За тридцать лет своей жизни майор Новиков ни разу не испытывал такого соблазна, какой охватил его этим спокойным тихим утром в уютной лаборатории спутниковой разведки на улице Шаболовке в Москве.

Майор КГБ Михаил Новиков был тихим, исполнительным человеком. Документы личного дела характеризовали его как в высшей степени надежного сотрудника без политических амбиций. При этом Новиков не был глупцом или трусом, просто он принимал систему такой, какая она есть.

Совсем молодым человеком Новиков попал на службу в армию, а к концу войны его перевели в КГБ. Он отлично знал немецкий и потому оказался в восточном секторе Берлина, где стал еще одним «бойцом невидимого фронта» необъявленной войны между агентами Востока и Запада. В то время он служил под командованием полковника Старова, а каким славным было то время! Новиков участвовал в интригах, покупал и продавал агентов и информацию, расставлял ловушки, ускользал от преследований, и по-деловому, без удовольствия или сожаления, убил трех человек, в том числе одну женщину.

Его увлечением была фотография, и здесь он достиг высот, на которые обратили внимание его шефы. Год Новиков провел в учебной школе, а затем получил назначение в одну из лабораторий спутниковой разведки.

Прошло несколько лет, и технологическая революция предоставила майору массу новых возможностей. Еще совсем недавно он решал загадки исключительно в черно-белом изображении. Теперь к его услугам был целый арсенал аппаратуры с дистанционным управлением. И теперь Новиков обрабатывал информацию, которая поступала со спутников, оснащенных новейшими датчиками, охватывающими весь электромагнитный спектр.

Новиков играл с результатами световых и ультразвуковых волн, анализировал радиочастоты и лучи радаров, вникал в подробности теплопередачи, занимался гамма-излучением, магнетизмом и лазерами. Приборы, установленные на спутниках, были его глазами. Он видел сквозь облака, воду, леса и даже сквозь землю. Но он ни разу не видел старт спутника, никогда не был даже в кабине военного самолета. Его работа заключалась в дешифровке пленок, которые регулярно поступали в лабораторию. Иногда данные спутниковой разведки передавались по радио, иногда Новикову вручали пленку, отснятую в космосе и доставленную на землю в герметичной капсуле.

Новиков был одним из дешифраторов. По фотопленке, отснятой методом сканирования с высоты трехсот миль, он мог безошибочно отметить предмет размером не более его собственного рабочего стола. По снимкам радара он мгновенно определял характер горных пород, даже если участок земли был сплошь покрыт растительностью. На снимках в ультрафиолетовых лучах он мог опознать больное дерево, указать на следы вулканической активности и даже различить костер охотника…

Новиков сменил светофильтры, подобрал новую оптическую комбинацию — словом, задействовал практически весь необъятный арсенал аппаратуры. Все точно, он не ошибся. Секунд десять его била мелкая дрожь. Он снова включил проектор и сфокусировал изображение.

Вот она, эта тонкая оранжевая полоса! Лишь несколько человек в мире могли оценить ее смысл, и Новиков был одним из них. Для него тонкая полоса на негативе означала богатство и свободу. Странно, но никогда раньше он не чувствовал, что ему не хватает денег или свободы. Сейчас же ему показалось, что он чувствовал это всегда, вот только уколы этих желаний стали острее и болезненнее.

Новиков все еще не верил своим глазам. А вдруг полоска — это микроскопический дефект пленки? Он зарядил в другой проектор пленку, снятую второй камерой, и внимательно сравнил все кадры. Никаких дефектов. Может, погрешности аппаратуры? При такой-то технике? Новиков сам проверял все приборы и остался доволен результатами.

Майор аккуратно вырезал кадр с обеих пленок, зная, что никто об этом не догадается. Частью его работы был отсев бесполезной информации, прежде чем она ложилась на стол начальника отдела. Было время обеда. Новиков запер кабинет и отправился в парк Горького.

Уйти на Запад будет совсем несложно, думал Новиков, шагая по аллее. В свое время он и его жена Илона прошли спецпроверку для восьминедельного круиза на теплоходе «Суворов». Одним из портов назначения был Марсель.

Да, это будет не так сложно. Французы предоставят политическое убежище и не станут поднимать по этому поводу шум, как англичане или американцы. С языком тоже не будет проблем. Новиков какое-то время работал в советском посольстве во Франции, выполняя под видом шофера функции офицера службы безопасности…

Попытается ли КГБ убрать его? Поразмыслив, Новиков пришел к выводу, что это маловероятно. Материал, с которым он работал, имел высшую степень секретности, но лишь часть его предназначалась для военной разведки, которую интересует в основном сеть ракетных шахт западных держав. Вряд ли Новиков мог бы добавить что-либо новое к уже имеющейся в их распоряжении информации. Он прежде всего обеспечивал данными геологов, гидрографов, агрономов и метеорологов, то есть смежные области разведки.

Конечно, КГБ придет в ярость, но едва ли решится на крайние меры. Новиков явно не заслуживал подобного внимания столь могущественной организации.

Завтра он увеличит негатив и сверит его с крупномасштабной картой. Нет ничего проще, всего лишь часть его рутинной работы. Не будет проблем и с Илоной. Она понимала что к чему, так что согласится без особых уговоров.

А потом… Тонкая оранжевая полоска на карте — это одно, превратить ее в богатство — совсем другое. И здесь не обойтись без Брюнеля.

Это имя всплыло в сознании Новикова, как только он впервые увидел микрофильм. Маленький человечек Брюнель был способен на многое. И кое-что еще говорило в его пользу. Это кое-что перевешивало многие иные соображения: чрезвычайная опасность задуманного, опасность, которую невозможно переоценить. И справиться с ней без Брюнеля не удастся.

Новиков отбросил окурок. Конечно же, с Брюнелем придется вести себя осторожно. Он вспомнил об останках человека из ведомства Гелена, который позабыл об этом. Новиков даже пожалел тогда несчастного, хоть это и был враг.

Да, придется максимально подстраховать сделку с Брюнелем. Любая ошибка будет грозить мучительной смертью.

Однако ошибку допустил не Новиков, а сам Брюнель.

Спустя восемь месяцев после того, как он задумал свой план, Новиков выбрался из зарослей колючего кустарника, густо росшего вдоль пыльной дороги к деревне Калимба, в сорока милях к западу от озера Виктория и в пяти тысячах миль от Шаболовской улицы.

Новиков был почти гол. Последние четыре дня он бинтовал свои израненные ступни лохмотьями одежды. Один глаз майора вытек, а правая рука выглядела так, словно побывала в пасти леопарда, хотя опытный глаз определил бы, что дикие животные не имели отношения к ранам.

Новиков был близок к смерти, и рассудок его помутился. Он уже не думал об Илоне, которая ждала от него известий в маленькой парижской квартирке. Он уже не думал ни о Брюнеле, ни о карте и микрофильме с оранжевой полоской и почти не понимал, жив он или уже умер. Иногда с его иссушенных солнцем губ срывалось несколько слов. Всегда одни и те же слова. Он не чувствовал, что произносит их вслух, и уже не понимал их смысла.

Новиков прополз еще сто ярдов вдоль пыльной дороги и без сил лег лицом на песок.

Через час на дороге появился видавший виды «лендровер». Преподобный Джон Мбарраха из африканской миссии остановил грузовик и с помощью жены перевернул лежащего лицом вверх. Эйнджел Мбарраха пощупала пульс. Как и муж, она была из племени банту, воспитывалась в миссии и позже училась в Англии.

— Он еще жив, Джон.

Они перенесли тело в кузов грузовика и скоро уже были в Калимбе у дверей местной больницы, которая размещалась в длинной хижине. Здесь доктор Джайлз Пеннифезер одним только ему и его Богу известным способом сражался с болезнями, а в данный момент пытался справиться с дизельным двигателем старого автобуса, курсировавшего между деревней и городом.

Бывший майор КГБ Михаил Новиков умер через двадцать два часа. Его национальность и имя остались неизвестными, похоронили его на кладбище за маленькой деревянной церквушкой.

Еще через два дня самолет, следовавший из Лондона в Дурбан, совершил вынужденную посадку почти у самой миссии, на поле, где Джон и Эйнджел Мбарраха учили своих соплеменников азам чужеземного спорта по закатыванию дурацкого мячика в не менее дурацкие дырки в земле. Длинный изящный частный самолет уже преодолел семь тысяч миль над Суданом, когда внезапно попал в хабуб — жесточайший песчаный шторм, который налетает на пустыни как дьявол и швыряет во все стороны мириады песчинок, складывающиеся в мириады тонн горячего песка. Песок каким-то образом оказался в бензобаке, а оттуда попал в фильтр…

Чтобы снять фильтр, промыть его в бензине и поставить на место, Модести — так звали хозяйку самолета — много времени не потребовалось. Она могла бы вылететь уже на следующий день, но задержалась в Калимбе на целых двенадцать суток — вначале, чтобы дать доктору Джайлзу Пеннифезеру столь необходимую для переливания пинту крови, а потом — чтобы помочь ему в деле куда более неотложном.

Модести не принадлежала к категории людей, которые по первому зову бросаются на помощь слабым и обездоленным, но, поскольку ситуация принимала угрожающий характер, а рассчитывать на кого-то еще доктору Пеннифезеру не приходилось, бросить его в такой момент Модести не смогла.

Чета Мбарраха поселила Модести в одной из комнат своего небольшого дома. Вместе с Эйнджел Мбарраха Модести стирала грязные бинты, скребла и мыла полы в больнице, ставила пациентам градусники, выносила за ними горшки, а когда поступали больные с признаками гангрены и доктор Пеннифезер решался на ампутацию, она ассистировала ему в чулане, выполнявшем роль операционной.

Что касается доктора Джайлза Пеннифезера… Ему было тридцать лет, хотя выглядел он моложе, — долговязый неуклюжий парень, словно состоящий только из рук и ног. К тому же бестолковый.

Модести чувствовала, что с академической точки зрения как врач он представляет собой нечто невообразимое. И тем не менее Джайлз Пеннифезер был настоящим врачом.

