка уберёт.

Не прошло и получаса, как весь пол в комнате был замусорен нами донельзя. Вдруг открывается дверь и входит тётя Мотя. Я представил на миг, как на подобное хамство отреагировала бы моя мама, и от страха заёрзал на месте. Но мой приятель Игорёк даже глазом не повёл, а его мамка, не говоря ни слова, принялась убирать за нами.

Однажды ночью меня разбудил отчаянный женский крик. Кто-то бегал вокруг дома и истошно вопил высоким женским голосом:

— Ой! Спасите нас от этого злодея! Помогите же, люди добрые!

В ответ, точно эхо, кто-то вторил ей густым басом:

— За Родину! За Сталина!

Потом недовольное бабушкино ворчание:

— Петька, паразит, опять завоевал. Когда уж он угомонится?

Было очень страшно, а оказалось, это дядя Петя, перебрав, гонял тётю Мотю с Игорёшей вокруг нашей будки. В тот момент с топором в руках, он, преодолевая колоссальное притяжение земли, упорно пытался догнать беглецов. Уже много лет подряд, из года в год с ножом, топором или молотком в руках он периодически поднимался в атаку, но всякий раз, слава Богу, безуспешно. И каждый раз моя бабушка вставала с постели и шла прятать беглецов на чердаке своего сарая. Вот и в эту ночь ей снова пришлось идти открывать замок на сарае, в противном случае гонка угрожала продолжиться до утра.

А дядя Петя, оставшись без противника, возвращался домой и смиренно допивал всё то, что ещё оставалось в бутылке. В тот раз, кстати, он перепутал ёмкости и напился керосину. Это сегодня кругом один газ, а тогда еду на керосинках готовили. Другой, глядишь бы, к утру и преставился, но дядя Петя, испытанный боец, по-моему, на такую мелочь даже не обратил внимания.

Вообще-то дядя Петя не всегда махал кайлом на железке, когда-то, во время войны, он поднимал в воздух грозный штурмовик Ил-2, и даже имел два ордена Красного Знамени. Только потом он почему-то попал под трибунал, который определил его в штрафбат. После войны сидел в лагерях, а после освобождения ему было запрещено селиться рядом с Москвой ближе ста километров. Где-то там в тех краях он и нашёл покладистую работящую Мотю, а та в благодарность родила ему Игорька.

Утром дядя Петя сидел на крылечке и плакал, размазывая по щекам пьяные слёзы:

— Простите меня, люди добрые, не со зла я всё это.

Бабушка стояла рядом и терпеливо его наставляла:

— Петенька, голубчик, пил бы ты поменьше, и никому бы и плакать не пришлось.

В ответ дядя Петя отчаянно махал головой:

— Ой, баб Грунь, ну что ты такое говоришь?! Да разве можно на всё это, — показывал он руками по сторонам, — смотреть трезвыми глазами?

Я спрашивал Игорька, что это его папка ночью так по чудному орал: «За Сталина!». Война-то давно уже закончилась. Несчастный мальчик ответил, наверняка повторяя мамкины слова: «Война закончилась, а он всё никак не навоюется, сердешный».

Наш дом был устроен таким образом, что входя с улицы, ты попадал в общий коридор, из которого можно было войти в любую квартиру. Одна из трёх дверей во всё время моего пребывания у бабушки оставалась закрытой, и я даже не представлял, кто же там жил. Мне всегда казалось, что за этой загадочной дверью скрывается какая-то тайна, и так тянуло к ней прикоснуться.

И представьте, как забилось моё сердце, когда однажды обнаружилось, что таинственная дверь стоит полуоткрытой. Не теряя ни минуты, я сунул нос за эту самую дверь и не то чтобы увидел, а сперва услышал в почти кромешной тьме плотно зашторенных окон тихий шёпот:

— Деточка, подойди поближе. Мальчик, скажи им, путь принесут мне супчика, я так хочу лукового супчика, а мне не дают. Они не дают мне ничего, уморить хотят.

И только после этого я разглядел старушку, лежащую передо мной на кровати. Она была такой измождённой и несчастной, что от одного её вида мне стало жутко.

Наверняка, я сказал бы ей что-нибудь в ответ, если бы вдруг не почувствовал, как чья-то сильная рука взяла меня сзади за шиворот, приподняла над полом и выбросила в наш общий коридор. Таинственная дверь немедленно захлопнулась, и больше я уже никогда не видел её открытой.

Ещё из ярких воспоминаний того времени у меня осталось, как мы с сестрой ходили в баню. Разумеется, в женскую, какую же ещё? Только помнится почему-то один-единственный случай, хотя мы с сестрой прожили в этом городе больше двух месяцев. Там в бане я пригляделся к тем, кто мылся рядом со мною, и понял, что я другой. А тут ещё подошла ко мне одна девчонка из нашего класса, встала рядом и внимательно меня так рассматривает. Мне стало неловко от того, что она на меня так смотрела, и тогда я забрался на каменную лавку, на которой стояла наша шайка с водой, сел в неё и отказывался вылезать из тазика, до тех пор, пока ту девочку не позвала её старшая сестра, и она не ушла.

А потом неожиданно вернулась мама. Почему неожиданно, ведь вроде бабушка каждый день предупреждала:

— Скоро мамка твоя приедет. Вот ты тогда над ней воду и вари.

Но она так часто повторяла эти слова, что я уже перестал в них верить. Но она приехала! И даже взяла меня с собой в Москву.

О, это был незабываемый день, мы спускались с мамой в метро по лестнице-чудеснице, катались на «аннушке» по Бульварному кольцу. Я сидел в трамвае на деревянном сиденье, ел большое вкусное мороженое за 28 копеек и болтал от удовольствия ногами. Потом мама повела меня на Красную площадь.

Не по-осеннему тёплый солнечный день, на площади людей совсем немного, и вдруг из ворот Спасской башни выплывает печатающий шаг почётный караул. Солдаты идут так завораживающе прекрасно, что я, мальчик, всю свою коротенькую жизнь проведший среди солдат, как очарованный бежал рядом с ними, провожая их до самого мавзолея.

Иногда я бежал слишком быстро, и для того, чтобы сбавить скорость, но не останавливаться, начинал прыгать на одной ножке. Я до сих пор вспоминаю, как же мне было хорошо!

И ещё мы с мамой сфотографировались у тамошнего фотографа. Дяденька фотограф записал наш новый белорусский адрес и пообещал, что через месяц фотографии будут у нас. Помню, сфотографироваться стоило очень дорого, целых три рубля, но оно того стоило.

Действительно, не прошло и месяца, как мы получили бандероль, в которой лежали два больших красно-белых пластмассовых шара величиной с кулак. В серединку каждого шара был вставлен слайд, на который нужно смотреть через маленькое увеличительное стеклышко. На улице уже было холодно, всеми днями напролёт накрапывал противный осенний дождик, а с фотографии из волшебного шара улыбался самому себе маленький счастливый мальчик, держащий за руку свою маму, а вокруг них сияло яркое солнце.

С тех пор прошло уже так много лет. Пожалуй, без подсказки мне теперь и не найти бабушкину могилку, нет уже и моего брата Вовки. Ещё в советские годы, совсем молодым, он окончил свои дни где-то в Мордовских лагерях.

Не знаю, как сложилась судьба моего приятеля Игорька, слышал только про его отца, дядю Петю. Отчего-то в одну из ночей он изменил своему привычному натоптанному маршруту погони за бедной тётей Мотей, и выскочил на большак. Огромного пьяного мужика с топором в руках заметил милицейский наряд и выехал ему навстречу. Метров за двадцать милиционер вышел из газика, достал на всякий случай пистолет и закричал:

— Эй, дядька, не дури. Давай ка, бросай топор и сдавайся!

Дядя Петя, уж какой был пьяный, а разглядел пистолет в руках у милиционера. Но вместо того, чтобы испугаться, весь подобрался и, будто мгновенно протрезвев, ещё крепче сжав в руках топор, ответил коротко и спокойно:

— А вот здесь ты не угадал! Русские не сдаются. За Родину! За Сталина! И рванул на пистолет в свою последнюю атаку.

Сегодня уже нет бабушкиного дома, говорят, будто его кому-то продали по дешёвке, и этот кто-то перевёз его к себе на дачу. Четвёртая школа прекратила быть школой, и стала корпусом какого-то завода. Всякий раз, проезжая электричкой рядом с местом, где стояла железнодорожная будка и где родилась моя мама, школы, которую она заканчивала в 1942 году, я пытаюсь угадать, где же точно стоял их дом. И который из заводских корпусов, выкрашенных в одинаково тоскливый кирпичный цвет, и был тем местом, куда я пошёл в первый класс.

Однажды мы с матушкой ехали в электричке вдвоём, и, подъезжая к дорогому мне месту, я уже было собрался спросить:

— А хочешь, я покажу тебе, где стоял бабушкин дом?

На что в ответ матушка указала пальчиком туда, куда я собирался ей сам указать, и после добавила:

— А вон то, двухэтажное здание противного цвета, это школа, в которую ты впервые пошёл в первый класс, и в которой училась моя свекровь.

— Я что же, об этом тебе уже рассказывал?

Матушку забавит моё искреннее удивление, и она смеётся:

— Когда мы подъезжаем к этому месту, ты только об этом и говоришь.

С тех пор здесь я стараюсь молчать.

А ещё, будучи у родителей в Гродно, и разбираясь в шкафу с посудой, в одной из многочисленных хрустальных вазочек, я неожиданно наткнулся на двухцветный шар из пластмассы. Надо же, он всё ещё цел. Правда, пластмасса по месту склейки кое где уже выкрошилась, но если появившиеся дырочки закрыть плотно прижатыми пальцами, и посмотреть через стёклышко внутрь шара, то увидишь в ярком солнечном свете маленького ликующего мальчика, стоящего рядом мамой на Красной площади. Он улыбается так заразительно, и его счастье столь очевидно, что у меня сегодняшнего, уже седого и имеющего собственных внуков, появляется непреодолимое желание, презрев положение и возраст, сорваться вдруг с места и поскакать на одной ножке, как тогда, уже очень-очень давно, рядом с грациозно печатающим шаг солдатами почётного караула.

Первые мощи, к которым мне посчастливилось приложиться, были мощами святого мученика младенца Гавриила Белостокского, маленького шестилетнего мальчика из православной семьи, много лет назад в наших местах замученного религиозными изуверами. Почему именно к ним? Просто тогда они были единственными, что хранились в Свято-Покровском соборе города Гродно. В небольшом ковчеге из жёлтого металла напротив южных алтарных врат.

Не скажу, чтобы тогда я был очень уж верующим, но приложиться смог. Я не оговорился, приложиться губами к останкам умершего человека способен далеко не каждый.

Помню, как группой из четырех человек мы приехали в Тихона Задонский монастырь. Встретили нас очень радушно и тут же открыли раку с мощами святителя Тихона.

Мы с матушкой возликовали и, положив поклоны, с благоговением поцеловали святые останки. Затем, обернувшись к сопровождавшим нас молодым людям, я сделал приглашающий жест, и неожиданно для себя увидел их одновременно вытянувшиеся лица с брезгливой складкой на губах.

Как-то, уже став священником, я приехал к себе на родину и зашёл в собор. К тому времени мощи младенца Гавриила перенесли в Польшу, а в Гродно оставалась только их частица. Вошёл в совершенно пустой собор и вдруг неожиданно почувствовал, как какая-то непреодолимая сила повлекла меня к этой самой частице. Иду, ощущая благовонный запах, а моё нутро наполняется радостью, граничащей с ликованием. На всю жизнь у меня осталась в памяти, как святой младенец мученик встречал меня в храме, где пролежал сорок шесть лет.

Потому представьте моё удивление, когда после назначения настоятелем восстанавливающегося сельского храма, затерянного в далекой русской глубинке, на одном из его столпов я увидел удивительно трогательный новописанный образ младенца Гавриила. До этого иконы Гавриила Белостокского я видел только у нас в западной Беларуси. Спрашиваю у старосты:

— Откуда здесь эта икона?

— Батюшка, дело случая. Это произошло несколько лет назад, когда в нашей школе у старшеклассников шли выпускные экзамены. Один из учеников изо всех сил старался получить высокие оценки. Юноша всё время проводил над учебниками и, что говориться, перетрудился. В один из вечеров его мама услышала непрекращающийся хохот, доносящийся из комнаты сына. Открыла дверь и всё поняла, а дальше её реакция была совершенно неадекватной. Вместо того чтобы вызвать скорую да вести сына в психушку, совершенно далёкий от веры человек, она побежала в церковь.

— Помогите!

— Хорошо, — согласился мой предшественник, — везите мальчика в храм. Будем молиться, все вместе.

А когда они приехали, начал служить молебен мученику младенцу Гавриилу. Смеющегося юношу усадили на стул. Он запрокидывал голову назад и всё ещё продолжал хохотать. К концу молебна с каноном мальчик постепенно стал затихать и наконец уснул. Потом, проснувшись, пришёл в себя, и, отдохнув несколько дней, благополучно досдал оставшиеся экзамены. Вот после этого чудесного исцеления родители мальчика и попросили написать для нашего храма икону святого мученика.

Для меня этот образ дорог ещё и как память о родине. Всякий раз, отправляясь домой, я прошу его благословения в дорогу, а приезжая в Гродно, первым делом бегу к нему же в собор.

Мой старый друг Борис Иванович, опытный дипломат почти с тридцатилетним стажем, много лет проработал в Европе и Латинской Америке. Он за рулём, мы едем в столицу на его автомобиле.

— Боря, где ты так хорошо научился машину водить?

— Начинал в Москве, а потом где только не водил. И скажу тебе, сможешь ездить у нас в Москве, будешь ездить везде. Конечно, приходится учитывать местные особенности, темперамент жителей и даже их привычки. Например, бразильцы носят деньги в заднем кармане брюк, а пистолет — в кобуре под мышкой или во внутреннем кармане пиджака. Сотрудник нашего консульства в Бразилии остановился на красный свет светофора. К нему тут же подскочил грабитель, приставил ко лбу пистолет и потребовал кошелёк. Дипломат не стал возражать, полез в пиджак за деньгами и получил пулю. Белым днём убили человека. После этого нам рекомендовали носить деньги в карманах брюк.

Так, за разговором мы подъехали и остановились у железнодорожного переезда в хвосте огромной пробки. Но это мы остановились, другие, чуть сбавив скорость, принялись огибать нас по обочине.

— Борь, интересно, а пробки в закордонье есть?

Он усмехнулся:

— В «закордонье» пробки есть, и люди в них ведут себя тоже по-разному. В той же Испании, там, как и у нас, народ давится и лезет во все щёлки. Выстраиваются в несколько рядов, ругаются, гудят друг другу. Что поделаешь, южане. А вот бельгийцы и скандинавы, те ведут себя вежливо, чувствуется выдержанная нордическая кровь и, конечно, культура. Эти люди давиться не станут, друг за другом выстраиваются и ждут.

— Борис, если следовать твоей логике, то мы северяне с южной кровью?

— Нет, мы такие же, как и все, просто у нас на дорогах порядка нет. Ни камер нет, ни милиции. На этом переезде пробки всегда, а где гаишники?

Действительно, почему-то никогда в таких местах нет тех, кто должен был бы регулировать движение. Потому и поражаешься какой-то мистической способности сотрудников ГАИ появляться там, где в этот момент их никто не ждёт. Звонит мне однажды дочь, в те дни мы как раз ожидали появление на свет нашей внучки Лизаветы.

— Папа, представляешь, я так глупо попала на дэпэсников.

Вместо того, чтобы ехать к светофору и там, честно отстояв положенное время в пробке, развернуться в сторону своего дома, она, оглядевшись вокруг, минуя светофор, шмыгнула в свой двор через двойную сплошную. И тут же нос к носу оказалась с патрульной машиной, в которой её уже ждали «оборотни в пагонах».

Двое взрослых дядек, потирая от удовольствия руки, дружно приветствовали нарушительницу. Мой бедный проштрафившийся ребёнок, сама маленькая с огромным девятимесячным животом, словно загипнотизированная мышка, покорно проследовала в пасть к «удаву».

«Удав» потребовал двадцать тысяч. Мой ребёнок выплакал пятнадцать скидки, но живот в данном случае выступил как отягчающее обстоятельство.

— Дяденьки, пожалуйста, не отбирайте у меня права, мне же рожать скоро. Я как схватки почувствую, так сразу же и поеду. «Скорая», она пока ещё через наши пробки пробьётся, а я заранее уже все объездные дорожки до роддома разведала.

Один оборотень посмотрел на другого:

— Ты понял? Она собирается за рулём рожать. И это на нашем с тобой участке, тебе это надо?

— Нет, мне этого не надо. Давай лишать. Хотя, ты понимаешь, лишай её не лишай, а прижмёт, она и без прав поедет. Ладно, гони пять штук. Давай сюда кошелёк, я тебе помогу.

Но будущая мамочка, проявив оперативность, швырнула выкуп и пулей, насколько это было возможно в её положении, выскочила из патрульной машины.

— Нет, ну почему она мне не позвонила, — горячился потом мой друг отец Виктор, — эта смена была бы для них последней, негодники, «развели» беременную девчонку. Самое большее, ей грозил бы штраф в полторы тысячи рублей.

Батюшка уже и раньше принимал участие в судьбе моей чады. Ибо, как ты в машине не тонируй эти окна, а то, что за рулём сидит молоденькая девчонка, знающими людьми вычисляется мгновенно. И используется мгновенно. Например, в тех же подставных авариях, или «подставах».

Вечером мне звонок из Москвы: — Папа, у меня беда, я попала в «подставу». Синий «Логан», в нём двое взрослых дядек, каждому лет по сорок. По национальности, скорее всего, — и она произнесла название одной бывшей советской закавказской республики. — Папа, так получилось, мы оба нарушили. Они выскочили, и давай кричать на своём языке. Вытащили меня из машины, показывают царапину у себя на крыле. Отобрали у меня документы и, главное, заставили уехать с места аварии. — Мы, горцы, с женщинами о делах не разговариваем. Вот тебе телефон, пускай с нами свяжется кто-нибудь из твоих мужчин, потолкуем о выкупе документов.

Тогда я и позвонил отцу Виктору, до того, как стать священником, он много лет прослужил в подразделениях спецназа.

— Передай ей, пусть особо не беспокоится. Послезавтра вернусь с дачи, разберёмся.

И действительно, разобрался. Потом рассказывал:

— По телефону: «мы горцы, мы мужчины». Приехал, а их там пятнадцать человек. Из всех щелей повылазили, ну точно саранча. Пока я был один, они мне ещё чего-то там пытались доказать, но потом ко мне присоединился наш Вова. Забыл тебе сказать, он уж две недели как вернулся после полугодового сидения у себя там в горах, на блокпосту. Они сейчас у меня на даче с тёщей помидоры заворачивают. Знаешь как спелись. Я ему сказал, что дочка отца Александра в «подставу» попала и нужно ехать с бандитами договариваться. Он так загорелся, в гости хочет к тебе приехать. Слушай, Вовка такой выдумщик, — батюшка смеётся, — представляешь, они там у себя на блокпосту…

Я волнуюсь:

— Отче, давай про это потом, ты лучше расскажи, что там дальше-то было?

— Что дальше? Пока я с этой шпаной общался, Вова вычислил двух старших, выхватил их из толпы и поднял, как котят, за шкирку. Те только ногами дрыгают, вырваться хотят. Да куда там, ты же помнишь, какая у него лапища, — отец Виктор показал мне свой огромный кулак, — я против него точно ребёнок. Слушай, я тебе рассказывал, он в прошлом году на занятиях по физподготовке гриф от штанги сломал? Короче, пока те двое в воздухе ногами болтали, остальные, как мыши врассыпную. Вытрясли мы из них её документы, пусть не волнуется. Ну, это всё мелочи, ты послушай, что они там у себя на блокпосту придумали, — продолжает смеяться мой друг.

— Смотри, ты смотри, что творят! — восхищённый Борин крик возвращает меня к реальности. Мой друг показывает пальцем на смельчаков, что из самого хвоста пробки выскакивают на встречку, и, рискуя столкнуться, мчатся задом наперёд, а перед самым железнодорожным переездом, делая резкий разворот, протискиваются в голову очереди.

— Такого я даже в Испании не видел! Вот оно наше дикое необузданное начало. Представляешь, на днях был свидетелем как по обочине, огибая пробку, на трёх колёсах при четвёртом, свободно болтающемся в воздухе, ползла «газелька», полная пассажиров. И люди в салоне смотрелись совершенно спокойными, и главное, никто не протестовал. Слушай, зачем они едут по встречке да ещё и задом наперёд? Всё равно гаишников не видать? Кстати, батюшка, у тебя-то есть опыт общения с работниками ДПС? Говорят, будто они с вашим братом особо не связываются. Есть даже такое поверье: «попа не обижай, а то ноги отсохнут».

— Да по-разному бывает, на кого нарвёшься. Но чаще мне везёт на хороших людей. Замечание сделают: — Что же вы, батюшка? — и отпустят. Не поверишь, но эти замечания действуют сильнее, чем наказания. Даже исповедуешься потом. А случались и курьёзные моменты. Помню, в областном центре выехал навстречу одностороннему движению, запрещающий знак стоял как-то совсем неприметно. Те, кто там постоянно ездят, в курсе, а я радостный шпарю им навстречу. Вижу машину ГАИ, тормозит меня молодой лейтенант:

— Нарушаем, батюшка, нехорошо.

— Где же нарушаем!? — я прямо-таки взорвался, ведь всё по правилам. Лейтенант внимательно на меня смотрит, часом не издеваюсь ли я над ним:

— Вас же прав лишать нужно. Вы под кирпич проехали.

— Какой кирпич!? Я всегда здесь езжу!

— Всегда!? Он снова посмотрел на меня, но уже с какой-то жалостью, что ли, и молча вернул документы. Как мне потом было стыдно.

А как-то превысил скорость по населённому пункту, немного совсем, но превысил. Злой еду, бумажку какую-то оформлял, и загоняли по инстанциям, бюрократы. Тормозит меня лейтенант. Козырнул и показывает на радаре: «72».

— Нарушаем, Александр Ильич. Что будем делать? А я не сказал, что рядом с ним стоят милицейский майор и даже целый подполковник.

— Что делать!? Накажите меня, товарищ лейтенант! Раз виноват, так и наказывайте! Лейтенант замялся, понятно, будь бы он один, то, конечно же, отпустил, но рядом начальство. Потому и передал мои права майору. Тот козырнул:

— Нарушаем, Александр Ильич. Что будем делать?

Я снова, уже майору, повторяю свою гневную тираду. Он выслушивает и передаёт меня по эстафете подполковнику. Подполковник привычно козыряет, а я уже знаю, что он сейчас скажет. Вот только ему-то эстафету передавать уже некому. Забираю документы и еду дальше. И думаю, ну чего я разорался, ведь на самом деле нарушил, а они меня отпустили.

Но подлинное чудо случилось во время моей поездки в Краснодарский край. Ехал в разгар купального сезона, это то самое время, которое кормит в крае всех, в том числе и бойцов «невидимого фронта». На самом деле невидимого. Дорога незнакомая, я в одном месте запутался и нарушил правило рядности. И вот они, откуда ни возьмись, — словно из воздуха материализовавшиеся гаишники в белых форменных рубашках. Приглашают к себе в автомобиль:

— Ну что же вы, батюшка, не хотите уважать нашу разметку? Мы ведь для вас старались, а вы вот так, обидно. Что-то нужно делать, Александр Ильич. Вы, как мы понимаем, едете к морю, ещё не поистратились, давайте решим этот вопрос полюбовно.

Вот от слова «полюбовно» я и оттолкнулся.

— Как это правильно, братья, на самом деле между нами должна царить любовь, мы же все верующие, православные. Знаете, давайте я о вас помолюсь. Ребята, будто под гипнозом, называют мне свои имена, а я начинаю читать наше обычное молитвенное начало. Смотрю, снимают они фуражки, крестятся. Короче, расставались мы лучшими друзьями, а всё благодаря молитве. Вот такое маленькое чудо.

Оно и понятно, когда ты постоянно рискуешь, находясь за рулём автомобиля, а если ты ещё и гаишник, и редко какая смена обходится без выездов на место аварий, то хочешь или нет, а и молиться начнёшь и, проезжая мимо храма, перекреститься не забудешь. Так что суеверия тут не причём. Именно в их среде немало верующих порядочных людей. Просто не всё сразу.

А ведь такое доброе расположение к нам со стороны сотрудников ГАИ было далеко не всегда. Батюшка знакомый рассказывал. Мы с ним одних лет, но служить он начинал ещё при советской власти. Его храм находился в далёкой глухой деревеньке. От большака в их сторону по абсолютному бездорожью нужно было добираться ещё целых пять километров. На «жигулях» туда не проехать, а о внедорожниках тогда и не мечтали. Если к ним и ездили, так только на грузовиках.

— Наступило перестроечное время, и воинское начальство получило разрешение реализовать часть устаревшей колёсной техники. Друзья подсказали, к кому обратиться, и вскоре у меня появился замечательный по проходимости ЗИЛ 157, известный в народе ещё и как «Колун». Вот это, я тебе скажу, машина. Им даже управлять не нужно, въехал в колею и бросай руль, тем более, что по пальцам он бил беспощадно. Правда, покупать мне его пришлось на свой страх и риск, граждане тогда не имели право владеть грузовиками, только юридические организации, а церковные приходы таковыми не являлись. Поэтому и продолжал мой «Колун» ездить с военными номерами. Гаишники прознали, что местный поп приобрёл у вояк могучий грузовик и теперь нахально разъезжает на нём по району. Пытались они меня ловить, но всякий раз мне удавалось уходить от погони.

Хуже всего было то, что отношения с милицией у меня к тому времени сложились, мягко говоря, напряжённые. А началось всё с рынды. Да — да, с той самой рынды, что висела у нас на речной пристани. Специально я к ней никогда не приглядывался, а тут договорились с человеком встретиться, и пока его ждал, от нечего делать рассмотрел. И обомлел. Оказалось, что рында вовсе и не рында, а колокол с церковной звонницы, и мало того, с нашей звонницы. Мой родной колокол, экспроприированный у нас советской властью ещё в далёкие тридцатые годы. Прижался я к нему щекой, глажу и шепчу, точно ребёнку: — Родненький, я тебя в храм заберу, ты только немного потерпи.

Дождался темноты, надел кепку, перчатки и, подняв воротник, двинулся на пристань. Прихожу, вокруг никого. Быстро откручиваю гайки крепления, и мой колокол падает на деревянные подмостки. Тяжёлый оказался, не смог я его удержать. На шум выходит заспанный сторож и кричит:

— Ты чего тут делаешь, а?

— Дяденька, вы не знаете, во сколько первый пароход отчаливает?

— В шесть утра, дурья твоя голова, ты на часы-то смотришь? Давай, иди отсюда, а то милицию позову. И пошёл досыпать.

Я не долго думая колокол в рюкзак и на плечи. Иду, согнувшись под его тяжестью, а в городе этой ночью, как назло, объявили план «перехват». Милицейских нарядов вокруг полно, а я с тяжеленным рюкзаком, в очках и кепке. Но, ты представляешь, — и он перекрестился, — они меня словно не видели.

Проходит ещё, может, с месяц. Приезжают ко мне двое знакомых мужиков и заводят разговор:

— Бать, говорят, в городе с пристани колокол утащили. Понятно, нам до этого дела нет, только если хочешь, мы тебе ещё пару таких колоколов можем привезти. Тут они рядом, на территории пожарной части висят.

Сговорились мы с ними, и те за 250 тех ещё рублей привезли мне эти колокола. Посмотрел я на них, и снова чуть было не прослезился, наши колокола, дореволюционные с дарственной надписью. Потом соображаю, если меня эти двое вычислили, то теперь точно милицию в гости жди. Оттащил я эти колокола на кладбище рядом с храмом и закопал под старой металлической пирамидой со звездой. И вовремя. Нагрянули представители власти.

— Поп, верни колокола по-хорошему. Мы же их всё равно найдём, хуже будет.

Развожу руками:

— Ищите, ребята, всё, что найдёте, — ваше. А про себя думаю, конечно, так я вам их и отдал, держи карман шире, мои колокола, исторические, да и 250 рублей кто мне за них вернет? Слава Богу, всё случилось 10 ноября — как раз на день милиции. На них даже форма была парадная. Предупредили, завтра, мол, жди, мы у тебя с собаками обыск делать будем. Я молился, а утром выпал снег и собачки след не взяли. Так они ни с чем и уехали, но обиду затаили. Потому твёрдо решили отыграться на моём «Колуне».

Где-то по осени заманили они меня-таки в ловушку и с трёх сторон патрульными машинами заперли. Довольные, улыбаются. Мы, говорят, машину забирать не будем, но всякий раз станем тебя штрафовать. Так что для начала гони 50 рублей. Отвечаю, вы чего, мужики, я таких денег с собой не ношу, хотите сейчас в храм сгоняю, привезу. Они смеются, привезёт он, как же, так мы тебе и поверили, вместе поедем.

Поехали, только не учли ребята, что в такую пору ко мне на «жигулях» лучше не соваться. Я ехал первым, отпустил руль своего «Колуна», и ползу себе потихоньку. Проехав с полпути, вспомнил про гаишников, поворачиваюсь, а их нигде нет. Включаю задний ход и назад. В общем, нашёл я их, сидят бедолаги всеми тремя машинами в здоровенной луже. Толкать пытались, бесполезно. Только вымокли.

А мне от военных ещё и трос достался, метров на сорок, вот я их на этот трос, как рыбок на кукан, навязал и всех разом за собой поволок. Приехали к нам, они мокрые, продрогли, трясутся от холода. И главное, без моего «Колуна» им никуда. Мужики, говорю, давайте с устатку. Те — давай, мы не против. Короче, литра три они у меня самогону выдули, хлопцы-то здоровые.

Согрелись бойцы, покушали, подобрели. Потом один вспоминает: «а у меня сынок не крещёный», у другого мамка не отпета. И так мы хорошо посидели, несмотря на всю тогдашнюю подлую пропаганду. Нутром почувствовали, что вместе нам надо держаться. С той поры и задружились, детей их покрестил, отпел стариков, и они помогли мне машину оформить. Потом во время празднований 1000-летия крещения Руси она нам очень пригодилась.

— Так вот, Борь, с того самого дня и началась дружба священников с гаишниками. Со взаимопонимания, а ты говоришь: «ноги отсохнут».

Мой друг чешет затылок и тянет в задумчивости:

— «Умом Россию не понять…».

— Да, Борис Иванович. Россия — это тебе не Испания. Согласись?

— Эт точно!

Каждое утро я делаю зарядку, и в то же самое время узнаю по телевизору последние новости. В последние дни новости не радуют. А кого, скажите пожалуйста, обрадует факт исчезновения из Каирского музея золотой маски фараона Тутанхамона?

Жалко! Мы же с детских лет с этой маской не расставались, где только её фотографии не печатались. На улицах Каира сплошь и рядом мародёры, магазины грабят, и везде одно и тоже, будто под кальку. Когда американцы взяли Багдад, и там местные жители грабили музеи. Древний Вавилон, редчайшие экспонаты, где теперь всё это? Правильно говорят, мародёрство признак безвластия и торжество сильного.

Любимая бабушка моей матушки в гражданскую войну в один день потеряла жениха и духовника. Их батюшка, кстати тоже отец Александр, вместе с молодым купцом, уже наречённым её женихом, ехали в поезде, на который напали «зелёные». 1918 год, застрелить человека тогда считалось делом обыденным, а бандиты и вовсе никого не щадили. Потом в многочисленных фильмах о том времени я видел, как грабили поезда махновцы. Но даже в страшном сне мне не могло привидеться, что пройдёт всего несколько лет, и я всё это вновь увижу, только уже не в кино, а наяву…

Работать на железку я пришёл в последний год советской власти, страна разваливалась на глазах. Почему-то именно в этот год у нас на станции начала падать дисциплина. Всё больше стало попадаться пьяных. И раньше пили, но как-то все с оглядкой, а теперь — никто ни на кого не смотрел!

А однажды белым днём мои товарищи остановили состав и вскрыли вагон. В нём всего-то и было что несколько ящиков с конфетами-леденцами и печеньем, но главное — сам факт-прецедент!. Раньше, если на что и решались, — так только стрясти с проводников пару арбузов в сезон, или выпросить бутылку водки за то, чтобы «нежно» локомотивом снять с горки вагон со стеклотарой или теми же арбузами и дынями…

И вдруг всё резко в раз поменялось. А грабить на железке стали преимущественно по ночам. Оно и понятно — удобно, нет лишних глаз!

Помню… Работяги вскрыли вагон, ещё и залезть в него не успели, а уж из центрального пункта бегут наши итээры (инженерно-технические работники), руководители смены. Оказалось, что в вагоне перевозили спортивную обувь. Начальник смены, мужчина лет тридцати пяти, маленький спортивный, легко взлетел в вагон, и словно Владимир Ильич Ленин с известной картины, ухватившись одной рукой за поручень, и вытянув другую в сторону бегущих, закричал:

— Люди, берите, всё это ваше, законное! Они нас столько лет обворовывали, недодавали! Хватит, Теперь наше время пришло, сами возьмём!

Потом стал хватать коробки с кроссовками и бросать их в толпу. Кем были эти самые «ОНИ», непонятно. Зато благодаря именно «ИХ» проискам в прошлом, грабёж вагонов в настоящем — превращался из обычного мародёрства в некое подобие возмездия и акт справедливости!

Другой начальник, низенький и толстый не смог забраться в открытые двери и вынужден был умолять одного из рабочих:

— Костик! Пожалуйста, подай мне ещё пару коробочек! У сына день рождения, подарок сделать хочу.

В ужасе от происходящего, спрятавшись от всех подальше, в дальний уголок старого домика для обогрева, я слушал, что кричит толстый начальник, и всё почему-то думал: зачем дарить сыну несколько пар обуви, он что у него — сороконожка?