Сейчас Джайлз оперировал женщину с внематочной беременностью. Его операционный костюм состоял из идеально выстиранных и столь же безукоризненно выглаженных выцветшей голубой рубашки и шортов цвета хаки. Прямые светлые волосы торчали дыбом, словно колючки чертополоха, голова была повязана широкой лентой, чтобы пот не заливал глаза; одним словом — персонаж комедии.

Модести стояла у операционного стола в импровизированной шапочке из шелкового шарфа. В такую жару она предпочла бы ограничиться этим нарядом, но, дабы не шокировать семейство Мбаррахов и Джайлза, ей пришлось натянуть на себя еще и хирургический комбинезон, который Эйнджел соорудила из женского халата.

Больная находилась под действием эфира. Пока операция шла нормально. Джайлз Пеннифезер уже умудрился перевернуть поднос с инструментами и теперь ждал, пока Модести простерилизует их, мыча какую-то мелодию и подозрительно косясь на разверстую брюшную полость, из которой торчал букет всевозможных зажимов.

— Первый раз сталкиваюсь с таким случаем, — пробормотал он, — я имею в виду внематочную. Как-то странно все выглядит, старуха…

Модести безуспешно пыталась вспомнить, кто еще осмелился бы назвать ее старухой, и недоумевала, почему она ничего не имеет против такого обращения со стороны Джайлза. Она перевернула скальпелем страницы захватанной и обглоданной собаками толстой медицинской книги.

— По-моему, это то самое.

Джайлз Пеннифезер поднял руки в перчатках и склонился над страницей так быстро, что Модести едва успела убрать поднос с инструментами из-под его локтя.

— Здесь-то все понятно, — произнес Джайлз после некоторого раздумья, — но в животе бедняжки безобразная неразбериха.

Он замолчал, перечитывая описание.

— Ага, в форме трубы. Что-то припоминаю. А как поживает нога юного Бомуту, Модести?

— По-моему, хорошо. Послушай, Джайлз, не могу понять, у нее все в порядке с давлением и дыханием?

— Откуда я знаю? Когда давление падает, человек бледнеет. Попробуй-ка определи это по черной коже! А вообще-то дышит она паршиво.

Джайлз внезапно склонился над лежащей без сознания женщиной и твердо сказал:

— Послушай меня, Йина, старушка, дыши нормально и легко, как положено хорошей девочке. Ясно?

Еще несколько секунд Джайлз насмешливо смотрел на женщину, и Модести вдруг заметила, что та задышала легче.

— Надо бы капнуть на маску еще несколько капель эфира, — сказал Джайлз.

Модести взяла пузырек с анестезирующей жидкостью и выполнила его распоряжение. Джайлз бросил еще один взгляд на вскрытую брюшную полость и решительно кивнул головой.

— Хватит болтаться без дела! Сделаем вот здесь небольшой разрез, вытащим эту штуковину наружу, а потом вновь пришьем трубу.

Модести вложила в руку Джайлза скальпель, он бросил короткий взгляд на черное лицо больной.

— Вот так, Йина, пончик ты мой. Сейчас мы тебя в момент раскромсаем.

Это окончательно убедило Модести в том, что Джайлз и понятия не имеет о хирургии, а действует по наитию. В какие-то моменты его неуклюжие руки вдруг становились невероятно ловки, словно из самых глубин подсознания ими руководил кто-то, кто все знал. То, как Джайлз накладывал швы, привело бы в ужас даже подмастерье сапожника, но хотя он и оставлял после себя безобразные шрамы, действие его скальпеля исцеляло на глазах.

— Подожди-ка, Джайлз, — бормотал он сам себе. — Ага, вот так. Молодец, приятель. Не забудь завтра обработать рану… А это что за фигня? Впрочем, какая разница — выглядит нормально, ну и ладно. Ты уже в порядке, Йина, моя эбеновая толстушка. Расслабься, расслабься. Так, твой моторчик в порядке. Модести, тампон! Угу, теперь посмотрим, что натворили… Недурно. А сейчас…

Продолжительная пауза.

— Угу. Кажется, у нас получилось. В следующий раз, милочка, постарайся, чтобы семя старины Мболо попало куда положено… Пора заняться вышиванием. Пропускаем иглу через вот эту штуку… еще немного эфира, — не дай Бог, старушка Йина придет в сознание, вот ругани-то будет, ведь так, моя сладенькая?

Джайлз приступил к сшиванию трубы. Модести показалось, что от усердия он высунул под маской язык.

— Ну вот и все. Снова как новенькая, — Джайлз нагнулся и завел разговор с брюшной полостью, — Ну ты, штуковина в форме трубы, пришла твоя очередь. Давай-ка на место — и за работу. Раз-два, раз-два.

Джайлз выпрямился и убрал несколько тампонов.

— По-моему, шов получился не очень изящный. Ну да ладно, по крайней мере мы починили обе фаллопиевые трубы. А прежде чем зашивать живот, надо бы убрать из него все наше барахло — когда я был студентом, этому почему-то придавалось очень большое значение.

Модести подала Джайлзу хирургические щипцы, и он уставился в брюшную полость.

— Вся беда в том, что на курсе общей терапии для практической хирургии отведено всего три месяца и большую часть этого времени ты просто смотришь, как оперируют другие. Потом оказываешься в каком-нибудь милом месте вроде этого и начинаешь заниматься инфекционными заболеваниями аборигенов, пытаешься отучить их пить сырую воду, иногда принимаешь роды и в результате почти ничего не добиваешься. А потом вдруг обнаруживаешь в руках скальпель, и тогда уже остается только надеяться на лучшее. Ну да ладно, все это отнюдь не лишний опыт. Я чертовски рад, что клиника предоставила мне эту работу. Вообще-то, я изрядно взмок за три беседы с директором и только потом узнал, что я — единственный претендент на это место.

Джайлз захохотал и выбросил тампон в корзину.

— Извини, милочка, — обратился он к все еще бессознательной Йине и извлек из брюшной полости еще один тампон. — А теперь мы сошьем мышечный слой… Дома у меня дела шли не очень хорошо. Поэтому я так обрадовался этой работе. Меня везде брали только временно, а однажды мне удалось на несколько месяцев устроиться ассистентом практикующего терапевта, но в общем все это мелочи. Видишь ли, мне всегда было очень скучно возиться с историями болезни. Кроме того, в моем присутствии вещи имеют обыкновение падать и разбиваться, и это тоже мало кому нравится… Бедный доктор Грили.

На лице Джайлза появилась задумчивая улыбка.

— Он копался у себя в саду, когда я сказал ему, что его микроскоп приказал долго жить. Бедняга, не сходя с места, пропорол себе ногу вилами. Я предложил обработать рану и перебинтовать, но у него не оказалось бинта. Сказал, что скорее отдаст себя в лапы взбесившемуся бабуину. А вообще, очень милый человек. Жаль, что ему пришлось меня уволить.

Джайлз наложил шов на живот Йины, они переложили больную на импровизированную каталку, отвезли ее в палату и уложили на одну из циновок, которые заменяли здесь больничные койки. Сейчас в палате находилось двадцать два пациента, чуть меньше, чем на прошлой неделе: женщины и дети — в одной половине, за матерчатой ширмой, в другой — мужчины… Обязанности сиделки выполняла Мэри Кофаула, местная девушка.

Как только Джайлз появился в палате, его тотчас обступили больные. Это было их обычное поведение. Он прокричал по-английски несколько ободряющих фраз, и они разошлись, вполне удовлетворенные. На Модести они смотрели подозрительно, даже с некоторым страхом. Она, конечно, тоже могла бы оказать им профессиональную помощь, но в этом не было бы ничего от своеобразного искусства Джайлза. А он уже весело рассказывал молодому парню из племени банту о предстоящей операции на позвоночнике и уверял, что совсем скоро тот снова будет бегать за местными красотками. Юный банту не понимал по-английски ни слова, но тем не менее широко улыбался.

— Джайлз, осталась обычная текучка. Иди поспи, я все сделаю сама, — сказала Модести, когда Джайлз завершил свой обход.

— Позже, — Джайлз присел рядом с циновкой Йины, — а пока побуду здесь. Хочу быть поблизости, когда придет в сознание.

Модести оставила Джайлза у ложа Йины держать ее слабую руку в своих ладонях и нести чепуху про то, как он свалился с лестницы второго этажа автобуса тринадцатого маршрута, который ходит по Оксфорд-стрит.

Жаль, конечно, но скорее всего товарищи по медицинскому колледжу держали его за штатного придурка, подумала Модести. Интересно, смог бы кто-нибудь из них работать здесь, в Калимбе, и делать это так же хорошо, как Джайлз Пеннифезер?

Был уже поздний вечер, когда Джайлз наконец добрался до своей крохотной хижины, стоявшей в пятидесяти ярдах от больницы. Деревня находилась на берегу небольшой реки, и это была самая большая деревня в радиусе десяти миль, с населением более трехсот человек. У самой реки располагался ряд пчелиных ульев, что-то вроде европейской пасеки. Чуть выше — церковь, школа, дом Мбарраха, больница и лачуга Джайлза. Все эти здания стояли на восточном краю равнины, где Модести посадила свой «команч».

Модести приготовила Джайлзу холодный ужин и, глядя, как он бредет от больницы, закурила сигарету. Войдя, он радостно сообщил, что Йина чувствует себя хорошо, опрокинул стул, поставил на место и спросил, не вернулись ли Джон и Эйнджел из поездки в соседнюю деревню.

— Пока нет. У тебя к ним дело?

— Просто спросил… В общем, ты в моей конуре, а сейчас уже темно и…

— Понятно. Ты можешь не волноваться о моей репутации, Джайлз.

Джайлз виновато потупился.

— Извини. Просто не хотелось расстраивать Джона и Эйнджел, вот и все. Они очень милые люди, но немного ограниченные. Ужасно религиозные.

— Среди миссионеров это бывает. Впрочем, неважно. При первых же звуках их грузовика я уберусь в дом, хотя, должна сказать, только сумасшедший мог бы заподозрить тебя в намерении меня соблазнить.