Имя этого человека несколько лет бессменно красовалось на всесоюзной доске почёта, как лучшего по профессии, и он действительно был лучшим. Всеобщее уважение, зарплата со всеми премиями и надбавками, позволяющая жить совершенно безбедно. И такой контраст, протянутые руки, заискивающие глаза унижающегося человека:

— Да-а-а-ай, пожа-а-а-алуйста…

Потом-то до него дошло: зачем перед кем-то унижаться, если у него есть возможность воровать вагонами? Правда, в конце концов, он попался и уехал в «места не столь отдалённые». Через несколько лет вернулся старым, больным и потерявшим почти все зубы. Спрашивается, чего человеку не хватало?

С другой стороны, колония дала ему возможность остановиться и задуматься о своей душе.

Кто знает, может страдания на земле ему зачтутся взамен тех, что в вечности?

Однажды на запасной путь отбросили вагон с австрийской обувью. Его заприметили и вскрыли. Немедленно разнеслась весть: на таком-то пути «дают» австрийские сапоги, народ повалил валом. Я так понимаю, утащил ты сапоги, так неси порадуй ими любовницу, в крайнем случае — супругу. Зачем же идти и торговать ими здесь же на привокзальном рынке? Там их, голубчиков, и повязали. Первым арестовали Иванова, который на вопрос следователя, кто ещё воровал вместе с ним, назвал Петрова. Привлекли Петрова, который в свою очередь указал на Сидорова. Когда эта цепочка стала угрожающе превращаться в дурную бесконечность, уже не выдержал сам следователь. И на ответ Никифорова, что вместе с ним сапоги брал Смирнов, следователь, схватившись за голову, мучительно произнёс:

— Не было Смирнова, понял? Не было! Хватит! Ещё неделя следствия и мы всю вашу станцию пересажать должны, иди отсюда!

Помню, как на одной из планёрок наш самый главный начальник кричал на нас, уже не сдерживаясь:

— Если воруете, так воруйте в одиночку! У воров нет друзей, только подельники. На следствии топите друг друга, словно вам это удовольствие доставляет. Если так дело дальше пойдёт, то с кем прикажете мне план выполнять!?

Да и вокруг начальника станции народ менялся — чуть ли не каждые полгода… Может, это и есть злопамятство, но никак не забывается…

Один ещё совсем молодой человек, заместитель начальника по грузовой работе, прекрасно одетый, с огромным перстнем на пальце, — так, между прочим, объявляет, что решил наказать меня на пятьдесят процентов премии! А премия составляла у нас до семидесяти процентов от заработка. Я, в какой-то нелепой заячьей шапке, засаленной телогрейке, огромных валенках с калошами, пытаюсь объяснить ему, что нельзя, мол, лишать человека зарплаты просто так, ни за что. Рассказываю как всё было на самом деле…

А он молчит, глядя немного в сторону от меня, потом поворачивается ко мне и говорит, спокойно так и немного устало:

— Вас никто не лишает вашей зарплаты, вас лишают премиальных. Идите, и будьте благодарны, что наказываю только на пятьдесят процентов, а не на все сто!

Через пару месяцев, узнав, что его арестовали и провели по конторе с наручниками на руках, — честное слово, я испытал чувство удовлетворения…

Кстати, информация к размышлению. Один мой коллега залез в контейнер и стащил две каракулевые шубы. Принёс их в наш рабочий домик, рассматривает добычу и размышляет вслух:

— Значит так, одну шубу любовнице подарю, другую — жене, но вот не знаю, подойдут ли они им по размеру?

Я его успокаиваю:

— Даже не сомневайся, лягут, будто на них сшиты.

Потом мой товарищ всё недоумевал:

— Ладно, я ещё могу предположить, что ты где-нибудь видел меня с женой, и прикинул её размер, но любовницу мою ты точно видеть не мог, как же её-то размер угадал?

Попробуй, объясни ему, что бес знает всё, и предлагает бедному человечку что угодно: кусочек сыра, каракулевую шубку или австрийские сапожки, только бы уловить.

На станции постоянно случались какие-нибудь забавные истории. Например, идёт между путями сортировочного парка один из замначальников станции. Вдруг сверху с одного из контейнеров его окликают:

— Петрович! Ты какой размер рубашек носишь? Тот без всякой задней мысли:

— Сорок второй, а что? — Тогда на, вот, примерь, — и кидают ему прямо в руки рубашку, упакованную в слюдяную шуршащую упаковку. Петрович рубашку поймал, рассматривает её и тут только до него доходит нелепость ситуации. Но пока он соображал, пока открыл рот, чтобы выразить негодование, того воришки уже и след простыл.

Ещё был случай, тоже смешной. Забрался у нас один товарищ на контейнеровоз, срубил пломбу, кое-как приоткрыл дверь, и сверху через щель стал спускаться головой вниз и вытаскивать наверх содержимое контейнера. Повезло ему, и вещички ценные достались, и никто его не засёк. Приходит утром домой, довольный, решил немного отдохнуть после трудовой вахты. Вдруг в дверь звонок, открывает, а там милиция.

— Такой-то и такой-то, — спрашивают?

— Точно, — отвечает, — он самый. Те раз так, по квартире пробежали — вот они украденные вещички. Тут же понятых, протокол составили и увезли бедолагу. А виной всему стал паспорт, который лежал у вора в нагрудном кармане. Когда он за вещичками головой вниз спустился, паспорт и выпал. Потом, обнаружив вскрытый контейнер, стали на грузовом дворе делать сверку того, что значилось по описи, и что оказалось в наличии, паспорт и нашёлся. Остальное, как говорится, дело техники…

Вскоре грабежи на дорогах стали принимать масштабы времён легендарной махновщины…

В ближайшем к нам городе люди перестали бесцельно бродить по улицам и целенаправленно потянулись на железную дорогу. Со временем научились тормозить составы в пути. В одном месте, где машинист из-за рельефа местности вынужден был притормаживать, в межвагонное пространство бросался какой-нибудь лихой подросток и перекрывал тормозной рычаг. Срабатывали тормоза, состав моментально останавливался, и народ налетал на вагоны. Чтобы никому не было обидно, вся прилегающая к дороге территория распределялась заранее. Каждому мародёру отводился участок длиной в вагон. Договором определялось, что перед тобой остановилось, за то и будь благодарен. Всё по-честному, попался соседу контейнер с пуховиками, значит, ему повезло, а ты не лезь. Если на твою участь выпали железобетонные конструкции, то и довольствуйся железобетонными конструкциями…

Иногда, правда, эти мальчики срывались и попадали под колёса, но об этом старались не распространяться…

Помню, был такой случай, когда в одном таком остановленном составе следовал воинский караул. Как правило, это несколько вагонов с военным грузом, а между ними теплушка с вооружёнными солдатами. Так, вот, значит, остановили граждане поезд и бегут — каждый к своему вагону. Кому достался воинский груз — побежали на караул. Солдатики всполошились, ещё бы, мало того, что в дикой степи остановились, да ещё и бежит на них толпа людей человек в двадцать. Начальник караула наставил в их сторону автомат и кричит:

— Стоять! Стрелять буду! Те остановились, явно в недоумении от того что не знают как поступить. Главное ведь, всё по-честному, что выпало, тем они и довольствуются, а эти глупые солдатики не понимают.

— Эй, солдат, мы всё по-честному, ваши вагоны встали на нашей территории, так что теперь груз наш.

— Люди, — кричит военный, — в этих вагонах вам поживиться нечем, мы оружие везём. Лучше не подходите.

— О! — потирает руки довольный люд, — оружие сейчас в цене! Вперёд, на вагоны! Караульный дал очередь над головами, мародёры снова было остановились, но кто-то закричал:

— Ребята! Не робейте, по людям они стрелять не станут, забоятся! Вперёд! Только автоматная очередь в упор смогла остановить грабителей…

Караул, пока с ним разбиралось воинское начальство, несколько дней после этого случая простоял у нас на запасных путях, и они ходили к нам за водой. Действия солдат сочли правомерными, и ребята поехали дальше.

Мишка, мой приятель, он сам из тех мест, рассказывал, как случайно подслушал один такой разговор. Мама ругает нерадивого сыночка, лет десяти, а тот стоит перед ней, понурив голову.

— Вот, где ты шатаешься? Совсем уже от рук отбился, матери ну, ни на грамм не помощник. Сегодня на железке «видаки» давали, я взяла два и всё, больше мне не дотащить, а был бы ты послушным мальчиком, пошёл бы сегодня с мамой, мы бы и все три донесли.

— Было время, — продолжает Мишка, — в наших местах что хочешь можно было купить, знакомый мой у пацанов на жвачку кожаный плащ выменял!

Потом уже, когда наконец навели порядок, и народ перестал грабить на дорогах, — говорят, что по домам, что стоят вдоль железки, ходили специальные отряды и конфисковывали ранее добытое…

Слышал, в квартире одной старушки на восьмом этаже высотного дома нашли только холодильников в упакованном виде штук восемь.

— Мать, — никак не могут понять конфискаторы, — как же тебе удалось такой склад на восьмом этаже организовать? К тебе что, специально товар таскали?

— Да, как бы не так! Всё сама, всё вот этими вот руками на старость готовила. А вы, разбойники, нажитое таким непосильным трудом, отбираете!

По-разному пытались у нас на станции с воровством бороться. Однажды ночью иду вдоль состава, смотрю — открытый вагон. — Так, что у нас тут? Ага, сигареты в блоках. Вызываю по рации центральный пост:

— Катя, вагон такой-то открыт, сигареты.

— Понятно, иди дальше. Прохожу ещё несколько вагонов, опять вскрытая теплушка. Внутри какие-то коробки, пригляделся, маленькие телевизоры, типа «Юность». Снова передаю номер открытого вагона. И вот уже незадолго до хвоста поезда обнаруживаю ещё и вагон с венгерскими макаронами. Пачки лежат близко — близко от края вагона, рука сама собой — так и просится взять и забросить их глубже внутрь, чтобы на землю не упали. Но удержался, ни до чего дотрагиваться не стал.

После того, как проходишь состав по всей длине, а это приблизительно километра полтора, тебе обычно дают минут двадцать отдыха и снова посылают проверять уже новый поезд. Захожу в комнату отдыха, только собрался чайку попить, а мне дежурная:

— Саша, пробегись вдоль такого-то пути, да побыстрее!

Бывает, не всегда удаётся отдохнуть, работа есть работа. Побежал в другой конец парка, только доложился, и снова — беги по такому-то. Странно, думаю, что случилось? Вроде всё как всегда, а только и делаю, что бегаю. Иду и рассуждаю, ну вот, теперь-то, я обязательно перекушу, и отдохну с полчаса, сил больше нет! И так несколько часов хожу, не переставая.

Но только дал о себе знать, что дошёл и иду чаю попить, немедленно в спину новое задание! Всё моё нутро в этот момент взорвалось от обиды, да никогда ещё такого не бывало, обед-то мне положен, или нет?! Хотя бы минут на пятнадцать! В чём дело?!

Кричу по громкой связи:

— Катя, прекращай издеваться, посылай ещё кого-нибудь, что я у тебя один, что ли?

Катя извиняющимся голосом:

— Саша, один ты у меня и остался, всех остальных уже увезли…

После смены она мне рассказывала:

— Начали мы работать, а тут приезжает милиция в гражданском. Документы предъявили и разбежались по парку, искали открытые вагоны, что-то сами открыли, забрались внутрь и устроили засады. Один оперативник со мной остался сидеть, следил, чтобы я никому ничего не сообщала. Вот, ты тогда шёл вдоль состава, и передавал мне номера открытых вагонов с сигаретами, макаронами, а во всех тех вагонах были устроены засады. Я знаешь, как за тебя молилась? А всех ребят арестовали…

После того случая я стал внимательнее присматриваться ко всем, кто встречался мне на рабочем месте. Смотришь, ребята какие-то появляются, обычно человек пять-шесть, в спортивных костюмах, а под левой рукой, как правило, кобура выпирает. Не поймёшь, кто это: бандиты или милиция, — все на одно лицо.

Так я что делал, завижу, идут такие «спортсмены», отойду немного в сторонку. Выберу где трава погуще и прячусь. Между путями мусора полно, чего там только нет! Поэтому и я в своей некогда оранжевой безрукавке прекрасно сливался с окружающим ландшафтом.

Бывало, идёшь вдоль пути, проверяешь, смотришь, — ага, грабят.. Зачем лезть на рожон?

Под составом подлезаешь, списываешь номер вагона, а потом докладываешь, что, мол, такой-то номер «будет открыт». Это у нас такой условный сигнал был: «будет открыт», — значит в данный момент вагон ещё «потрошат»…

Арестовывали у нас часто, только потом работяг — всё одно отпускали. Работать было некому, да не особо-то к нам и шли…

Тоже как-то, арестовали всю смену наших коллег, забрались они на бочку со спиртом и разливали его по канистрам. Приезжали москвичи, облаву провели, всех забрали и месяц продержали в «Матросской тишине», потом выпустили.

Железка объект стратегический, работать должна непрерывно, так что на многое тогда закрывали глаза.

Правда, если брали кого-нибудь из начальства, то всё это дело обставлялось картинно, и назад их уже не возвращали.

Однажды пришли за начальником одной из смен, прекрасный специалист, среди нас не было человека, который бы его не уважал. Всю жизнь отдал железке, свою семью так и не создал. Был награжден всеми высшими орденами страны. Прямо на рабочем месте одели на него «браслеты»:

— Пошли, — говорят.

Тот, мол, — дайте форменный сюртук накинуть.

— А он тебе больше не понадобится, — отвечают, и увели…

Потом его тихо уволили и отправили на пенсию. Что уж там на самом деле произошло, — кто знает? Виновен человек или нет? Только очень хочется верить, что в этом конкретном случае произошло всё что угодно: подставили, надавили, заставили. Не верю я в его виновность. С другой стороны, как можно за кого-то ручаться? Страсть непредсказуема, вспыхивает порой, словно лихорадка, охватывает человека, в одно мгновение лишая разума, воли и совести.

Трудно мне приходилось в те дни. Все знали, что я верующий, но считали, что верующему воровать можно точно так же, как и неверующему. А потом, почему же «неверующему»? Все же крещёные, а значит православные, и нечего из себя святошу корчить! Но всякий раз, когда народ бежал на вагоны, я отправлялся в будку для обогрева…

Потому опасались меня, — кто я такой, может «засланный казачок»?

Потому, пожалуй, в течение года, меня, подобно переходящему кубку, отфутболивали из смены в смену. Помню, в конце концов, закрепился в самой отстающей бригаде. Начальник смены, человек, в общем-то, неплохой, увидел меня на планёрке, развёл руками и обречённо так говорит:

— Ну, вот, совсем наша смена превратилась в отстойник, раз и этого сектанта к нам подкинули.

(Почему-то многие считали меня баптистом, наверно потому, что на работе не пил).

Ещё через год к нам в бригаду прислали ещё и Пашу, кстати, настоящего баптиста. Понятно, что определить его могли только к нам, в нашу «отстойную» бригаду. На самом деле я очень обрадовался появлению Паши, теперь нас было двое, а это уже кое-что…

Железка кормили и одевала. По началу, пока ещё никто не проверял, что ты там с собою несёшь, с работы тащили всё. Народ со смены возвращался точно с ярмарки. Посмотришь, самовары, чайные сервизы, велосипеды, короче всё, что можно было на себе унести. Помню одного путейца, стащил он два огромных ящика с майонезом. Приспособил под ящик что-то наподобие тележки с колёсиками и толкает их перед собой на рабочую электричку. Говорю:

— Куда тебе столько? Всё равно не съешь.

— А я, — говорит, — бизнесом стал заниматься, излишки — в «комок» (магазин комиссионной торговли) сдаю.

Если на станции «давали» какие-нибудь кожаные курточки, то на следующую смену посмотришь, в этих куртках идёт уже каждый второй, и работяги, и охрана, и транспортная милиция…

Был у нас один такой охранник по имени Толян. Все были уверены в том, что он немного «того», не в себе, короче. Ни с кем почти не общался, не воровал, и главное, другим украсть не давал. Вспоминается такой случай… Однажды открытую бочку со спиртом поставили в таком месте, куда к ней можно было подъехать на машине. Главное, со всеми обо всём договорились, и кто-то, словно в насмешку поставил Толика присматривать за этой самой бочкой.

Охранник (маленького роста, круглолицый, внешне очень смахивающий на одного смешного артиста) — прохаживается вокруг объекта.

Подъезжает грузовик, из него выходят ребята и идут со шлангом к бочке. Идут, и на Толика — ноль внимания. Наш «артист» наблюдает за ними и потом интересуется:

— А чё вы делать-то собираетесь?

— Как что, — удивляются ребята, — ты чё, мужик, тупой? Спирт сейчас будем качать!

— Так я ж его охраняю, — пытается увещать их охранник.

— С твоим начальством, братан, всё договорено, уйди в сторонку, не путайся под ногами!

Толик не стал препираться, достал пистолет и шмальнул из него в воздух.

— Ты чё, мужик! С ума сошёл!?

И в следующее мгновение охранник уже стреляет в землю перед грабителями.

— Третий строго по вам. Пацаны давай звонить, злятся, выясняют, — как так получается, что в них стрелять собираются?

— Слушай, — кричит один из парней, а ты часом не Толик?

— Толик, я, — удовлетворённо отвечает наш товарищ.

— Понятно, поехали, мужики, бесполезно, этого не переубедишь. Я про него слыхал.

Уже много позже, когда я стал священником, меня пригласили в один дом причастить парализованного больного. Прихожу, и что вы думаете, предо мной на диване лежит Толик собственной персоной. Я его тогда исповедал, соборовал и причастил. Потом и отпевал у нас же в храме. Уже уходя после причастия, помню, спросил его:

— Толь, а почему ты никогда не воровал и никому вокруг себя не позволял?

Смешной маленький человек, в бедно обставленной квартирке отвечает:

— А мне, батюшка, как тому Таможне из «Белого солнца пустыни», — за державу уж больно было обидно!.. Потом подумал немного и добавил, — и за людей тоже…

Со временем уже какая-то умная голова сообразила, и стали перебрасывать с разных станций охранников и вооружать их автоматами. Они приезжали и жили отдельно от всех, и лиц их никто не видел. По ночам одевали маски с прорезями для глаз и шли гонять мародёров. Нас тогда предупредили, работаете строго в определённых направлениях, по станции без надобности не слоняться, особенно по ночам. Так что приходилось держать ухо востро.

По рации запрашивают:

— Саша, ты где?

— Там-то, — отвечаю.

— Никуда не отклоняйся с маршрута.

И слышишь, как начинает где-то строчить автомат. Но, думаю, стреляли они, больше для острастки, кто же станет по живым людям, да ещё на самой станции лупить? У всех же семьи, дети, да и кроме нас — в тех же составах проводников, сопровождающих, — вон, сколько ехало, — мало ли кто и зачем вышел…

Зато по тем людям, что ещё в поле на подходе к станции составы тормозили и грабили, стреляли уже по-настоящему! Рассказывал мне один охранник, их специально возили в поле — убирать погибших. Они приехали, а тела уже другие увезли, и только мешки с просыпавшимся сахаром, а на нём красные капли крови… Так грабежи, не один год бытовавшие на железной дороге, удалось свернуть — буквально в течение нескольких недель.

С описываемых мною событий прошло уже много лет, и приглашает меня к себе в деревеньку один верующий дачник, показать батюшке столп, который он устроил на своём участке. Человек построил небольшую часовенку, а под ней, словно у Никиты, столпника Переяславльского, устроил такую же пещерку. Через лаз в полу часовни можно пробраться в подвал и — молись себе в тишине!

Рассмотрел я это сооружение, в подвале посидел, и спрашиваю:

— Серёга, а зачем тебе этот столп? Ты что, хочешь принять тайный постриг и здесь спасаться?

— Батюшка, даже и не знаю, что тебе и сказать, говорят, последние времена наступают, по пророчествам в храмах уже нельзя будет молиться, а у меня вот она, и часовенка, и подвальчик.

— Слушай, а как часовенка зимой обогревается? Здесь смотрю у тебя и летом не жарко.

— А вот, батюшка, я вот здесь и здесь ставлю «тэны», нагревательные элементы, каждый по полтора киловатта, так что зимой у меня в часовенке тепло и уютно!

— Так это же сколько ты за электроэнергию платишь?

Серёга улыбается:

— А я свои печки подключаю в обход счётчика, и вовсе ничего не плачу.

Я соображаю:

— Погоди, так получается, что электричество-то ты воруешь!

Подвижник взрывается:

— Ворую?! У кого, батюшка, у Чубайса? Так он сам всех нас давным давно обворовал, и не ворую я вовсе, а своё возвращаю, законное! Да еще на благое дело!

Не стал я тогда с ним спорить, может, всё оно и так, только почему-то своими словами напомнил он мне того начальника нашей смены, кричащего из открытого вагона:

— Берите люди, всё берите, это ваше, законное, у вас же и украденное!

И смешного маленького Толика вспомнил, с его:

— За державу обидно, батюшка, и за людей тоже.

А в гости к Серёге я больше не ездил…

Когда я стал входить в опасный возраст, в тот самый, в котором молодые люди начинают влюбляться, моя мама сказала: «Сынок, я понимаю, ты становишься взрослым и недалёк тот час, когда приведёшь в наш дом будущую невестку. Любовь зла, и ты можешь полюбить такую девицу, которую не сможем полюбить мы, но, я сразу хочу тебя предупредить, окончательный выбор всегда останется за тобой. Если ты скажешь, что вот именно эта девушка будет твоей женой, значит, так оно и будет. Она может быть маленькой, или высокой ростом, она может быть худенькой или полненькой, она может быть украинкой, может полькой, белоруской, да кем угодно. Об одном только прошу тебя, сынок, не женись на цыганке».

У нас в западной Белоруссии как раз и жили все, кого перечисляла моя мама, но цыган, я хоть убей, там не помню. Это не значит, что я не встречался с ними вообще. Нет, как-то на подъезде к Вильнюсу я видел кочующий цыганский табор. В тот момент, когда мы проезжали мимо них, а табор в это время расположился на отдых, я наблюдал несколько десятков туристических палаток, причём все они были одной расцветки — жёлто-голубые, как нынешний флаг Украины. И, если бы не лошади, которые паслись тут же и конные кибитки, их можно было бы принять за группу автостоповских туристов. Правда, запомнились только мужчины, что занимались с лошадьми. Загорелые, да ещё и по природе смуглые, они так киношно смотрелись на фоне пасущихся лошадей, и жёлто-голубых палаток, что я чуть было, не свернул себе шею, провожая их взглядом из уходящей машины.

Слушая мою маму, я представил себе девушку с точно таким же цветом лица, что и те мужики из табора, и клятвенно пообещал ей, что на цыганке не женюсь. Через какое-то время, рассматривая фотографии своей украинской родни, я обратил внимание на то, что моя тамошняя ветвь почему-то смуглее обычных обитателей юга Украины. На мой вопрос, чем вызвана такая особенность, оказалось, что моя прабабка, а соответственно и бабушка моего папы, была чистокровной цыганкой. Оказывается, мой прадед воевал в русско-турецкую войну 1877 года и привёз себе из тех мест жену, которая ему досталась в качестве трофея. Говорят, что красоты она была неописуемой. Правда, так и не смогла научиться нашему языку и очень тосковала по родным местам. Родила мужу сына Фёдора и умерла.

Вот тебе раз, думаю, это что же выходит? Значит, тот табор, из-под Вильнюса, вполне мог быть мне и кровно родственным. Хотя, с другой стороны, почему моя прабабка обязательно должна была быть цыганкой, разве не могла она быть турчанкой? Ведь это логичнее, воюя с турками, взять в плен именно турчанку. Чего ради из Болгарии цыганку везти, если их и в Малороссии полно. И, вообще, видно его мама не предупредила вовремя насчёт цыганок.

Время шло, и я постепенно стал забывать о том разговоре, и вспоминал о нём только, когда по телевизору крутили фильм про Будулая. Хотя, я знал, что одно время у нас в дивизии служил целый полковник, цыган. Воспитанник суворовского училища, он попал в него после войны, оставшись сиротой. Так вот, он был очень грамотный и способный человек. Все учебные заведения, где учился, заканчивал только с золотой медалью, в том числе и военную академию.

Но жизнь сложилась так, что из милой моему сердцу Белоруссии, мне пришлось переехать в Россию. И не просто в Россию, а на места плотного проживания цыган.

Чуть ли не в первую мою встречу с одной старой цыганкой, что произошла у нас на автостанции, та преспокойно выцыганила у меня трёшку советских времён. Тогда это ещё были деньги. Она так художественно расписала мне, непуганному белорусу, о страшной порче, что навели на меня одна молодая девица и её мамаша, что я просто оторопел. А поскольку сам термин «одна девица» звучал весьма расплывчато, но вполне гипотетично, я без колебаний, ради собственного спасения, отдал ей те самые три рубля. Но, когда она заявила, что видит в моём кармане ещё и красную бумажку с профилем любимого вождя, то понял, что мне врут, потому, что «червонцев» у меня, на тот момент, к счастью, не было. Когда я это понял, то потребовал у тётки вернуть мои три рубля, но старая мошенница упёрлась, и, ни в какую. Тогда я ей объяснил, что у меня нет денег на проезд, и если она не вернёт мне хотя бы часть, то, оставаясь на автостанции, я всё равно от неё не отстану. Тётка неохотно полезла в карман и, ругая меня разными индийскими словами, подала мне немного мелочи. Так я получил свой первый в жизни урок общения с моими возможными кровными родственниками.

Потом, мне пришлось много ездить электричками, и я почти не припоминаю такого случая, чтобы не появилась в вагоне группа цыганских тёток, в несуразных одеждах, постоянно пристающих к пассажирам, в основном к молодым женщинам и одиноко сидящим девушкам.

Я неоднократно был свидетелем, так называемого цыганского гипноза, но который неизменно оборачивался простым шулерством. Хотя мне рассказывали и про реальные примеры такого гипноза, среди них есть экстрасенсы. Цыганки, а это делают именно женщины, мужики у них народ привелигерованный, и обычно неработающий, окружают жертву и все разом начинают запугивать её. Чего только не наговорят человеку, и всё с одной единственной целью: заставить его добровольно вытащить денежку и положить её на ладонь основной разводящей. Та зажимает деньги в кулак, и велит очередному дурочку дуть на него. Пока тот дует, его деньги из кулака незаметно переправляются рядом стоящей напарнице. Такие фокусы даже дети знают. Кулак после дутья разжимается, а купюра, понятное дело, «таинственным» образом исчезает.

И имей, ты хоть какие кулаки, с пятью-шестью обычно грязными, постоянно вопящими и угрожающими тебе всевозможными проклятиями и небесными карами, тётками, ты связываться не будешь.

Однажды, это было ещё до моего священства, мы с женой ехали днём электричкой в Москву. В вагоне было почти пусто. В какой-то момент вошла очередная «группа захвата». Тётки быстро следуя друг за другом, выискивали подходящую добычу. Одна из них посмотрела в нашу сторону, и кивком головы, без слов, одним взглядом спросила меня: «Гадать будем»? Я точно так же покачиванием головы, ответил: «Обойдёмся». «Дело ваше», — пожатием плеч заключила разговор цыганка.

Зато через проход в купе наискосок от нас сидела одинокая молодая женщина и читала книжку. Вот к ней-то эта кампашка и пристала. В такой группе все действия распределяются заранее. Одна начинает быстро и громко убеждать жертву в том, что её определённо «сглазили», «подсадили порчу» и «сделали насмерть». Задача центровой напугать и не давать опомниться. Другая, тут же начинает поддерживать разводящую и всем своим видом словами и жестами подтверждать правоту её слов. Остальные стоят и своими телами отсекают «объект» от всех, кто мог бы вмешаться в ситуацию, и каким-то образом помочь жертве. Здесь лучше не соваться, так отматерят.

И вот во время этого действа, одна из цыганок, повернувшись спиной к происходящему, внимательно посмотрела мне в лицо. А потом и говорит: «А ведь ты наш». «Что значит, ваш», — спрашиваю? Мне стало определённо неприятно. «Наш, — говорит, — цыган». Меня бросило в пот: «Почему это цыган? Может у меня турецкие корни». «Нет, — смеётся женщина, — наш, наш. Я свою кровь, ни с какой другой не спутаю». Интересно, с чего она вообще взяла, что у меня есть их кровь, ведь внешне во мне ничего не выдаёт родства с моей прабабкой. «Ладно, — говорю, — ты права, у меня прабабка цыганка, но это уже четвёртое поколение». «Я способна видеть до десятого колена», — ответила она.

Таким образом, получив от «родственников» подтверждение, что я всё-таки имею их кровь, мне был дан замечательный козырь. С этого момента я научился распознавать действительно людей владеющих цыганской магией от простых мошенников.

Стоило какой-нибудь цыганке начать докладывать о порче, которую мне, по её словам, где-нибудь успели подцепить, я всякий раз отвечал приблизительно так: «Ты посмотри на меня внимательнее. Ты видишь, кто я»? Типа, «узнаёшь брата Колю»? И, если она не могла мне ничего ответить, тогда уже я, со своей стороны, делал ей предложение погадать. Тем более, что гадать им легко. «Наркотики, воровство, дальняя дорога, казённый дом».

Как-то я снова выбрался в Москву, наверное, в богословский институт на экзамены. В вагоне было почти пусто. На одной из станций к нам ввалилась целая толпа цыган, мужчин и женщин, детей не было. Общим числом, где-то около сотни. Как я потом узнал, в столице их ждал барон, на суд ехали.

Я сидел один у окошка. Рядом со мной уселось пятеро цыганок, одна средних лет, остальные совсем молоденькие девчонки. В их кампании была ещё одна такая же девица, которой из-за моего присутствия, не хватило места. Видя такую вопиющую несправедливость, она начала отпускать в мой адрес сперва колкие словечки, а потом, видя, что я не собираюсь ей уступать, перешла на брань. Бранятся цыгане легко, при этом совершенно не испытывая никакого смущения. У них, в принципе, не существует таких понятий, как «очередь», или «неудобно», «стыдно».

Что мне оставалось делать? Цыгане заполонили всё окружающее пространство, остальные пассажиры предпочли ретироваться и искать места в соседних вагонах. А мне не хотелось уступать девице, хотя и сидеть в таком окружении было неприятно. Остальная молодёжь поощряла её. Всем было интересно, сколько ей понадобится времени, чтобы заставить меня уйти.

Ладно, думаю, уйду, не до Москвы же мне эту грязь слушать, да ещё из таких невинных уст. И только решил встать, как услышал голос старшей, из, сидевших рядом. Она повернулась к той, что поносила меня, и вдруг сказала: «Замолчи, — и кивнула в мой адрес, — разве ты не видишь, что он цыган»?

Не видит, молодые этого, уже не видят, и, слава Богу, не хочется мне такого родства. Тем более, что моя прабабка, говорят, была очень красивой женщиной, а среди наших цыган я красивых людей не видел.

Став священником, мне пришлось пересечься ещё и с внутренним миром, обычаями и верованиями этих людей, о чём я хочу рассказать в дальнейшем. А пока, на днях услышал, что где-то в Англии цыганский табор топорами полицейский вертолёт порубил. Услышал и порадовался тому, что это были не мои соседи, и ещё наверно тому, что у меня нет вертолёта.

После долгого зимнего перерыва и такой же неприветливой затяжной весны наконец-то выглянуло солнце. Мы с матушкой выбрались в город и идем по широким мощёным тротуарам. Скоро лето, и солнце, будто извиняясь за вынужденное безделье, берёт власть в свои руки.

Всюду много молодых людей. Молодёжь радикальна и нетерпелива, ей хочется, чтобы лето наступило уже сегодня, а не через две недели, как об этом свидетельствует календарь. Наверно поэтому, а может, именно поэтому, они и стремятся сбросить с себя поднадоевшие куртки и свитера, и одеться во что-нибудь из летнего гардероба, оголяясь и подставляя истосковавшееся за зиму бледное тело ласковым солнечным лучам.

— Матушка, ты обращаешь внимание, сколько у нас красивых людей?

Моя половинка вздыхает:

— Красивых, потому что молодых, а когда приближаешься к пенсионному возрасту, увы, от красоты мало что остаётся.

Я начинаю фантазировать:

— А, представь себе, что «средство Макропулоса» вовсе не сказка, а на самом деле. Вот оно, подмешано в эту самую конфетку, — я достаю из кармана и подаю ей леденец. — У тебя есть возможность вернуться в годы твоей юности. Ты бы хотела снова стать молодой?

Она не отвечает.

— Что молчишь? Бери конфетку.

— Размышляю над твоим предложением. Сбросить лет десяток не помешало бы, чтобы голова не кружилась, и с внуками не уставать. А снова восемнадцатилетней — нет. Пускай мои годы остаются со мной. Так что, наверное, оставь себе твою волшебную конфетку. Кстати, а ты бы на такое решился?

Конечно, заманчиво снова стать молодым, прожить ещё одну жизнь, только уже в этом времени. Но принимая такое предложение, ты автоматически перечёркиваешь ценность жизни, которую прожил и продолжаешь жить. Отказываешься от всего — и от хорошего и от плохого, — ожидая от нового чего-то захватывающего и необыкновенного, но зачем? Ведь в каждом поколении есть своё неповторимое и драгоценное, чем дорожат твои современники и что отличает нас от других.

На земле одновременно сосуществуют три поколения, и каждое из них живёт, не смешиваясь одно с другим. Разумеется, мы постоянно пересекаемся друг с другом, но остаёмся теми, кто мы есть. У каждого поколения свои приоритеты, свои любимые фильмы, книги и песни. Мы живём вполне автономно, каждый сосуществуя в своём собственном временном потоке. Порой мы не понимаем наших детей, а они нас, обижаемся, разводим в недоумении руками, но терпим и примиряемся через любовь старших поколений к самому младшему, ради которого, как говорят, и живём.