Модести сняла кофейник со спиртовки и, обернувшись вдруг к Джайлзу, спросила с любопытством:

— А ты собирался соблазнить меня, Джайлз?

Доктор провел ладонью по своим жестким, как проволока, волосам и мрачно ухмыльнулся.

— С тех пор как я попал сюда, у меня и времени-то не было на подобные мысли, да и опыта не хватает. Слишком много сил и времени уходило на учебу.

— Ну а когда ты все же отрывался от учебников? Девушки, должно быть, вешались на тебя?

— Да, — произнес Джайлз без тени тщеславия, — у меня было несколько чудных минут. Но у большинства девушек, с которыми я был знаком, были свои проблемы, поэтому каждая хотела, чтобы рядом был кто-то, кто бы просто держал ее за руку и говорил слова утешения. После того как я закончил колледж, почти ничего не изменилось.

— Тебе следовало быть более настойчивым.

— Я не силен в этих играх. Я лишь раз спал с девушкой, и это был тот случай, когда я был абсолютно уверен, что она этого хочет. И еще пару я упустил.

— Оставайся самим собой, — Модести задула спиртовку и налила Джайлзу кофе, — я была неправа, сказав, что тебе следовало быть более настойчивым. В твоей незатейливости есть особое очарование. Ты не станешь отъявленным сердцеедом, но те немногие женщины, которых тебе удастся покорить, доставят гораздо больше радости, чем сонм безликих любовниц.

Проходя мимо Джайлза, Модести поборола в себе желание провести рукой по его волосам. У нее возникло странное чувство, что она постепенно превращается в его опекуншу. А Джайлз Пеннифезер вовсе не нуждался в наставниках. Этот приветливый нетребовательный человек за последние десять дней принес людям куда больше пользы, чем она за всю свою жизнь.

— Я подежурю в больнице, а ты пей кофе — и спать, — сказала Модести. — На тебя смотреть страшно.

— Да?

Модести взяла с полки зеркало для бритья и поставила на стол перед физиономией Джайлза.

— Полюбуйся. Ты занимаешься самоистязанием уже третью неделю.

— Боже! — пробормотал Джайлз, взглянув на свое отражение в зеркале.

Он действительно не представляет, насколько вымотался за последние дни, потому что не думает о себе, решила Модести и с трудом поборола в себе желание обнять Джайлза. Она еще ни разу не встречала такого странного человека, но чувствовала, что восхищается им, а в мире было не так много мужчин, которыми она восхищалась.

Поев, Джайлз уснул прямо в кресле. Модести обхватила его за плечи, приподняла, и Джайлз, с трудом переставляя негнущиеся ноги, добрел до спальни. Там Модести разула его, уложила на постель и накрыла одеялом.

Когда она закончила обход в больнице, прибежал посыльный. Запинаясь на каждом слове и не помня половины того, что ему поручили сообщить, гонец промямлил, что Мбарраха задержался в соседней деревне до утра, потому что разговаривает с полицейскими.

Кошмарный английский посланника не позволял выяснить подробности, и Модести поняла, что если начнет давить на него, он скажет все, что угодно, лишь бы она была довольна.

Оставив в больнице Мэри за старшую, Модести пошла по дороге мимо дома Мбарраха, к тому месту, где стоял ее «команч». В Лондоне сейчас было восемь вечера, и Уилли Гарвин уже ждал ее сообщения на волне двадцать метров. Она забралась в кабину и включила коротковолновый передатчик, вмонтированный в приборную панель рядом со стандартной бортовой рацией. На фоне слабых помех раздался голос Уилли: «…повторный вызов. Как слышишь меня? Прием».

Модести сняла со стойки ларингофоны и прижала металлическую дужку к шее.

— «Джи-три-кью-ар-эм», говорит «пять-зет-четыре-кью-ар-су». Слышимость слабая, но отчетливая. Прием.

— «Джи-три-кью-ар-эм» — вызывает «пять-зет-четы-ре-кью-ар-су». Слышу хорошо. Что новенького, Принцесса?

— Пока ничего, Уилли, милый. Кручусь среди ночных горшков.

Модести не стала запрашивать месторасположение Уилли: если бы он вышел в эфир с радиостанции в своей машине, то передал бы позывной «джи-три-кью-ар-эм-авто». Скорее всего, Уилли сейчас у себя дома неподалеку от Темзы, в комнате, примыкающей к пивному бару «Тредмилл», владельцем которого был сам Уилли.

— Может, мне приехать? — спросил он. — Ничем особым я сейчас не занят.

— Спасибо, Уилли, думаю, на следующей неделе уже вылечу, а раньше тебе все равно сюда не добраться.

— Значит, ты не собираешься в Дурбан?

— Нет. Я должна была встретиться там с Джоном Доллом, но он в ближайшие дни вылетает в Штаты. Передашь ему, что я задерживаюсь?

— Я уже связывался с ним. Он просил сказать тебе, чтобы не лезла в пекло, ну и, как обычно, «с любовью, Джон».

— Пекло? Единственное, чего мне здесь надо опасаться, так это того, что Джайлз уронит мне на ногу скальпель.

— Что, продолжает оставлять за собой след из разбитой посуды и поломанной мебели?

— Да. Но он еще и продолжает ставить на ноги своих больных.

Они поговорили еще минут десять и прервали связь. Модести вернулась в дом, приняла душ и отправилась в больницу. После разговора с Уилли Гарвином она чувствовала облегчение. Он всегда был на месте, всегда уравновешенный, неназойливый и занимал в ее жизни столь значительное место, что многие могли бы расценить его как первое.

В семь утра Модести разбудила Джайлза, накормила его завтраком и пошла к себе немного поспать. Уже почти раздевшись, она выглянула в окно и увидела, что к деревне подъезжают «лендровер» и грузовик. В нем кроме водителя находились еще двое в полицейской форме. Модести вспомнила, что косноязычный гонец что-то говорил о полицейских. Обе машины двигались к хижине Джайлза. Модести застегнула «молнию» на джинсах, снова натянула майку и вышла из дома.

На пороге хижины Джайлза шел какой-то спор. Джон и Эйнджел выглядели растерянными. Пеннифезер размахивал руками, явно протестуя, затем неловко повернулся и выбил из рук полицейского папку с бумагами.

Модести кольнуло беспокойство: в новой Танзании власти очень ревностно относились к атрибутам своего могущества.

— Сержант, старина, — говорил Джайлз, когда Модести подошла ближе. — Я — сотрудник африканской миссии, у меня есть виза, разрешение на работу и всякая прочая чушь. Я в любом случае не могу уехать сегодня. У меня же больные!

Он махнул рукой в направлении больницы, и Эйнджел Мбарраха поспешно шагнула назад, чтобы избежать удара по голове.

Судя по всему, сержант успел насмотреться американских военных фильмов. Забросив руки за спину, он выкатил грудь вперед, отвел плечи и рявкнул на доктора Пеннифезера:

— Министерство внутренних дел аннулирует ваше разрешение на работу! Прошу вас не спорить относительно действий правительства. Ваше место займет врач-африканец. Завтра он уже будет здесь!

Джайлз Пеннифезер потер лоб и пожал плечами.

— Так дайте же мне по крайней мере дождаться его и сдать дела.

— В этом нет необходимости. Он вполне компетентный специалист, — сержант хлопнул ладонью по папке, — вы уедете сегодня, доктор. Это приказ правительства. Везде, где только возможно, мы будем заменять иностранцев своими специалистами.

Недоумение Джайлза постепенно уступало место раздражению.

— Слушайте, вы, — произнес он жестко, — если ваше правительство требует, чтобы я бросил больных без присмотра, вашему правительству следует надрать задницу! Прости, Эйнджел!

Лицо сержанта начало багроветь, и тут в разговор вмешался Джон Мбарраха.

— Доктор Пеннифезер сказал это в запальчивости, сержант. Он очень устал. Позвольте, пожалуйста, мне, — он повернулся к Джайлзу, — мне очень жаль, Джайлз, но этот спор зашел достаточно далеко. Если мы не подчинимся, они закроют миссию, церковь, школу — все, что у нас есть. А о больных не беспокойтесь. Пока не приедет новый доктор, мы с Эйнджел будем ухаживать за ними.

Джайлз бессильно опустил свои длинные руки, на лице его застыло недоумение. Наконец он пожал плечами и удивленно улыбнулся.

— Надо же, я снова безработный.

Полицейский сержант уже смотрел на Модести.

— Это та самая женщина, мистер Мбарраха?

— Да, сержант. Она нам очень помогла.

Папка несколько раз хлопнула по голенищу высокого форменного башмака.

— У вас есть виза?

— Нет. Я не собиралась к вам в гости, но мне пришлось сделать вынужденную посадку. Мистер Мбарраха сообщил об этом властям.

— Сейчас ваш самолет в порядке?

— Да.

— Тогда вы улетите сегодня. Вы не можете находиться здесь без визы, это тяжкое нарушение закона, — он сделал папкой жест в сторону миссионера и многообещающе добавил: — Я вернусь завтра, мистер Мбарраха.

Когда машина с ревом тронулась, оставляя позади густой шлейф пыли, Джайлз недоуменно пробормотал:

— Господи, можно ли быть таким болваном? Не выношу надменных типов. Пойду-ка я напишу записку новому доктору.

Он было собрался идти, но вдруг замер, словно пораженный внезапной мыслью.

— Слушайте, Джон, как, скажите на милость, я уеду? Я должен был получить в банке зарплату за восемь недель работы… А обратная дорога в Англию? Африканская миссия мне ее оплатит?

Джон Мбарраха провел рукой по своим густым кудрям.

— Конечно, Джайлз, но потребуется время.

— Он может полететь со мной, — сказала Модести, — я возвращаюсь в Лондон.

Джайлз засиял от удовольствия.

К полудню Модести упаковала вещи и вышла попрощаться с Джоном и Эйнджел, которые возились возле свежих могил на маленьком кладбище за церковью.