Нашему поколению — тем, кто родился во временном промежутке конца пятидесятых-начала семидесятых, — достались удивительные годы. Мы видели то, о чём наши потомки будут только мечтать. Точно так же, как и я, когда-то завидовал апостолам — ещё бы, ведь они были современниками Христа, видели наяву, слушали Его слово. Представлял, как собирались первые христиане на свои тайные собрания где-нибудь в пещерах или катакомбах.

Сейчас, осмысляя прошедшие двадцать лет, понимаю, что именно в эти непростые, трудные для нас годы, мы вновь словно бы вернулись в те далёкие времена, о которых, казалось бы, можно только мечтать. Они прошли и не вернутся уже никогда, как и те люди, с кем нам посчастливилось вместе молиться. На наших глазах возрождалась Церковь. В начале девяностых, когда множество народа ринулось в редкие тогда храмы креститься, мы приходили не на пустое место, а к людям, испытавшим реальные гонения, знавшим и окормлявшимся у известных исповедников. Понятно, что об этом никто из них не кричал, всё открывалось постепенно.

Помню наш храм двадцатилетней давности, вернее, то, что от него ещё оставалось. Огромные, полуразрушенные стены, расписанные непотребными надписями и зияющие пустыми глазницами окон и дверей. Купол, густо поросший берёзками, провалившаяся крыша и чудом сохранившиеся остатки старинных росписей. Всё, что только можно было оторвать, выкопать, отковырять от этих стен и полов, давно уже было растащено по окружающим дачам.

Правда, почти сохранился древний иконостас, зато какой ценой. Понятно, что к этому времени никаких икон уже не было, зато каркас иконостаса из толстой выдержанной лиственницы всё ещё находился на своём месте. И вот один из счастливых обладателей шести соток решил исправить эту оплошность и попытался оторвать от самого верха иконостаса несколько толстых досок. Оторвать оторвал, но не удержался и упал. И хотя высота была небольшая, но доски оказались слишком тяжёлые, одна из них бедолагу и прихлопнула.

О том, чтобы восстановить церковь, тогда никто и не мечтал; даже сама мысль, что эти руины когда-нибудь снова станут храмом, казалась фантастикой. Хотелось только отгородить уголок, поставить в нём печку буржуйку и начать служить. Тогда и увидел я у нас двух пожилых уже женщин.

Всех своих я знал в лицо, а этих увидел впервые. Ту, что постарше, звали Марией. Молчаливая суровая старушка, она ни с кем не раскланивалась и не вступала в разговоры, зато так ловко работала топором, что казалось, будто он давно уже стал продолжением её рук. Причём точно также со знанием дела бабушка клала кирпич, плитку, казалось вообще, она умеет всё. Потом уже, спустя несколько лет, мы даже с ней немного подружились, и она учила меня читать на клиросе. А так я её даже немного побаивался.

Однажды, помогая Марии сооружать иконостас для соседнего с нами монастыря, я сломал электрорубанок. Она увидела, подошла. Думаю, ну всё, достанется мне сейчас на орехи. Но нет, вздохнула, всё так же молча взяла остро наточенный топорик и стала работать им вместо электрорубанка.

Вместе со своей духовной сестрой они приехали к нам откуда-то с Урала. Стефаниде, как она мне сама рассказывала, во сне было явление Пресвятой. Та, будто велела обеим женщинам ехать в наши, доселе совершенно неведомые им края, и восстанавливать монастырь в честь Её святого имени. Им удалось разыскать указанное во сне место, но в те, ещё советские, годы на территории бывшего монастыря расположилась колония для девочек-подростков. И сколько понадобилось молитв, трудов, хождений по инстанциям, чтобы наконец в самом конце восьмидесятых колония немного подвинулась и уступила место для будущих монахинь.

Интересно, когда Мария отошла ко Господу, в доме, сработанном её же руками, вдруг откуда-то появилась белая голубка. Откуда она взялась в горнице с закрытыми окошками?

После смерти бабушки Марии Стефанида, тогда уже монахиня Серафима, передала мне иконочку преподобной Марии Египетской в простом окладе. Этот оклад, как и многое другое, был сработан самой Марией любимым топором. А пользоваться им она научилась ещё в сталинских лагерях совсем молодой девчонкой.

На её могилке стоит небольшой деревянный крест, а на нём ни одной надписи, даже имени нет. Мария сама так хотела. Каждый год, на другой день после Радоницы, я приезжаю послужить на это кладбище, поклониться дорогим мне могилкам. Прихожу и к Марии, и долго так стою. А на днях и монахиня Серафима отошла.

Однажды, сопровождая знакомого священника, я пришёл в незнакомый мне частный дом. Батюшку, а с ним и меня, посадили за стол и предложили чаю. Потом уже один из сидящих с нами вдруг спросил меня:

— А ты знаешь, что за этим столом когда-то работал Сергей Фудель? Последние годы своей жизни он провёл именно здесь, и умер вон в той комнатке.

К своему стыду до того дня я совсем не слышал этого имени и не знал, о ком идёт речь. А уже став священником, познакомился со многими людьми, непосредственно знавшими Сергея Иосифовича. Уже никого из них нет в живых, а я, прочитав многое из наследия писателя-исповедника, сегодня так жалею, что не успел поговорить с ними по душам, поподробнее расспросить о Фуделе.

Зато я знал этих людей, современников мученикам и исповедникам. Простые, и одновременно такие бесконечно глубокие души, они много чему у них научились. Слава Богу, мне есть, кому подражать, это так важно.

В храме мне показывали одну женщину — её, тогда ещё молодую комсомолку, специально приставили шпионить и докладывать обо всём, что делал и с кем встречался Сергей Иосифович, только кончилось это тем, что, наблюдая за семьёй Фуделей, она сама уверовала и пришла в Церковь.

Помню, у нас на клиросе подвизался пожилой пенсионер москвич. Иногда он выносил перед священником свечу, пытался подпевать нестройному старушечьему пению, читал шестопсалмие и Апостол. И не было бы мне до него никакого особого интереса, если бы однажды на праздник он не пришёл в парадном пиджаке с многочисленными церковными наградами. Чего там только не было — и медали, и ордена.

Удивляюсь:

— Николаич, да ты у нас герой! И главное молчит, никому о своих подвигах не расскажет.

В ответ он смущённо так машет рукой:

— Да какой там герой, это всё, так сказать, «за трудовую доблесть».

Оказалось, Николаевич много лет проработал столяром-краснодеревщиком на патриаршей даче в Переделкино. Был лично знаком со многими известными людьми и даже с патриархами.

— Вот этой медалью меня наградил Святейший Алексий I. Я ему такую кровать замечательную соорудил, он меня и отметил. Так и сказал: «Это, Василий Николаевич, тебе за доблестный труд». А этот орден мне пожаловал уже патриарх Пимен, и тоже за кровать, очень уж она ему понравилась. Я вообще, много чего построил. Церковь тогда наша была совсем ещё маленькая, как подходит Пасха, так по обычаю готовят наградные документы, а кого награждать-то? Вот нас — шоферов, плотников, других патриархийных работников — и отмечали. А нам всё приятно, что труд наш не остался не замеченным.

Василий Николаевич сразу после войны духовно окормлялся у, как он сам говорил, последнего Оптинского старца, а вернее сказать, у одного из последних оптинских монахов архимандрита Севастиана. В то время он находился в ссылке и жил в Караганде. Раз в два месяца из Москвы в Караганду и обратно, так и ездил юноша к старцу.

— Как-то, — вспоминал Николаевич, — много нас съехалось, Рождество, что ли, было. Вечером подхожу к отцу архимандриту и спрашиваю: «Батюшка, где благословите на ночь лечь?» А тот в шутку: «Иди, Вася, на двор, да и заройся в снегу». А для меня слово старца — закон: как он сказал, так я и сделал. Беру своё пальтишко, тряпки ещё какие-то — в углу валялись, и их под мышку. Во дворе нашёл подходящий сугроб, как медведь в нём ямку утрамбовал, тряпками теми укрылся и задремал. Вдруг слышу, зовёт меня кто-то, гляжу — бегают наши по двору, меня ищут. Они уже стали ко сну отбиваться и кто-то заметил, что меня нигде нет. Принялись искать, отец Севастиан и вспомнил, что на двор мне благословил идти: «Ищите Васятку во дворе, он где-нибудь в снегу лежит».

Рассказывает старый человек, умиляется, а я теперь, как 19 апреля наступает, читаю в календаре: память преподобного Севастиана Карагандинского исповедника, и вот он передо мной, как живой, а всё из-за Василия Николаевича, доброго человека и славного мастера-краснодеревщика.

Этой зимой скончался наш отец Иоанн, старенький кафедральный протодиакон. Полвека у алтаря прослужил. Удивительной души был человек. А как ему быть другим, если его детство прошло под немцем? Трудно сказать, к кому бы он плохо относился, и я не помню, чтобы кто-нибудь на него жаловался.

Мы не были друзьями, зато отец Иоанн знал и всегда помнил, что я его земляк. В самом начале, после рукоположения, проходил я в соборе священнический сорокоуст. Время учёбы уже подходило к концу, мне нужно было подписать характеристику у настоятеля собора и получить распределение на приход. Но, как говорится, час, в который я было сунулся к грозному отцу протоиерею, был не мой.

Завтра тезоименитство Святейшего Алексия II, владыка собирался ехать поздравлять патриарха, понятно, нужен был подарок. Заказали испечь огромную красивую просфору, а она толком не пропеклась. С чем ехать? Настроение у отца настоятеля, который и должен был обеспечить просфору, было в тот момент отвратительным, так что попал я под горячую руку и получил. Батюшка разнёс меня в пух и прах, разорвал характеристику и заявил, что придётся мне проходить ещё один сорокоуст.

Это был удар. Я понял, ничего из меня не выйдет, даже хотел немедленно собраться и возвращаться назад на железку, но сдержался и вечером пришёл на службу.

Отец Иоанн заметил, что я не в духе и тут же забеспокоился:

— Что случилось?

Я рассказал.

Батюшка тут же направился к настоятелю, и слышу:

— Ты чего это моего земляка обижаешь? А? Нас, гродненцев, тут на всю епархию всего двое, так что дай ему нужную бумажку, и пускай служит.

А в ответ:

— Прости, отец Иоанн, не знал, что он твой земляк. Конечно напишу, я же понимаю, Гродно — это святое.

И оба старца рассмеялись.

С благодарностью вспоминаю те дни, общался с этими людьми я недолго, а научился от них многому.

А уже годы спустя отец Иоанн рассказывал, как в самом начале шестидесятых годов прошлого уже века, окончив Ленинградскую академию, он искал епископа, который согласился бы рукоположить его в сан. Где-то он будучи ещё студентом проштрафился перед властями, и уполномоченный по делам религии положил жирный крест на его дальнейшей священнической карьере.

— Куда бы я ни сунулся, — вспоминал отец протодиакон, — везде отказ. Все всё понимают, сочувствуют и разводят руками, не можем, мол, извини. Тогда и посоветовали мне съездить к владыке Онисиму, он, мол, не откажет. Как сейчас помню, зима, нашёл я дом епархиального управления, подхожу. Какой-то невзрачный старичок, сторож видать, во дворе снег чистит. Спрашиваю:

— Отец, не подскажешь, святитель на месте?

— Как будто с утра был на месте, — отвечает, — а ты кем будешь, с чем приехал?

Я, так и так, слово за слово, да всё ему и рассказал. Старичок выслушал и говорит:

— Ну ладно, пойдём, похлопочу за тебя перед владыченькой, может он и не испугается уполномоченного.

Привёл меня в крошечную приёмную, велел подождать, а сам ушёл.

— Владыке, — говорит, — пойду доложу.

Через несколько минут появился епископ:

— Заходи, сынок, присаживайся. Я к нему под благословение. Присмотрелся, а это тот самый старичок, что с лопатой.

Слушал я тогда отца протодиакона и всё удивлялся:

— Надо же, батюшка, чтобы владыка и сам снег убирал.

Отец Иоанн горько усмехается:

— А, ты представь, сколько ему за десять лет лагерей этого снегу пришлось перекидать. Они же не на Чёрном море каторгу отбывали.

Рассказывали, как после кончины отца Иоанна пришли к нему домой и поразились аскетичности обстановки. Многолетний староста центрального кафедрального собора мог бы жить и зажиточнее, только нужно было знать батюшку: человек раздавал всё, что имел.

На 800-летие Владимирского Успенского собора владыке Онисиму сослужил только недавно вышедший из мест заключения святитель Афанасий Ковровский. Сохранились фотографии того служения.

Святитель Афанасий жил под присмотром властей на поселении в Петушках. Несколько верующих женщин опекали старца, приносили ему покушать, что-то шили, обстирывали. Люди понимали, что перед ними святой человек, и тянулись к нему. Только всё было не так просто, за святителем постоянно наблюдали, и любое излишнее людское внимание могло только навредить. Потому и покушать ему, бывало, приносили уже под покровом ночи.

Когда святитель Афанасий почил, я ещё только родился, и понятно, что никак бы не мог его видеть, зато Бог свёл меня с одной из тех матушек, что прислуживали в те годы владыке.

Во дворе епархиального управления разговорился с одним человеком, а когда стал прощаться и собираться на вокзал, он мне и предложил:

— Батюшка, как понимаю, нам по пути, так что давайте я Вас на машине подброшу.

По дороге продолжили разговор, а потом он вдруг и говорит:

— Вы знаете, а моя бабушка хорошо знала святителя Афанасия, хотите я Вас с ней познакомлю?

Конечно же, я согласился. В Петушках мы заехали в один из частных домов, и до сих пор в моей памяти стоит лицо старой мудрой женщины, её голос и рассказ о тех временах, когда я был ещё совсем маленьким, а святитель Афанасий жил в этих самых местах, вон в том доме, а она готовила и носила ему еду.

Простые русские женщины, сколько в них терпения, сколько любви. Эта любовь не остаётся втуне и вознаграждается ещё при жизни. Внук этой бабушки, тот самый, что подвозил меня, в наши годы стал успешным московским предпринимателем, и по её просьбе построил на земле, в конце жизни приютившей великого страдальца и песнописца, удивительно красивый храм в честь его святого имени.

Интересно, но эта история имела для меня неожиданное продолжение. Один год, во время восстановительных работ уже в нашем храме, мы запутались в расчётах и вместо необходимого объёма материалов заготовили чуть ли не в полтора раза меньше. Строители указали нам на ошибку и дали два дня на исправление, а свободных денег в церковной кассе ни копейки. С тяжёлым сердцем захожу в алтарь, и взгляд падает на фотографию святителя Афанасия. Смотрю на его добрую улыбку и почему-то начинаю говорить с ним просто, как со старым знакомым:

— Владыченька, вот ведь какая незадача, что же мне делать, а? Помолись о нас, отче святый.

Не успел свою просьбу окончить, а меня уже староста зовёт:

— Батюшка, выйди, к нам какой-то гость приехал. Вон с ним отец А., — и она назвала имя моего хорошего друга.

И в эту минуту в храм в сопровождение батюшки А. заходит тот самый человек, что знакомил меня тогда со своей бабушкой. Он улыбается:

— Отченька, решили мы с отцом А. завернуть к вам на огонёк, посмотреть, как вы здесь спасаетесь.

Потом мы ходили по храму, пили чай. На прощание, без всякой моей просьбы, человек достаёт из кармана конверт и подаёт мне:

— Это на храм.

Нужно ли говорить, что через два дня, к приезду строителей у нас уже всё было готово к работе.

За эти двадцать лет, что мы с матушкой в Церкви, Господь свёл нас со множеством людей, не перестающих удивлять меня своей искренностью и бескорыстием в служении Богу. Сколько этих боголюбцев было на моём пути. Как забуду матушку Валентину, пожилую уже москвичку? Очень ей наш храм полюбился, и так хотелось помочь его восстановить, а кроме тогдашней нищенской пенсии ничего у неё не было. Тогда она стала ходить по улицам собирать и сдавать стеклотару. Вот на такие святые копеечки мы поднимались.

На последний престольный праздник из соседнего города приехала Надежда Георгиевна, бывшая наша прихожанка. В своё время она приходила и практически в одиночестве, как могла, пела и читала у нас на клиросе. Мы тогда подвизались в другом храме, звали её с собой, а она всякий раз отвечала:

— Тогда здесь никого не останется.

Восемь лет она неизменно, каждый праздник, каждый воскресный день шла на службу практически в пустой храм.

— Иду совсем одна, навстречу люди встречаются, а в мою сторону почти никого. Помню, каждое воскресенье попадалась мне Маслова Катя, она с собачкой гуляла. Головой кивнёт: «Ты снова в церковь? Ну-ну». Или Семён Петрович, бывший мой начальник: «Привет, Надежда, всё чудишь, тебе что, действительно делать нечего? Так лучше иди ко мне на дачу помогать». И так все восемь лет.

Иду однажды, осень, хмурое небо, непрерывно сыпет мелкий дождик, на душе тяжело. А главное эти мысли: «Может, они правы? Может, зря всё это? Ведь восемь лет в одиночестве в неотапливаемом храме, и никто не приходит». Так жалко себя стало, что от отчаяния заплакала:

— Ну, скажи же мне, Господи! Что же Ты всё время молчишь?! Может, на самом деле, зря?

Вдруг смотрю, а тучи расходятся, появляется солнце, и такой луч с неба спускается — и прямо в меня. Осветил и моментально согрел, будто малое неразумное дитя по головке погладил. Чувствую, уходят, испаряются мои слёзы, а на смену им идёт ликование. Так, радуясь и ликуя, вошла в храм.

Сегодня пришла к вам на службу, рабочий день, а народу сколько. И вон она, Катя Маслова, что с собачкой гуляла, стоит молится. И другие стоят из тех, что мне тогда по дороге попадались. А Семён Петрович, Царствие ему Небесное, уже в последние свои дни встретил меня и просит: «Наденька, ты уж не поминай меня лихом, молись обо мне».

Значит, протоптала я таки за восемь лет сюда дорожку…

Время не стоит на месте, и люди меняются. Что нас ждёт, кто придёт нам на смену? Найдутся ли среди них такие Надежды и Валентины, чтобы вот так, Христа ради, восемь лет, словно на работу, ходить на подвиг, или, чтобы увидеть свой храм в великолепии, самому унижаясь, копаясь в мусоре, собирать бутылки?

Нам достались эти драгоценные годы, нам посчастливилось молиться с этими людьми в одних храмах. А те, кто придут вслед за нами, им-то кому подражать, мне что ли? И так стало их жалко.

Вдруг слышу матушкин голос:

— Ты так и не ответил. Сам-то хочешь снова стать молодым и жизнь по-новому начать? Вот, вместе с этими ребятами?

— Знаешь, я подумал, ну его, это «средство Макропулоса», пускай каждый из нас остаётся в своём времени, — и, будто поправляя что-то в одежде, отвернулся и незаметно для матушки выбросил конфетку.

Сколько себя помню, всегда в моей жизни присутствовал тревожный чемоданчик. Почему я называю его «тревожным»? Потому что у отца, а он был человеком военным, чемоданчик именно так и назывался. Только мне, в отличие от папы, он был нужен, когда я уезжал в пионерский лагерь, и собирала мне его всякий раз моя мама, впрочем, как и папе.

Прошли годы, но мой детский чемоданчик сохранился, и потом, уже сам будучи офицером, я использовал его по прямому назначению, в качестве «тревожного», укладывая в него вещи, согласно списку, утверждённому командиром части.

Всё это было очень давно, уже выросло новое поколение, а я вышел из возраста военнообязанного, но «тревожный» чемоданчик цел. Правда тот старый давно уже пылится в подвале. Выкинуть — всё рука не поднимается. Зато сейчас вместо него у меня старинный докторский саквояж.

Грешен, падок я на старые вещи, да и на всё, что связано со стариной. Берёшь древнюю монету или какую-нибудь старинную вещицу — так даже что-то в душе трепетать начинает, сколько же людей её в руках держало, и как давно это было, подумать страшно. Никого из тех, кому эта вещь была дорога, уже и на свете нет, а память их прикосновений хранит дошедший до нас артефакт.

Одно время даже на археолога хотел пойти учиться, но спасибо маме, вовремя остановила. Моя мама человек практичный, и, сходу отметая всю эту профессиональную романтику, всякий раз расставляет ценностные приоритеты с точки зрения житейской целесообразности.

— На археологов, Саша, пускай учатся никчёмные люди, и мыкаются потом всю жизнь по общежитиям, с зарплатой в 95 рэ. Запомни, ты — мужик, и твоя задача семью кормить, а не по раскопкам мотаться, и жене твоей будет нужен муж, а не глиняные черепки.

Такие саквояжи, как у меня, в своё время носили участковые врачи, ещё сам помню. Потом они исчезли. И только однажды, уже будучи взрослым, я видел старый потрудившийся саквояж в лавке у старьёвщика — а мой саквояжик совершенно новый. Просто он много-много лет за ненадобностью валялся в кладовке у моего тестя, а я, на правах близкого родственника, его выпросил. Тесть, расчувствовавшись, мне вдобавок ещё и плащ подарил. Плащ пятидесятых годов в стиле макинтош, но смотрится, словно вчера пошили. Умели люди делать вещи.

Для приходского священника его тревожный чемоданчик — «тревожный» в полном смысле слова. Бывает, что на вызов бежать приходится немедля. Подрясник накинул, саквояж схватил, и вперёд.

Только без содержимого чемоданчик сам по себе — ничто, куда важнее то, чем его наполняют. Для любого батюшки, главное орудие труда — это его кадило. Без него и чувствуешь себя как-то неуверенно, словно охотник без ружья. Кадило должно быть и лёгким, и одновременно красивым. Конечно, самое простое — пошёл в лавку и купил себе софринское, новое, блестящее. Только, по сравнению с теми старыми, это уже, как говорят немцы, эрзац-кадило. Что делать? Видеть-то я, конечно, в музеях видел те старые, ещё дореволюционные, да где же его такое возьмёшь? И приходится брать, что дают. Блестело моё орудие, пока было новым, несколько дней, а потом, словно издеваясь надо мной, стало покрываться какими-то пятнами подло-зелёного цвета, и чтобы я уже с ним ни делал, как не пытался оттереть, но, в конце концов, пришлось смириться и отступить.

Ничего не поделаешь, китайский ширпотреб определяет стиль сегодняшний нашей жизни. Вот и первое приобретение в храме — большая алюминиевая купель, красивая лёгкая, и всё бы хорошо, но заклёпки у неё, соединяющие саму купель с опорным основанием, выполнены почему-то из другого металла. И когда наливаешь в неё воду, по всему баптистерию раздаётся такой треск, словно кто-то залёг в купели и строчит из пулемёта. А детки пугаются.

Тут, как-то, звонок, староста из соседнего прихода:

— Отче, я кое-что для тебя припасла, приезжай, не пожалеешь.

Приезжаю, мне подают пакет, в нём свёрток. Разворачиваю — кадило. Да какое! Старинное белого металла, и в прекрасной сохранности. Мне оставалось его только почистить, да цепочки проревизировать. Это ведь только подумать, кадило из мельхиора, где бы я сегодня такое нашёл?

— А вы-то где его взяли? — спрашиваю Марьиванну.

— В земле! Представляешь, копали огород при церковном доме, и решили грядку на новое место перенести. И видать, раньше в том месте ещё никто не копал. Только на штык лопата углубилась, как тут же наткнулись на это кадило. Стали справки наводить, так старожилы говорят, будто батюшка, здешний, что в тридцатые годы служил, заранее прознал, когда его забирать станут, вот и прятал что мог. Может, если весь огород перекопать, то и чашу старинную найти можно.

Так появилось у меня в тревожном чемоданчике кадило, с которым служил мой далёкий собрат, замученный в каком-нибудь концлагере, а может и сразу же расстрелянный на полигоне в Бутово. В любом случае, он точно не вернулся, если так и осталось его кадило невостребованным в земле лежать. А мне с ним хорошо, возьмёшь его за колечки, и словно чувствуешь тепло того, кто молился с ним раньше. Непередаваемое чувство, будто ты эстафетную палочку, из рук святого получил, а это обязывает.

Долгое время я не мог найти подходящего требника (это книжка такая, в которой собраны самые употребляемые молебствия, совершаемые священником). Посетовал об этом Петру Михайловичу, моему хорошему приятелю. Месяц спустя он мне говорит:

— Ты давно у меня дома не был, заходи в гости, я тебе кое-чего покажу.

Мне и невдомёк, что он имеет в виду, о том нашем с ним разговоре я уже забыл. Захожу к Михалычу, а он подаёт мне книжку небольшого формата. Оказалось требник, ещё времён Государя Александра Николаевича.

— Держи — подарок. Угодил?

Я тогда от радости, даже дар речи потерял, только и мог что отдельные звуки издавать.

— Угодил, Михалыч! Такая вещь и в таком прекрасном состоянии, — знал старик, что люблю старинные вещи. На самом деле, до сих пор я хожу по домам именно с этим требником, он прекрасно вписывается в наше время, только колесницы тогда ещё не освящали, а зря, всегда надо делать поправку на технический прогресс. Я, вот, хоть и в деревне служу, а молитву на освящение космического корабля припас, на всякий случай.

Мой друг доволен. Где он раздобыл такой раритет, но рассказывать не стал, улыбался только. Михалыч был моим другом, а поскольку он и годами равнялся моему отцу, то я и относился к нему, как к отцу.

В своё время, я давно уже его приметил среди тех, кто молился в храме, потом настоятель пригласил Михалыча помогать в алтаре, а поскольку я тоже периодически алтарничал, то мы с Петром Михайловичем познакомились и сблизились. Он никогда не воспринимал нас и окружающий его мир с высоты своего возраста. Полный, небольшого роста, круглолицый, очень живой и подвижный, с неизменной заразительной улыбкой. Потом уже, после моего рукоположения, Михалыч стал моим первым помощником. Особенно ловко у него получалось решать вопросы с администрацией, ему как участнику войны, все чиновничьи кабинеты были открыты, и мы вовсю пользовались его авторитетом.

Он сам никогда не унывал, и мне всегда советовал:

— Отец, Александр, ни в какой ситуации, не отчаивайся, уповай на Христа и Пресвятую Богородицу, они-то уж точно в обиду не дадут. Поверь мне, я это наверняка знаю.

Михалыч родом с Западной Украины, когда их освободили в сорок четвёртом, он мальчишкой попал на фронт. Сперва воевал в Прибалтике, а в конце войны входил в Норвегию. Про прибалтов он мне ничего не рассказывал, зато удалось немного выпытать из него про норвежцев.

— Нет, норвежцы нас не любили, они никого не любили, ни нас, ни немцев. Да и кого любить! Война, мы хоть от фашистов их освобождали, да сами на их землю пришли. Стрелять они в нас не стреляли, но, ты понимаешь, эти норвежские ребята и девочки, очень ловко умели кидать ножики. Они кидали ножики в наших солдатиков и убивали, хотя мы их не обижали. Не знаю, как бы сложилась моя дальнейшая судьба, если бы меня тогда не арестовали.

Особист, который вёл допрос, по-моему, никак понять не мог, за что меня взяли. Он всё расспрашивал, мол, в чём же ты провинился, а я и сам, хоть убей, не соображу. Правда, во время ареста у меня нашли две маленькие иконочки, мне их мама дала, когда на фронт уходил. Вот, особист и говорит: — Знаешь, Петя, тебе сейчас лет десять лагерей светит, а за эти иконки тебе ещё пяток накинут, так что подумай. Давай так, я их тебе отдаю, ты рвёшь на моих глазах, и в протокол обыска мы про них ничего не вписываем. Это всё, что я могу для тебя сделать, солдат. А у меня откуда-то такая внутренняя уверенность наступила, я ему и говорю. «Нет, гражданин капитан, рвать иконки я не буду, ты положи их в конвертик, а через полгода, когда выпускать меня станешь, ты мне их и вернёшь». Тот только руками развёл, мол, дурак ты, братец, я же тебе помочь хотел. И представь, какое же у него было лицо, когда именно через полгода, он возвращал мне мои иконы.

Время неумолимо, и разит точнее, чем ножики тех норвежских ребят. Мой друг стал всё реже и реже появляться в церкви. Ему и хочется прийти на службу, а силёнок нет, пройдёт пару кварталов и назад. Один раз всё-таки дошёл, так два часа добирался. Когда мы с ним в последний раз виделись, он сказал:

— Я прожил долгую жизнь, вырастил детей, внуков, и всё-таки самое лучшее время — это годы здесь вместе с вами. Знаешь, я всю жизнь мечтал, чтобы меня позвали в алтарь, Господь меня услышал. Спасибо тебе за дружбу, мне всегда хотелось иметь другом священника. Ты меня любил, я знаю, — старик улыбнулся, — ты любишь «старые вещи».

Он себя плохо чувствовал, прилёг на диван, а жена в это время читала вслух акафист «Слава Богу за всё» на русском языке. Вдруг Михалыч произнёс: «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу», перекрестился, закрыл глаза и словно уснул. Отпевали его семь священников, и хоронили на старом кладбище. На каменном кресте по его просьбе выбита надпись: «Раб Божий Пётр», и больше ничего. Да и зачем больше, Своих Господь и так знает.

Крест для своего «тревожного» чемоданчика, я искал целый год. Всё-таки, крест в нём самая важная составляющая. Даже кадило — и то может быть софринским, а вот крест не может. Он обязательно должен быть свидетелем непрерывающейся традиции от прошлых веков к сегодняшним. Тогдашнее желание найти настоящую древность превратилось в привычку, и до сих пор я никогда не пройду равнодушно мимо старинного креста.

Поначалу приходилось носить с собой маленький деревянный. Конечно, с деревянным проще, он и полегче, чем металлический, но зато он и не такой весомый.

Однажды, позвали меня к старушке, лет восьмидесяти. Жила она одиноко в таком же старом доме с небольшим кусочком земли. Бабушке столько лет, а она до сих пор ещё ни разу не исповедовалась. Прожитых лет много, и память великолепная.

— Ты, садись, садись, милок, в ногах правды нет, — увещает меня баба Аня, — разговор будет долгим.

И вот такая исповедь, длинною в жизнь. Она только выговаривалась больше часа, а потом мы с ней ещё и беседовали. Наконец я собираюсь её причастить, расставляю всё необходимое, и старушка замечает мой деревянный крест. Бабушка разочарована:

— Крест-то у тебя, батюшка, уж больно простецкий. — Какой есть, — отвечаю, — зато лёгкий. — Нет, — протестует бабка, — для такого дела свой положу, чай не каждый день причащаюсь.

Она встаёт и ковыляет в соседнюю комнату. Через минуту бабушка возвращается с небольшим металлическим крестом в руках. Она кладёт его рядом с Евангелием и готовится слушать молитвы. Читаю требник, а сам всё поглядываю на этот самый крест, и, кажется мне, что нет такого другого, который мог бы сравниться с этим красотой и совершенством форм. Старинная отливка восьмиконечного креста. Эх, вот бы мне такой, для полноты счастья.

— Матушка, откуда у тебя такой замечательный крест?

— Так из земли выкопала, копалась в огороде и нашла.

Её дом находился совсем недалеко от церкви, а церковь традиционно стоит на одном и том же месте, уже, почитай, с 16 века. Потому здесь очень часто происходят такие находки. Со мной знакомая разговаривала, наш местный краевед, и вспоминала, как ещё в сороковые годы её отец решил выкопать под полом на кухне погреб. Свой дом, а погреба нет. Стал тогда отец копать и наткнулся на старинный гроб — колоду. Он колоду открыл, а в ней девица с косой в узорчатом кокошнике.

— Отец, — рассказывала она, — не стал дальше копать, закрыл колоду и снова её землёй засыпал. Так мы и продолжали жить без погреба.

Уже уходя, я вдруг осмелился и дерзнул предложить:

— Матушка, продай мне этот крест, мне он нужнее. Я тебе хорошие деньги дам.

Но только делая такое предложение, не учёл я, что рядом с бабкиным домом не только церковь, но ещё и рынок, на котором она просидела полжизни.

— Чиво-о-о!? — взрывается старушка, — ты понимаешь, что говоришь? Продать ему мой крест, нет, вы слыхали!? — она ищет поддержки у невидимых свидетелей.

— А ну-ка, пошёл, пошёл отсюда, — не унимается причастница.

Разумеется, я ушёл, мало ли, вдруг с ней сейчас чего случится, и оправдывайся потом, что ты не Раскольников. Но это я сейчас шучу, а в ту минуту мне было не до смеха. Я действительно обиделся. Ну, не хочешь продавать, так откажи и всё, а обижать-то меня зачем.

— Ладно, думаю, бабушка, помирать станешь, я к тебе не приду.

На следующий же день захожу в храм и вижу. На подоконнике возле канона, куда родственники обычно выкладывают оставшиеся после своих усопших старые книги и бумажные иконки, стоит металлический крест. Формой этот крест очень походил на тот, бабкин, только размером раза в полтора больше. И сразу же мысль: «Вот он твой крест. Ты хотел его иметь? Пожалуйста, только на бабку не обижайся, пускай то, что её останется с ней».

Держу крест в руках, любуюсь им, и чувствую, как меня начинает накрывать волна раскаяния за вчерашние мысли и обиду.

— Прости меня, Господи, я всё понял. Пускай, для меня это будет уроком.

С того дня прошло, может, полгода, и с моей обидчицей случилась беда. Человек старенький, слабый, где-то силёнки не рассчитала, перетрудилась, и видать, случился с ней удар. Она упала, потеряв сознание, и пролежала так на полу несколько дней. Позвать на помощь она не могла, а входная дверь у неё оставалась закрытой. Соседи, проходя мимо, иногда было дёргали дверь за ручку, да, видя, что заперто, шли дальше. Бабка-то слышала, что соседи шумят, а сил крикнуть не было. И только на четвёртый день соседи забили тревогу, выставили стекло в окошке и забросили в дом мальчонку лет десяти, тот и открыл дверь изнутри. Приезжала скорая, и старушку даже возили в больницу, но помочь уже не смогли. Стараниями врачей лишь отсрочили её кончину на несколько месяцев. Как не пытаются учёные, но лекарства от старости ещё не придумали.

После службы ко мне подходит всё тот же юноша, что когда-то водил меня к бабе Ане.