К кресту на одной из могил была прибита фанерная табличка с выжженной на ней надписью:

НЕИЗВЕСТНЫЙ ИНОСТРАННЫЙ ДЖЕНТЛЬМЕН ПОКОЙСЯ В МИРЕ

— Неизвестный? — Модести кивнула головой на крест.

Джон задумчиво потер ладони.

— Белый. Мы с Эйнджел подобрали его на дороге.

— Истощение?

— Он был страшно изранен, его пытали.

— Какой-то ритуал? Племя людей-леопардов? — спросила Модести.

— Слава Богу, в нашем районе ничего такого нет. Мы не знаем, откуда этот человек появился, но тело его было сознательно истерзано человеком, так сказал доктор Пеннифезер.

Модести вновь взглянула на могилу и задумалась. Это было очень странно. Правда, в Африке каждый день случаются тысячи странных событий. Ничего удивительного, что никто не сумел опознать «иностранного джентльмена».

Модести простилась с Мбарраха, погрузила чемоданчик в самолет и пошла к больнице встретить Джайлза. Проблема лишнего веса не встанет, подумала она. У Джайлза лишь древний чемодан, больше похожий на пиратский сундук, да медицинская сумка.

При мысли об этом она улыбнулась: это была самая гигантская медицинская сумка, какую она когда-либо видела, — потертое чудовище из исцарапанной кожи, размером с самого Джайлза. Сумка раздувалась от торчащих во все стороны допотопных инструментов, которые он раздобыл неизвестно где, ее бока распирали коробки с лекарствами и неведомыми медицине химикатами. Большая часть лекарств представляла собой окаменевшие остатки препаратов, отвергнутых современной наукой, но Джайлз был не из тех, кто принимает на веру доводы авторитетов, и потому пользовал своих пациентов исключительно этими снадобьями, в которые верил как в самого себя.

К великому удивлению Модести, у хижины стоял автомобиль, покрытый толстым слоем дорожной пыли. Окажись на его месте обычный для этих мест полуразвалившийся драндулет, в этом не было бы ничего странного. Но большой «шевроле»…

Похоже, новый доктор уже приехал, подумала Модести, тот самый новый доктор, которому правительство предоставило шикарную машину.

Модести была всего в десяти шагах от хижины, когда из раскрытой двери послышался сдавленный вопль и равнодушный, хорошо поставленный голос произнес по-английски: «Мы хотим знать каждое слово, которое он вам сказал, доктор. Вы уж постарайтесь вспомнить».

Движения Модести остались размеренными, но нервы и мышцы начали работать с полной нагрузкой, словно в подсознании включился компьютер боя и приступил к анализу набора фактов — известных и предполагаемых. Шаг — и компьютер моделирует ситуацию, еще шаг — обработка новых данных:

«Сколько их сейчас с Джайлзом? Это сказать невозможно, но явно не один. Один взгляд в окно — и все было бы ясно, но если ее заметят, помочь Джайлзу будет труднее. И для разведки потребовалось бы время — а как остаться холодным бездушным автоматом, если в эти минуты его будут мучить? Значит, остается дверь. Хотя на внезапность рассчитывать сложно: если кто-то контролирует дверь, меня увидят, а значит, шансы на успех сократятся».

Когда до двери оставалось три шага, Модести начала проговаривать приготовленную фразу:

— Джайлз, ты уже готов? Пока светло, я хочу сделать как минимум триста-четыреста миль и…

Она уже была в дверном проеме — резкая остановка, изумленный возглас, глаза широко раскрыты, словно от неожиданности.

Двое. Один стоит над Джайлзом, нежно проводя ему по подбородку кастетом, надетым на правую руку. Плотный, коренастый, бычья шея, круглое лицо, черные волосы подстрижены по-армейски коротко. Очень сильный. Из числа крепышей с мгновенной реакцией. Редкий экземпляр. И опасный. Глыба из тренированных мышц.

В левой руке пистолет, направленный дулом в пол.

«Кольт», определила Модести, «кольт» с укороченным дулом, снятой курковой скобой и спиленным взводным шпеньком. Профессиональный пистолет, усовершенствованный так, чтобы его можно было моментально выхватить. На мужчине был светлый пиджак, и Модести знала, что под ним кобура, приспособленная для этого «кольта».

Второй выше ростом. В черной рубашке с короткими рукавами и обтягивающих брюках цвета ржавчины. Аккуратно причесанные серебристые волосы. Ухоженное, немного надменное, почти равнодушное лицо юноши. В чем фальшь: в волосах старика или лице молокососа? Модести бросила взгляд на кисти рук и шею. Лет тридцать-тридцать пять.

Возможно, он не столь опасен, как крепыш, но его не следует сбрасывать со счетов. Пистолета при нем нет. Кобура под рубашкой была бы видна, да и с изящного пояса не свисает ничего подозрительного. Однако передний прорезной карман брюк показался Модести необычно широким. Из него выглядывало что-то длинное и округлое, похоже — нож с выбрасывающимся лезвием.

Моментальный снимок ситуации занял у Модести меньше секунды. При ее появлении ни один из мужчин не сделал резкого движния. Они просто смотрели на нее, а когда она издала испуганный возглас, седой буднично произнес:

— Успокой ее, Жако.

Крепыш отделился от стены, словно теннисный мяч при отскоке. Модести тихо вскрикнула, изобразила на лице испуг и побежала — но не прямо из двери, а вдоль тонкой дощатой стены хижины.

В тот момент, когда она уже заворачивала за угол, крепыш только появился на пороге. Их разделяло около четырех ярдов. Модести остановилась, резко повернулась и громко затопала ногами на одном месте, давая понять преследователю, что продолжает убегать. Когда он стремительно выскочил из-за угла, Модести встретила его коротким ударом колена в пах. Правой рукой она уже приготовилась сбить в сторону пистолет, но эта мера предосторожности оказалась излишней: крепыш выбросил руку в сторону, чтобы сохранить равновесие, а кулак левой руки Модести молниеносно рванулся вверх, посланный единым импульсом всего тела. В последнее мгновение Модести слегка развернула кисть, и две ударные косточки кулака буквально взорвали нижнюю челюсть крепыша.

Инерция удара отбросила Модести на шаг назад, но она уже была к этому готова: чуть согнутые в коленях ноги самортизировали толчок. А ее противник словно повис на мгновение в воздухе — голова откинулась назад, кровь из прикушенного языка потекла по подбородку. Он бревном рухнул на землю, а Модести резко толкнула плечом тонкую дощатую стену бунгало, пронзительно взвизгнула, будто от нестерпимой боли и ужаса, и тут же оборвала крик.

Краем глаза она увидела, как вслед за хозяином на землю падает его «кольт». Пистолет приблизился к торчавшему из земли обрезку пятидюймовой трубы, когда-то служившей водопроводом, глухо звякнул и исчез в ней. Жако ловко загнал свой первый мяч в лунку. Что ж, в таком гольфе подобное случается сплошь и рядом.

Удивившись столь философскому направлению своих мыслей, Модести бесшумно двинулась к двери, с каждым шагом все ускоряя бег: нужно было обезвредить второго до того, как он воспользуется ножом…

Тот, второй, увидел ее, и в ту же секунду нож уже оказался у него в руке; негромкий щелчок — блеснуло лезвие. Модести замедлила шаг и стала сдвигаться в сторону, схватив со стола круглый поднос.

Противник Модести слегка присел и начал медленно приближаться. Похоже, не было ни малейшего шанса застать его врасплох. Да и он уже знал, что Модести — добыча не из легких: женщина справилась с Жако, следовательно — серьезный противник.

Он медленно обходил Модести по часовой стрелке, слегка откинув руку со словно приросшим к ней ножом; она поворачивалась вслед за ним. Он трижды сделал ложные выпады и стремительно пошел вперед, пытаясь поразить кисть Модести.

Если бы ему это удалось, Модести бы выронила поднос. Однако нож не достиг цели, и мужчина мягко отскочил назад, уклоняясь от прямого удара в живот. В ту же секунду лезвие нырнуло вниз, и если бы не мгновенная реакция Модести, он насквозь пропорол бы ей икру.

На лице мужчины появилось задумчивое выражение. Он поджал губы, еле заметно кивнул головой, словно в подтверждение своим мыслям, и снова начал осторожно кружить вокруг Модести.

Жако будет вне игры еще минут пять, подумала Модести. К тому времени все кончится. Не ясно, правда, в чью пользу, но кончится. Наличие у одного из противников ножа всегда предполагает скоротечную схватку.

Краем глаза Модести зафиксировала: Джайлз Пеннифезер, хрипя что-то, на четвереньках полз к седому.

— Прочь, Джайлз, не путайся у меня под ногами!

Интонация, с которой Модести произнесла эти слова, могла бы остановить взбесившегося быка. Но Джайлз снова возник у нее в поле зрения. Модести не могла себе представить, что он собирается, а главное, что может сделать. Единственное, что она знала наверняка, так это то, что с таким противником, как седой, ей нельзя отвлекаться.

Модести сделала быстрый шаг вправо и, сразу же отпрыгнув в противоположную сторону, нанесла боковой удар ногой. Джайлз только начал приподниматься с пола. Внешняя сторона кроссовки Модести угодила ему прямо под сердце. Удар был намеренно нерезкий, но достаточно сильный. Джайлз отлетел к стене, судорожно ловя ртом воздух. Голова его ударилась об пол, и он затих.

Атака седого, как и предполагала Модести, была стремительной. Она уклонилась от удара, блокировала его глубокий выпад подносом, едва не поймала седого на подсечку, но он быстро отскочил назад и снова оказался вне досягаемости.

Модести понимала, что главный ее враг — нетерпеливость, но бесконечно выжидать она тоже не могла: Жако скоро придет в себя.

Модести выждала еще немного и начала имитировать признаки страха. Пусть ее чуть более быстрые и резкие движения подскажут седому, что у нее начали сдавать нервы. Она немного приоткрыла рот и изобразила прерывистое дыхание. Модести видела, что седой фиксирует каждую деталь ее поведения, и, сделав вид, что отступает, бросила тоскливый взгляд на дверь: в глазах неуверенность и слабый намек на панику. По мере того как ее движения теряли плавность, перемещения седого становились все более уверенными.

Прошло еще четверть минуты. Джайлз начал приходить в себя, стало слышно, как он завозился на полу. Модести неожиданно всхлипнула, словно нервы ее окончательно сдали, швырнула поднос в седого и бросилась к двери. Он уже ждал такой реакции и, без труда отбив поднос свободной рукой, устремился вслед за ней.

Расстояние до двери Модести преодолела в два прыжка. Коснувшись пятками пола, она сложилась пополам, прижала подбородок к коленям и, словно шар, покатилась седому навстречу. В следующее мгновение он уже падал под острым углом, выбросив вперед обе руки, чтобы самортизировать удар об пол. Тело Модести выстрелило, словно высвобожденная пружина. Набирая скорость и силу, ее ступни рванулись вверх и, соприкасаясь с полом одними лишь плечами, Модести ударила седого пятками в живот.

Он в отчаянии махнул ножом и, словно стрела, выпущенная из гигантского арбалета, вылетел из двери и рухнул на потрескавшуюся от зноя землю в пятнадцати футах от хижины. Страшный удар лишил его дыхания и выбил оружие.

Когда тело седого коснулось земли, Модести была уже на ногах. Три прыжка — и ее кулак с выдвинутым вперед суставом среднего пальца обрушился на основание его черепа.

Модести отерла с лица пот и сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, давая отдых нервам и мышцам.

Пока Модести возилась с мотком веревки, Джайлз успел встать на колени и теперь удивленно смотрел на нее, медленно массируя живот.

— Ты… Ты так двинула меня, знаешь! — сказал он срывающимся голосом.

— Знаю, Джайлз. Подожди минутку.

Модести вышла наружу. Жако все еще был без сознания. Она связала ему руки за спиной, проделала то же самое с седым и потащила его к машине. В дверях хижины появился Джайлз. Похоже было, он почти пришел в себя.

— Помоги затащить их в машину, — сказала Модести.

Джайлз растерянно смотрел на связанных.

— Может быть, им нужна медицинская помощь?

Модести выпрямилась.

— Может, и нужна, Джайлз. Однако обойдутся. Прекрати болтать и помоги.

Джайлз приоткрыл рот, собираясь возразить, но передумал. Когда они уложили обоих мужчин на заднее сиденье «шевроле», Модести села на руль и завела двигатель.

— Ты знаешь их? Зачем они приехали? — спросил Джайлз.

— Я собиралась задать этот вопрос тебе, но вижу, что с этим можно подождать. Через час я вернусь. Постарайся ничего не разболтать Джону и Эйнджел.

Модести нажала педаль газа и повела машину по дороге к границе Руанды.

Почувствовав под собой что-то теплое и липкое, она приподнялась и увидела на сиденье кровь. Видимо, в последний момент седой все же успел зацепить ее.

Модести сбросила с сиденья чехол и на предельной скорости погнала «шевроле» по разбитой дороге.

Минут через двадцать Модести остановила машину неподалеку от лесистого участка саванны и выгрузила своих пассажиров. Лицо седого пересекала широкая кровоточащая рана.

— Я не буду терять время на вопросы, — спокойно сказала Модести, — вы мне совершенно не интересны. Возвращаться не рекомендую.

Она развернула автомобиль, и тут седой заговорил:

— Судя по всему, ваше имя Модести Блейз, — сказал он.

Модести молча бросила к ногам седого его нож и включила сцепление. В зеркале заднего вида она увидела, как некоторое время они смотрели вслед удаляющемуся «шевроле», а потом крепыш с трудом присел и потянулся к ножу.

Модести остановила машину примерно в миле от Калимбы, у пологого откоса над лощиной. Выбравшись из автомобиля, отпустила ручной тормоз, слегка подтолкнула «шевроле», и тот рухнул на крышу искореженного автобуса, ржавевшего внизу. Оставшийся путь Модести проделала пешком, зажимая рукой рану на ягодице.

Из дверей больницы навстречу ей вышел Джайлз Пеннифезер с болтающимся на шее стетоскопом.

— Слушай, — сказал он сурово, — весьма неумно путешествовать наедине с двумя такими негодяями.

— Они были не в том состоянии, чтобы причинить мне беспокойство, Джайлз.

— Может быть, но в любом случае нам следовало бы вызвать полицию.

— Это заняло бы несколько дней и ничем бы не кончилось.

Они медленно шли в сторону бунгало.

— Что они хотели от тебя, Джайлз?

— Они просто чокнутые. Их интересовал тот парень, которого Джон и Эйнджел подобрали на дороге. Ну, тот, которого пытали… Когда я сказал этим типам, что он прожил всего сутки, стали спрашивать, что он говорил перед смертью. Он ничего не говорил. Как только приходил в сознание, у него снова начинался бред. Я никак не мог вдолбить это в их тупые головы. А потом темноволосый двинул меня кастетом в живот.

Джайлз помолчал и открыл дверь бунгало, пропуская Модести вперед.

— Модести, может быть, это те самые типы, которые его пытали?

— Господи, Джайлз, неужели ты этого еще не понял?

Джайлз потер подбородок и задумчиво произнес:

— Ублюдки! Знай я, кто они такие, я бы придумал им славную историю! Слушай, старушка, а что ты так нежно гладишь себя по попе?

— Потому что мне ее порезали. Вряд ли что-нибудь серьезное, но стоило бы взглянуть.

— Отлично. Раздевайся.

На брюках оказался порез длиной около дюйма. Модести бросила их в таз с холодной водой, спустила трусики и легла на стол. Джайлз стер влажным тампоном запекшуюся кровь.

— Еще немного кровоточит. Рана не длинная, но довольно глубокая. Похоже, он ткнул тебя самым кончиком ножа. Пожалуй, я наложу пару швов.

Модести повернула голову и бросила через плечо:

— Большое спасибо, но, знаешь, моя попа — не пяльцы для вышивания, Джайлз. Ты лучше пройдись антисептиком и залепи пластырем. Этого вполне достаточно. И наложи, пожалуйста, тампон потолще — следующие несколько часов мне придется сидеть.

Спустя час они уже вылетели. Сделав круг над деревней, помахали крохотным фигуркам, собравшимся на берегу. «Команч» уверенно набирал высоту.

— Странно, но я почему-то об этом никогда не задумывался… — сказал Джайлз. — Ты вроде бы богата?

— Можно так сказать.

— А ты замужем?

— Нет. Но я не синий чулок.

Джайлз рассмеялся, громко и от души.

— Не сомневался, старушка! А как ты разбогатела?

Модести оторвала взгляд от расстилавшегося внизу зеленого ковра и повернулась к Джайлзу. Однако возникшее у нее желание одернуть его вдруг исчезло. Вопрос был бесхитростный, как вопрос ребенка. Модести взглянула на приборную панель и улыбнулась самой себе: с чего это вдруг она решила сказать правду?

— Я разбогатела на преступности, Джайлз. Я долгое время возглавляла крупную международную организацию. А потом ушла в отставку.

— В отставку? Но ты моложе меня!

— Я очень рано начала. Раньше, чем ты можешь предположить.

— И возглавляла банду? Это очень необычно.

— Всего-то? А тебя это не пугает?

— Вряд ли меня может испугать твое прошлое.

— А почему? Преступники такие отвратительные… Вроде тех, сегодняшних.

— Нет, это совсем другое дело, — заявил Джайлз авторитетным тоном, — те были просто ублюдки. Я сразу понял, едва увидел их рожи. А ты очень милый человек и вряд ли способна на дурные поступки. Я прекрасно разбираюсь в людях. Хотя тебя вряд ли волнует мое мнение…

— Ошибаешься, Джайлз. Я очень ценю его, — искренне сказала Модести.

— Что ж, тогда расскажи мне о твоей карьере в преступном мире. Это, должно быть, ужасно интересно.

Модести взглянула на показания компаса. Ей не хотелось говорить о себе, это было ее золотое правило. Но она вдруг с удивлением поняла, что расскажет ему все, иначе этот неуклюжий и бестактный чудак расстроится, а ей очень этого не хотелось.

— Хорошо, Джайлз, — сказала она, — я расскажу тебе все. Но сделай мне одно одолжение: хотя бы смеха ради прекрати называть меня старушкой, ладно?

Старший официант ресторана «Легенда» стоял в дверях кухни и наблюдал за посетителями. А поскольку помещение ресторана имело форму буквы L и двери кухни находились в самом углу, позиция была удобна для наблюдения.

Официанта звали Рауль, и зарабатывал он очень недурно. «Легенда» была дорогим рестораном. Здесь любили клиентов и относились к ним с почтением. В отличие от большинства ресторанов в Сохо, столы здесь стояли на значительном расстоянии друг от друга, а стулья были сконструированы так, чтобы посетитель чувствовал себя удобно на протяжении всей многочасовой трапезы и ни на секунду не отвлекался от ее прелести. Умелый же декор создавал в зале атмосферу спокойствия.

Рауль знал имена более половины посетителей, сидевших в тот вечер за столиками, и выделял завсегдатаев среди прочей публики.

Взгляд Рауля пробежал по столикам и остановился на компании из четырех человек, сидевших в углу зала. После продолжительного отсутствия снова появилась мисс Блейз. Как обычно, в сопровождении мистера Гарвина.

Раулю была симпатична эта странная пара. Характерный выговор кокни мистера Гарвина многих вводил в заблуждение, но манеры его были безупречны, как и чувство стиля, хотя он даже не делал попыток его продемонстрировать. Иногда мисс Блейз появлялась здесь с другими сопровождающими, и при этом часто присутствовал мистер Гарвин, но спустя несколько недель или даже месяцев новый сопровождающий исчезал, и они снова приходили сюда вдвоем.

Конечно же, мистер Гарвин не был кавалером мисс Блейз в интимном смысле, Рауль был абсолютно в этом уверен. Интуиция еще ни разу не подводила его, и он уже давно пришел к выводу, что связь мисс Блейз и мистера Гарвина не поддается классификации.