— Бабушка, очень плохая, глядишь, скоро кончится. Зовёт тебя напоследок, покаяться хочет.

Я понимаю, что и нужно бы навестить человека, только заявок к больным в те дни было очень много. Потому и, расспросив парня о состоянии его соседки, решил навестить её дня через три — четыре, или в противном случае, предложил пригласить другого батюшку.

Проходит ещё дня два, и вновь встречаю того же молодого человека:

— Батюшка, она другого не хочет, и говорит, что знает, почему ты не идёшь. Просит передать, мол, готова отдать тебе крест. Я как услышал, так и понял, что идти нужно немедленно, ведь бабка, поди, думает, что я на неё в обиде.

В этот же день я уже был у неё. Бабушка лежала в постели и действительно была очень плоха.

— Батюшка, я покаяться хочу, мне очень жаль, что я тогда на тебя накричала и прогнала, ты уж прости меня, старую. Это не по злобе, это по привычке.

После того, как я её причастил, бабушка берёт со стула, что стоит рядом, крест, и подаёт его мне.

— Возьми, действительно, тебе он нужнее. Я взял его в руки, поцеловал и вернул:

— Нет, матушка, не возьму, это твой крест, и пускай он останется с тобой.

— Я всё одно уже ухожу, батюшка, и хочу отдать его тебе, на память.

— Тогда завещай его мне.

Так и решили.

Прошло ещё несколько месяцев. За то время меня перевели уже на другое место служения. И вот однажды вижу, как в храм заходит тот самый юноша, и сразу понимаю, зачем. Он просит благословения и передаёт мне небольшой бумажный конверт из коричневой плотной бумаги.

Я беру конверт и достаю из него содержимое. И вот у меня на ладони тот самый крест, о котором мечтал когда-то, он лежит и приятно холодит руку. Наконец, крест стал моим, но только радости от этого я почему-то совсем не испытывал.

Офицеры, в советское время, как известно, служили в армии по 25 лет, а потом имели право выхода на пенсию. Чья-то служба могла ещё продолжиться на некоторое время, но, как правило, основная масса офицерства к пятидесяти годам военную службу уже завершало.

К этому времени они нарабатывали хороший стаж, получали солидную пенсию, имели квартиры, приобретали в собственность автомобили, строили гаражи, дачи, и готовились к тому, чтобы комфортно встретить и провести старость.

Помню семью моего друга, его родители жили достаточно дружно и вдруг отец, пятидесятилетний подполковник ушел из семьи. А через некоторое время я стал встречать его мать, моющей полы в нашем военторге. Я тогда ещё спросил маму: «Почему мать Андрея моет полы у нас в магазине? Она же ведь раньше этого не делала»? Моя мама, человек прямой в своих оценках и суждениях ответила мне приблизительно так: «Потому, что это, сынок, удел «старых кляч»». Понятное дело, разъясняла она мне, что мать Андрея замуж выходила, будучи молодой и красивой, за курсанта, или совсем юного лейтенантика. Потом в течение многих лет они с мужем переезжали с одного места службы к другому, она растила детей, налаживала быт и готовила обеды своему мужу. Вырастив детей, она хотела бы где-нибудь подработать, но не могла найти места, потому, что трудно найти работу жене офицера где-нибудь в пустыне, или на крайнем севере. Её институтский диплом, чаще всего, пылился без надобности. Поэтому и не заработала необходимого рабочего стажа. Это муж уходил на пенсию в сорок пять, а жене ещё нужно было трудиться до положенных законом лет, и её пенсия была, разумеется, в отличие от его, минимальной.

Наши офицеры, уходя на пенсию в столь ранний срок, посматривали на себя в зеркало и находили, что они ещё очень даже ничего, ну немного благородной седины в висках, так это ведь только украшает настоящего мужчину. У них был хорошо обеспеченный тыл и взрослые дети, которым уже не нужно было платить алименты. Зато их верные боевые подруги старились быстро, им никто не компенсировал бессонные ночи, заботы, чем накормить детей и мужа и даже порой просто выжить в нелегких бытовых условиях. И потом, это очень трудно все время ждать мужей из бесконечных командировок, учений, спецкомадировок, читай боевых действий, тогда армия свой хлеб зря не ела.

И вот, дети выросли, здоровье есть, деньги есть, ещё почти молодые мужики, а жены — выработанные «старые клячи». Нет, нас рано списывать в запас, мы ещё способны начать жить и любить с чистого листа, уверяют себя мужчины в таком возрасте. Это хорошо понимали молодые одинокие женщины лет 28 — 30, живущие в собственных квартирах, и воспитывающие, как правило, по одному ребеночку. И они не терялись, уводили у нас молодых пенсионеров, чуть ли, не из каждой второй — третьей семьи. Вот и пришлось маме Андрея идти мыть полы в магазин, просто чтобы выжить. Я потом специально заходил в военторг посмотреть на неё взглядом мужчины, действительно «кляча».

Прошло несколько лет, и молодые пенсионеры переставали быть молодыми, детки у разлучниц подрастали. В армии не случайно пенсионный возраст начинается с 45. Немногие военные пенсионеры проживали ещё десяток лет, начинались болезни, требовался уход, и надежные женские руки. Молодой женщине старая больная развалина уже была не нужна, все, что с него можно было взять, уже было взято, и потянулись мужички к своим старым женам, благо, что никто из своих квартир предусмотрительно не выписывался. А те принимали назад своих непутевых мужчин, и снова по привычке ухаживали за ними, лечили, стирали, кормили и хоронили. Вернулся домой умирать и отец Андрея.

Раньше думал, что это явление чисто армейской среды, ан нет, повсюду сталкиваешься с бесконечной незлобивостью русской женщины, с её какой-то фатальной покорностью судьбе и мужу. Как-то приходит в храм один уже пожилой человек, нашел меня и давай материть свою жену. Я вытолкал его на улицу. Оказалось, что это муж одной из наших прихожанок. Женщины, имеющей способность работать и днем и ночью, вырастившей кучу детей и ещё большую кучу внуков. А ко мне он пришел исполнить угрозу, данную им жене. Вот, мол, я батюшке всё расскажу какая ты гулящая.

Потом она нашла меня, извинилась за него и говорит: «Вот уж последних лет десять он так себя ведет. Жизни от него не стало. Честит меня перед всеми, оскорбляет. Живем с ним в одной квартире. Он её разделил и всё смотрит, чтобы я его границу не пересекала. Совсем умом тронулся старик». Но, самое главное, где-то, через год, этого дядечку парализовало, и ненавистная ему жена, до последнего его дня кормила, подмывала, поворачивала в постели. Он её материт, а она его кормит. «Зачем он тебе нужен»? Спрашивал я её, сдай его вон в дом инвалидов. «Не могу, батюшка, стыдно мне как-то, что люди скажут, все-таки он отец моих детей». Ей стыдно, ему — нет.

Как-то пригласили меня причастить умирающего мужчину. Наша прихожанка, всю жизнь в одиночку воспитывавшая двоих детей инвалидов, хлопотала о своем непутевом муже, который оставил их лет пятнадцать назад.

Прихожу в дом. На кровати сидит худой изможденный болезнью человек. Смотрит на меня и улыбается. Помню, меня поразили его зубы. Часть зубов на нижней челюсти отсутствовало, а верхние, соответствующие им, неестественно вытянулись вниз, словно у него выросло ещё пять-шесть дополнительных клыков. Почти лысый, лишь один вихор впереди. Смотрит на меня, улыбается.

Я поговорил с ним. Ни о каком покаянии он и слышать не хотел, да и грешником себя не считал. Говорит: «Я жизнь во прожил», и показывает мне большой палец правой руки. «У меня только официально было пять жен. Шестерых детей родил. Вообще от баб отбоя не было». Умирать, правда, он прибился к своей первой жене, никто из его последующих женщин не приютил у себя этого человека, только жена — христианка. «Не могу я, батюшка, чтобы отец моих детей умер как бомж. Вот хочу его перед смертью причастить, чтобы молиться о нем можно было».

Долго нам с ним пришлось говорить, чтобы хотя бы в малой степени вызвать в нём какое-то покаяние за его непутевую жизнь. Он искренне считал, что старая жена приняла его назад не из жалости, а из-за неотразимой наружности и прочих мужских достоинств. Возможно, к этому времени он уже несколько повредился умом, по иному никак не могу объяснить его слов и поведения.

Интересно устроена человеческая жизнь. Вот плачет женщина, муж ушел к другой, а не ругает его. Говорит, что на самом деле-то он её любит, а виновата во всём разлучница. Это она приворожила ненаглядного и увела, как бычка на верёвочке. Он несчастненький, она сочувствует ему, приходит в церковь, молится о нем, думает, как бы ему помочь, чтобы вернулся, и жить по-прежнему.

При таких обстоятельствах спрашиваю обычно: «Сколько ему лет, а молодой подруге, а, сколько у него денюжек»? И если разница в возрасте значительна, а золотой запас героя любовника невелик, то успокаиваю женщину, «Не волнуйся, мать, вернется скоро твое сокровище».

Бывает, приходит в храм такой дяденька лет под шестьдесят и срывающимся от волнения голосом уверяет меня, что полюбил молодую лет тридцати. Сколько чувств, какая экспрессия в движениях, вот она настоящая любовь, единственная, посетила на посошок жизни, и он не в силах пойти наперекор взаимным чувствам. И тогда я ему обычно советую: «Ты только смотри не выписывайся из квартиры, и старой своей жене не забывай цветы посылать на 8 марта. Чтобы потом тебе не под забором помирать. Чтобы по — людски похоронили, а не в целлофановом пакете».

Думаешь, какие страсти. Чисто шекспировские. Вот кто-кто, а он мог описать такое горение плоти, тем более, что и сам, говорят, имел немалый опыт любовных похождений. С каким восторгом принимали его графини и герцогини, за честь считали иметь в друзьях великого поэта, а умирать вернулся в свой дом, к своей жене много старшей себя, необразованной длинноносой крестьянке. К такой же «старой кляче», что и мать моего друга детства Андрея.

Описываемые мною события имели место в одном маленьком периферийном городке много лет тому назад. Правда, в мелочах я что-то, может, и путаю, вы уж меня за это простите, много воды с тех пор утекло. Меня тогда только-только рукоположили, и я служил в храме вторым священником. Опыта служения ещё не было никакого, поэтому некоторые события, с которыми пришлось столкнуться, откровенно ставили меня в тупик. И на многие вопросы я не находил ответа.

Однажды, а дело было летом, в один из будних дней я, как и полагается второму священнику, бегал по требам. Именно бегал, городок хоть и небольшой, но заявок на освящение домов, причастия, соборования людей больных и старых было много. Кстати, это свидетельство того, что храм в городе почти не закрывался, и обычай приглашать священника на дом считается у тамошнего населения чем-то само собой разумеющимся. В новых городках и посёлках, где церквей никогда раньше не было, нет и такого обычая.

Машины я тогда ещё не имел, потому ходить приходилось много. Во время одного такого моего похода меня остановила женщина средних лет. И хотя одета она была как цыганка, и повадки, жесты, само обращение ко мне, было похоже на цыганское, тем не менее, женщина оказалась русской.

— Просто я долго живу среди цыган, вот и внешне стала на них походить, и даже говорю с их акцентом. Слушай-ка, батюшка, мне здесь сестра недавно позвонила, говорит, что видела меня во сне очень плохо. А потому и велит мне немедленно освятить квартиру. А тут ещё и мать вчера то же звонит, беспокоится: «Дочка, у вас там всё в порядке? В последнее время я всё почему-то о тебе думаю, места себе не нахожу, ты уж, пожалуйста, будь осторожна». Раз я с тобой встретилась, значит это знак, мне тебя Бог послал. Вот мой адрес, прошу тебя, освяти мне квартиру. Только я по выходным дням в Москве работаю, так что давай встретимся на буднях, лучше всего в ближайшую среду часика в два.

В назначенный день в два часа дня я уже стоял перед дверью её квартиры и вовсю жал на кнопку звонка. Но, как ни странно, мне никто так и не открыл. Я снова звонил, прислушивался к тому, что происходит за дверью, но ничего не слышал. Такое со мной случилось в первый раз, чтобы люди пригласили священника на дом, а сами, забыв об этом, ушли.

— Ладно, — думаю, — ушла, ну и ушла, в конце концов, это не мне, это тебе нужно.

Уже в храме, незадолго до вечерней службы, я не утерпел и позвонил своей знакомой, она жила в том же доме по соседству с квартирой, куда меня приглашали, и попросил её снова сходить позвонить в указанною мною дверь. — Знаешь, мне почему-то тревожно, человек так просил к ней придти, время назначил, а потом вдруг взял и обо всём забыл? Что-то здесь не так.

Минут через пятнадцать меня зовут к телефону:

— Отче, хозяйка у себя дома, только, она тебя наверно приглашала не дом освятить, а на отпевание. Ты понимаешь, звоню ей в дверь, никто не отзывается. Я взяла и толкнула дверь рукой, та и открылась. Захожу, никого нет, зову, никто не отзывается, прохожу в комнату, а она в гробу лежит на столе. Наверняка ты сам что-то спутал, видимо, она просила её отпеть.

— Ты в своём уме?! — я почти кричу в трубку. Как может человек, будучи живым, пригласить священника к себе на отпевание в определённый день, к определённому часу?

И только на следующий день мы узнали, что накануне, в соседнем с нами районе, на обратном пути из столицы, попав в аварию, погибли несколько цыганок, а вместе с ними и моя новая знакомая. С тех пор не перестаю удивляться женской способности к предвидению. Ведь и у сестры, и у матери погибшей было предчувствие, что их близкому человеку грозит беда.

Понятно, как взволновалась наша цыганская община. Они вообще очень трепетно относятся к самому факту похорон кого-либо из цыган, а здесь сразу несколько покойников. Отпевали погибших женщин порознь в течение нескольких дней, и каждые похороны превращались в демонстрации из плачущих родственников. Я отпевал одну из погибших, и моё отпевание было последним в этой чреде погребений.

В храм на отпевание набилось множество цыганского народу. Поначалу всё шло как обычно, громко плакала мать, её утешали родные, вокруг носились дети и выходили периодически покурить мужики. Внезапно я услышал, как недовольный ропот прокатился среди тех, кто находился в церкви. Поворачиваюсь к двери и замечаю небольшую группу цыган только что вошедших. Они прошли вглубь и встали особняком поодаль от всех остальных. А остальные, явно возмущённые их появлением, стали возбуждённо переговариваться между собой, громко и резко что-то выкрикивая на своём языке. Потом один цыган решительным шагом подошёл ко вновь вошедшим и резко толкнул в плечо одного из них, юношу, почти ещё мальчика, хотя там были и взрослые мужчины. Стало понятно, что назревает конфликт, и я подумал, надо что-то делать, не хватало, чтобы они ещё и подрались у нас в храме.

И, прервав молитву, предупредил:

— Драться будете на улице, и пока хулиган, ударивший юношу, не выйдет из храма, отпевать не стану. И тут же почти все мужчины, а за ними и мальчики повалили на улицу, сперва были слышны только громкие выкрики, а потом я различил и шум от взаимного обмена ударами.

Ладно, — думаю, — пускай сами разбираются, это их личное дело, и продолжил отпевание.

Конечно, мне было любопытно, из-за чего эти люди так разругались, что даже похороны не стали предлогом хотя бы для временного перемирия. Если уж цыгане решили выяснять отношения в храме, значит, кто-то кого-то действительно допёк. Да только кто же из них об этом расскажет, цыгане не любят посвящать в свои дела посторонних.

Но уже через несколько дней, буквально в течение следующей недели, я вновь увидел в церкви тех недавних возмутителей, чьё присутствие на похоронах не потерпели остальные. Среди этих людей был и мальчик лет пятнадцати, именно его тогда толкнули в плечо. Мальчик стоял напротив и рассматривал меня с нескрываемым любопытством. В его глазах было столько детской непосредственности, что я решил заговорить с ним и выяснить, чем этот забавный на вид мальчишка мог насолить такому числу взрослых серьёзных цыган. А тот, словно ждал моего вопроса, и стоило только с ним заговорить, как и он в свою очередь излил на меня целый поток вопросов, от самых простых и смешных, до таких, ответить на которые можно только имея богословскую подготовку.

Метя, так звали мальчика, рассказал, что их семья, будучи родственной с местными цыганами, жила в одном из городов соседней с нами области. В их семье некоторое время назад покончил с собой молодой мужчина. Его привезли к нам и похоронили на старом городском кладбище. Понятно, что отпевать его никто не отпевал, так как руки он наложил на себя сам, да ещё и по пьяному делу, а пьянство причина только усугубляющая. Время шло, и о нём пора было бы уже и забыть, да не тут-то было.

Где-то по прошествии полугода, стал он являться во снах к местным цыганам. А явившись, всякий раз предупреждал: — На днях один из вас умрёт, — и он называл имя жертвы. Непонятно каким образом, но и Метя, независимо от других, узнавал о предстоящей кому-то из цыган кончине, и ни разу не ошибся. Кстати, Метя знал и о близкой смерти женщин, что разбились в той аварии. Но самое страшное, чуть ли не в день их гибели удавленник снова явился и указал уже на девочку подростка, единственного ребёнка в одной из семей. Здесь уже цыгане не выдержали и взорвались, поставив Метиным родственникам ультиматум: или они всеми правдами и неправдами добиваются разрешение на отпевание самоубийцы, или цыгане сами выкопают его тело и сожгут где-нибудь за городом. Короче, достал он их своими предсказаниями, и не просто достал, но и окончательно запугал.

Родственник, даже если он и самоубийца, не перестаёт быть родным человеком, и никому не хочется, чтобы его тело сожгли, словно упыря какого.

— Батюшка, — спрашивают меня Метины сродники, — что нужно, для того, чтобы ты отпел нашего самоубийцу? Давай так, мы дадим тебе много денег, а ты отпоёшь его нам без всякой суеты.

Разумеется, я отказался, и не потому, что знаю, если цыган тебе обещает много денег, значит, гарантированно обманет, а из-за того, что никакой священник не станет отпевать самоубийцу. И вопрос о деньгах, сколько бы их не сулили, в таком случае вообще никем даже рассматриваться не будет.

— Цыгане, вы должны ехать в епархиальное управление той епархии, к которой формально принадлежал ваш самоубийца и привезти разрешение на его заочное отпевание, а дадут его вам только в том случае, если вы будете иметь на руках справки от врачей, что ваш сродник был психически болен. Будучи уверенным, что такого разрешения им никак не добиться, я уже стал было забывать об этой истории. И забыл бы, если недели через две передо мной не стоял бы Метя с группой сродников и не размахивал перед моим носом самым что ни наесть настоящим разрешением на отпевание с оттиском печати управления соседней с нами епархией.

— Цыгане, как вам это удалось?

— О, батюшка, — явно гордясь собою, заговорил юноша, — сперва мы съездили в нашу городскую психушку, там познакомились с одним хорошим человеком, и он нам помог, за небольшие деньги. Так что, мы за тобой, собирайся и едем на кладбище. Метя, откровенно рассказывая мне о своём прохиндействе, даже и допустить не мог, что я, узнав об обмане отпевать самоубийцу всё одно не стану, и никакая бумажка для меня в таком случае не авторитет. Только спорить с цыганами и доказывать им, что они неправы в таком случае дело совершенно бесперспективное.

Бумага на руках, и чувствуя свою формальную правоту, они тебя и из постели выдернут. Потому я не стал спорить, и согласился ехать на старое кладбище. Еду, а сам ещё толком не знаю что буду делать. В том, что не стану отпевать, это понятно, но и проблему несчастной семьи нужно было как-то решать. Обстоятельства загнали людей в угол, и без моего участия им уже было не обойтись. Ехал и молился, а когда приехали и подошли к могиле, то я вдруг с радостью обнаружил, что буквально рядом похоронен человек с точно таким же именем, что и несчастный самоубийца. И я с полным правом послужил заупокойную литию по его приснопоминаемому соседу, а потом придал земле цыганское погребение, кстати, это я бы мог сделать и без специального разрешения. Метя с компанией были счастливы, теперь им уже не стоило опасаться посягательств на бренные останки их бедного сродника.

Прошло ещё месяцев восемь, и вновь Метя, наш добрый друг, с сияющей улыбкой на устах, посетил наш храм. Ко мне он подошёл, уже как к старому знакомому: — Батюшка, я к тебе по делу, нам нужно отца отпеть. Отмечая несоответствие его, сияющего радостью, лица и трагичности события, я поначалу даже не мог сообразить, как мне себя вести, выразить юноше соболезнование, или порадоваться за него. Наученный горьким опытом Метиного семейства, сразу поинтересовался: — Надеюсь не самоубийца? — Нет, батюшка, — и его рот растягивается уже в совершенно счастливую улыбку, — на машине доездился. Я его всегда предупреждал, не кури травку, если за руль садишься. А он любитель был за рулём покурить, машина, короче, вдребезги, и себе шею свернул. Может мальчик и радовался тому, что хоть с папкой у него не будет проблем, и похоронить его можно по-человечески?

Вот, что-что, а хоронить цыгане умеют. Во-первых, покупается, как правило, очень дорогой гроб. Семья выкладывается полностью, в долги залезает, но гроб и всё такое прочее, будут на высоте. Ладно, договорились мы о времени отпевания, а рано утром в назначенный день находит меня посланец от Мети с просьбой после отпевание возглавить траурное шествие по городу. Я представил, как пойду через весь город до кладбища с крестом и кадилом перед траурной колонной родственников и со счастливым Метей, и мне стало не по себе. Хотя, традиция православного погребения всегда подразумевала провожать тело усопшего православного христианина священником до места его последнего упокоения. Но, во-первых, сегодня эта традиция практически уже не поддерживается, особенно в городах, а, во-вторых, если и идти так не перед гробом же великовозрастного хулигана, обкурившегося, а потому и свернувшего себе шею.

После моего отказа, всё утро меня находили всё новые и новые парламентёры с просьбой обязательно проводить в последний путь «уважаемого человека». Может в моём присутствии на похоронах Метя видел гарантию того, что к этому покойнику из их семьи у единокровников уже точно не возникнет никаких подозрений.

Настоятель в то время был в отпуске, и мне не с кем было посоветоваться, как поступить в такой ситуации. Подхожу к старосте:

— Петровна, что делать, цыгане измором берут, сил уже нет сопротивляться. — А ты, батюшка, пойди на хитрость, назначь им за сопровождение какую-нибудь высоченную плату, назови цифру, пускай самую шальную, невозможную, тогда только отстанут, по-другому не отобьёшься.

Следуя совету старосты, я и назначил очередному ходоку такую «невозможную», на мой взгляд, сумму. Но то, что мне вчерашнему работяге с железной дороги, казалось невозможным, для Метиной семьи, были карманными деньгами, мне тут же их и вручили.

После отпевания, с видом мученика выхожу из церкви и молюсь, чтобы Господь, сжалившись надо мной, излил в этот момент на город тонны воды, или обрушил бы град величиной с куриное яйцо, только бы не участвовать мне в этом крестном ходу. Но оказалось, что милостивый Господь пожалел меня ещё до того, как я стал просить Его об этом. Видимо, это мой ангел хранитель надоумил кого-то из оргкомитета похорон Метиного папы заказать духовой оркестр.

Сегодня духовой оркестр, сопровождающий траурную процессию, уже не встретить, а когда-то, в советские времена, без такого сопровождения хоронить было немыслимо. Это всё равно, что если бы сегодня невеста не стала бы надевать на свадьбу белое платье, или номера машин свадебного кортежа не заклеить какой-нибудь ерундой, типа «мы гуляем». Тогда, в описываемые мною годы, время духовых оркестров уже прошло, но, как оказалось не для всех. Мой ангел подсказал цыганам, где можно разыскать этот анахронизм и привез музыкантов на похороны. Хоронить, так хоронить, и с попом и с оркестром.

Вот за этих музыкантов, словно за соломинку, я и ухватился.

— Метя, разве ты не знаешь, что православные похороны исключают присутствие духового оркестра? Это раньше, когда людей принципиально отказывались отпевать, хоронили под революционные мелодии. Так что, вот ваши деньги, и я пошёл. Но не тут-то было, Метя, действительно, обладал недюжинной сообразительностью. Слышу, кричит мне в спину:

— Батюшка, не надо деньги. Делаем так, ты садишься в машину и едешь с нами до кладбища, в это время играет оркестр, а как приедем, музыканты замолкают и продолжаем уже по-христиански. Это было спасение, внутренне ликуя, но внешне оставаясь спокойным, сажусь к ним в машину.

И только там, в машине, я понял чему так радовался Метя. Он признался, что от общения со мной у него немедленно поднимается настроение, и тогда чувствует он себя превосходно. А потому с удовольствием прокатится со мной в одном автомобиле. За это время любопытный юноша успел задать мне множество вопросов. Его было интересно как живут священники, что пьют и что едят, и ещё много-много чего другого.

Я предложил ему: — Метя, начинай ходить в храм, ты многое поймёшь, а потом, глядишь, и учиться поедешь. Сам священником станешь, и цыганам о Христе будешь проповедовать. Юноша смеётся, он очень доволен, но мои слова воспринимает как шутку.

Наконец процессия приблизилась к кладбищенским воротам и остановилась. Пришла пора сменить музыкантов, те, закончив работу, стали укладывать инструменты. Все, кто ехал, вышли из машин, и дальше шли пешком. Я хотел было уже запеть «Святый Боже…», но в этот момент душераздирающим криком закричала вдова. Поразительная метаморфоза, только что женщина ехала с нами, спокойно участвуя в общем разговоре, и тут на тебе, так закричать. Метя сразу же меня успокоил: — Ничего-ничего, не пугайся, у нас так принято.

Мы подошли к могиле, а вернее к склепу. Цыгане хоронят своих покойниках не так, как остальные. Они выкладывают могилу изнутри кирпичом, ставят в неё гроб и сверху кладут бетонную плиту. В склеп вместе с останками усопшего могут, словно в древнем Египте, класть какие-то вещи, ковры, бутылки с вином. Гроб поставили на возвышение, вдова стоит на коленях и продолжает вопить душераздирающим криком: — Кормилец, на кого ты нас оставил?! Хотя, у цыган чаще всего именно женщины являются кормильцами, а не мужики, как у нас. Правда, последнее время и в наших семьях всё больше зарабатывают женщины, так что уже и не поймёшь, кто кого кормит. А если муж дармоед, то чего по нему убиваться? Наклоняюсь к женщине и тихонько спрашиваю: — Ты ещё долго? Мне бы послужить. Крик на мгновение прекращается, и я слышу в ответ: «Ещё минуты полторы». Ладно, подождём.

Крик оборвался так же внезапно, как и начался. Вдова быстро и по-деловому уложила в гроб несколько свёртков. В одном, как мне показалось по форме, было спиртное, а что в других, я так и не разобрал.

Гроб стали опускать в склеп, и я, оставшись без дела, отошёл в сторонку, а потом, чувствуя себя совершенно лишним, решил вернуться в храм.

Собрав в саквояж свои пожитки, уже было пошёл пешком, и в этот момент меня отыскал Метя. — Хорошо, что я тебя нашёл, батюшка. Мы тебя сейчас отвезём. Ты уж извини, если что не так. Очень уж мне хотелось, чтобы наши видели тебя на кладбище, а то, не дай Бог, получится как с тем нашим родственником — самоубийцей. Я спросил:

— А, кстати, чем кончилась история с его похождениями с того света? Никого он больше не забирает? — А он, батюшка, никого и не забирал. Я стал о нём молиться, как ты меня научил, он пришёл ко мне во сне и сказал: — Метя, передай им, пускай они меня не боятся, я здесь совершенно не причём. Это их бес за грехи забирает. Так и передай, Метя, «за грехи». Не будут грешить, перестанут бояться».

Юноша простился со мной и побежал к своим, а я смотрел ему в след и удивлялся, как милостивый Господь, пытаясь докричаться до каждого из нас, предупреждает об опасности греха, даже и таким необычайным образом.

Пошла ли эта наука на пользу Метиному семейству, не знаю, только самого Метю с тех пор я больше не видел.

С Верой Павловной, человеком учёным, всю жизнь посвятившей исследованиям в области создания новых лекарственных препаратов, мы познакомились у нас в храме, лет пять тому назад. Она была уже человеком пожилым, но оставалась интересным и умным собеседником. «Вот, батюшка, — и она показывает мне упаковку, в которой находится флакон с жидкостью тёмного цвета, — в моих руках результат многолетних исследований. Но я не могу найти понимания ни у одного отечественного производителя, хотя то, что мне удалось получить, в своём роде уникально. Немцы предлагают за него приличные деньги, но мне бы хотелось оставить препарат на родине. Может, среди ваших знакомых есть люди, способные заняться его производством»?

«Вера Павловна, лекарственные препараты это несколько не моя область. Но, думаю, что если ваши лекарства не нужны здесь, то следует отдать их тем, кто в них реально нуждается. Если хотите, давайте послужим краткий молебен целителю Пантелеимону, а святой человек сам разберётся что делать с вашим изобретением. Молиться? Учёная женщина посмотрела на меня с нескрываемым удивлением, но как человек воспитанный, ничего не сказав, вышла из церкви. И я почему-то вспомнил, как однажды в воскресный летний день встретил возле нашего храма пожилую интеллигентную москвичку. В руках у неё было ведро, в которое она, после прогона коров на пастбище, подбирала с дороги навоз. «Матушка, — весело кричу ей, — сегодня праздник, оставь ты это дело, пошли Богу молиться». Вот она тогда посмотрела на меня точно так же, как и Вера Павловна, но правда, ещё и добавила: «Иди, иди, батюшка. Я в ваши поповские сказки с детства не верю».

Трудно общаться с учёными людьми, им кажется, что в жизни всё можно объяснить законами логики. А, если что-то на сегодняшний день и не укладывается в это прокрустово мерило, так это только на сегодняшний. Наука семимильными шагами идёт вперёд, и тайн становится всё меньше и меньше.

Хотя, конечно, так тоже думают не все. Как-то в Москве познакомился с одним доктором наук, который в своё время работал вместе с замечательным учёным, математиком Раушенбахом. Он рассказывал о том, как Борис Викторович находил выход из, казалось бы, тупиковых ситуаций. «Шеф отстранял от работ всю нашу исследовательскую группу и вёл в церковь. И там, вместе со священником мы молились и просили Бога о вразумлении. Потом все расходились по домам, а на следующий день, собираясь вместе, вновь обсуждали проблему, и хотите верьте, хотите, нет, но не было такого случая, чтобы мы с помощью Божией общим разумом не находили решения». Кстати, сподвижник Королёва, академик Раушенбах, всю свою жизнь трудился над апологией Бога. И главным своим трудом считал доказательство Троичного догмата с точки зрения законов математики.

Каково же было моё удивление, когда по прошествии пяти лет с той самой встречи с Верой Павловной, наш общий знакомый привез меня к ней на дачу. Хозяйка просила освятить её маленькое поместье в шесть соток, и я ехал, даже не подозревая к кому. Но узнал её сразу, женщина практически не изменилась, только может, немного похудела.

«Отец Александр, как же я вас ждала. Необходима ваша помощь». Мне оставалось только удивляться, чем же я могу помочь неверующему человеку? «О, батюшка, — она интригующе подняла палец вверх, сейчас я вам всё объясню. По вашему же совету я продала права на мои изобретения в Германию, и на часть этих денег построила вот такой небольшой хорошенький домик. Мне здесь очень нравится, но в последнее время меня начинают беспокоить некоторые странности.

Вот обратите внимание, — указывает она на что-то белое, похожее на белила, разлитое по оцинковке. Вам не кажутся эти следы странными? А вот это пятно тёмного цвета у меня на полу в прихожей. Смотрите, вот оно, и тоже, обратите внимание на форму. Это вам ничего не напоминает»? Размышляю вслух: «А что оно мне должно напоминать, грязь как грязь, да и оцинковке положено окисляться. Всё в пределах нормы». Вера Павловна с разражением: « Ну, а что вы скажете на это»? — она подводит меня к саженцам яблоньки и сливки. «Почему у них обломаны вершинки»? «Так к вам на участок пройти ничего не стоит, мало ли здесь мальчишек лазают, вот кто-нибудь и напроказничал». «Батюшка, — начинает кипятиться старушка, — как же вы не понимаете?! У меня на даче обосновались инопланетяне. И пятно, на которое вы изволили сказать, что это «грязь», вовсе не грязь, а следы от их космического топлива. А верхушки у деревьев не обломаны, а срезаны бластерами». Ах, вот, оно в чём дело.

Добрая хозяйка повела нас за стол. Видно было, что она готовилась к нашей встрече. Накупила к чаю несколько видов печенья, мороженого.

«Короче, — заговорила она с доверительно заговорщицким видом. У меня в земле под участком расположена их база. Часто по ночам я слышу, как гудят их компрессоры по откачке воздуха». «А с чего вы взяли, что на вашем огороде завелись именно инопланетяне»? — вежливо поинтересовался наш общий знакомый. «А вы что же, голубчик, здесь, у себя в провинции, прессу не читаете? Вот смотрите, — и она предъявила несколько номеров богато иллюстрированной газеты, со страниц которой на нас смотрели странные существа с огромными глазами и длинными пальцами с присосками на концах. Уже в течение трёх лет я не пропускаю ни одного номера, и в каждом пишут об инопланетянах, и мой случай уже далеко не единичен, существует целая сеть. Инопланетяне вокруг нас». «А вы не пробовали обратиться в редакцию этой уважаемой газеты и рассказать о вашем случае»? — снова заявил о себе наш третий товарищ.

Вера Павловна посмотрела на него с мудрым спокойствием Штирлица: «Я ездила к ним, два раза. В первый раз, когда я уже выходила из метро, пришельцы прокололи мне барабанную перепонку в правом ухе. Ну, а во время моего второго посещения, как вы догадываетесь, мне прокололи вторую перепонку, уже в левом ухе. Я пошла в поликлинику академии наук. Меня там долго смотрел врач ухогорлонос, который сказал, что у меня через нос в голову вставлен металлический штырь размером, никак не меньше 12-ти сантиметров. И что вы на это скажете, батюшка? По вашему, это всё тоже «шалуны»»?

Мне её было жалко, но я понимал, что переубеждать старушку бесполезно, ни к чему это не приведёт. Да и зачем, ведь во всём остальном она рассуждала вполне здраво и логично. Поэтому и пришлось, поджимая губы, сочувствующе качать головой: «Подумать только, совсем обложили, уже и на даче от них не скрыться, и куда смотрит правительство? Откуда такая беспечность»?

Уже прощаясь, я предложил Вере Павловне: «Матушка, а может, всё-таки, в храм станете ходить? Всё же и защита, какая никакая, будет»? «Не получается, друг мой, — вздыхает пленница инопланетян, и доверительно берёт меня под руку, — как только соберусь к вам, они меня начинают забрасывать воздушными шариками, сбивают с дороги и приходится возвращаться».

Старость — венец жизни, именно в состоянии, когда плоть становится немощной, а время вокруг летит неудержимо быстро, человеку мыслящему свойственно подводить итоги. Их подводят и в 30, и в 40, и 50 лет, но это, как правило, итоги промежуточные. А вот, когда переступаешь рубеж 60-ти, и всё ещё продолжаешь ходить по земле, то должен воспринимать это как милость Божию. И понимать, что финальный свисток не за горами.

Вот, приблизительно так думала и Людмила, преодолев рубеж своих 65-ти. Кто я? Бывшая актриса средней руки, как прошла моя жизнь? Во множестве попыток проживать на сцене жизнь чужую. А моя собственная чего стоит, в чём её ценность и неповторимость? И чем больше она так задумывалась, тем больше убеждалась, что в душе и за душой у неё пусто. А здесь подоспело ещё и время всех этих ваучеров, демонстраций и танков на улицах Москвы. Хотелось зажать уши руками, закрыть глаза и исчезнуть из этого мира, но разве это возможно? Однажды, неожиданно для себя, она зашла в одну небольшую старую церквушечку на окраине Москвы. Именно здесь в тишине и прохладе храма, среди сосредоточенных на чём-то неземном иконных ликах, она почувствовала, как царящая в храме тишина входит в неё, и ей становится радостно и покойно, может, впервые за последние месяцы.

Ей никуда не хотелось идти, время для неё остановилось. Потом состоится первый в её жизни разговор со священником, она станет читать Евангелие, но то состояние покоя и тихой радости, что посетила её в ту первую встречу с Тишиной, она уже не забудет никогда. Ей будет хотеться вновь и вновь возвращаться в тот день, и только потом она поймёт, что путь в ту радость лежит через покаяние. «Мы не умеем каяться, — скажет мне Людмила. В лучшем случае вспомнишь о чём-то дурном и отчитываешься перед священником. Отчитался и иди, греши дальше. А мне с самого начала хотелось по-настоящему, ведь евангельская проповедь всегда начинается с одного и того же слова — «покайтесь». Но каков его подлинный смысл, тогда ещё не понимала. Я стала ходить в храм на службы, слушала пение клироса, проповеди священников, и всё больше и больше погружалась в Новый Завет. И однажды меня осенило, что для моего спасения одного только крещения, совершённого в детстве, недостаточно. Душа должна ещё и омыться слезами покаяния за совершённые ею грехи. А в грехах не отчитываются, их отхаркивают со слезами, словно мокроту из лёгких, и только тогда душа, начиная дышать свободно, действительно рождается к вечности и устремляется верой к Богу. И уже нет той силы, которая была бы способна свернуть её с этого пути. Покаяние, о котором говорится в Евангелии, исключает теплохладность.

И когда пришло это понимание, я закричала в самой себе: — Каюсь, Господи! Не хочу жить так, как жила, хочу с Тобой раз и навсегда, помоги мне и веди меня за Собой.

С той минуты моя жизнь стала стремительно меняться. Через несколько месяцев, похоронив мужа, остались вдвоём с сыном. Мне хотелось найти духовного отца, я молилась, и Бог его дал. Мой батюшка монах и возглавляет небольшую монашескую общину, которая тогда восстанавливала в столице известный старинный монастырь. Нужна была помощь, и здесь годились руки даже такого маломощного человека, как я. А ещё нужны были деньги, и тогда я решилась продать свою единственную ценность, что имела, квартиру в Москве. Мой сын меня понял и пошёл мне навстречу. После того, как продали квартиру, переселились в монастырь. С этого времени и началась моя монашеская жизнь».

Добавлю, что через несколько лет, один из монастырских благотворителей, в благодарность за ту жертву, подарит сыну матушки Людмилы прекрасную квартиру. А сама она так и останется в монастыре. И сейчас, не смотря на почтенный возраст, матушка старается не пропускать ни одной службы. За её решимость и самоотверженность Бог дал ей чудный дар — дар любить. К этой маленькой немощной женщине стекается народ со всей Москвы, потому, что все мы, и старые, и юные, на самом деле, хотим одного, чтобы нас любили и немножко жалели. Удивительно, но её хватает на всех.

Я очень обрадовался, когда мой друг, отец Виктор, сообщил, что его старица, матушка Людмила, хочет побывать в тех местах, где он служит, посмотреть наши деревенские храмы, познакомиться со священниками, в том числе, и со мной. До сих пор звучат у меня в ушах её слова: «Батюшка, мы все хотим, чтобы нас, словно детей, кто-то сильною, но доброю рукой гладил по головке. Я поняла, что служение любого христианина, а уж тем более священника, это, в первую очередь, служение любви, потому, что Сам Бог есть Любовь. А всё остальное к этому уже только прилагается».

Не прошло и недели после отъезда матушки Людмилы, как мне позвонили и попросили поехать в соседнюю деревню причастить умирающую. Мы договорились о встрече и поехали. Меня привезли даже не в саму деревню, а в большой дачный посёлок, разросшийся вокруг неё.

Встречала нас женщина средних лет, а встретив, сразу же провела в дом. В одной из комнат на кровати лежал человек, вернее то, что осталось от человека. Я увидел на подушке почти лысый череп, обтянутый кожей. На меня смотрят два потухших выцветших глаза, в них нет жизни, нет и интереса ко мне. Спрашиваю: «Как ваше имя»? Человек молчит. Начинаю водить рукой у неё перед глазами, зрачки двигаются следом. Чуть ли не кричу: «Вы понимаете, кто я»? Глаза ответили, что да, понимаю.

В таком состоянии причащать человека можно только в том случае, если раньше он ходил в церковь, исповедовался и причащался. А если нет, то, находясь в разуме, умирающий должен подтвердить свою веру во Христа, иначе я обязан уйти.

Прошу хозяйку: «Расскажите мне о ней». «Эта женщина моя старшая сестра. Всю жизнь прожила на юге, преподавала в университете. Она добрый и очень образованный человек, всегда много читала. Когда в стране, в начале 90-х, стали происходить известные события, ей уже исполнилось 65. Но ощущала она себя много моложе своих лет. Её всегда влекли к себе две вещи, мистика и политика. Избрав первое, она с головой окунулась в таинственное. Стала изучать астрологию, а если она что-то бралась делать, то делала это очень основательно. Тогда же поступила учиться на курсы к известному астрологу Павлу Глобе, и проучилась у него пять лет. Потом ещё увлекалась нумерологией, училась гадать и лечить людей экстрасенсорными пассами. У неё многое получалось, но потом, видимо, возраст стал брать своё. Вы на меня не смотрите, моя сестра много старше, ей за 80. Она уже не могла ходить, а последние года четыре только лежит. Муж её давно скончался, а дети к себе не берут, вот и лежит она у меня здесь на даче.

Стараюсь за ней ухаживать, но ничего не могу поделать, тело покрывается пролежнями, на спине участками оголился позвоночник и в костях открылись гнойные свищи. Батюшка, она очень страдает. Все эти годы врачи обещают, что сестра умрёт со дня на день, а она разлагается, но не умирает. Я советовалась со знающим человеком, и он сказал, что если сестру причастить, то её не станут больше задерживать, и она умрёт. Я уже приглашала священников, но никто не согласился».

«Отчего же вы полагаете, что я стану причащать астролога? Если она сознательно шла против Бога, то в такой ситуации и я бессилен». «Батюшка, но ведь человек способен меняться, может же она изменить свою прежнюю точку зрения и покаяться». «Но для того, чтобы ей покаяться, она должна быть в разуме»! — восклицаю, досадуя на непонятливость моей собеседницы. «Батюшка, она в сознании и полном разуме, и никогда его не теряла. Поговорите с ней сами».

Подхожу к больной. «Поймите меня, если вы не покаетесь в том, чем занимались раньше, я не смогу вас причастить. И ещё, вы должны подтвердить, что верите во Христа как Бога». Глаза ожили и посмотрели в мою сторону: «Каюсь, — прошептал человек, — верую, пожалейте». И из них покатились слёзинки.

Через несколько дней мне сообщили, что она умерла.

А здесь недавно стою на перроне, встречаю электричку из Москвы. Людей немного, вдруг замечаю маленькую знакомую фигурку. Вот здорово, Вера Павловна, моя старая приятельница, видать домой в Москву собралась. «Вера Павловна, — приветствую её, — почему у вас такой расстроенный вид, что-то случилось»? «Случилось, батюшка, — вздыхает женщина и достаёт кошелёк. Вот, здесь, в этом кармашке у меня лежали пять купюр по сто рублей. Я сама сегодня утром клала их сюда, а сейчас, можете полюбоваться, пусто». Лезу в карман: «Голубушка, давайте я вас выручу, хуже нет, как оказаться в дороге без денег». «Нет-нет, отец Александр, вы меня не поняли, деньги у меня есть, доберусь. Меня другое печалит», — и она с грустью смотрит мне в глаза. Наконец до меня доходит: «Неужели, вы подозреваете, что это они»? «К, сожалению, больше просто некому. Вот я и вспоминаю, как мы их ждали, мечтали о контакте. Думали, что станем дружить и обмениваться научными достижениями.

Когда они принялись меня изучать, то я сама как учёный, соглашалась на всё, и на проколы в ушах, и на этот штырь в носу, а они, в конце концов, меня просто взяли и обокрали. Вместо контакта они шарят у меня по карманам. Вот вам и высокоорганизованная цивилизация, братья по разуму, а оказались, банальными жуликами, батюшка». И с обидой махнув рукой, она направилась навстречу электричке, сопровождаемая пронзительным скрипом колёс её старенькой тележки.

Зимой холодно, но весело. А святки — вообще чудо, все эти ёлки, подарки, детские стишки и сценки. Понятно, что всё это творится руками взрослых, родителями и учителями нашей воскресной школы, и, что детки смотрят на них, как на спасательный круг, выходя на импровизированную сцену. Но в итоге на сцене мы видим именно детей, и радуемся за них.

Закончились праздники, сопутствующая им суета, наступает тишина, и сожаление о том, что уже прошло. И вспоминаешь эти дни, и волхвов с бумажными бородами, и пастухов в старых бабушкиных платках, как самое драгоценное, из того, что было. И начинаешь скучать по недавнему прошлому. Вроде, только что всё это было, а уже ушло, и его не догнать и не удержать.

Точно так же, с грустью, как о чём-то очень хорошем, но уже безвозвратно ушедшем, мне вспоминается и моё рукоположение в священство. Рукополагали меня в Крещенский сочельник, и было очень холодно. Сразу же после литургии настоятель собора стал освящать воду. В боковом приделе храма приготовили огромные ёмкости с водой. Я стоял рядом с настоятелем, следил за процессом освящением воды и ничего не понимал. Мне ещё нужно было придти в себя после случившегося со мной потрясения. В памяти осталось только громкое чтение молитв и огромная очередь людей с банками и бидонами в руках.

В ночь владыка вновь возглавлял служение литургии, а потом ночью же, повёл народ и священство на Иордань. Раньше вода, освящаемая на Крещение, как правило, освящалась в каком-то открытом водоёме, на озере или реке. А сегодня по причине урбанизации, Иорданом считается тот же самый бак с водой, но, выставленный на свежий воздух. Люди двинулись из храма за священством, а на улице, как минимум, минус 30.

Все пошли, а я остался, у меня не было тёплых одежд. Другие отцы утеплились, и когда владыка выходил из царских врат, они слаженно выдвинулись вслед за ним. Я смотрел им вслед, и их движение на всю жизнь отпечаталось в моей памяти. Владыка шёл впереди, а по бокам веером, в своих фелонях, словно огромные птицы плыли священники. Они уходили в лютый холод, а их движение вдруг напоминало мне рыцарскую атаку с копьями наперевес. Воинство Христово. Это было так прекрасно, что всё во мне возликовало, ведь теперь я тоже частичка этого воинства.

В те годы в нашем народе уже вовсю набирала обороты новая традиция, окунаться в ледяной воде в ночь на Крещение. Меня тогда тоже приглашали, но я отказался, а утром, когда спешил в храм на очередное великое освящение, вспоминал рассказ моего приятеля, он возит одного большого чиновника. Годом ранее к его шефу приезжал друг из Москвы, такой же ответственный товарищ. — И приехал друг как раз на Крещение Господне. Везу я их 19 числа, в машине хорошо тепло. Сидят они на заднем сидении, там у них выдвижной столик, коньячок пьют, беседуют. Вдруг мой шеф спохватился: — Ваня, — кричит, — где-то здесь должен быть источник, а рядом купальня. Помню я ещё, бумагу подписывал на разрешение установки в этом месте бревенчатого сооружения, именно для этой самой цели. Друг интересуется: — А зачем тебе понадобилась купальня при минус 25-ти? — А затем, что сегодня Крещение, и ночью здесь было столпотворение от желающих нырнуть в прорубь, а сейчас, наверняка, никого. — На что ты намекаешь, — интересуется москвич? А шеф ему, в свою очередь: — Ты крещёный, православный? Ты в Бога веруешь? — Крещёный, в Бога, правда, не очень верю, но сочувствую. Правда, не могу никак с верой определится, и выбрать между православием и католиками. Мне у последних больше нравится, у них на службе сидеть можно. — Раз сочувствуешь,— ободрил шеф своего друга, — значит, ты человек ещё не потерянный, а определиться с верой мы тебе сейчас поможем. Сегодня православные весь день в проруби окунаются, а тебя в прорубь не тянет?

Пока москвич ломал голову, тянет его окунаться или нет, мой начальник наполнил рюмки. — Ты мне друг? — Какой вопрос? — Тогда в прорубь. Ваня, давай к источнику.

К самому источнику ближе, чем метров на сто — сто пятьдесят, я подъехать не смог. Мои пассажиры, опрокинув в себя ещё грамм по сто, принялись раздеваться. — Мужики, — говорю, далековато до купальни, вы хоть бы дублёночки на себя накинули. — Ваня, для чистоты эксперимента, в одних трусах, — категорично заявил мой шеф, и друзья побежали по снегу.

Минут через несколько мои пассажиры, с которых уже напрочь слетел всякий хмель, не бежали, а летели к машине. Всё-таки, сто пятьдесят метров, при минус 25-ти, при условии, что ты в одних трусах, да ещё из проруби, это много, и даже очень много.

Бегут, волосы у них заледенели, и на головах образовались такие оригинальные ледяные ирокезы, что ни один московский стилист не придумает. Природа вне конкуренции. Подбегая к машине, и на ходу стягивая мокрые трусы, они ворвались в машину и завернулись в тёплые дублёнки. Покачивая сосульками на головах и клацая зубами, экспериментаторы, припадая к бутылке с коньяком, постепенно приходили в сознание.

Потом разомлев от теплой печки и спиртного, шеф спросил друга: — Ну, ты понял, почему князь Владимир выбрал православие? Да, — ответил москвич, — православие это такой, — и он защёлкал пальцами, помогая подобрать определение, — это такой драйв!

Утром при большом скоплении молящихся, уже настоятель собора освящал Иордань. На улице было градусов на десять теплее, чем ночью, но всё равно холодно. Я поискал в алтаре и нашёл чью-то скуфейку малинового цвета и встал на последнее место в шеренге священников, стоявшей с левой руки от настоятеля. Он посмотрел на меня, на мой головной убор, но ничего не сказал. Тогда ещё ношение цветной скуфьи была наградой священнику, и получалось, что я как бы дерзнул наградить самого себя. Но своей скуфьи у меня ещё не было, и ко мне отнеслись с пониманием. Пока шло освящение, я шепнул рядом стоящему священнику: — А что я должен делать? — Молись, отец, стой и молись. А когда настоятель будет совершать какие-то действия, то повторяй. Крестится он, крестись, кланяется он, кланяйся.

Я так и делал. Смотрю, после каждого погружения креста в воду, под него подставляется сосуд и собирается стекающая вода. И так все три раза. Потом отец протоиерей снимает с себя митру и, не смотря на мороз, начинает обильно омывать ледяной водой лицо и поливать ею голову. Мне и так было холодно, а ещё я представил себя, обливающимся на морозе ледяной водой, и почему-то вспомнил вопрос Ваниного шефа: — Ну, ты понял, почему князь Владимир принял православие? — Сейчас пойму, — ответил самому себе, и стал следить за действиями остальных отцов, но никто не спешил повторять настоятеля. Успокоившись, я понял, что вопрос выбора веры нашими далёкими предками так и останется для меня лежать в плоскости чисто теоретических умозаключений.

Если берёшься за что-то новое, тем более, если это новое становится основным делом твоей жизни, то хочешь ты того, или нет, но должен становится профессионалом. Это легко сделать, если начинаешь свой путь лет в двадцать, и к сорока ты уже знаешь практически всё. А если начинать приходится лет этак в сорок, или, как мой знакомый батюшка, в 55? То, как бы ты не старался, твои действия ещё долго будут вызывать у окружающих улыбки.

Никогда не забуду, как став диаконом, я, словно слепой котёнок, никак не мог попасть в тон сложным богослужебным хитросплетениям. Я видел, как наш молоденький алтарник, искренне сочувствовал мне в моих попытках не навредить службе, что у меня, однако, никак не получалось. Тогда он подошёл ко мне, и умоляюще сложив обе руки, принял некое подобие молитвенной стойки. — Батюшка, прошу вас, пожалуйста, учите устав. Нельзя вам при вашем возрасте и образовании выглядеть так смешно. Легко сказать, учите устав. Конечно, может, я и раньше бы стал изучать эту премудрость, если бы в мои планы входило становится священником.

Помню, в соборе служил один интересный батюшка, мне казалось, что все его мысли и дела были заняты только одним, как накормить младших детей и выдать замуж старших. Это тяжёлый крест — быть отцом десяти дочерей. Поэтому, нашему обучению чередной батюшка уделял мало внимания. Но иногда всё же действия сорокоустников выводили его из состояния размышления, и он, указывая на того или иного чудотворца, мог вполголоса спросить: — Ну, вот, что он делает? И если нарушитель продолжал нарушать, тогда уже более тревожно: — Отцы, что он делает!? А последней стадией его беспокойства становился крик шепотом: — Ловите его, отцы! Ловите, в том смысле, чтобы, например, не позволить незадачливому диакону, часто лишённому всякого слуха, выскочить из алтаря и заорать истошным голосом молитвенное возглашение в каком-нибудь совершенно неподходящем месте.

Хотя клирос и псаломщики уже привыкли за долгие годы практики к выходкам обучающихся батюшек. И в подобных ситуациях продолжали вести службу дальше, не обращая на нас никакого внимания.

Возраст в таких делах даёт себя знать. От волнения и постоянного напряжения потеют руки и вылетает кадило. А был случай, когда совершая каждения в пространстве огромного храм, запутавшись в порядке движения, потерялся диакон. Нужно уже совершать вход с кадилом, а ни диакона, ни кадила. Бегали по храму искали моего, уже тогда пожилого товарища. Ничего, постепенно всему научились. И теперь многие из тех, чьи страдания во время сорокоуста вспоминаясь, вызывают улыбку, отрастили солидные бороды, научились служить неспешно и с понятием. Правда, сами мы не забываем то время, и, встречаясь друг с другом, смеёмся над собой, вспоминая такие трудные для нас недели учёбы. А учиться приходилось не только последованию службы, но и ещё многому другому.

Выходит протодиакон из алтаря и на амвоне читает Евангелие. Читает очень хорошо, громко и внятно. Диакона, принимающие участие в служении с владыкой, это, безусловно, профессионалы и мастера своего дела. Каждый из них, в совершенстве овладев службой, может легко управлять самыми тонкими невидимыми струнками человеческой души. Они подчиняют своим голосам сотни и сотни людей, молящихся в храме, заставляя их плакать в пост и радоваться на Пасху. И при этом, сами они, как правило, остаются людьми нетщеславными.

Во время чтения Евангелия, мы, сорокоустники, стоим на горнем месте рядом с настоятелем собора. Тот слушает чтение, а потом поворачивается к нам: — Сейчас отец протодиакон вернётся, а я ему замечу, что ты, мол, батюшка, ошибся. А он мне ответит: — Прости, Христа ради, отец настоятель, а я ему скажу: — Бог простит.

Протодиакон заходит в алтарь и идёт под благословение настоятеля, а тот с улыбкой: — Батюшка, ты ошибся при чтении Евангелия. Протодиакон с поклоном: — Прости Христа ради, отец настоятель. — Бог простит, — улыбается старый протоиерей. И уже взглядом в нашу сторону, учитесь, мол, отцы.

Будучи на диаконском сорокоусте, во время будничной вечерней службы собираюсь идти с каждением по храму. Мой диакон наставник говорит: — Будешь кадить, обрати внимание на человека, стоящего на коленях в левом углу за столпом. Действительно, в самом дальнем уголочке храма, я увидел человека, стоящего на коленях. Казалось, что он ни на кого не обращал внимания и весь ушёл в молитву. — Не узнал, — спросил меня учитель? — Это бывший губернатор. В своё время он приезжал к нам на праздники в сопровождении охраны, входил, требуя, чтобы его сам владыка, чуть ли не с крестом встречал. А сейчас, вот, под следствием. Видишь, как жизнь меняет людей, сегодня ты в храм на коне въезжаешь, а завтра, по этому же храму на коленках ползаешь.

В собор время от времени наезжают высокопоставленные гости. Интересно вживую посмотреть на людей, которых привык видеть только по телевизору. Во время моей практики приезжал к нам один из таких больших чиновников. Мой товарищ сорокоустник, пытаясь разглядеть важного гостя, подался вперёд, и, запнувшись о ковёр, чуть было не упал. Но удержался и воскликнул: — Вон он, вон, идёт! Настоятель, заметив суету молодого священника, строго посмотрел на него, и подняв палец вверх, назидательно сказал: — Запомни, отец, никогда и ни при каких обстоятельствах ты не должен умалять своего сана. Ты священник, и этим сказано всё. Ты поставлен работать с человеком и тебя не должно волновать ни его положение, ни состояние его кошелька, но только состояние его души.

Сегодня человек может занимать высокий пост, завтра он или выйдет на пенсию, или его просто заменят. И те, кто суетился и лебезил перед ним, когда он был в силах, забудут про него, но ты не должен его забыть. Придёт время и все, и царие, и нищие, все равно предстанут пред Господом и будут судимы вне зависимости от должности и имения. А ты, и здесь, и там, навсегда останешься священником, иереем Божиим. Ты в вечности будешь предстоять перед престолом Всевышнего. Гордись, отец, и соответствуй своим поведением сану! Ибо нет на земле выше служения, чем служение священника.

И, вот, как-то раз, на один из великих зимних праздников в наш собор приехал помолиться один очень высокопоставленный человек. Приезжают такие люди просто, и молятся во время службы, стараясь ничем не выделяться. Но, понятное дело, что в одиночку они не ездят, за их безопасность отвечают специальные службы, сотрудники которых, даже во время богослужения не должны ни на что отвлекаться, и продолжают выполнять свою задачу.

Но для священников никакого различия в службе, разумеется, нет, присутствуют ли в храме высокие лица, или не присутствуют. Идёт праздничная служба, в соборе множество людей. Владыка в это время молится вне алтаря, недалеко от него высокопоставленное лицо.

Всякий раз, когда службу возглавляет архиерей, она становится много величественней и напряжённей. Всегда замечаю, что испытываю особое состояние. Вроде и молитва та же, и поют те же, и одновременно с тем ощущается некая полнота. И состояние души после службы особое, словно она напиталась, да так, что и тело уже не требует обычной пищи.

В тот момент царские врата были закрыты. Когда врата в алтарь закрываются, то в силу их конструктивной особенности, всё, происходящее в нём не видно и неслышно для тех, кто в это время находится непосредственно в самом храме.

И нужно же было такому случиться, но именно в этот самый момент в алтаре гаснет свет. Много веков стоит на земле древний храм, и никогда ещё в его алтаре не гасло электричество. Но именно во время визита столь высокопоставленного гостя, оно отключилось. И, как потом рассказывал мне, служивший в тот вечер сорокоустник: — В темноте я отчётливо услышал команду, произнесённую тихим, но твёрдым голосом: — Всем на пол. Пока я стоял и переваривал смысл команды, чьи-то сильные руки помогли моим ногам оторваться от пола, и я мгновенно оказался лежащим на ковре лицом вниз.

Через минуту, свет вновь появился, и я увидел остальных отцов, точно так же лежащими вокруг престола. Понятно, что охрана действовала в соответствии с должностными инструкциями, мало ли почему погас свет. Но представь себе картинку: ничего не подозревающий народ во главе с владыкой и вместе с высоким гостем, молится в храме, клирос поёт чудесные праздничные песнопения, а в это время в алтаре вокруг престола залегли с десяток отцов священников с диаконами и служками.

— После того, как мы поднялись и продолжили молитву в алтаре, — продолжает мой знакомец, — я случайно встретился взглядом с отцом настоятелем. Как раз перед службой он, как обычно, обратился к отцам практикантам с призывом гордиться тем, что они священники, что не должны пасовать перед сильными мира сего, и впадать в экзальтацию, от присутствия на службе высокопоставленных гостей. — Если мы и должны кого бояться, так это только самого Господа Бога, запомните, отцы!

Старый протоиерей, задумчиво стоял, поглаживая себя за бороду, а потом как бы, в рассуждении с самим с собой, произнёс: — Да, чудны дела Твои, Господи. Хотя, всё верно. Полезно, весьма полезно перед престолом Божиим не только время от времени на коленочках постоять, но хотя бы изредка перед ним и лицом в землю лечь, даже и в великий праздник. Без смирения нет спасения, и именно нам в первую очередь полезно было это напомнить. Так что, Господь знает, что попускает, слава Ему и благодарение за этот урок.

И, поклонившись, он с чувством перекрестился на Распятие.

Как правило, каждый, причащаясь за литургией, прежде должен исповедовать свои грехи, а уже потом и к Чаше подходить. Но на практике получается, что некоторые из нас это правило не исполняют. И этими некоторыми являемся мы, священники. Но нарушаем мы его не от «хорошей жизни», а потому, что далеко не все из нас имеют возможность покаяться перед литургией, хотя бы в повседневных грехах, поскольку служим поодиночке. И вот для того, чтобы и нам почистить свои души, один раз, во время очередного поста все мы собираемся в центре благочиния на исповедь. Это не значит, что мы исповедуемся только четыре раза за год, находим возможность это делать чаще, но эти четыре встречи для нас закон. Добавлю, что и возможность посмотреть друг на друга, немного пообщаться, да и вообще, хорошо побыть вместе.

Вот на одной из таких встреч спрашивает меня один наш батюшка, отец Валерий: — Ты, как-то, хвалился, что Дворкину «сектоведение» на «пятёрку» сдал. — Было дело, скромно отвечаю. — Тогда, пожалуйста, объясни мне, что такое «фен-шуй»?

Отец Валерий служит немного в необычном приходе, даже, можно сказать, совсем необычном. Его храм когда-то строился для большого села, был в нём и помещичий дом, и многочисленные крестьянские избы. Время прошло и от самого села ничего не осталось, кроме этой самой помещичьей усадьбы. Ещё в годы советской власти в ней стали располагать интернат для умственно отсталых людей, тех, кто такими на свет уродился. В нём есть палаты, где люди способны сами передвигаться, а есть и такие, что только лежат, у кого-то есть разум, а у кого-то нет. Человек уже вырос, он взрослый, большой размером тела, а по разуму — совершенное дитя.

Храм использовался для каких-то хозяйственных нужд, большую часть его помещений зачем-то разобрали, но сохранилась колокольня и прилегающая к ней постройка. Усилиями доброхотов остаток храма отреставрировали, а к колокольне приделали небольшую аккуратненькую церквушечку. Всё бы замечательно, служи себе, молись Богу, да только о том, кто будет в храм ходить, не подумали. Скорее всего, о восстановлении просило их областное руководство, видимо рассчитывая, на врачей, санитаров и прочий обслуживающий персонал. А получилось, что прихожанами стали вот эти самые дурочки, а нормальные разумные люди молиться отказываются.

Приходили одно время две — три санитарочки, а потом и они отошли. Почему, спросите, а потому, что поступила на работу в интернат новая сотрудница и заразила разумную его часть увлечением фен-шуем. И остались в храме одни неразумные. Вот и стал батюшка звать их на службы. Они приходили, стояли и сидели, слушая пение матушки и их дочки, а потом причащались без всякой исповеди, да и какая может быть исповедь у детей?

— Батюшка, я так с ходу и не отвечу про этот самый «фен-шуй», если бы ты про иеговистов спросил, то я бы тебе мог рассказать, а с этим явлением пока не сталкивался. Знаю только, что им сейчас многие увлекаются, но поинтересуюсь и обязательно сообщу, пообещал я ему.

А, чуть ли не в следующее воскресение приезжает ко мне мой бывший алтарник Дима. Пока алтарничал закончил Свято-Тихоновский университет. У них с женой всё никак не получалось с детьми. Потом Господь дал одного, а потом и второго вдогонку. Помню, как он реагировал на детей, которых мы причащали, тогда у него своих ещё не было. Как же он умилялся этими маленькими ручками и ножками. После причастия показывает мне, как потешно дитя открывало ротик. Мне смешно, а у него слёзы на глазах.

Короче, Димина родная сестра родила мальчика, первенца. И вот, приключилась такая беда, родился малыш с синдромом Дауна. Такая трагедия. Муж стал настаивать сдать «бракованное» дитя в приют и забыть о нём. — Это же не человек, доказывал он жене. Ну что же, люди неверующие, да и детей у нас сегодня в семьях совсем мало, может и, действительно, не должен даун занимать место здорового ребёнка, поди тут разберись. Сколько не ставь себя на место другого, а всё ж таки не влезть тебе в его «шкуру», и не тебе решать судьбу мальчика.

Отвезли малыша в интернат в соседнюю Московскую область. Выручают нас москвичи, спасибо им, и подлечить нас готовы, и вот в таких делах тоже не бросают. Сдали и забыли, а Дима забыть не может. Его-то семья верующая, да и своих детей так долго ждали, не получается так просто забыть. Вот и поехали они с женой к племяннику дауну. Договорились на первое время, что дитя будет расти в интернате, своего жилья у Димы ещё нет, а дальше, как Бог даст, может и заберут, всё же таки не чужая кровь. Стали периодически ездить, с ребёнком играть. Поначалу никому ничего не рассказывали, а потом Димка случайно матери проговорился. Просил мать молчать, да куда там. Она-то дочке всё и рассказала. Та в слёзы, я ребёнка бросила, не смей поднимать, то, что брошено. Обличил, брат сестру, не хотел, а обличил. Сейчас та и знаться с ним не хочет. Вот такая проблема.

Стал Дима литературу про даунов читать, и говорит: — Ты знаешь, батюшка, а ведь они, оказывается, очень добрые. Я многое уже про них узнал. Люди пишут, что через общение с даунами сами начинают познавать мир любви. Что это за явление такое? Не знаю. Помню, слышал один рассказ из жизни, если не ошибаюсь, американских даунов. У них, говорят, вообще это дело реабилитации детей с синдромом Дауна хорошо поставлено. И учить их стараются в общеобразовательных школах. И спортом они занимаются. Одному только научить не могут, не могут привить им дух соревновательности, не могут научить их идти к цели по головам друг друга.

Придумал там кто-то устроить спортивные соревнования среди даунов. Собрали человек десять и разъясняют им: — Вы должны бежать по дорожкам стадиона и стараться прибежать к финишу как можно быстрее. Тот, кто прибежит первым, то и герой, тот и молодец, и в награду получит «большую шоколадку». Побежали даунята друг за дружкой, а один возьми да и упади, хорошо так упал, разбил коленку и заплакал. Тем остальным бы радоваться, одним конкурентом меньше. А значит и «шоколада» больше. Так ведь нет же, вот, что значит неразумные они существа. Остановились, повернулись и пошли к упавшему. Подняли его на руки и понесли к финишу все вместе, вот такие они, дурочки.

Да, тяжело тебе придётся Дима, и не столько тяжело с твоим племянником, сколько с сами близкими тебе разумными людьми. Если возьмёшь племянника в семью, то сестру ты точно потеряешь.

Ладно, всё это лирика, мне же нужно узнать, что такое этот самый «фен-шуй», чем это увлеклись наши разумные братья? Полез в интернет, читаю: «Фен-шуй — настоящая магия, которую может создать каждый из нас и улучшить свою жизнь, всего лишь грамотно расставив предметы обстановки, в доме или квартире согласно законам фен-шуй».

Символы и талисманы «фен-шуй» подскажут, как призвать на помощь добрые магические силы, которые помогут решить все ваши проблемы».

Читаю и думаю: какая однако замечательная панацея, эта «наука-магия», и сколько всяких полезных приспособлений к тому, чтобы разбогатеть. Действительно, ну зачем мне быть бедным и больным? Делов-то, расставил в доме мебель в соответствии с инструкцией, и приманивай денежки многочисленными амулетами. Особенно мне приглянулись амулеты в виде жаб. Если правильно ими обложиться, то и удача к тебе сама прискачет, и копеечка к копеечке потечёт. И не нужно голову ломать, как тебе денег заработать. Купил себе «жабу в фонтане», пристроил её в нужном месте, и дело в шляпе. Наверное, хуже не будет, если эту жабу время от времени по спинке поглаживать, и просить о взаимопонимании. Да и на самом деле, что ей, жалко, что ли, хорошему человеку деньжат подкинуть?