Рауль оценивающе посмотрел на незнакомого молодого человека в их компании. Судя по доносившимся обрывкам разговора, он был врач. Честно говоря, это был не тот клиент, которому следовало бы улыбаться. Дешевый, скверно сидящий костюм. Голос негромкий, но достаточно пронзительный. Кроме того, мужчина был неуклюж. Уже успел уронить нож и пролить полбокала вина. Странный компаньон для мисс Блейз. Судя по всему, не любовник… Хотя… Возможно, этот тип нравится ей своей простотой. Да, видимо, так оно и есть. Ей должны нравиться экзотические типы, это такая большая редкость.

Четвертый член компании не производил вообще никакого впечатления. Даже Рауль не мог припомнить, видел ли его раньше. Совершенно незапоминающееся лицо человека средних лет — лицо со словно застывшим любезным выражением, как у лакея. Нервный маленький человечек по имени… как же мисс Блейз обратилась к нему? Фрейзер? Да, мистер Фрейзер. Рауль мысленно вычеркнул его из списка как объект, не представляющий интереса для наблюдения.

Если бы Джек Фрейзер знал, что о нем думает Рауль, он был бы доволен. Впрочем, мысли Рауля не имели никакого значения, важно было лишь то, что спустя много лет Фрейзер все еще не разучился изображать из себя именно ту личность, какая ему требовалась. И на самом деле Фрейзер дважды обедал здесь вместе со своим начальником сэром Джеральдом Таррантом, который курировал ничем не примечательный отдел в министерстве иностранных дел — отдел, сотрудники которого работали во всех частях света и работа которых была всегда засекреченной, часто — беспощадной и жестокой, ибо все они участвовали в сложной невидимой войне разведок и контрразведок.

Много лет Фрейзер был действующим агентом, но затем его перевели на канцелярскую работу, заместителем Тарранта. Все эти годы любезное и незапоминающееся лицо, которое он демонстрировал окружающим, служило ему прекрасную службу. Но это был жесткий, безжалостный человек, который в прошлом много и хладнокровно рисковал, выполнял самую страшную работу и не знал поражений.

При всем своем опыте Рауль не мог разглядеть действительности, скрывавшейся за этим фасадом. Его мысли лишь коснулись Фрейзера и тут же поспешили дальше.

Рауль перевел взгляд на другие столы. Завсегдатаи с гостями, несколько новых лиц. Ничто не привлекало внимания… за исключением, может быть, троих, которые уже почти закончили обед и сейчас приступали к бренди и сигарам.

Один из них вполне устроил бы Рауля в качестве постоянного клиента, хотя хозяином за столиком был явно не он. Великолепный дорогой костюм, хорошо поставленный голос, приятные черты лица — все свидетельствовало о безукоризненном воспитании. Странными казались лишь серебристые волосы. Скорее всего, преждевременная седина, поскольку загорелое лицо принадлежало совсем молодому человеку. Другой посетитель был совсем иным. Плотный, с грубым лицом и весьма сомнительными манерами. Любитель вина. Иностранец, но откуда именно — сказать трудно. Коротко стриженные волосы и коричневое лицо. Бычья шея, резкие жесты, жесткое лицо…

Столик заказывал мистер Брюнель. В этом человеке не было ничего особенного, по крайней мере ничего, на что Рауль мог указать конкретно, но он чувствовал себя в его присутствии неуютно. Даже странно, ведь мистер Брюнель был почти что карликом. Четыре фута девять дюймов, не больше. Но сложен очень пропорционально. По оценке Рауля, немного за пятьдесят. Красивая голова с зачесанными назад густыми темными волосами. Дорогая одежда, прекрасно сидит. Великолепные манеры, всегда спокоен, но при этом уверен в себе. Спорить с таким человеком никто не осмелится. Невозмутимое лицо, немигающий взгляд, тяжелые неподвижные веки. И все же было в этом спокойствии что-то… Рауль пытался подобрать слово… Да, что-то нездоровое. Спокойствие и неподвижность надгробного камня…

Рауль почувствовал раздражение. Одно дело — тщательная и придирчивая оценка клиентов, это весьма важно, но воображать себе Бог знает что — это совсем другое.

Радушно и вежливо улыбаясь, Рауль принялся обходить столики.

— Все в порядке, мисс Блейз?

— Чудесно! Спасибо, Рауль.

— Очень рад. Вас давно не было. Полагаю, ездили на юг?

— Да, только вернулась из Танзании.

— Надеюсь, поездка была интересной. Рад видеть вас снова, мадам.

— Благодарю вас, Рауль.

Рауль поклонился Уилли Гарвину, Модести и удалился.

Джайлз Пеннифезер изучал гору костей в своей тарелке.

— По-моему, ему не понравилось, как я обошелся с дуврской камбалой, — мрачно произнес он.

— По крайней мере, она уже была мертва, — удобно откинувшись на стуле, заметил Уилли, — я хочу сказать, что она все же отличалась от большинства ваших пациентов.

Джайлз рассмеялся.

— Здесь у меня уже нет ни малейшего шанса на хирургическую операцию. В Африке — пожалуйста, а здесь хирург, завидев на шее больного фурункул, сплавляет беднягу в Мидлсексскую больницу, где его оперирует какое-нибудь светило науки. Жаль. А мне бы так хотелось попрактиковаться. — Он повернулся к Модести. — Кстати, как твоя попка, дорогая?

— Джайлз, ровно неделю тебя это не интересовало. Ты выбрал очень удачный момент и, что приятно, задал вопрос внятно и громко.

— Ой, извини. И все же? Больше не болит?

— Все просто замечательно, — Модести перевела взгляд на Фрейзера и пояснила: — Слегка порезалась.

Фрейзер пожал плечами.

— Танзания, моя милая. Там так и норовят чиркнуть ножиком.

— Да нет же, — вмешался Джайлз, — это был вовсе не танзаниец…

— Джайлз, — оборвала его Модести, — мистер Фрейзер очень вежливо показал, что детали его не интересуют.

— Да? Понял. Он просто не захотел делать твою попу темой застольного разговора, да? Что ж, давайте о чем-нибудь другом. Но о чем? — Официант начал собирать тарелки, и взгляд Джайлза упал на останки камбалы. — Ну хотя бы о хирургическом вмешательстве. Знаете, впервые мне доверили скальпель еще в колледже — на анатомировании я препарировал руку. Точнее — предплечье.

— Левое или правое? — осведомился Уилли.

— До сих пор не знаю. Как только я приготовился сделать надрез, в глазах у меня потемнело, и я грохнулся в обморок. Очнулся на больничной койке, грудь перебинтована. Оказывается, я свалился прямо на скальпель и пропорол себе бок. Помню, как старый Мерридью сказал: «Еще дюйм вправо, Джайлз, и тысячи будущих больных были бы избавлены от ужасов вашего врачевания». Он, конечно, шутил.

Джайлз повернулся к Фрейзеру.

— А чем занимаетесь вы, старина? Если это, конечно, не слишком бестактный вопрос.

— Я государственный служащий.

— Правда? Как интересно!

— Безумно интересно. Особенно наша новая система сравнения показателей экспорта и импорта. С ума сойти, до чего захватывающая вещь.

Фрейзер склонил голову, словно благоговея при одной лишь мысли о новой системе.

— Что ж, здорово. Я не очень разбираюсь в таких вещах, — честно признался Джайлз, — но, может, вы попытаетесь объяснить мне эту новую систему?

Фрейзер замер и тупо уставился перед собой. Его обычно острый ум вдруг спасовал: так наивно и буквально воспринял Джайлз его слова.

Модести посмотрела на часы:

— Джайлз, ты не опоздаешь на дежурство?

— Что? О Боже! Мне уже пора лететь изо всех сил, — воскликнул Джайлз и встал. — Прошу простить меня. Спасибо, Уилли. Пока, мистер Фрейзер. Рад был с вами познакомиться. Модести, дорогая, если не будет ничего экстренного, вернусь примерно в пять утра.

Джайлз дотронулся до плеча Модести, улыбнулся и, размахивая руками во все стороны, направился к выходу.

Все молча посмотрели ему вслед. В какой-то момент левая рука Джайлза угрожающе приблизилась к тележке со сладостями, и Модести в ужасе поджала ноги, но все закончилось благополучно.

Уилли наклонился к Фрейзеру.

— Я недавно был с ним в «Долли», так он зацепился запонкой за волосы одной дамы. Оказалось, это парик. Я минут десять прятался в туалете.

— Куда он так помчался? — спросил Фрейзер.

— Его приняли дежурным врачом в частную клинику, — сказала Модести, — приняли на месяц, но сколько они смогут его там выдержать — не знаю. Единственное достоинство Джайлза как медика — он все же облегчает страдания своим больным.

— Вероятно, он пробуждает в них интерес к жизни — они лежат и гадают: что этот парень опрокинет в следующую минуту. Как я понимаю, он сейчас живет у тебя?

— Да, — ответила Модести, подозвала официанта и заказала кофе.

— Вероятно, я покажусь тебе бестактным, если спрошу: что ты в нем нашла? — задумчиво произнес Фрейзер.

— Даже очень бестактным. Но я не буду обращать внимания, поскольку сама задавала себе этот вопрос. Ответ прост: он очень милый человек.

Фрейзер хмыкнул.

— Милый человек… — медленно повторил он ее последние слова. — Ты не могла бы пояснить?

— Оставь его в покое, Джек, давай лучше поговорим о деле. Ты же понимаешь, раз мы пригласили тебя в такой дорогой ресторан, значит, нам что-то от тебя надо.

— А именно?

— Совет, намек. Какой подарок выбрать сэру Джеральду на его юбилей?

— О Господи! — Фрейзер с удивлением посмотрел на Модести. — Зря вы, ребята, так потратились. Тонкие намеки относительно приятных подарков — это не по моей части. Я даже не знал, что у Тарранта скоро день рождения.

— На следующей неделе. Если не ошибаюсь, он уже вернется из Штатов?

— Должен быть во вторник.

— Как раз. О чем только мы ни думали: клюшка для гольфа, спиннинг, картина, какой-нибудь антиквариат… Но все это не очень оригинально. Так что тебе придется принять в этом участие. В конце концов, он твой шеф, и ты должен знать его вкусы.