Если бы люди знали о том, как, оказывается, легко стать счастливыми. Понятное дело, что по-настоящему к счастью могут идти только люди разумные, болящим-то деньги и не нужны. Вот они пусть в церковь и ходят, потому, что на большее всё равно не способны.

Была и у нас в храме одна такая болящая девушка, звали её Карина. Умственно отсталая. По природе ей исполнилось, где-то, года 22, а по факту, ну лет восемь, от силы. Жили они вдвоём с мамой, отец уже умер. Мама уходила работать бухгалтером, а Карина оставалась дома. Девушка умела зажечь газовую плиту и разогреть себе обед.

Любила она в храм ходить, благо, что рядом. Храм городской, служили мы тогда почитай каждый день, вот и приходила девушка к нам чуть ли не на каждую службу. Кстати, она исповедовалась, и знала, что такое, хорошо, и что такое плохо. Разбирала свои поступки, давая им соответствующую нравственную оценку. Мне показалось, что мы с Кариной даже подружились. Она старалась чем-нибудь незамысловатым выразить мне своё внимание, а я, в свою очередь, неизменно сохранял для неё после службы просфорку. Девушка — ребёнок, как сейчас она стоит у меня перед глазами, в своём розовом в цветочек летнем платьице.

Однажды девочка решила разогреть себе пищу. Она должна была открыть газ и поднести к камфорке зажженную спичку. Газ-то она открыла, да спички куда-то запропастились. Любой разумный человек газ бы выключил и стал бы искать спички, но Кариночка не сообразила и газ не выключила, а когда нашла и чирнула по коробку, произошёл взрыв. Девушка обгорела, особенно пострадала область груди, от шеи до живота.

Я пришёл навестить мою подружку в нашу городскую больничку. Кариночка лежала наполовину обнажённой. Над грудью у неё был натянут марлевый полог от мух.

Знакомый врач, со здоровым цинизмом, улыбнувшись, на мой вопрос о положении её дел, ответил: — Батюшка, скорее всего, это уже твой клиент. — Почему обязательно мой клиент, у нас, что нет ожоговых центров? Почему бы её не повезти в область? — Для нормальных людей мест не хватает, а ты глупенькую предлагаешь лечить? Бать, не заморачивайся, ну что ты, на самом деле? Ей ведь, действительно, лучше умереть. Кому она такая нужна, да ещё с ожогами?

Через некоторое время девушку выписали домой. Кожа у неё на груди позарастала буграми и рубцами, напоминающими лунные кратеры, но только тёмно — малинового цвета. Требовались пересадки кожи, да кому охота с дурочкой возиться, не умерла в больнице, и то славно. Больше я не видел, чтобы она вставала и ходила, хотя бы по дому.

Потом меня перевели в другой храм, но я продолжать навещать Карину и её маму. Девочка радовалась моим приходам. Когда я усаживался с ней рядом, она неизменно брала мою руку, что-то чертила у меня на ладони, и улыбалась.

Со временем её положение стало ухудшаться. Я не очень-то понимаю, что там произошло в медицинском отношении. Но теперь для того, чтобы девушку спасти, из-за ожогов кожи и мышц, которые в своё время не стали лечить, нужно было взрезать грудину и расставлять саму грудную клетку. Врачи смотрели Карину и пришли к выводу, что больная вряд ли перенесёт операцию. Интенсивное лечение, ожоговый шок, всё это, мол, сказалось на сердце и она, скорее всего, умрёт прямо на столе. Матери сказали: — Для вас есть разница, где умрёт ваша дочь, на столе хирурга или дома? Дома она ещё, может и поживёт немного.

Вы как хотите, но я отказываюсь понимать таких врачей. На самом деле, уж что-что, а сердце у неё оставалось здоровым, и мучения для Карины и её мамы продлились ещё на целых три года. Девушка слабела, но жила. Ей стали прописывать обезболивающие, и вскорости, она уже и не могла обходиться без них.

Мама ничего мне об этом не говорила. Кариночка всякий раз радовался моему приходу, но взять мою руку в свои уже не могла, и тогда я брал её ладошку и рисовал на ней непонятные чёрточки. Ребёнок улыбался. Помню свой последний к ней приезд. Она узнала меня, и вообще, как я понял, она меня ждала. Только улыбка её была странной, с крепко сжатыми зубами. Она ещё так никогда не улыбалась. Я немного поговорил с ней. Но чувствовалось, что Карина меня не всегда слышит. Она периодически запрокидывала назад голову и зрачки её глаз скрывались под лоб.

После причастия, когда я уже стоял с мамой на пороге, из Карининой комнаты раздался мучительный стон, а потом стон вновь повторился. Я тревожно посмотрел на маму. — Обезболивающие уже не помогают, она стонет непрерывно. — Но я был с ней целых полчаса, и ничего подобного не слышал. — Она щадила тебя, батюшка. Боится, что ты испугаешься её боли и больше не придёшь. И я понял, что это за улыбка такая с крепко сжатыми зубами.

Вскоре после Рождества Христова звоню отцу Валерию: — Батюшка, я готов просветить тебя по поводу фен-шуя, и рассказал ему то, что сам узнал из интернета. Тот отвечает: — Да я так и понял, нормальная современная дурилка для доверчивых. Всё в русле желаний нашего человека. Расставил «правильно» по схеме мебель, накупил амулетов и держи карман шире. Деньги уже в пути. Думаю, что-то это мне напоминает? И вспомнил! «Золотой ключик» и деревянный носатый мальчик Буратино. Помнишь, как он закопал денежки на «поле чудес» в «стране дураков»? А потом ждал, когда вырастет дерево с золотыми монетами. Ну, один в один.

Я здесь свою паству ходил поздравлять перед Новым годом и на Рождество. Они же натуральные дети, хоть и большие, а тоже ждут на праздник подарков, вот и выступил в роли святителя Николая, кому конфетку, кому мандаринчик, кому печенку.

Потом заглянул в столовую, а там разумная половина интерната, моя потенциальная, но неуправляемая паства, столы накрывает. И всё у них как предписано по фен-шую. И направление по сторонам света выдержано, и столы расставлены именно так, чтобы приманить энергию удачи в новом году. Народ подготовился и оделся в соответствии с цветами той зверюшки, которой посвящён год. А между любимыми ею блюдами, на столах, смотрю, амулеты расставлены. И на каждом — неизменная жаба и божок богатства.

— Батюшка, давайте с нами, — приглашают. Я их поблагодарил, поздравил с праздником. Конфетками, понятно, одаривать не стал, но пожелал, чтобы новый год стал для них слаще прошлого. За стол не садился, сослался на пост.

Наутро сторожиха рассказывала, как перепились мои неразумные феншуйщики, и что потом вытворяли.

Я тебе знаешь, что скажу: — Вот, служу здесь уже четыре года, и вот какой напрашивается вывод. Моя умственно отсталая паства, что в храм регулярно приходит и причащается, натурально поумнела. У них и глаза стали осмысленнее на мир смотреть и вопросы недетские задают. А вот разумные, мне кажется, за это время только поглупели, а уж как фен-шуем занялись совсем в дурачков превратились.

Я им говорю: — Народ, для того, чтобы нам богаче стать, работать надо, а если только бездельничать и водку пить, то, как ты эти столы не крути, всё одно без штанов останемся. Вы для начала, лучше бы в храм вернулись. А они со мной спорят, доказывают, что у них Бог в душе, и в храм не идут.

Вот такой у меня с ними и выходит «фен-шуй».

«Мы все заключаем в себе самих собственный мир, иначе не были бы людьми. Человек — чело веков». Епископ Василий Родзянко.

Что такое человек? И чем мы отличаемся от животных? А если человек болен, ну, например, он психически больной, он человек? А вот, бывает, что остается раненый без ног и рук, да еще лишается органов чувств, он все равно человек? А когда хороним умершего, то мы кого хороним, человека или только его тело? Как разобраться в этих вопросах? Запад всегда любил конкретику, цивилизация, основанная на римском праве, требует как в той рекламе: «скока конкретна, вешать в граммах»? Поэтому запад для себя определил, что человек без разума — это не человек. Такая оценка почти без изменений перекочевала к еще более рациональным протестантам. Поэтому когда Гитлер, придя к власти, стал уничтожать пациентов психиатрических клиник, его действия особенно не встретили осуждения. Экономить, так экономить, бродячих собак, кошек и душевнобольных человеков смело под нож. Они же не люди, они не понимают что им больно. Православный восток подходит к этому вопросу принципиально по-другому. Для нас человек — это тело и одухотворенная душа. Больное тело, как и больная душа, не лишает человека его статуса, напротив, больных всегда считали даже избранными Божьими, которые несут в себе нечто, что может быть повреждено внешним рациональным миром, и Бог отделяет их от остальных. Они даже назывались убогими, т.е. у Бога отмеченными. Кстати, вспомним, их место было, как правило, возле храмов и монастырей. И не было греха в нашем народе больше, чем обидеть и без того несчастненького. Их восприятие внешнего мира чаще всего ограничивается детским уровнем. Особенно тех, кто родился таким, а молитва ребенка в Церкви вообще считается самой высокой и действенной. Поэтому эти люди и молились, они действительно знали Бога, за этот труд общество их кормило и одевало. А что сегодня, как живут наши болящие братья и сестры, и каково их место в Церкви? В нашем приходе таких убогих до недавнего времени было трое: Леша, Коля и Дима. Дима вот уже с год как умер. Причем умер очень тихо и мирно. Простудился человек, поболел недельку и помер, даже в постель не ложился, но воспоминания о нем свежи. Все они были друзья, поскольку состояли в обществе инвалидов и на все чаепития собирались вместе.

Самой колоритной фигурой из них, безусловно, является Леша. Это молодой громадный мужик, лет тридцати, неимоверной силы и доброты. При встрече Леша всегда улыбается, он вообще доволен жизнью, работает в одном из детских садиков в поселке. Любит общаться с детьми, лишь бы его не дразнили. Леша всякий раз, здороваясь со мной, спрашивает, когда можно придти поработать в церковь, но работать он особенно не любит, поэтому это скорее его вежливая дежурная фраза. Когда он приходит в храм поработать, то обязательно что-нибудь утащит, а поскольку сила его неимоверна, то утащить он может все, что ему приглянется. Однажды он унес у нас собачью будку, сбитую из шести поддонов из — под кирпича. Я сам человек не самый слабый, но эту будку мог только толкать. Леша взял ее под мышку, словно она была из соломы. Это было такое зрелище, что мы, застыв, не посмели ему помешать. Один знакомый рассказывал, что видел, как Леша перебрасывал, словно тростинки, через высоченный забор шестиметровый брус 20 на 20. Потом, не напрягаясь, закидывал бревна на плечо и относил по новому месту их прописки. Леша любит выпрашивать у торговцев сладости и булочки, чаще всего с ним никто не связывается, а он этим пользуется. Однажды Леша поразил нас своей изобретательностью. Как-то к нам в храм на службу приехали мои друзья из соседней Московской области. При встрече они мне говорят: «А ты молодец, батюшка, берешь на вооружение новые технологии». «Какие еще технологии, недоумеваю я»? «А вот этот двухметровый «шкаф» разве не по твоему благословению собирает по десяточке с каждого входящего в храм? Он говорит, ты велел, восстанавливаться, мол, надо». Может, кто-то сторонний подсказал Леше эту идею, но мой разум до такого точно бы не додумался. Ведь он собирал деньги только с чужих людей, всех поселковых он видимо знает в лицо, поэтому никто из наших меня и не предупредил, а люди из других мест думали, что у нас так заведено. Зимой в морозы он по вечерам ходит по поселку и собирает павших от алкоголя и приносит их в участок, говорят, что за каждого принесенного ему платят по десятке. Не знаю, правда это или нет, но что спасает людей, знаю точно. Коля ближайший друг Леши. Лет сорока, маленького росточка, щуплый, никогда не улыбается. Они с Лешей неизменные участники Рождественских елок: за подарками приходят. На Богоявление святим воду. Леша с Колей два дня разносят её по поселку, тем, кто сам уже не в состоянии придти. За это, видимо, им что-то перепадает. У Коли был брат, здоровый женатый человек и вдруг он заболел и быстро умер. Коля с мамой приходили в храм заказывали отпевание. Мама плакала: «такой хороший был разумный не пил и умер, а этот дурак живет и живет». Через минуту вижу заплаканное лицо Коли, подошел, угостил его конфеткой. «Брат был умный и умер, а я вот дурак живу, лучше бы я умер. Жалко маму». Покойный уже Дима прожил 37 лет. Он был совсем маленького росточка, наверно метр сорок, не больше. У него был большой зоб и грыжа. Родители его умерли достаточно рано, оставив 2-х комнатную квартиру. Одна женщина оформила на Диму опеку, квартирой пользовалась, а за Димой не смотрела. Он вечно ходил грязный неухоженный и всегда голодный. Зоб мешал ему вращать шеей, поэтому он был статичен и высоко держал голову, казалось, что Дима важничает, болезнь придавала ему солидность. Не смотря, на свое полуголодное бытие, он никогда не попрошайничал, кто покормит его, тот и покормит, а сам не просит. Дима всегда был улыбчив и чрезвычайно вежлив. При встрече он первым снимал кепку и отвешивал поклон, а при прощании шаркал ножкой. В конце концов, одна верующая семья взяла его к себе. Димина жизнь поменялась коренным образом. Ему купили добротную одежду, пошили хорошие брючки. Более того, Диме сделали две операции: удалили зоб и грыжу. Приемная мама говорила: «Ну, хоть жени нашего Диму»! А тот скромно опускал глаза, но было видно, что ему это очень приятно. За столом он мог поддержать незатейливый разговор, а, кушая, неизменно правильно держал столовые приборы. Всякий раз, когда я прощался с этими людьми, Дима провожал меня до двери и очень вежливо просил приходить в гости вновь, не забывать их. В ответ я отвечал: «Как мы к вам, так и вы к нам», прозрачно намекая ему на храм, но Дима, ссылаясь на занятость и нездоровье, никогда не приходил на службы, хотя в одной комнате с ним жила наша бабушка Параскева, Царство ей небесное, подлинно земной ангел, и молилась там же. Но уговорить Диму сходить в церковь ни разу не смогла. Потом бабушка тяжело заболела и мужественно переносила страдания. В те дни, когда я приходил к ним в дом, Дима, встречая меня, всякий раз плакал и говорил: «Бабулечку жалко». Не смотря на природную доброту этих людей, наивность и доверчивость, никто из них не молится, а в храм они приходят только за тем, чтобы что-нибудь получить. Современное общество отвратило их от Бога и развратило бездельем, считает бесполезными нахлебниками. Наверно, когда у нас введут эвтаназию, они первыми пойдут под нож. О подвиге молитвы уже никто не вспоминает. Да откуда и взяться этому подвигу, если некому передавать, нет бабушек, которые бы с детства жертвовали собой ради таких внуков, молились бы с ними, да и вообще традиция молитвы потеряна. Мамы по большей части стараются научить их быть хоть как-то полезными этому обществу и этим защитить их от него. Забывая, что рождаются они для молитвы — это главное их предназначение. Здоровые талантливые и сильные в храм не пойдут, пока они здоровые и сильные. А уж когда становятся слабыми и больными, то, увы, от некогда большой свечи, к сожалению, остается только огарочек, и на сколько времени его хватит, чтобы хоть немножко осветить путь, по которому нужно самому идти всю жизнь, да еще и другим на него указать?

Я не помню ни одного, из знакомых мне батюшек, который в начале своего служения избежал бы соблазна отпустить длинные волосы. Я тоже было попытался, но ко времени моего рукоположения, растительность на голове уже настолько поредела, что, ужаснувшись полученного результата, решил немедленно постричься. Стригусь я обычно у одного и того же мастера. Он меня уже знает, и знает как стричь. Но в тот день работал сменщик, а другой оказии у меня не было. Я объяснил ему, чтобы бы мне хотелось видеть у себя на голове. В ответ он кивнул, но стоило мне только расслабиться и отвлечься, как через несколько минут в зеркале напротив я с ужасом увидел вовсе не своё отражение, а скорее нашего замечательного боксёра Кости Дзю.

Такой поворот событий мог польстить кому угодно, но только не мне, обязанному по своему положению иметь удлинённые волосы. И напрасно потом я обильно поливал моющими средствами то немногое, что ещё оставалось у меня на голове. Оказалось, что от увеличения количества израсходованного шампуня, ускоренного роста волос не наблюдается.

Мой друг отец Нафанаил, словно специально выжидал, когда я опростоволосюсь, чтобы позвонить мне и сообщить, что настоятель одного из старообрядческих приходов отец Лаврентий приглашает нас вместе с ним посетить центр их митрополии в Москве на Рогожской заставе. Скажу честно, мне давно хотелось там побывать, но ехать специально времени не было. Понимая, что такую возможность упускать никак нельзя, поскольку второй раз могут и не пригласить, я немедленно согласился. — Настраивайся, через два дня мы за тобою заедем. Мы, это понятно, сам отец игумен и Владимир Алексеевич, наш местный краевед и историк любитель.

Через два дня я ждал их на условленном месте. Отец Нафанаил, болезненно грузный человек, в машине сидел один: — Владимира Алексеевича захватим по дороге, — сообщил он, и внимательно посмотрел на меня. — Кто это тебя, отец, так оболванил? — Да, — вздохнул я в ответ и рассказал о том, как ходил в парикмахерскую, и как не застал своего мастера и как…

Батюшка Нафанаил, если кто его ещё не знает, прекрасный знаток отечественной истории и истории старообрядчества соответственно. Почему, именно старообрядчества, наверно он и сам не сможет вам этого объяснить, но интерес, тем не менее, есть. И это не просто интерес на уровне дат и отдельных событий, это феноменальная память, вмещающая в себя с факсимильной точностью содержимое множества страниц печатных изданий на русском и церковно-славянском языках. Это и этнографические зарисовки быта старообрядцев, их обычаев и традиций, это их литература, как мемуарная, так и апологетическая, и ещё многое — многое другое. И всё это было бы замечательно, и мы с полным правом могли бы гордиться отцом игуменом, если бы не его навязчивые попытки поделиться с нами, его друзьями и сослуживцами всей этой массой информации. Батюшка не может удовлетвориться кратким ответом на тот или иной вопрос. Он начинает думать, что собеседник чего-то не понимает, и его обязанность растолковать последнему всю суть вопроса, разъясняя который он начинает «плясать от печки». И эти долгие танцы отца игумена, кого угодно могут свести с ума. Кого угодно, но только не добрейшего Владимира Алексеевича, расположенного слушать батюшку часами.

А, вот, кстати, и он, стоит ждёт нас на автобусной остановке. Владимир Алексеевич, юркнув в машину, стал просить благословения. Увидев меня, он, как человек тактичный, сперва было промолчал, но потом, всё-таки, не выдержал и съязвил: — Вас что, батюшка, в армию призывают? В ответ я только махнул рукой. Потом мы ещё заезжали за отцом Лаврентием, и вот, наконец, мы в столице.

Для отца Лаврентия, человека уже пожилого, Рогожская слобода — дом родной. В своё время мальчика сироту, сына репрессированного священника взял на собственное попечение и воспитание тогдашний старообрядческий митрополит. Потом мальчик вырастет и станет одним из их самых уважаемых старообрядческих пастырей и духовников. Вот такой человек привёз нас в Москву на экскурсию по их святыням.

Мы подошли ко входу в центральный храм. Внешне он, пожалуй, ничем особенно и не выделяется из числа церковных сооружений той эпохи. Если бы мне не сказали, что этот храм строили специально для старообрядцев, то я бы об этом ни за что не догадался. Классический образчик архитектуры конца 18 столетия, но оказывается, что это только наружная обманка. На самом деле, когда входишь внутрь строения, оказываешься чуть ли не в 12 веке. И внешне он изначально планировался быть таким же величественным и огромным, подобно древним кремлёвским соборам, но власти этому тогда помешали.

Перед входом в Покровский собор наши хозяева, отцы Лаврентий и настоятель собора, провели кратенький инструктаж. — Отцы, сейчас вы войдёте в храм, но мы не знаем, как к вашему посещению отнесутся простые верующие старообрядцы. Поэтому, просьба, по храму передвигаться рядом с нами, если захотите перекреститься, то, пожалуйста, во избежание недоразумений, креститесь или двумя перстами, — и он показал как, — или вообще не креститесь. У старообрядцев, в отличие от вас, не принято прикладываться ко всем иконам подряд. Если хотите приложиться, то целуете только икону праздника, что находится на аналое, и чудотворный образ Тихвинской иконы Божией Матери, а лучше, вообще, ничего не целуйте.

Я никогда ещё не заходил в старообрядческом храме, а после такого инструктажа и вовсе пропало всякое желание, но отступать уже было поздно. И мы двинулись в проход. В тот день, помню, в притворе, на самом входе, отпевали усопшего. Как раз в это время родственники прощались с покойным. Я благоразумно решил держаться поближе к отцу Лаврентию, на всякий случай, мало ли что. Мы прошли вглубь храма, там уже никого не было, и я смог спокойно без опаски рассмотреть его внутреннее убранство. Меня поражали большущие старинные паникадила со сменными свечами. У них долгие службы, а электричества в своих храмах старообрядцы не признают, вот и приходится по нескольку раз за службу менять свечи. Увидел я и купели для крещения младенцев. Их было несколько, и все они были достойны того, чтобы выставляться где-нибудь в историческом музее. Но особенно меня порадовали иконы. В местном ряду, по обе стороны от царских врат находились два образа поразительной красоты и гармонии. Указав на них, отец Лаврентий предположил, что если эти иконы и не принадлежат кисти преподобного Андрея Рублёва, то вполне возможно, что они написаны его непосредственными учениками. И ещё удивляло обилие сюжетных икон на темы из Ветхого Завета, подобных «Шестодневу». Сейчас вспоминаю, как я их рассматривал, как хотелось задержаться возле них подольше, но нужно было спешить за группой.

По стенам вдоль храма в специальных ящиках находилось множество мощевиков, но чьи это мощи, разобрать было невозможно. Такое обилие святынь, интересных икон, захватило меня, и я, забыв все предостережения отца настоятеля, стал креститься троеперстно и прикладываться к ним. Мне казалось, что я на небесах, особенно, когда увидел огромное древнее изображение Христа Спасителя, наверно ещё византийского письма. Образ меня пленил, я стоял рядом с ним и не мог отойти. И, конечно же, снова и снова нарушал технику нашей безопасности. Но потом пришёл в себя, вспомнил, где нахожусь, и стал осматриваться вокруг. Моя группа уже ушла далеко вперёд. Я остался один, и древлеправославные вполне могли, воспользовавшись моментом, подкрасться ко мне и наподдать. Вижу, действительно, в разных уголках храма стоят, или чем-то занимаются несколько женщин. Они периодически и с интересом поглядывали в мою сторону, но, как ни странно, никто из них не проявлял агрессивных намерений.

Более того, уже перед тем как покинуть храм мы подошли к ним. Эти труженицы, совершая титанический труд, каждый раз перед службой специальной мастикой натирают деревянные полы, положенные поверху старых металлических плит. Женщины дружелюбно рассматривали нас с отцом Нафанаилом. Их взгляды, вопреки ожиданиям, такие открытые и добрые, поразили моего друга, и тот, расчувствовавшись, сказал им несколько слов в благодарность за то, с какой любовью они относятся к дому Божьему, и в какой чистоте его сохраняют. А они, поклонившись в ответ, хором загалдели и стали просить не забывать их и снова приезжать. Мы выходим из бокового входа с южной стороны, и я слышу как отец Лаврентий, обращаясь к настоятелю, удивляется: — Оказывается, мы с тобой совершенно не знаем наших верующих. Я боялся, как бы чего не вышло, а они, напротив, целовать их готовы.

После экскурсии по храму отец Лаврентий повёл нас в здание издательского отдела. Мы поднялись по лестнице и вошли в большую захламлённую комнату с таким же большим круглым столом посередине. Такие столы были в обычае в пятидесятые годы прошлого столетия. На нём, как и везде по комнате, в самых разнообразных сочетаниях валялись старые журналы и календари. Тогда же наш гид представил нам, я уже не помню, то ли сотрудника, то ли заведующего отделом. Двое мужей пошептались, и сотрудник немедленно исчез за дверью.

Интересное наблюдение, если женщины о чём-то шепчутся между собой, то шептаться они могут о чём угодно, но если шепчутся мужики, то тема шептания, как правило, всё одна и та же, независимо от вероисповедания. Кстати, и в тот раз моя наблюдательность меня не подвела. Вскоре сотрудник вернулся с сумкой, из которой выглядывало горлышко бутылки. Скинув себя пальто, он широким жестом сбросил со стола в угол пожелтевшую макулатуру и стал сервировать стол. Ловкими движениями мужчина порезал хлеб, чесночную колбасу и открыл бутылку коньяку. Отец Лаврентий ему помогал, а потом пригласил нас к столу.

— Дорогие мои, — взял он слово, — я не стал вам заранее ничего сообщать, но сегодня у меня день рождения и я хочу отпраздновать его здесь вместе с вами. Конечно, мы были тронуты его вниманием, и первый же тост подняли за его здоровье и стоя спели нашему гиду «многая лета».

Весть о том, что в помещении издательского отдела, то есть в самом, что нинаесть идейном центре старообрядчества сидят за столом никониане и пьют водку, мгновенно разнеслась по всей слободе. И народ пошёл дивиться на доселе невиданное чудо. Дверь в комнату то и дело приоткрывалось, и в проходе возникал очередной бородач, а то и сразу несколько, с интересом, выглядывающих из-за плеча друг у друга. Словно эксперты они по-деловому рассматривали нас с отцом Нафанаилом: — Точно, никониане, — раздавалось в коридоре, — Один хоть и бородатый, но больно уж толстый, а другой, вообще, стриженый, как латинянин. Это уже про меня. Я сидел, и не знал, куда от стыда деваться. Это, знаете, как во сне, бывает, иногда, почему то видишь себя в одной майке, днём во дворе, и обязательно вокруг тебя крутиться куча народу, а ты от стыда только и мечтаешь поскорее проснуться.

Неожиданно дверь широко отворилась, и в комнату вошёл человек в подряснике. Он взял стул и придвинул его ближе к столу, но так, что бы и за столом не сидеть, а в то же время, и не отдельно. Он смотрел на нас, слушал застольные разглагольствования отца Лаврентия и, видимо, гадал, во-первых, кто мы такие, а, во-вторых, на каком основании мы здесь у них устроили застолье. Человек стал осторожно задавать нам вопросы, предполагая, что мы некая официальная делегация. Когда же он узнал, что мы просто отмечаем день рождения нашего радушного хозяина, то поднялся и в недоумении вышел. После него точно так же на стул поочерёдности садились ещё двое, или трое, но, не смотря, на наши предложения, никто из них к пище так и не притронулся. Может, где-то в келейной обстановке они бы к нам и присоединились, но здесь, на виду у всей слободы, никто не рискнул. Как же я в тот момент восхищался отцом Лаврентием.

После всех стул дознавателя занял чередной священник. Он, как и остальные, к пище не притронулся. Потом, обращаясь ко мне, спросил: — Скажите, вот вы, как современный представитель новообрядной церкви, как вы оцениваете событии, приведшие к церковному расколу в 17 веке? Ваше мнение, кто в этом виноват, и что вы предлагаете делать дальше?

Отец Нафанаил, до того мирно беседовавший с Владимиром Алексеевичем и отцом Лаврентием встрепенулся. Он услышал вопрос, о котором мечтал во все годы своего увлечения старообрядчеством. Ведь в нашей среде эта тема, как правило, интересует немногих. И вдруг, собеседник сам, без всякого принуждения, задаёт столь вожделенный вопрос. — А, позвольте мне, уважаемый, кратенько изложить свою точку зрения, — дрожащим от радости и нетерпения голосом, проговорил батюшка. И он её изложил. Это был потрясающий монолог. Водопад из подробнейших сведений, сопровождаемый нескончаемым числом цитат и ссылок на труды церковных историков с обеих сторон, сплошной стеной низвергался на наши головы.

Вечерело, батюшка закончил, мы с Владимиром Алексеевичем, не сговариваясь, дружно зааплодировали. Единственным недостатком доклада было то, что никто из слушателей так и не понял, кто же на самом деле был виноват. Поэтому после всеобщего минутного замешательства я предложил толерантный тост за дружбу, и мир во всём мире, с чем все и согласились.

Я так увлёкся воспоминаниями о том блестящем выступлении отца игумена, что совершенно упустил из виду, как отец Лаврентий несколько раз выходил из-за стола, а потом, уже когда мы уезжали, сообщил, что всё это время искал возможность представить нас митрополиту Андриану. К сожалению, а это особенно понимаешь сегодня, по прошествии нескольких лет, владыка Андриан не смог нас принять. Он был болен, и в тот день его самочувствие резко ухудшилось, он вынужден был лечь, а принимать нас, лёжа в постели, ему было неудобно. Так что, он просил передать нам поклон, и прислал по экземпляру церковного календаря.

Через полгода, митрополит Андриан, до этого уже перенесший два инфаркта и операцию на сердце, возглавит Великорецкий крестный ход. День будет по-настоящему летним, и владыка, изнемогая от жары, решит зайти охладиться в реку. Он войдёт в воду, и уже больше из неё не выйдет. Из-за резкого перепада температур его сердце остановится. Это случится день в день, и чуть ли не минута в минуту, только с разницей в два года, после смерти дорогого мне человека. Замечательная христианская кончина, первого, и самого молодого за всю историю их иерархии, старообрядческого митрополита, заявившего о необходимости налаживать отношения с внешним миром, в том числе и с нашей церковью. Первому труднее всех, отсюда, видимо, и три инфаркта за полтора года.

Возвращаясь домой, мы по дороге подвезли одного священноинока, который в благодарность, не смотря на позднее время, любезно открыл для нас свой храм, позволив приложиться к старинным иконам. Вспоминаю тогдашнюю с ним встречу, и тот разговор, так, совершенно обыкновенный, ничего особенного. Если бы знать, что через несколько лет этот, как оказалось, известный в своей среде монах женится на женщине с пятью детьми и уедет жить к ней во Францию, то я обязательно бы рассмотрел его получше.

Прощаясь с нами, отец Лаврентий неожиданно сказал: — Я хочу от всего сердца поблагодарить вас за эту поездку. Мы удивились: — Что вы, батюшка, это нам должно благодарить вас за такую замечательную экскурсию. Он сделал останавливающий жест рукой: — Отцы, я старый человек, а Рогожская слобода мой дом, в котором я вырос. Со всей ответственностью заявляю, что вы первые православные священники нового обряда, которые, как друзья, были приняты в слободе. Я хотел провести вас по Покровскому собору и накрыть стол там же, среди моих единоверцев и друзей. Я хочу донести до вас, а через вас до всех остальных, что мы не враги друг другу. Вот там за столом прозвучал вопрос, что делать дальше? Нужно становиться мудрее, у нас не осталось времени на вражду. И ещё…

Было видно, что человек расчувствовался, хотел что-то добавить, но не стал. Махнул рукой, и уже было пошёл, как вдруг, словно что-то вспомнил остановился и посмотрел в мою сторону: — Отец Александр, я тебя умоляю, не стригись ты так больше. Потом развернулся и с присущей ему уверенностью, не оборачиваясь, зашагал к себе в дом.

Я тогда ещё ходил в диаконах и, продолжая работать на железной дороге, одновременно служил и учился в Свято-Тихоновском институте. Помню, к нам на престольный праздник съехалось множество гостей, и один батюшка, ныне, к сожалению, покойный, кивает мне в сторону одной нашей прихожанки и говорит:

— Ты смотри, какие у вас здесь молитвенницы, ишь ты, с «таблетками» на головах. Интеллигенция, — махнул он в сердцах рукой, — береточки, таблеточки, всё что-то из себя строят, нет чтобы, как и положено православным, платочек повязать.

Как бы он, наверное, сейчас удивился, если бы я ему рассказал, что та интеллигентного вида старушка в «таблеточке» вскоре после праздника ушла в монастырь и сразу же приняла монашеский постриг. В память о ней у меня осталась старинная Псалтирь конца семнадцатого века и занятная история о том, как однажды к ним в сад — а в юности она жила где-то на юге — опустилась лестница.

Да-да, белым днём прямо с небес опускается лестница. Одним концом она упирается в землю, а другой уходит на небеса и теряется в облаках. Девушка в изумлении выбегает из дому и начинает кружить вокруг этой лестницы, но дотронуться до неё не решается. Побежала, позвала соседку, и они уже вдвоём быстро вернулись в сад. Лестница всё еще оставалась на месте.

А когда женщины подошли, и моя знакомая рискнула встать на первую ступеньку, так та неожиданно вдруг стала приподниматься вверх. Приподнимется и станет, приподнимется и станет. Поначалу девушка всё подпрыгивала, и, войдя в азарт, чтобы стать повыше даже что-то под ноги приспособила, но дотянуться до лестницы так и не смогла. Без неё она в небо и ушла.

Всю жизнь помнил человек о чудесной лестнице с небес. Часто видела её во сне, а когда пришла, наконец, в церковь, поняла и смысл видения. Овдовела, помогла дочери с внуками, и, наконец, исполнила свою давнюю мечту, ухватилась-таки за свою лесенку.

Вот именно её я и вспомнил, когда познакомился с моей будущей алтарницей матушкой Верой. Всё тот же интеллигентный вид, стильные беретка и дамская сумочка, желание пошутить, готовность пофилософствовать. Всегда подтянута, аккуратна, этакая современная православная ба…, простите, чуть было не сказал «бабушка», но Вера Ивановна запрещает мне произносить это «гадкое» слово, только «матушка» и никаких альтернатив.