— А какого черта ты вообще решила сделать ему подарок? Чем он тебя так облагодетельствовал? Соблазнил такой работой, что всякий раз не знаешь, останешься жива или нет? Ты считала, сколько на тебе шрамов, которые можно было бы считать его визитными карточками?

— Со стороны может показаться, что ты ненавидишь старину Тарранта. А на самом деле дашь за него руку отрезать.

— Чушь. Просто так вышло, что он мой шеф.

— Да если бы его попытались отправить на пенсию, ты бы спятил от ярости!

Фрейзер опустил голову, в его глазах появилась горечь.

— Вы затронули очень деликатный вопрос, — медленно произнес он. — Я кое-что расскажу вам о Тарранте, хотя мне не следовало бы этого делать…

Он поднял глаза и внезапно замолчал: взгляд Модести Блейз был направлен куда-то в сторону.

— Уилли… — негромко позвала она.

В интонации Модести было нечто такое, от чего нервы Фрейзера напряглись. В расслабленной позе Уилли Гарвина, непринужденно откинувшегося на своем стуле, не произошло перемен, но взгляд его переместился в том направлении, куда смотрела Модести, и он слегка отодвинул стул.

Повернув голову, Фрейзер увидел троих мужчин, поднявшихся из-за столика в глубине ресторана, и мысленно выругался, изобразив при этом на своем лице улыбку.

Брюнель! А двое других — помощники Брюнеля, его телохранители и, когда в этом возникает необходимость, — исполнители приговоров.

Чанс что-то говорил, склонившись к уху патрона. Брюнель выслушал его, кивнул и в сопровождении помощников двинулся между столиками. Очень маленький рост не развил в нем комплекса неполноценности, его движения были легки и преисполнены чувства собственного достоинства.

Он остановился у их столика и чопорно поклонился.

— Мисс Блейз? Я — Брюнель.

Фрейзер заметил, что Модести смотрит на одного лишь Брюнеля, совершенно не обращая внимания на его спутников. Но за ними наблюдал Уилли Гарвин и, хотя его взгляд был абсолютно безразличным, Фрейзер видел, как Уилли подобрался, словно перед прыжком. Маловероятно, чтобы здесь, в «Легенде», начались боевые действия. Маловероятно, но все же возможно. В свое время Фрейзер и сам убивал, а однажды ему пришлось ликвидировать двойного агента в переполненном берлинском баре, и он воспользовался зажигалкой, в которую был вмонтирован баллончик с синильной кислотой. При нагреве свыше 89 градусов кислота превращается в пар. Фрейзер предупредительно чиркнул колесиком, когда агент вынул сигареты, и спокойно вышел. Никто не обратил внимания на человека, уткнувшегося лицом в стол.

— Кажется, вы знакомы с моими коллегами, — Брюнель сделал изящный жест рукой, — Адриан Чанс и Жако Муктар.

— Да, нас представили друг другу.

Улыбка Брюнеля была спокойной, как глаза и голос.

— Как мне сообщили, ваша встреча была не лишена интереса. Странно, что мы никогда с вами не виделись, мисс Блейз, хотя, конечно же, я много слышал о вас и о мистере Гарвине.

Брюнель бросил взгляд на Уилли, который, не подавая вида, что слышал эти слова, продолжал лениво рассматривать Чанса и Жако. Все молчали, и после непродолжительной паузы Брюнель повернулся к Фрейзеру.

— Любопытное собрание. Вот уж не ожидал, что мы так быстро встретимся снова, мистер Фрейзер. Как ваши дела?

Фрейзер заерзал, провел пальцем по тугому воротнику рубашки и смущенно улыбнулся:

— Неплохо, совсем неплохо. Еще немного покашливаю, но, знаете ли, такой холодный ветер…

— Не соблаговолите ли вы передать сэру Джеральду Тарранту, что я с нетерпением жду встречи с ним по его возвращении?

— Охотно, мистер Брюнель.

Фрейзер изогнул свою тонкую шею и кротко улыбнулся. Брюнель снова повернулся к Модести.

— Надеюсь, я прервал лишь дружескую встречу, а не деловое совещание с мистером Фрейзером?

— «Прервали» — это, по-моему, слишком сильно сказано.

Брюнель тряхнул головой.

— Я вас понял. Но самое сильное слово — это дело. Всегда. Мои коллеги полагают, что задолжали вам во время памятной встречи, и с радостью готовы заплатить по векселям. Я бы настоятельно советовал вам не обострять их чувство глубокой признательности, мисс Блейз.

— Но это же так просто. Напомните им, что я не приглашала их на свидание, и посоветуйте не иметь со мной дел.

— Ах, если бы все в жизни было так просто! Однако я отвлекаю вас от кофе. Было весьма приятно поговорить с вами, мисс Блейз. Позвольте пожелать вам доброго вечера.

Брюнель поклонился и направился к выходу. Двое других некоторое время продолжали молча смотреть на Модести. Взгляд Жако был холодным и безразличным, на лице Адриана Чанса появилось почти мечтательное выражение.

— Надеюсь, мне представится шанс показать вам кое-что интересное и запоминающееся, — сказал он тихо, словно сам себе, и широко улыбнулся.

Оба повернулись, как солдаты, и пошли за Брюнелем.

— Какая патетика! — Уилли закинул ногу за ногу. — Дешевый театр. Кофе еще остался, Принцесса?

— Кофе достаточно, Уилли. Давай чашку.

— Как я понял, ты где-то перебежала дорогу мальчикам Брюнеля, — осторожно сказал Фрейзер, — что произошло?

Модести вкратце сообщила суть дела. Когда она закончила рассказ, Фрейзер подул себе на ладонь.

— Тебе следовало бы покончить с ними, раз выпал шанс! Право, стоило. Они считают себя лучшей командой в нашем деле и весьма ревностно относятся к своему авторитету.

Модести пожала плечами.

— Теперь буду осторожнее, но, по-моему, они здесь вряд ли задержатся надолго. Если не ошибаюсь, они базируются на вилле Брюнеля в Руанде.

— Да, — Фрейзер кивнул, — неподалеку от границы с Танзанией. Многих вышвырнули из «черной» Африки, но к Брюнелю это не относится. Судя по нашему досье на него, он ведет себя там как удельный князь. Полагаю, таинственный человек со следами пыток, которого видел твой доктор Пеннифезер, сбежал именно оттуда.

— В нашем досье на Брюнеля нет зацепок? — спросил Уилли.

Фрейзер поморщился.

— У Брюнеля обширная сфера интересов, так что у нас много чего на него есть. Но мы не знаем, кто был тот человек, как выглядел и почему Брюнеля так интересовало, что он сказал перед смертью.

Уилли на мгновение задумался и сказал:

— По-моему, его пытал этот седой господин.

— Возможно. Или девушка.

— Девушка? — с любопытством спросила Модести.

— Да. Адриан Чанс и Жако Муктар — мускулы. Но на сцене присутствует еще и девица. Официально она считается приемной дочерью Брюнеля. Называет себя Лиза Брюнель. Можно сказать, настоящая красавица.

— Что значит «можно сказать»? — спросил Уилли.

— Она альбиноска. Белые волосы, чуть розоватые глаза. Пигментации почти нет. Как правило, носит темные очки.

Модести протянула портсигар, и Фрейзер взял сигарету.

— Хотела бы я знать, что он затевает сейчас, — Модести задумчиво крутила сигарету между пальцами. — Он решил, что мы обсуждаем с вами какое-то дело, и, похоже, ему это не понравилось.

Фрейзер мрачно кивнул.

— Я догадываюсь, о чем он подумал. Ты не собираешься прихлопнуть его в качестве подарка Тарранту? Вряд ли старик мечтает иметь его чучело у камина, но мысль неплоха.

Модести выпрямилась.

— Когда они появились, ты начал что-то говорить о сэре Джеральде, помнишь?

— Я хотел сказать, что его голова скоро покатится.

— Голова Тарранта?!

— Да.

Фрейзер стряхнул пепел с сигареты. Его глаза сердито сверкнули.

— В прошлом году мы немного урезонили красных в Сингапуре. Паршивая работенка, как, впрочем, большая часть того, чем нам приходится заниматься. Конечно же, местные власти дали нам неофициальное благословение, и все прошло очень гладко. За исключением того, что один бюрократ из их разведывательного управления дал письменное заключение о результатах операции — изложил на бумаге все детали, хронометраж каждого эпизода, даты, время, имена, короче — все. Каким-то образом этот документ попал к Брюнелю. Об этом узнала Москва и предложила ему хорошие деньги. Когда они дадут этим бумагам огласку, разразится скандал. Добропорядочные граждане разорутся о вмешательстве разведки во внутренние дела других стран, и тогда срочно понадобится козел отпущения. Им может быть только Таррант.

Модести нахмурилась.

— Ты сказал, Москва предложила ему деньги? Если Брюнель еще не продал бумаги, почему бы их не перекупить?

— Не получится. Брюнелю нужен список наших агентов в Праге. За это Москва его озолотит.

— И Брюнель рассчитывает, что Таррант сдаст ему своих людей в Чехословакии? — с недоверием спросил Уилли.

Фрейзер пожал плечами.

— Похоже, ты не знаешь, что сейчас происходит на верхних этажах разведки, Уилли. Наша игра с каждым днем все больше и больше напоминает биржу: обмен шпионами, заключение сделок. Ты покупаешь, продаешь — если, конечно, можешь себе это позволить. Или крадешь. А если не можешь украсть то, что тебе нужно, то крадешь что-то другое и, нажимая на необходимые рычаги, в конце концов находишь способ получить то, ради чего ты все это затеял.

— Таррант не станет разыгрывать чешскую агентуру, — слова Модести прозвучали как категорическое утверждение.

На лице Фрейзера появилось выражение досады.

— Полагаю, наши хозяева мечтали бы разделить твою уверенность. Им совсем ни к чему политический скандал, связанный с разведкой, да и горстку чехов не так уж сложно заменить другими. Но они не могут подтолкнуть Тарранта к этому шагу. Порой ему приходится жертвовать людьми, но, Боже праведный, он же не отдает их на заклание!