Единственный аксессуар, совершенно не вписывающийся в её привычный облик, — это на шее самодельная цепочка из жёлтого металла. Цепочка как цепочка, правда, со звеньями непривычно большого размера. Да и крест, что висел на этой цепочке, был явно не женский.

Раньше я его не видел, но потом она мне его показала. Просто так получилось, мы хотели ей на юбилей подарить что-нибудь красивое и, конечно же, полезное. А что может быть лучше, чем преподнести человеку новую аккуратненькую цепочку с крестиком соответствующей величины. Вот и стал я у неё между прочим расспрашивать, какой бы ей хотелось получить от нас подарок. Тогда Вера Ивановна и показала мне свой крест, который достался ей от дедушки, старца Андрея Кузьмича.

— В наших местах, это Самарская губерния, его до сих пор так и называют — «Рачейский праведник». Я хорошо его помню, удивительный был человек, и не только потому, что это мой родной дед. Представь себе, полуграмотный — жена, дети, и вдруг воспылал такой любовью к Богу, что обычная жизнь начинает ему казаться невыносимой. С детства его тянуло в храм, а пришло время, и тяга стала непреодолимой. И тогда он отправляется в Саровский монастырь к тамошнему старцу Анатолию просить благословение на пустынничество. Тот ответил: «Хорошо, но прежде ты обязан вырастить детей, а потом получить согласие твоей жены, поскольку то, что Бог сочетал, человек по собственной воле да не разлучает».

Уже спустя годы, дедушка вновь пошёл к старцу. Бабушка согласилась отпустить мужа, но монашества, как обычно в таком случае, принимать не стала и ушла в семью дочери.

Андрей Кузьмич продал дом, построил себе пустыньку, огородил её забором и стал жить так, как велел ему отец Анатолий. Он читал Священное Писание, Добротолюбие, с мужчинами говорил только на духовные темы, и то немного, женщин не принимал вовсе. Четыре раза в году ходил в храм причащаться. Совершал ежедневно по триста поклонов, мяса не ел.

После трёх лет исполнения такого правила дедушка должен был снова идти в Саров, но духовник его к этому времени уже скончался, и пустынник ещё восемь лет продолжал жить по этому правилу, и все одиннадцать лет своего одиночества бывшая его жена продолжала носить ему хлеб. Возле дома на столике положит, в стенку постучит, мол, хлеб на месте, и уйдёт. Одиннадцать лет они не разговаривали друг с другом.

В 1928 году дедушку арестовали, а пустыньку его разорили. Много пришлось ему тогда пострадать, чудом избежал расстрела, к которому был однажды приговорён. В конце концов он освободился, вернулся в свою деревню, и поселился вместе с родными. Жил на кухоньке, устроил там себе крошечную келью. Стал чаще бывать в сельском храме и помогать на службах отцу Александру Феликсову.

— Я тогда была маленькой девочкой, — рассказывает моя алтарница. — Но помню батюшку хорошо. Он часто бывал у нас дома, а я любила сидеть у него на коленях.

Уже тогда люди обращали внимание, что рачейский старец, несмотря на кажущуюся внешнюю простоватость, вовсе не так прост. И он из тех немногих, кому открыто то, что не видят другие.

Пока шли службы в храме, Андрей Кузьмич людей не принимал, отправляя в церковь, но после расстрела отца Александра вынужденно занял место духовника. В те годы открылась его прозорливость и способность исцелять. Особенно в годы войны к нему приходило множество народу узнать о судьбе своих близких, тех, кто пропал без вести или кто давно уже не давал о себе весточки с фронта.

Кстати, именно тогда, после закрытия храмов и убийства священников, у нас появилось множество стариц, старчиков, Христа ради юродивых. У них просили совета, молитв, просили почитать над покойниками. С кем-то власти расправлялись и отправляли по этапу вслед за священниками, но искоренить явление им было явно не под силу.

Как-то смотрел фильм о блаженной Матроне Анемнясевской. Так вот, когда уже в наши годы прозвучало предложение о её канонизации, кто-то сказал: «Зачем, неужели мало одной Матроны Московской? Ведь в каждой деревне была своя Матрона».

Нужно ли прославлять этих людей или нет, я не знаю, но то, что и в наших местах была своя собственная Матрона, это факт. После того, как замучили наших отцов, в деревне появилась юродивая Матрона. Никто не знал, откуда она пришла. Странную молодую девушку часто видели возле закрытой церкви, куда она приходила помолиться. У неё не было собственного пристанища, и жила она точно в соответствии с евангельскими словами, подобно птице, что не сеет и не жнёт. Деревенские по очереди принимали Матронушку в своих домах, кормили блаженную, одевали. Ела девушка очень мало, никогда не носила тёплой одежды и обуви, даже зимой.

Перед самой войной нищенку нашли мёртвой; сама она умерла, или кто помог — никто тогда не разбирался, закопали её у нас здесь же на кладбище и со временем забыли.

Однажды, уже в наши дни, подходит ко мне одна старушка:

— Батюшка, Матронушка наша деревенская просила её отпеть. Во сне пришла ко мне и говорит: «Меня же тогда так и не отпели. Просто похоронили и всё».

— А что же она к тебе-то пришла? — интересуюсь.

— Как же, батюшка, почитай, кроме меня, из прежних жителей во всей округе никого и не осталось. А я её ещё ребёнком знала.

Тогда и отпел я блаженную заочно. Хотя заочное отпевание трудно назвать отпеванием по-настоящему, но тем не менее. От денег за отпевание Матронушки отказался, но месяц спустя бабушка принесла и подарила мне толстые вязаные носки:

— Блаженная велела тебя поблагодарить, так что возьми.

Мне нравится отпевать. Это, наверно, из-за самих песнопений, во всяком случае, они кажутся мне самыми красивыми и очень трогательными. В них нет отчаяния, но есть одновременная радость души человеческой, возвращающейся домой, и печаль близких от расставания с любимым человеком. Только расставание это временное, настанет день — и все мы встретимся вновь, и эти слова вселяют надежду. Отпевание не таинство, но есть в нём что-то таинственное.

Помню, однажды отпевали у нас в храме милиционера, мужчину ещё нестарого, ему и пятидесяти не было. Умер во сне, летом у себя на даче. Человеком он был, видимо, уважаемым, потому как хоронить его собралось множество народу. И почти все в форме.

Гроб с телом покойного от самого посёлка до храма — а это, почитай, полтора километра — сослуживцы несли на руках. День был на загляденье солнечный и в меру тёплый. Мы вышли на улицу и смотрели, как приближалась к храму похоронная процессия. Вдруг где-то в небе, таком высоком и ликующе чистом, неожиданно образовалось облачко. Оно именно образовалось, его не пригнало ветром, потому что никакого ветра не было вовсе. И мало того, что оно появилось, но ещё и стремительно увеличиваясь в размерах, потемнело и стало угрожающе надвигаться на похоронную процессию.

Это уже усопшему без разницы, холодно на дворе, или жарко, снег там или дождь, а живым не всё равно. Потому, понимая, что сейчас с минуты на минуту небо обрушится на землю проливным дождём, похоронная процессия прибавила ходу и уже не столько шла, сколько бежала по направлению к храму. Как только последний из провожающих укрылся под нашей крышей, солнце исчезло, и тьма накрыла всё вокруг.

Я начал отпевание, и с первым его возгласом бесчисленные молнии, точно стрелы с небес, пронзили окружающее пространство, и воздух задрожал от громовых раскатов. Казалось, даже толстенные церковные стены, и те вошли в резонанс, содрогаясь вместе со всеми присутствующими в храме.

Никогда больше я не видел такого безумия природы, даже разрушительный смерч, недавно пронесшийся по нашим местам, и тот не принёс с собой такого мрака и таких молний.

Милиционеры, испуганно жавшиеся к стенкам, вглядывались из окон на буйство природы. В их глазах застыл ужас, наверняка в тот момент они представили себе, что бы их ожидало, не успей бы они вовремя добежать до храма. Но как только отпевание подошло к концу, тучи стали рассеиваться и на небе вновь появилось солнце. Только сейчас оно, дополнительно отражаясь в капельках воды, сверкало бесчисленным множеством крошечных бриллиантов.

Процессия выходила из церкви, люди недоверчиво оглядывались вокруг, будто опасаясь, что буря вновь вернётся. Все понимали, что-то произошло, и они этому «чему-то» свидетели, но что именно, они не знали. Может, и догадывались, но спросить не решались.

До сих пор и я говорю себе, что это была буря, просто буря. Хотя, кто его знает, иногда поднимешь глаза к небу и думаешь, что там на самом деле происходит во время отпевания человеческой души?

Нередко люди, особенно если они родом из каких-то малых городов или деревень, рассказывают, что и у них в округе жил какой-нибудь блаженный Мишенька или слепенький Витенька. Несмотря на внешнюю ущербность, эти убогие и странные неизменно приходили на помощь тем, кому в тот момент она была нужна. Они могли обличить человека, указав на что-то такое, о чём никто больше не знал, предупреждали о какой-то опасности, исцеляли.

Обычный нормальный человек, как правило, живёт обычной нормальной жизнью. Иногда он приходит помолиться в церковь, но большую часть времени его мысли о семье, работе и много ещё о чём. Когда ты здоров и всё у тебя «слава Богу», Бог тебе, по большому счёту, не нужен. А Матронушки, что Московская, что Анемнясевская, только к Нему и кричали. И многим ещё таким вот «мишенькам» и «витенькам» без Него совсем было бы худо и никак не обойтись. Потому они и «убогие», потому, что Божие. Любит их Господь и многое им открывает.

Когда-то, ещё до того, как я стал священником, у нас при кафедральном соборе подвизался один блаженный, звали его Георгием. Всё на мотоцикле вокруг собора нарезал. Конечно, не на настоящем, а как малые дети, бегал и руками будто бы за руль держался, и губами так: «Бр-р-р-р-р». Зато иногда «подъезжал» к кому-нибудь из отцов и тихонечко на ушко такое мог сказать, что бледнел батюшка и бегом бежал на исповедь. Многие у него, на самом деле, и окормлялись, а кто не окормлялся — так шёл посоветоваться.

Вспоминают один интересный случай. Однажды в собор белым днём ворвался пьяный дядька. Оттолкнул пожилую служку и, ругаясь на чём свет стоит, направился в алтарь. В храме ни одного мужчины, блаженненький Георгий не в счёт. И всё-таки женщины задержали хулигана, а блаженный вдруг подбежал к дебоширу и ударил того тростью по голове. Неожиданно дядька остановился, и, почёсывая затылок, обернулся к воинственному Георгию:

— Действительно, что это я тут делаю?

И ушёл.

Рассказывал мне один знакомый священник, ещё с советским стажем, он тогда диаконский сорокоуст при соборе проходил. Вечером после службы подходит к нему блаженный и предупреждает:

— Готовься, завтра тебя рукоположат в священники.

На следующее утро и впрямь была назначена пресвитерская хиротония, только не моя, а другого диакона. Потому я ему и отвечаю:

— Георгий, ты ошибаешься, это не меня, это другого рукополагают, товарища моего, мы с ним в семинарии в одной группе учились.

А он только улыбается мне своей детской улыбкой.

Следующим утром в собор на раннюю литургию съехалось с десяток священников, ждали владыку. Всё как обычно, готовясь к литургии и к рукоположению, не обратили внимания только на факт отсутствия самого рукополагаемого. А он, как оказалось, счёл себя ещё не готовым к служению в сане иерея и решил остаться дома. Только с отцами-то он не посоветовался, а те почувствовали себя обиженными поведением молодого диакона и справедливо потребовали, раз их собрали на рукоположение, то в этом воля Божия, и значит, кого-то нужно обязательно рукоположить. Но кого?

Кроме меня подходящей кандидатуры больше не нашлось, и отцы обратились к только что прибывшему владыке с ходатайством о моём рукоположении. Владыка задумался, потом подозвал ответственного за обучение сорокоустников:

— Отец, что ты о нём скажешь? — святитель указал на меня рукой. — Дай ему характеристику.

Спасибо тому батюшке, никогда больше я не слышал в свой адрес таких замечательных слов. Так совершенно неожиданно для себя в то утро я стал священником. Может это и хорошо, а то ведь ещё неизвестно, как бы я поступил, узнав заранее о дате хиротонии. Глядишь, перегорел бы, как тот мой однокашник, и тоже побоялся бы ехать.

Сегодня, когда восстановлены тысячи храмов, и рукоположены десятки тысяч новых священников, практически исчезли и те благочестивые праведники, молитвенники и блаженные, что молились возле разрушенных церквей, поддерживали людей словом и делом, крестили младенцев, читали Псалтирь по усопшим. Они исполнили своё предназначение, сохранили в народе веру и ушли. А тем, кто сегодня выдаёт себя за подвижников и провидцев, обвешиваясь крестами и иконами, всем этим многочисленным «бабам галям», «бабам тоням» и прочим, порой вещающим в мир даже с телеэкранов, — этим уже больше подходит имя «легион».

— Дедушка, — продолжает моя Вера Ивановна, — отошёл ко Господу в середине декабря 1961 года. Когда его хоронили, на пасмурном небе вдруг появилась круговая радуга, а в ней солнце. Так оно и сияло до тех пор, пока гроб с телом старца не опустили в могилку. Пятьдесят лет прошло, как дедушка умер, а у меня всё звучит в ушах его поговорка: «Сильный Ты наш Боже, всего мне дороже». Вспоминаю, батюшка, я те годы, родителей моих, их сверстников и друзей. Несмотря на то, что и причащались редко, да всё тайком, в храм почти не ходили, а радость была. Соберёмся у дедушки, а он нам из Евангелия почитает, что-то божественное расскажет, а потом мы все вместе поём духовные песни. Мы ведь раньше молились, а не вычитывали. Дедушка заставлял нас знать наизусть «Отче наш», «Богородицу» и «Символ веры». Говорил, пускай хотя бы это малое, но зато от всего сердца. Он ведь был совсем неграмотный, умел только читать и писать. В пустыньке, будучи один, составил несколько тетрадей с духовными записями. Этот обычай, выписывать выдержки из Священного Писания, мысли святых отцов, духовные стихи и песни, остался и у нас. Вот тетрадь моего уже покойного брата, он у нас на кладбище похоронен. Видишь, записи ещё карандашом, это он на фронте делал. А вот тетрадь самого дедушки.

Листал я эти тетрадки, читал записи — всё так просто и одновременно недостижимо высоко. Попробуй взойди на уровень этой простоты. Но праведники, слава Богу, не переводятся и сегодня, только очень уж они неприметны, не выпячиваются и потому не бросаются в глаза.

В феврале будет три года, как всей общиной хоронили мы нашу Аннушку-иконописца. Человек прожил всего двадцать девять лет, но этого хватило, чтобы во время похорон тяжёлая серая февральская мгла расступилась, и на небе появилось солнце, облечённое в круговую радугу. Оно словно бы ликовало, отражаясь в её полосках, одновременно в нескольких местах. И пока тело Аннушки не стали опускать в землю, оно так и играло.

С возрастом всё больше думаешь о вечности. Что мы о ней знаем? Да почти ничего. Зато я собственными глазами видел, как торжествует небо, встречая праведников. И с тревогой думаю, а меня, как меня там будут встречать?

Нет, конечно, я… окончил Свято-Тихоновский институт, и сам Святейший вручал мне диплом. Стал священником, служу у престола, пишу, проповедую, и тем не менее, всё чаще и чаще задумываюсь, что обо всём этом скажет Солнце?

И я люблю Гродно, кто же его не любит, — это моя первая реакция на огромный рекламный плакат, установленный на обочине одной из улиц города. Раньше их не было, а тут на днях родителей навещал и увидел.

Сейчас стало привычно вместо слова «любить» рисовать сердечко. Особенно на майках часто видишь «Я (сердечко) Нью-Йорк», или то же самое, но вместо «Нью-Йорк» вставляют «Москва», а теперь уже и всё подряд. Представляю, если бы я прошёлся по Москве в такой же майке, с признанием в любви к городу Гродно. Народ читал бы и думал, «Гродно», это ещё что такое? А здесь, в Беларуси, на самой границе с Польшей, так органично петь ему о своей любви. Здесь все его любят и даже признаются в этом на множестве рекламных щитов.

Именно потому, что я так люблю это место, где прошли мои детство и юность, я и попытался было сюда вернуться. Прошло уже несколько лет, как я окончил институт, отслужил в армии и в конце восьмидесятых совершил попытку, правда единственную, — повернуть время вспять и вновь стать жителем города Гродно. Жить, уж если и не в самом областном центре, так хотя бы поселиться и работать где-нибудь рядом.

Сунулся в одно хозяйство, другое, но мне не везло — несмотря на красный диплом, нигде не брали. Встречал бывших однокурсников, за столь небольшой срок некоторые уже успели осесть на весьма солидных должностях. Но никто из бывших приятелей не помог. Этот факт стал для меня настоящим потрясением.

Один мой хороший знакомый, мы с ним в армии в одном взводе служили. Под конец, когда нам оставалось ещё полгода, я ему уступил своё место в Гродно, а сам остался дослуживать в Минске. Он был уже женат, ребёнок родился и понятно, что солдат тосковал по своим, а место рядом с домом было только одно, и оно было моим.

Я его тогда пожалел, а спустя несколько лет сидел у него в приёмной и всё представлял, как он обрадуется, когда секретарша доложит, что его старый друг, с которым было так много всего пережито, и хорошего, и плохого, дожидается его здесь за дверью.

— Виктор Николаевич занят и вас не примет.

— Нет-нет, девушка, что вы!? Он, наверно, не понял, скажите ему, что это я, Саша Дьяченко, мы с вашим шефом в одном взводе служили. Сколько раз он мне ещё сапоги ремонтировал, не может он меня не принять!

Секретарша, обескураженная моим напором, снова скрывается за дверью. Потом выходит и твёрдо повторяет:

— Виктор Николаевич извиняется, но принять вас не может. Просит зайти как-нибудь в другой раз.

В расстроенных чувствах выхожу из приёмной в коридор областного сельхозуправления, и буквально нос к носу сталкиваюсь с Сашкой Новиковым. Правда, «нос к носу» звучит немного тщеславно, скорее «нос к животу», мой нос чуть было не воткнулся в Сашкин живот. Оказалось, что мой бывший однокашник, такой большой, толстый и очень добрый, заведовал в то время всеми областными пчёлами. Вот он и пообещал пристроить меня к одному председателю колхоза.

— Каких ты там высот достигнешь, сказать не берусь, вот только скучно тебе там не будет, это я тебе точно обещаю. Выдержишь его, далеко пойдёшь, а нет, тогда ищи лучшей доли. Это всё, что я могу для тебя сделать. Без связей у нас ловить нечего.

Через неделю я — новый помощник заведующего молочно-товарным комплексом в деревне рядом с таким вожделенным городом Гродно — приступаю к исполнению своих обязанностей. Те, кто поработал в колхозе, наверняка осведомлён о прелестях утренней дойки. До сих пор помню, как шагаю под волчье завывание часа в четыре утра, спотыкаясь о невидимые кочки.

Угрюмые, невыспавшиеся люди, ради служебного жилья собравшиеся здесь, на этой ферме, с разных концов нашей необъятной страны. Кто-то плохо говорит по-русски, кто-то из-за крыши над головой оставил преподавание в школе и был вынужден перебраться в деревню. На рекламных проспектах всё очень красиво: довольные жизнью доярки и механизаторы, уверенно всматривающиеся в счастливое колхозное завтра, но есть реальность, ничего общего с этим счастьем не имеющая.

Ты живёшь в доме, который тебе не принадлежит, годами сажаешь картошку в чужую землю. Можно десятилетиями жить в таком доме, и он никогда не будет твоим, стоит только заболеть или не угодить начальству, чтобы в миг превратиться в бомжа. Этакая ипотека, длинною в жизнь. Хозяева колхоза и твоей жизни знают, что без дома и без прописки ты никто, и эксплуатируют бедолаг, точно крепостных. Хорошо, ещё паспорт не забирают.

В самом начале работы я обратил внимание, что мой непосредственный начальник никогда не расстаётся с куском резинового шланга с вплавленным в него металлическим болтом.

— Зачем тебе этот шланг? Почему ты его постоянно носишь с собой?

— Ты человек ещё новый и не знаешь местных обычаев. Советую и тебе что-нибудь такое постоянно иметь при себе. Это на тот случай, если нагрянет с проверкой председатель колхоза. Понимаешь, если что-то не так, он сперва бьёт, а потом уже разбирается. Я недоумеваю:

— Как это бьёт?

— А вот так. Приезжает он не один. Если всё нормально, то уйдёт молча, а если нет, то жди удар. Мужик без тормозов. Может и рёбра переломать. Тут инвалидом сделают в одну минуту.

— А куда милиция смотрит, прокуратура?

— Откупается. Однажды едут они с начальником участка, видят, мужик на санках сено везёт. Зубок, наш председатель, кричит:

— Сено-то, небось у нас украл. Тот в ответ давай божиться, не брал, мол, я вашего сена. Зубок машину остановил, к мужику подбегает и без лишних слов хрясь ему в нос. Они с начальником участка бедолагу так уделали, что тот ещё месяц в больнице провалялся. Потом разобрались, а это его, мужика этого, сено. Зубок в палату подъехал и молча вложил ему в руку ключи от нового «жигуленка».

Потом уже и от других я слышал подобные истории, одну, самую смешную, — про шоферов с молоковозов. Те на машинах, принадлежащих молокозаводу, забирали с ферм молоко и везли его в город. А с завода другими машинами привозили на фермы обрат для выпойки молодняка. Обрат кислый и если цистерну после него не мыть, то молоко свернётся. Зубок и хотел, чтобы шофера возили в город молоко, а назад ими же везли обрат, а за мойку цистерн платить шоферам не соглашался.

Вот и приходит к председателю их бригадир. Наш шеф подзывает того к своему столу и вроде как предлагает ознакомиться с расчётами. Бригадир наклонился, а Зубок хвать его за волосы головой об стол, и в драку. Но бригадир успел подать сигнал sos. А дело было летом, и окно в кабинете не закрывалось. Шофера услыхали, что товарищ их на помощь зовёт, и бегом в контору.

Тогда уже и Зубок выскочив в коридор, заорал: — Наших бьют! Короче, драка вышла на загляденье, и больше всех досталось бригадиру, Зубок ему об стол нос сломал. И тоже потом «жигулями» откупался. Сам я за месяц, проведённый мною в колхозе, не видел, чтобы Зубок дрался, зато помню, как мелко и противно затряслись руки главного зоотехника, когда председатель вызвал его на отчёт.

Поскольку самбо в сельхозе нам не преподавали, а перспектива стать инвалидом меня не очень прельщала, я и сбежал назад в Россию. Сейчас понимаю, что в этом был Промысл, а тогда я скорбел, а потом никак не мог поверить, что в каком-то году Зубок удостоился высшей государственной награды Беларуси. Помню, возмущался, неужели больше наградить некого? Хотя, конечно, урожаи на его полях на самом деле были удивительные. Всё думал, кому эта награда, Зубку, за его эффективный менеджмент, или колхозникам за их терпение и покорность.

С тех пор я уже не делал попыток вернуться в Беларусь. И хотя каждый год, навещая родителей, приезжал в город моей юности, в реальности всё больше и больше от него удалялся. Разъехались мои друзья, постарели и исчезли из виду те, кого я когда-то знал.

Один только Сашка Новиков всё оставался на своём месте, командуя пчелиным народцем. Его контора находилась почти в центре старого города, и, гуляя, я иногда к нему забредал.

Как-то Сашка пожаловался, что его никак в должности не повысят, и что он давно уже созрел для чего-то большего и готов к масштабному руководству. А я его тогда ещё утешал и обещал помолиться.

На следующий год моего товарища, действительно, повысили, и перевели в высокое здание по соседству, зато туда меня уже не пускала охрана. Но всякий раз, проходя под окнами нового Сашкиного кабинета, я заочно слал ему поклон и радовался самому факту, что кто-то из моей юности ещё живёт и здравствует в этом городе.

Ага, и здесь они умудрились втиснуть: «Я люблю Гродно». Вот здесь как раз бы и не стоило этого делать. Никак он сюда не вписывается. Старый город, узкие улочки середины позапрошлого века. Сколько раз я ходил по ним к Сашке и не знал, что именно здесь располагалось еврейское гетто. Над проходом, куда ныряют прохожие, привычно сокращая путь, недавно появилась мемориальная доска. С 1941 по начало 1943 здесь замучили 29 тысяч человек.

Много это или мало? Мы привыкаем к масштабности цифр, потому что 29, что 39 нам ничего особенно не говорит. Конечно, если 29 тысяч человек, любых, детей там, женщин, мужчин, стариков построить на улице и представить, как все они уместились в несколько здешних кварталах, то диву даёшься организаторским способностям их шефа гестаповца Курта Визе. Он их таки всех разместил. И не только разместил, но ещё и работать заставил. Каких здесь только не было мастерских.

Оказывается, перед войной всё население Гродно составляло 60 тысяч человек, и по национальному признаку делилось ровно наполовину — поляки и евреи. Для справки, в Польше на то время проживало три миллиона евреев, и в Беларуси — миллион. Вот добросовестный Курт Визе половину города и зачистил. Не сам конечно, большую часть народа после закрытия гетто сожгли в печах Треблинки и Освенцима, но и Курт был охотник людей пострелять, и вешать любил, за что впоследствии был осуждён трибуналом на пожизненное заключение. Но убивать — это только так, увлечение, главное его призвание было — изобретать и рационализировать.

И, как я узнал, многие из его предложений по организации производственной сферы в его гетто впоследствии были действительно внедрены в подобного рода учреждениях. По разным подсчётам, от рук Визе и его коллег погибло от 30 до 40 тысяч человек, без различия пола и возраста. После освобождения в Гродно в живых уцелело всего 180 евреев.

Любят палачи всякие шутки и розыгрыши, они вообще народ смешливый. Беззащитность жертвы подогревает изобретательность палача.

Когда в феврале 1943 поступило распоряжение уничтожить население гетто и людей погнали частью за город, чтобы расстрелять, одних здесь же на месте, а других — грузить в теплушки и везти в концлагеря, то во главе колонны обречённых заставили идти уважаемого всеми старца в шутовском колпаке, а за ним, напевая и привычно пританцовывая, шли еврейские музыканты, и играли свои весёлые еврейские мелодии.

Свернув в проулок, я зачем-то зашёл во двор бывшего гетто. Зашёл, остановился и стал осматриваться вокруг. Что здесь могло с того времени измениться? Те же старинные дома, та же каменная брусчатка под ногами. Вот только разве что в окнах появились стеклопакеты. Вглядываясь в стены домов и представляя себе, в какой цвет они были окрашены тогда, я внезапно разом и всей кожей ощутил ужас этого места.

Даже через подошвы ботинок страх от камней брусчатки, поднимаясь по ногам, заползал в самое сердце. И я быстро, почти бегом вернулся на улицу.

Потом только понял. Почти семьдесят лет назад страх господствовал здесь повсюду. Время прошло, тех страдальцев давно уже нет, а их боль и страх никуда не исчезли, затаились среди этих стен и ждут. На улице и тротуаре ничего вроде не чувствуется, но это не значит, что их нет, они здесь, рядом. Страх, накапливая критическую массу, перерождается в ненависть. Приходит время и ненависть, проливая кровь, вновь порождает страх. И так до бесконечности.

Однажды служил на кладбище и обратил внимание, что на одном из памятников дата рождения усопшей почти совпадает с началом Отечественной войны. Разговорился с родственниками, и те рассказали, что их мама родилась в Риге, когда немцы уже маршировали по улицам Латвийской столицы.

Молодая мать еврейка, только-только оправившись от родов, с младенцем на руках убегала от эсесовцев. Очень долго она шла по немецким тылам вслед за отступающими советскими частями. Сколько раз готовилась умереть и тем не менее сама вышла и ребёнка спасла. Внуки вспоминали бабушкин рассказ, как однажды ей пришлось прятаться вместе с девочкой, зарывшись в сено. Немцы стояли рядом со стогом, а они затаились и почти не дышали.

Запомнилось, когда мы отдыхали в Черногории, дочь, занимаясь делами, велела мне будить внучку и собираться на пляж. Я подошёл к спящей Лизавете, лёг рядом и стал нежно, как только мог, гладить её по спинке. Сперва малышка, открыв левый глазок, сонно посмотрела в мою сторону. Потом он снова закрылся, зато проснулся правый, открылся и больше уже не засыпал. Вот левая ручка подтянулась к маленькой головке. Обе ножки сразу упёрлись в матрац и стали подниматься подгузником вверх, но головка и правая ручка оставались неподвижными.

Наконец проснулись и открылись оба глазика, и моя Лизавета улыбнулась. Я наслаждался радостью улыбающегося ребёнка, а в памяти звучал рассказ тех людей, и я думал, до какой же степени был замучен несчастный младенец, что наверняка уже и плакать не мог, потому и мать свою не выдал немцам.

И ещё, я не представляю, кем надо быть, чтобы убивать детей? Есть такая фотография, на ней здоровенный каратель в форме изготовился выстрелить в затылок молоденькой женщине с младенцем на руках. Ещё какие-то доли секунды, и он убьёт их обоих. В юности я мог спокойно смотреть на эту фотографию, но с тех пор, как появилась на свет моя Лизавета, не могу смотреть на неё совсем.

Кстати, не факт, что человек с винтовкой немец. Мне попутчица в поезде рассказывала, как немцы в 1942 году расстреляли учителей одной из школ в Могилёвской области. Среди этих учителей были и её дед с бабкой. Солдат выстрелил в деда, а бабушка на то время ходила беременная, месяце на восьмом. Так этот немец показывает ей, беги, мол. А та нет, никуда не побегу. Легла рядом с телом мужа, обняла его, стреляй, не побегу.

— Нельзя две жизни забирать, вот так, одной пулей. Грех это, — сказал солдат, выстрелил рядом в землю и ушёл. А бабушка голыми руками выкопала могилу и похоронила тело мужа.

Вполне возможно, что каратель, стреляющий в маму с младенчиком на руках, наш соотечественник. Эта фотография сделана в Киеве, было там такое расстрельное место, Бабий Яр. А известно, что кроме немцев в расстрелах участвовали каратели из числа предателей и местных националистов, наподобие знаменитого Шухевича. Кстати, украинские эсэсовцы убивали не только у себя на родине, убивали и на оккупированных немцами белорусских землях. А чего стариков-то не жечь, да малых детей, это ж не с регулярными войсками воевать. Зато потом полученный опыт ох как пригодился у себя на родине. Десятки тысяч и своих украинцев, и местных поляков положили.

Прошло-то всего шестьдесят лет, а уже все всё забыли и тот ужас, который несли с собой эти люди, тоже забыли. Новая страна нуждается в новых героях, и вот уже именем эсэсовца называют улицы, в его честь ставят памятники и отливают Золотую Звезду Героя.

В независимом Узбекистане сегодня спохватились и славят грозного Тамерлана, который после своих набегов, если что и оставлял, так только пирамиды из отрезанных голов. Национальный герой, на деньгах его портреты печатают, памятники возводят. Глядишь, не сегодня — завтра, тоже в официальные Герои произведут. И думаешь, почему забывая творцов прекрасного, поэтов, мыслителей, учёных, врачей, люди с завидным упорством продолжают славить всё того же Каина?

Курту Визе просто не повезло, он родился не в той стране и сегодня его там считают обыкновенным убийцей. Только как ни обеляй этих призраков, и какими орденами ни увешивай, а посеянный ими страх живёт и поныне.

Сегодня никто из горожан толком ничего и не знает о гродненском гетто. Начнёшь рассказывать, в ответ — чему, мол, тут удивляться, «это же немцы, это же евреев». Презумпция невиновности для одних «ну, что вы от них хотите»? И презумпция вины для других — «нет, ну, а что вы хотите»?!

Инерция убивать, увы, остаётся и после войны. Есть данные, что только в освобождённой Польше в победном 45-м местные жители убили больше десяти тысяч евреев. Это ещё одно такое небольшое гетто с населением в десять тысяч человек, убитых после того, как люди насладились вкусом свободы. Кровь пролить легко, но решившись сделать это однажды, потом уже очень трудно остановиться.

Недалеко от моей школы, через дорогу, почти на берегу Немана, стоит старое еврейское кладбище. Пацанами мы сбегали туда с уроков, ловили рыбу и пекли её здесь же на костре. Сейчас вспоминаю, что старых стоящих каменных надгробий с выбитыми на них еврейскими надписями было совсем немного. Рассказывают, будто новая советская власть, устанавливая в городе памятник Владимиру Ильичу Ленину, распорядилась вывезти с еврейского кладбища большую часть надгробий и сложить из них основание, на которое и водрузили фигуру вождя.

Сегодня перед горисполкомом высится огромное бронзовое изваяние вождя мирового пролетариата. Скульптору удалось передать в бронзе его энергичную волевую походку. Так и кажется, вот сейчас, словно пушкинский каменный гость, сойдёт он с пьедестала, и, сокрушая всё вокруг, поведёт человечество к новым свершениям и великим победам.

Я снова шёл по улочкам старого города и вспоминал Сашку. После того, как его перевели на новое место работы, мы не виделись с ним, почитай, несколько лет. Вдруг звонок, правда, не мне, родителям:

— Меня районом назначили управлять. Помощники нужны. Саша, помню, в Белоруссию хотел вернуться, так что, если не передумал, пускай приезжает.

Только куда возвращаться, я уже диаконом стал, да и внутри всё давно перегорело. А за Сашку порадовался и за район его тоже. Он же столько лет с пчёлами работал, а пчёлки — народец Божий, они кого хочешь человеком сделают. Ты только заботься о них хоть чуть-чуть, не забирай весь мёд, оставляй хоть немножко на зиму. В голодный год сахарком побалуй, и любить они тебя станут и на руках носить.

Прошло ещё, может, пару лет, и приходит мне из дому посылка. Содержимое разобрали, а газеты, в которые всё было завёрнуто, выбрасывать не стал и отложил до лучших времён с надеждой когда-нибудь полистать белорусскую прессу.

В тот момент я сидел за столом и ел суп, а матушка, вынув из ящика мои газеты, решительно направилась к помойному ведру. Догадавшись о её намерениях, я вскочил и успел-таки вырвать у неё из рук одну газету. Потом вернулся за стол и, продолжая есть суп, принялся её просматривать. И на первом же развороте увидел Сашкину фотографию в чёрной траурной рамке. Увидел, да так с ложкой во рту и заплакал.

Он был большим человеком во всех отношениях. Ростом под два метра и весом килограмм в 140, а ездил на «Опель кадете». Машинка перевернулась, и мой друг погиб. Будь бы она чуть больше, а Сашка — чуть поменьше, всё было бы по-другому. С его смертью порвалась последняя ниточка, которая связывала меня с моей юностью.

Наверно, потому так и обрадовался, когда бесцельно слоняясь по улицам города, вдруг увидел магазинчик, над входом в который висела картинка с изображением высокой белорусской награды и рядом с ней фамилией Зубка.

Я понял, что эта лавочка принадлежит тому самому колхозу, где я когда-то успел поработать. Сам выдающийся менеджер к тому времени уже покинул этот бренный мир, а благодарные колхозники, даже по смерти не желая расставаться со своим председателем, присвоили хозяйству его славное имя.

В городе, кроме самых близких, уже почитай никого и не осталось, кто бы меня помнил, или кого бы знал я, и потому вдруг поймал себя на том, что Зубок, или, вернее, память о нём, есть тоже часть моей жизни и она мне тоже по-своему дорога.

Захожу внутрь, магазин пуст, покупателей никого. Две молоденькие продавщицы и пожилой грузчик. Смотрю на них, а они вопросительно на меня. Чего, мол, тебе, мужик?

— Да, я так зашёл, смотрю у вас над входом имя Зубка написано, а я его знал, давно, правда.

Продавцы продолжают молча смотреть. — Тот ещё был озорник, в нос бил не задумываясь. Его у нас на ферме все боялись.

И молчу. Всё, и сказать больше о человеке нечего.

Девчонки разом захохотали, а пожилой грузчик ответил:

— Что, видать, и тебе перепадало? Да, хулиган он был изрядный, это точно. Но, ты понимаешь, за ним и доброе водилось, он прощать умел, а вот сыновья, что после него теперь колхозом командуют, вот эти да, наказание Господне, — и он перекрестился. Их у него четверо, людей, они, правда, особо не трогают, зато друг друга колотят нещадно. Как ни посмотришь, обязательно у кого-нибудь синяк под глазом. Дерутся, потом мирятся, и снова дерутся, но урожаи по-прежнему собирают высокие. Только я так думаю, если ты мужик, то всегда должен уметь дать хулигану отпор. Мне в своё время тоже от завгара доставалось. Потом надоело, однажды смотрю, он ко мне направляется. Понял, сейчас вздует, так не стал дожидаться, а первым как дал ему в лоб! Больше тот рук не распускал. Так что и с ними жить можно.

Я возвращался домой в переполненном плацкартном вагоне, и у меня никак не выходили из головы слова пожилого грузчика. Конечно, можно приспособиться и существовать в мире зла, но я так жить не хочу. И ещё было жалко Зубка, выходит, отцовская страсть передалась детям. Разделился несчастный Зубок в сыновьях, и теперь сам же себя и избивает.

Конец ноября, темнеет рано, и хотя время ещё детское, весь вагон заваливается в спячку. Ночью подъезжаем к Минску, никто не выходит, все продолжают спать. Я слезаю со своей полки и сажусь на свободное место у окна. Смотрю на пустынный ночной перрон, редких спешащих пассажиров. И замечаю одинокую пожилую женщину, она проходит в наш вагон и садится за столик на противоположное от меня место.

Попутчица оказалась словоохотлива, и уже через пять минут я знал, что живёт она в маленьком посёлке рядом с Гродно, и что ходит в местный костёл и дружит с женой православного священника. Ещё она шёпотом добавила, что любит слушать православное радио, очень уж тамошние батюшки «божественно вещают». Потом женщина пристально на меня посмотрела и говорит:

— А вы, видать, человек не простой. Наверно, какой-нибудь начальник. Вот и цепочка у вас на шее такая драгоценная и крест тоже. Я улыбаюсь:

— Цепочка как цепочка, обыкновенная серебряная, и крест такой же. Нет, я не начальник, я православный священник. Нужно было видеть, как она обрадовалась.

— Гэта ж такое счастье! Ехать с батюшкой. И немедленно попросила, чтобы я её благословил. — Мы с православными дружим, всегда помогаем друг дружке. Последнее время пан ксёндз часто ездит в Германию и привозит в костёл гуманитарную помощь, так мы и с ними делимся. Последний раз вот три больших автобуса приезжали, много разного добра навезли. Ксёндз велел пригласить православных и тоже им всего надавали. Зато оказалось, что нашим некоторым католикам ничего не досталось, и они стали выговаривать пану ксёндзу, что нельзя так — давать чужим и забывать про своих.

Наш священник всех выслушал, а потом в воскресный день на проповеди сказал: «Я уже двадцать лет повторяю вам слова Пана Иесуса: «блаженнее давать, нежели принимать». И если мы не будем видеть в тех, кто живёт рядом с нами, ближних, не пожалеем их в трудную минуту, то зачем тогда ходить в костёл? Мы христиане, и нам нужно всегда и во всех обстоятельствах оставаться людьми, любить и православных, и, евреев, и немцев, и вообще всех людей, даже врагов. И только так, выживая в этом мире, побеждать зло. Делая доброе, забывать о злом и не ждать ответной благодарности. Это путь Христа, а значит и наш путь».

В тот момент я и сам, как та бабушка католичка, растрогался на проповедь пана ксёндза, ведь своими словами он указал мне выход. А ведь верно, кто-то однажды должен, переступив через себя, забыть причинённое ему зло и простить. Тогда эта дурная бесконечность, от страха к ненависти и наоборот, наконец прервётся, и мы вырвемся из «заколдованного» круга. Только без веры во Христа ничего у нас не получится.

Утром, когда проснулся, моей ночной собеседницы в вагоне уже не было, наверно, сошла где-то под Оршей. Людей поспрашивал, никто её почему-то не видел.

Я лежал на верхней полке, смотрел в окно и улыбался. А может, и не было вовсе никакой старушки, а Господь пожалел меня и в утешение послал ночного ангела в наш битком набитый плацкартный вагон. Кто знает, но всё равно спасибо.

Зимой, как только похолодает, прилетают синицы. Весь год они обитают где-то там у себя в лесу, а зимой возвращаются к людям. Матушкиным иждивением на лоджии устроена большая кормушка, и из ближайшего леса не прекращается в нашу сторону живой поток из синиц и воробьёв.

Однажды шёл я по улице рядом со своим домом, посмотрел к себе на окна и поразился, как много у нас собирается птиц. Вообще, это и не удивительно, лес-то рядом, через дорогу.

Я люблю смотреть на деревья, особенно зимой, когда берёзы и ивы стоят покрытые инеем, а огромные ёлки становятся такими дремучими.

Синичка хватает семечку и летит с ней на ветку. Не пойму, что она там с ней делает, клюёт или прячет? Пробовал замечать птичек — не получается, все они на одно лицо, или лучше сказать, на «один клюв». Зато как они потешно ведут себя у кормушки. Среди них есть такие забавные, точно люди. Сядет синичка на краешек кормушки, и давай крылышки топорщить, мол, я здесь самая главная. Уже и места матушка устроила предостаточно, чтобы никто не толпился, подлетай и клюй. Но нет, загораживает собой кормушку и всем своим видом заявляет — моё. И не хочешь, а улыбнёшься. Зайдёшь на кухню чайку попить, смотришь на них, и душа отдыхает.

Утром с рассветом они уже тут как тут, семечки из кормушки сметаются в пять минут, а потом синички начинают высматривать хозяев. Стоит им только заприметить в окошке твой силуэт, сразу начинают биться в стекло и пищать:

— Эй, кормилец, семечек подсыпь!

А дверь на лоджию откроешь, стайка бросается врассыпную и улепётывает во все лопатки. Мол, как они меня боятся, как боятся! А сами рассядутся сверху и наблюдают. Я же вижу их маленькие любопытные головки с блестящими чёрненькими глазками.

Ну, как их не любить, этих чудесных малюток, таких невесомых и беззащитных? Возьмёшь птичку-малышку в руку, а она ничего не весит.

На днях прямо на наших глазах хищная птица, мгновенно обрушившись на пирующую братию, сбила одну синичку. Главное, все почувствовали опасность и разлетелись, а эта сидит себе, клювиком вертит. Уже даже матушка не выдержала, и кричит ей:

— Не будь так беспечна! Хватай семечку и лети, иначе тебя саму сейчас схватят!

И вот он, ястребок, тут же появился. Накаркала матушка, я ей так и сказал. А она чуть не плачет, выбежала на лоджию, взяла маленький пушистый комочек в руки, дует на него, пальчиком гладит. Синичка вдруг ожила и упорхнула с ладошки, точна матушка волшебник, оживляющий маленьких птичек.

Человек — существо необыкновенное, если в душе его свет, то этот свет ощущается всеми, не только птичками, но даже и совсем маленькими насекомыми. Помню, отпевал одного старого-престарого майора ВВС.

На другой день после похорон его дочь пришла в церковь и стала рассказывать мне об отце. Удивительно, как много может вместить в себя человеческая жизнь. Во время службы они переезжали из одного гарнизона в другой, и везде отец сажал сады. Казалось бы, человек такой немирной профессии, лётчик-истребитель, впоследствии по ранению списанный на землю — и сады. Но, куда бы он ни приезжал, будь то Сибирь, Казахстан или дальний Восток, сперва подыскивал подходящий кусочек земли, разрабатывал его, где-то добывал саженцы, и пожалуйста, через несколько лет там, где никто не мог и представить, уже шумел сад. Весной деревья зацветали, и к ним слетались пчёлы. Он и пчёл любил, но заняться ими смог, только уже выйдя на пенсию. Пчёлы не деревья, их просто так не оставишь, они особой заботы требуют.

Звали бывшего майора Василий, и что характерно, в их семье всем старшим сыновьям было принято давать только это имя. И сколько они себя помнят, всегда так и было, только последнего единственного отпрыска почему-то назвали Павлом. Так этот Павел, юноша современный, отыскал в интернете, что, оказывается, их род происходит из тех мест, куда были сосланы потомки царя Василия Шуйского. Вот, в память об их великом предке сосланные и решили увековечить его память в именах старших сыновей. Ведь Василий — значит «царь», «царственный». Пашка раскопал свою родословную и возмутился: «Ну, вы, родители, даёте, столько веков существовала старинная традиция, а на мне прекратилась». Вот как бывает, корни свои люди забыли, а традиция просуществовала четыре века.

На пенсию ветеран вышел в наших местах, здесь же и остался. Понятно, что и на пенсии он не стал отдыхать и тоже посадил сад. И поставил в нём несколько ульев с пчёлами. Особенно старик любил скрещивать местные дички с культурными сортами. Долгое время у него ничего не выходило, а буквально в последний год жизни его окультуренная дичка дала плоды, да какие, и главное, вызрели они точно к яблочному Спасу.

Умер бывший лётчик 12 августа на день ВВС, отпевали мы его на медовый Спас, и на Преображение принесли к нему на могилку замечательные яблоки из его сада, словно зримые плоды его жизни.

Пчёлки — дело хлопотное, потому к концу жизни Василий держал только два улья. В день его смерти оба роя поднялись и улетели. Когда усопшего предали земле, поставили, по обычаю, крест, обложили его венками. Вдруг, откуда ни возьмись, налетели пчёлы и облепили все эти искусственные венки. На другой день, когда родные пришли на могилку, пчёлы всё ещё оставались на месте.

Смотрю в окно и вижу мою алтарницу Веру Николаевну. Она каждый день ходит через дорогу кормить своих кошек. Вернее, это раньше кошки были её, потому что жили в сарайчике, где моя помощница держала козочек. Потом козочек порушили, а кошки остались. Жалко бросать животных на произвол судьбы, она их и подкармливает. Изо дня в день, вот уже десять лет. Тех кошек, что жили с её козочками, уже и на свете нет, а она всё одно продолжает о ком-то заботиться. Доброе сердце. У нас, христиан, вообще добрые сердца. И от этого радостно.

Скоро Рождество, и появились снегири. О, перед этими ребятами я снимаю шляпу. Потому, что это самые важные птицы на свете. Росточка им только не хватает. Вот были бы они, предположим, размером с хорошую кошку, так это бы мы с вами, человеки, на веточках сидели, а они бы вальяжно разгуливали по дорогам. Когда прилетает снегириная стайка, начинается настоящий спектакль.

Если учесть, что у этих птиц настоящий матриархат, то выглядит это приблизительно следующим образом. Самочка с серенькой грудкой расхаживает по лоджии, а сверху из кормушки красногрудые удальцы пытаются сбросить вниз несколько семечек. Снегири их не расклёвывают, подобно синицам, а жуют. Жуют, жуют, пока наконец не разжуют и не выплюнут шелуху. Мы специально насыпаем семечек на пол, чтобы снегири не мешали синичкам, но те всё равно мешают. Поскольку никто не имеет право даже думать о семечках, если за них принялись такие важные едоки, как снегири.

Но нужно видеть забавных маленьких синичек, как они прошмыгивают за толстыми неповоротливыми красавцами, чтобы урвать-таки немножко из содержимого кормушки. Снегири делают вид, что возмущены их наглостью беспредельно, но за нарушителями не гоняются, сохраняют достоинство и невозмутимость.

Скоро Рождество. Народ готовится к новому году, бегают по магазинам, закупают подарки, начались новогодние вечера, а в нашем доме живёт семья, в которой никто ничего не закупает. Она из разряда тех, о ком принято говорить «неблагополучные». Люди не то, чтобы очень уж пьющие, хотя и это случается, они ещё и немного болящие. Я это понял, когда их бабушка пригласила меня к ним на дом отпеть её маму. Прихожу и вижу в одной из комнат странное сооружение из множества подушек, полога и занавесок с рюшечками. Самой усопшей среди этого нагромождения вообще не было видно.

Пока жива была бабушка, её безумные дети и внуки ещё как-то существовали, хотя у них давно уже отключили всё, что только можно отключить — и свет, и газ. Но дети не обращали внимания на такие мелочи, они вообще мало на что обращали внимания, кроме того, что несут в руках их благополучные соседи. Кстати, соседи и вынуждены были взять опеку над этой семьёй, ведь если у людей нет возможности приготовить пищу на газу, они начинают разводить костры на балконе или в ванной, а это для соседей настоящая бомба.

Я смотрел в своё окно и видел иногда, как гуляет не очень трезвая мама с самым маленьким из своих пятерых детей. Не перестаёшь удивляться, такие мамы рожают чуть ли не каждый год, а нормальные обеспеченные семьи от детей отказываются. Неимоверными усилиями соседей троих малолетних внуков удалось-таки поместить в детский дом, а самого маленького, годовалого, почему-то не взяли. Так и остались они у меня в памяти: троица маленьких сорвиголов, носящихся по двору, и непрекращающийся указующий крик балконной бабушки. Она считала своим долгом кричать на детей с балкона. Постепенно старушка увлеклась, и стала кричать вообще на всех, в том числе и на обычных прохожих, а потом взяла и померла. Странная бабушка была единственным человеком, способным в этой семье на любовь. Она не только кричала, но могла и приготовить какую-то пищу, почитать малышам сказку и просто приласкать. Ведь даже странная бабушка остаётся бабушкой.

Во дворе стало непривычно тихо. Соседи скинулись и сами похоронили старушку, а мы её отпели. Остались мама, молодая ещё женщина лет тридцати пяти, шестнадцатилетняя девушка, её старшая дочь, дядя призывного возраста и маленький двухлетний мальчик. За бабушкой и её пенсией они ещё как-то чувствовали себя единой семьёй, а после каждый зажил по-своему. У всех была своя жизнь, только малыш никому не был нужен, а ему всё время хотелось есть. Сердобольные соседи не оставляли мальчика своим вниманием, но не станешь же чужого ребёнка растить, словно своего.

Его мама, наконец, пошла работать, устроившись выпекать булочки со сладкой начинкой. Чаще всего этими булочками дитя и кормилось. Ему бросали, словно собачонке, упаковку сладких булочек на день. Из-за этого у малыша случился диабетический криз, его всего лихорадило. Если бы не соседка, которая вызвала скорую, ребёнок бы умер. Когда приехали врачи, старшая сестра не хотела отдавать им братика. Ей говорят: — Он же умрёт, как ты этого не понимаешь? — Так я и хочу, чтобы он поскорее сдох, надоел уже, орёт и орёт.

В больницу с мальчиком согласился ехать только дядя. Он у них в семье один такой жалостливый. После смерти матери даже в церковь один раз приходил, на службе стоял. Я тогда порадовался за него: — Молодец, — говорю, — Вадик, приходи в храм почаще. Он обещал. У них у всех глаза такие голубые, мутные и навыкате, а у Вадика тоже навыкате, но тёмные, и будто влажные, если бы не читаемое в них безумие, можно даже сказать, красивые. Так вот, только он и согласился лечь с племянником в больницу.

После выписки Вадик вернулся домой и в первый же вечер забил мальчика до смерти. Забил и тельце подсунул под шкаф. Когда малыша нашли, он ещё подавал признаки жизни. После всех этих событий его мама приходит ко мне и просит: — Нам бы малыша покрестить. Думаю, может у них ещё какие дети появились? — Да нет же, — удивляется она моей непонятливости, — вот этого, которого Вадик убил. Нам же его отпеть нужно.

Соседка, что больше других заботилась о малыше, иногда навещает в детском доме ту забавную троицу ребятишек с такими же голубыми, как у мамы, глазами. — Батюшка, они даром что дети, а уже во всю воруют, воспитатели от них стонут. А вырастут, что их ждёт, и что ждёт нас? Вот и думаю, может и хорошо, что этот маленький умер.

Младенчика похоронили на католическое Рождество. Мы привыкли, что Рождество Христово прекрасный повод окунутся в детство, получить подарок и самому что-нибудь подарить. Люди наряжают ёлки, едят мандарины, всё это, конечно, здорово. Но почему-то забывают, что за рождением Христа последовало избиение Вифлеемских младенцев.

Женщина из нашего подъезда каждый день ходит в деревню кормить собаку, когда узнала о смерти несчастного младенчика, заплакала и сказала: — Если я каждый день готовлю для собаки, наверно могла бы готовить и для мальчика. Моя Вера Николаевна с любовью вот уже столько лет кормит кошек, а я не забываю о маленьких птичках, все мы по-настоящему хорошие добрые люди. Рядом с нами жил маленький мальчик, для которого каждый день его коротенькой жизни только прирастал страданиями, пока, по иронии судьбы, единственный из его окружения сочувствующий ему человек не забил ребёнка насмерть. Наверно, так устроен мир, и всякий раз в ответ на рождение Христа он отвечает расправой над очередными младенцами. То, что они не всегда бывают крещёными, так кто крестил тех детей двадцать веков тому назад?

Старый добрый сказочник Андерсен понял это давным давно, иначе бы не написал свою «Девочку со спичками». Сказка, уразуметь которую способен далеко не каждый. Маленькую девочку посылают продавать шведские спички. В праздничную ночь она замерзает рядом с домами, в которых веселятся счастливые сытые дети. Бедный ребёнок заглядывает в окна и видит нарядную ёлку. Прежде чем окончательно замёрзнуть, она вспоминает бабушку, единственного человека, который её когда-то любил и сжигает спички, одну за одной, согревая руки их огоньком.

Помню, как одна наша прихожанка попросила меня пообщаться со своими внучками-погодками восьми и девяти лет. Папа этих девочек был человеком очень состоятельным. Я пришёл в их богатый загородный дом, где есть всё, о чём только можно пожелать человеку. Бабушка девочек, человек глубокой искренней веры, хотела, чтобы батюшка каким-нибудь волшебным словом заронил в их маленькие сердечки то, что никоим образом не могло прорасти в них в том мире, в котором они обитали. Весёлые дурашливые мордашки, с пытливыми глазёнками, обычные дети, только не знающие ни в чём отказа.

Понимаю, что им не скажи, всё будет воспринято как очередная забава. Огляделся вокруг и вижу, на кровати одной из девочек лежит книжка сказок Андерсена. Открыл наудачу и сразу попал на «Девочку со спичками». Читаю сказку, а дети её не воспринимают, может, даже и сочувствуют несчастной нищенке, но через минуту уже вновь смеются. Им весело, так и должно быть, если тебе всего девять лет, и тебя любят и папа и мама.

Через год их папу застрелили, и вскоре от прежнего семейного довольства не осталось ничего. Это сейчас они вновь смогли вернуться к нормальной человеческой жизни, а тогда денег и на хлеб не хватало. В этом году на Рождество девчонки обещали подготовиться и, как когда-то в детстве, споют нам колядки. Они вспоминают, как я приходил к ним домой и читал сказку, даже помнят, какую. Чтобы зёрнышко проросло, нужно взрыхлить для него почву.

Если так интересно смотреть на маленьких птичек, то ещё интереснее наблюдать за большими. Иногда на сало прилетают дятлы. Они такие красивые, чёрные и зелёные, но очень уж пугливые. Встанешь сбоку у окошка, замрёшь и весь превращаешься во внимание. А те хоть и оглядываются поминутно, а меня им всё равно не видать. Такое наслаждение от этого получаешь. А недавно по телевизору показали репортаж о лебедях. Уже поздней осенью, на окраине большого города люди заметили в маленьком водоёме плавающего лебедя. Когда к нему приблизились, оказалось, что лебедь настолько обессилен, что не может лететь. Люди решили, видимо, во время перелёта отстал от стаи, и отнесли его в питомник. Птицу посадили в большой вольер и принялись выхаживать. Буквально через пару дней всё те же люди и на том же месте обнаружили ещё одного лебедя. Птица, хоть и была совершенно здорова, не сопротивлялась. А когда её принесли и поместили в тот же вольер к больному лебедю, раскрыла крылья и пошла тому навстречу. И поняли, что лебедь самочка, потеряв во время перелёта любимого, отказалась лететь дальше и вернулась к нему на то же озерцо, чтобы вместе с ним разделить и общую судьбу. Сейчас они снова вместе, лебедь поправляется, а его подруга трогательно заботится о нём и защищает от всех, кто заходит в клетку, смешно шипя и хлопая крылья.

Время Рождества — время надежды. И дети, и взрослые, затаив дыхание, ждут сказок. Независимо от возраста, мы остаёмся детьми. И так хочется, чтобы и твоя сказка была написана, и чтобы тебе улыбнулось счастье, вот так бы, как у тех лебедей, однажды и на всю жизнь. И такое на самом деле случается, а иначе кто же тогда станет верить в сказку?

Мой хороший знакомый журналист из далёкого Красноярска однажды оставил свой родной город и прилетел в Москву. Думал, приедет, осмотрится, попробует себя в журналистике, и если повезёт, останется в столице. Имея за плечами пару неудачных попыток создать семью, он уже махнул рукой на свою личную жизнь. И поскольку Игорь, так зовут моего друга, из журналистов переквалифицировался в киносценаристы, то ему только и оставалось, что в своих сценариях придумывать счастливых людей и любящих супругов.

Так он прохолостяковал целых пятнадцать лет. Я был на его съёмной холостяцкой квартире. Стены, ободранные хозяйской кошкой, старый продавленный диван. Нет, так жить нельзя. Наверно, он и сам это понял, потому и написал в специальный сайт знакомств, что такой-то сорока восьмилетний лысеющий джентельмен устал жить в одиночку в комнате с ободранными обоями.

— Мне стали звонить женщины, и чуть ли не каждая спрашивает: «А кто вы по гороскопу»? Или начинают представляться, типа: «Меня зовут Виолетта, я прошла курс тантрического секса. Могла бы преподать несколько уроков». И это мне, верующему человеку. Понял, что ничего хорошего из этого не получится, и снова окунулся в свой сценарий, где у главного героя рождаются дети, с работы его встречает жена и банально кормит жареной картошкой.

Я улыбаюсь:

— Игорь, тебе хочется жареной картошки? Давай пожарим.

— Да ну тебя, — смеётся мой друг. — Я уже было перестал на что-то надеяться, и тут мне приходит предложение о знакомстве. Списался, думал из Москвы, а она аж из Новосибирска. Писала совсем другому человеку, а случайно попала на меня. Начала извиняться, а мне что-то внутри подсказывает, вот она, та, которую ты ждёшь. И не случайно она на тебя вышла, не ошибка это, а судьба.

Стали переписываться, я ей предлагаю, приезжай. Она:

— Из Новосибирска?

— А что, самолёты летают и в Москву. Она прилетела. Мы были вместе четыре дня. Я сделал ей предложение, она согласилась. Вот напиши такой сценарий, никто не поверит, скажут, да ты привык сочинять, такого не может быть, разве только в какой-нибудь рождественской сказке.

Теперь ты видишь перед собой самого счастливого из смертных. Мне сорок восемь, а жизнь только начинается. Ты знаешь, какая она? Мне интересно:

— Какая?

— Она очень хорошая, — мечтательно улыбается Игорь.

— И это всё, на что способен сценарист?

— Нет, не только. Я ещё хочу иметь детей, хочу купить дом и обязательно разобью сад. Но сперва мы повенчаемся, это моё условие, и Катя не против. Она прилетает пятого января, а на Рождество мы планируем к тебе в деревню, как вы, кстати, гостей принимаете?

Счастливый человек мечтает иметь свой сад, откуда в нас это желание, может, ещё от Адама? Делать мир прекрасным — наше предназначение.

Я представил себе трапезную в церковном доме, как соберёмся мы на Рождество после службы вокруг большого стола. Ещё хочет моя двоюродная сестра приехать из Москвы с внуком Пашкой, те две, уже повзрослевшие, сестрички, которым я когда-то читал сказки Андерсена, тоже обещались быть, вот ещё Игорь с Катенькой подъедут, как здорово. Нет, определённо нам будет мало нашего стола.

Но, прежде чем сесть за праздничную трапезу, я теперь обязательно подойду к окну, и постараюсь всмотреться в темноту Рождественской ночи, выглядывая мерцающий огонёк одиноко горящей шведской спички. Потому что нельзя, чтобы в эту счастливую ночь, когда станем разговляться и радоваться тому, что мы вместе, где-то здесь же рядом с нами кто-то плакал от холода и одиночества. Если мы себе это позволим, то в эту ночь Христос не родится.

Сегодня все чаще стали обсуждать тему использования в большой литературе слов матерщины. Даже издаются словари таких слов. Считается шиком изящной даме вставить в разговор соленое словцо. Хорошо это или плохо? Не знаю, знаю, что сегодня у нас в поселке мат просто «висит» в воздухе, словно дым в прокуренной бытовке. Раньше, все-таки больше, мужики матерились, а теперь уже и для женщин мат становится нормой. Обгоняешь влюбленную парочку, слышишь, а голубки матерком воркуют. Мамы на детишек все больше матом орать стали.

Я понимаю, если бы наш поселок был горняцким, или шоферским, так ведь нет, у нас одних докторов и кандидатов наук, наверно человек пятьдесят, академиков двое. Вместе с соседним городком, что в семи километрах от нас, так эти цифры ещё смело на три умножай.

Читал Виктора Конецкого, замечательного писателя — мариниста. Он писал, что матом хорошо приложить в каких-то экстренных ситуациях, когда многословие только делу вредит. Может он и прав, не знаю. Расскажу о своем «опыте» владения русским матерным.

Материться я стал с тех пор, как себя помню. Еще бы не материться, если все мое детство прошло в солдатских казармах. У меня даже свой дядька воспитатель был из солдат. Это сегодня перед молодежью стоит проблема профориентации, а для нас такой проблемы не было. Мы, как только начинали ходить, уже маршировали за солдатским строем. У моих родителей даже такая фотка сохранилась начала 60-х. Идут парадным строем солдаты, впереди со знаменем офицеры, а за строем идет, марширует кучка пяти-шестилетних сорванцов. И вот, что интересно, нас никто не отгонял. Понимали, что маршируют будущие офицеры, а глядишь и генералы.

Я даже в столовую солдатскую есть ходил. И вкус солдатской каши у меня до сих пор во рту стоит, такая была вкуснотища. Ну, а издержкой моего солдатского воспитания был мой виртуозный мат. Мама рассказывала, как она краснела, когда её маленький мальчик, словно органчик, на сюсюканье какой-нибудь тетеньки мог ответить так, что у тетеньки сумка из рук выпадала. И это притом, что дома у нас никто не ругался.

Говорят, что в армию такой отборный мат пришел в первой половине 50-х, когда с нехваткой молодежи в армию стали призывать бывших уголовников. Не знаю, с нами на железке работал человек, просидевший в лагерях, не выходя, начиная с «малолетки», 25 лет. Я ни разу не слышал, чтобы он ругался. Не путеец, а сама вежливость.

Подрастая, стал понимать, что материться нехорошо, и стал себя контролировать. Уже не ругался напропалую, различал, где можно, а где нельзя. Но ругаться продолжал, считал это признаком мужественности.

За время своей учебы я сменил, наверное, с десяток школ. Поэтому и хорошие оценки в моем дневнике, большей частью, были заслугой моего папы. Он всегда был потрясающе красив, нередко заезжал за мной в школу, и у моих училок при его виде, рука сама выводила мне пятерки и четверки. Но на самом деле, более менее, я стал учиться только ближе к старшим классам.

Помню, в 9-м классе к нам пришла молоденькая учительница русского языка Анна Ефимовна. Как она читала нам стихи, сколько интересного мы от неё узнали. Не говорю за других, а я влюбился в русскую литературу и обожал Анну Ефимовну.

Как-то на переменке один мой одноклассник запрыгнул на меня сзади, и я никак не мог его сбросить с себя. И тогда я сказал ему фразу из своего розового периода. Мой товарищ обмяк и сполз. Я освободился от него, и увидел мою любимую учительницу, которая стояла и смотрела на меня такими глазами. Мне сквозь землю хотелось провалиться. Сейчас пишу и вижу эти глаза. Честное слово, чуть не заплакал от обиды на себя. Правда, Анна Ефимовна, мне потом так ничего и не сказала по этому поводу. Зачем, достаточно было взгляда. Она меня поняла тогда, хороший был учитель.

После окончания института попал служить в особую часть. Все солдаты у нас имели высшее образование. В роте у меня был друг, Сережа Полуян, не помню, кто ещё, но вот он точно никогда не ругался. Я ругаюсь, а он нет, всегда находил в ответ человеческие слова. Глядя на моего друга, я тоже попробовал не ругаться. Сперва было трудно, словечки, матерные частушки, поговорки прибаутки, все это раньше могло литься из моего горла потоком, и вдруг заслон. Как чесался язык называть вещи своими именами, такими короткими и понятными, но ломал себя, Серега то вот может. Значит и я должен смочь. Таким образом, придя со срочной службы, я научился курить и разучился материться. Но это не значит, что я не проговаривал этих словечек про себя, порой проговаривал. И ещё реагировал, когда ругались рядом, словечки пробуравливали мне мозг, и отдавались аж где-то в груди.

Но потом системное молчание на уровне языка перешло на уровень мысли, и уже даже в мыслях я перестал говорить матом. Потом мне стало безразлично, что говорилось вокруг меня. Я перестал реагировать на мат. Он для меня умер, к счастью.

Уже придя в Церковь, слышал рассказ двух женщин, сейчас они наши прихожанки. Они рассказывали о том, как искали путь к Богу. Этот путь пролегал через одну из общин пятидесятников. Как известно, пятидесятники молятся на так называемых «языках». То есть они во время молитвы произносят не как мы с вами слова, построенные в логические фразы прошений, а в состоянии экстаза у них вырываются обрывки возможно слов, возможно, какие-то слоги. И вот представьте, эти женщины стоят в общем молитвенном круге, молящиеся «заговорили», и вдруг, слышат грязнейшие матерные ругательства. Рядом с ними стоял мужчина, закрыв глаза, весь, предавшись молитве, но с его уст шла невозможная грязь. Было видно, что человек не безобразничал, а сам не понимал, что говорит. Короче говоря, эти женщины бегом бежали из «молитвенного» круга, и об этом случае вспоминают с содроганием.

Иногда приходится встречаться с людьми, прошедшими через «целителей», жалуются, что порой не могут с собой совладать и вдруг начинают материться. Кстати, поврежденность может проявляться и во время молитвы, человек произносит святые имена, а к ним, словно специально прилепляются гадкие слова. Мысленная брань. Даже молитвы у меня где-то лежат от этой напасти.

Но самый яркий пример такой беды, одержимости матерщиной, что ли, в моей памяти отложился несколько лет назад.

Уже став священником, мы с матушкой приехали проведать моих родителей в Белоруссию. Свершилась моя давнишняя мечта. Владыка Артемий благословил меня сослужить ему в кафедральном соборе. И я молился в алтаре главного храма моего родного города и даже произносил проповедь. Потом мы с матушкой гуляли по центру. На западе отцы, обычно, облачаются в священнические одежды только в храме, и я тоже был в мирском.

Прогуливаемся по площади, нам навстречу идет, как-то немного боком вперед, человек, мне он показался болящим. Идет и все время что-то говорит. Когда он поравнялся с нами, я услышал, что он оказывается, матерится. И вот вместо того, чтобы пройти мимо нас дальше, он вдруг стал кружиться вокруг, это кружение, чувствовалось, приносило ему страдание. Он во все время кружения продолжал материться и, что интересно, ни разу не посмотрел в нашу сторону. Всякий раз, уходя от нас в апогей, он пытался оторваться, но, неизменно, после какая-то сила бросала его к нам, и так несколько раз. Наконец, он, со вздохом облегчения, вырвался из нашего притяжения, и так же, тихо матерясь, пошел дальше.

«Ты догадываешься, почему он кружил вокруг нас?» — спросил я матушку.

«Почему?» — ответила она.

«Думаю, потому, что мы были в храме на службе, а я ещё и причащался».

Бедный-бедный человек.