Уилли Гарвин потер подбородок.

— Не думаю, что, убрав Брюнеля, мы сможем радикально изменить ситуацию, — сказал он с сомнением.

— Это была всего лишь неудачная шутка, — Фрейзер раздраженно махнул рукой, — я мог бы быстро избавиться от него, но какой смысл, это все равно не поможет. Бумаги, вот что нам нужно.

— Ты уверен, что они не фальшивые?

— Настоящие, как алмаз «кохинор». Я видел их.

— Что-о? — Уилли недоверчиво уставился на него.

— Я видел их три дня назад, в доме на углу Уэлбери-сквер. Брюнель арендовал этот особняк на месяц. Мне предъявили эти бумаги, и я убедился, что они подлинные. Причем они показали не фотокопии, тогда б еще могли возникнуть сомнения, а те самые бумаги. Оригиналы. В тот момент мне хотелось лишь одного — умереть.

— А почему бы тебе не подставить Брюнеля? — спросил Уилли. — Арестуй его, скажем, за хранение или торговлю наркотиками, а потом иди и забирай свои бумаги.

— Я бы рад, дружок, — хмыкнул Фрейзер, — да боюсь, ничего не получится. Для хорошей подставки нужно задействовать очень много специалистов. Нет, это слишком шаблонно. Таррант вернется из Штатов, встретится с Брюнелем и скажет ему, что сделка не состоится. Затем сингапурские бумаги пойдут в Москву, здесь крепко запахнет горелым, и Таррант отправится за решетку.

— Где Брюнель хранит эти бумаги? В сейфе?

— Естественно. В сейфе особняка на Уэлбери-сквер.

— Значит, надо найти человека, который бы его вскрыл. Например, Питерсен, если он еще в Англии, или Блайми. По-моему, ты его раньше привлекал к такой работе.

— Провернуть такую работу, когда для подготовки всего пять дней? Даже не рассчитывай, Уилли. Подумай, сейф конструкции Бердака и Зейдлера. Полтонны бронированной стали и намертво вделан в стену. Когда-то особняк принадлежал старому де Грюилю, а после его смерти здание приобрела компания по торговле недвижимостью. Он держал в этом сейфе драгоценности на полмиллиона гиней.

Уилли отставил чашку и откинулся на стуле. Дело плохо, мрачно подумал он. В такой ситуации невозможно найти ничего утешительного, Принцессе тоже, кажется, не по себе. Он повернулся к Модести. Она сидела, опустив голову на сложенные руки, взгляд ее был задумчивый и немного сонный. Лоб прорезали две вертикальные складки, нижняя челюсть слегка выдвинулась вперед. Уилли почувствовал легкое возбуждение: он знал эту позу, знал это выражение лица.

— И Брюнель решил, что мы обсуждаем с тобой именно этот вопрос? — Модести повернулась к Фрейзеру.

— Не сомневаюсь, — он издал короткий смешок. — Что ж, по крайней мере, они проведут несколько бессонных ночей, ожидая твоих действий.

— Досадно! — Модести с силой провела ладонью по щеке. — Особенно если учесть, что у нас так мало времени.

Уилли довольно улыбнулся и махнул официанту, требуя счет. Фрейзер наклонился вперед и тихо прошипел:

— Модести, у тебя нет ни малейшего шанса. Этот дом напичкан сигнализацией по самую крышу. Чтобы вскрыть сейф, потребуется не меньше двенадцати часов.

Модести кивнула и, пока Уилли подписывал счет, убрала в сумочку портсигар и зажигалку. Когда Рауль пожелал им доброго вечера и удалился, Модести сказала:

— Допускаю, что это из области невозможного, но давай хотя бы оценим ситуацию на месте.

Она улыбнулась и щелкнула замком сумочки.

— В конце концов, если мы с Уилли справимся, это будет неплохое решение проблемы подарка Тарранту.

Услышав звук зуммера, Брюнель лениво перекатился через упругое теплое тело лежавшей возле него девушки с белыми волосами, столь же неторопливо облачился в пижаму с монограммой его имени на кармане и завязал пояс широкого халата.

Сейчас Брюнель чувствовал приятную усталость и легкую слабость. Лиза отдалась ему как всегда страстно и восторженно. То, что эти чувства были имитацией, его ничуть не волновало. Лиза, словно почувствовав, что Брюнель думает о ней, приоткрыла глаза и улыбнулась.

Бесценное приобретение эта Лиза, подумал Брюнель, она вполне стоит всех сложностей, через которые он с ней прошел. Полезна во всех отношениях. Да, альбинос, но это не умаляет ни ее достоинств, ни красоты, хотя она сама считает иначе.

— Возможно, потребуется, чтобы ты соблазнила человека по имени Гарвин, — Брюнель поиграл тяжелыми кистями пояса, — скорее всего, он поймет, что это я подкладываю тебя под него, но это не имеет значения. Он по-своему привлекателен и знает об этом, поэтому у него может возникнуть мысль использовать тебя в своих целях. Ты его не разочаровывай. Все подробности позже.

Брюнель вышел из комнаты. Лиза проводила его взглядом. Даже не удосужился пожелать спокойной ночи! Лиза встала, прошла в ванную и включила душ. Она чувствовала себя разбитой, как всегда после любовных игр с Брюнелем, и это начинало ее беспокоить. Так не должно быть. Лиза стояла неподвижно, ожидая, что сейчас голоса в ее голове начнут свой укоризненный шепот. Но голоса молчали, и она расслабилась, понимая, что и за этот непродолжительный отдых ей придется расплачиваться угрызениями совести.

Она не могла точно припомнить, когда голоса впервые зазвучали в ее голове. Несколько лет назад, точнее она сказать не могла. Воспоминания о прежней жизни, о жизни до появления голосов, были смутны и обрывочны.

Иногда голоса молчали по нескольку дней, иногда даже неделями, но и тогда ее жизнь была подчинена им, потому что она знала: они обязательно вернутся!

Лиза никому не рассказывала о голосах, даже Брюнелю: они запретили ей это делать. Это было странно — голоса любили Брюнеля, во всяком случае, они всегда были довольны, что она ему послушна. Лиза не знала, чьи это голоса, и давно перестала над этим задумываться. Они просто были. Сами по себе.

Когда они впервые зазвучали, Лиза испугалась, но подчинилась: то, что они от нее требовали, было легким и простым. Но вскоре голоса стали приказывать ей делать то, чего она боялась, к чему испытывала отвращение, — вначале с Брюнелем, потом с другими. Сейчас Лиза уже привыкла к тому, что голоса распоряжаются ее телом, но боялась, что последуют и другие приказы — еще более страшные.

Лиза не осмеливалась обнаружить свой страх, не смела даже подумать о своих ощущениях, потому что это было запрещено. Голоса всегда правы, даже когда заставляют ее убивать. Они бесстрастны и всеведущи, они заставили ее понять, что ей дарована единственная привилегия — верно служить им, ибо сама она слишком глупа и никчемна. Если она испытывала отвращение, внутренне сопротивлялась их приказам, ее начинала мучить совесть.

Лиза знала, что Брюнель доволен ею. В тех редких случаях, когда она не оправдывала его надежд, в голове ее всю ночь напролет звучали гневные чеканные слова, и от бесконечного их повторения Лиза едва не лишалась рассудка. Но сейчас голоса были довольны и ничего от нее не требовали.

В сознании Лизы вдруг возникла неясная мысль, а вместе с ней ощущение смутной тревоги, которую она быстро подавила: Брюнель хотел, чтобы она соблазнила одного человека по имени… Гарвин, кажется? Но если это дурной человек, враг голосов, они могут потребовать, чтоб она выполнила одну из тех своих обязанностей, перед которыми она испытывает страх.

Лиза поежилась, вспоминая, что они, голоса, заставили ее сделать с человеком в Руанде. Конечно, это было сделано для его же блага, но задание едва не свело ее с ума, и она обрадовалась, когда он сбежал, хотя это очень дурно с ее стороны…

Лиза тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Ее удручала собственная слабость. Немного повернувшись, она с отвращением посмотрела на отражение своего нагого тела в огромном зеркале. Уродка! Мерзкая уродка с белыми патлами! Будь благодарна, что голоса снизошли до такого создания. Будь благодарна и подчиняйся.

Лиза замерла, надеясь, что голоса услышат ее мысли и одобрят их, но ничего не произошло, голоса молчали. Она выключила душ, вытерлась, накинула на себя простыню и, вернувшись в спальню, подошла к длинному стеллажу с книгами. Когда выдавалась свободная минута и не было никаких других дел, она наслаждалась покоем и жила совсем другой жизнью, которая раскрывалась перед ней на страницах книг.

Больше всего она любила исторические романы. Никаких детективов, мистики и замешанных на сексе триллеров! К счастью, здешняя библиотека состояла главным образом из мемуаров и произведений классиков прошлого. Самая безмятежная часть ее жизни проходила именно здесь, среди современников королевы Виктории и короля Эдуарда, которые нисколько не сомневались, что если мир и изменится после них, то лишь совсем незначительно.

Лиза сняла с полки «Золотые годы» — антологию произведений писателей викторианской эпохи, положила ее на подушку, а сама устроилась у туалетного столика с зеркалом и принялась за маникюр. Брюнель не любил длинных ногтей и постоянно настаивал, чтобы она покрывала их ярко-красным лаком, хотя это лишний раз подчеркивало белизну волос и кожи.

Адриан Чанс сидел в глубоком кресле у зашторенного окна кабинета. На журнальном столике, у его локтя, лежал «кольт 357», рядом — наполовину опорожненный стакан виски с содовой — единственная порция спиртного, которую он позволит себе этой ночью.

Было начало четвертого утра; Адриан только что сменил Жако. Его любимые журналы с голыми девочками валялись на краю стола. Адриан даже не глядел в их сторону. Ему было скучно, настолько скучно, что одна мысль о перемене позы вызывала отвращение. Он лениво подумал о Лизе. С тех пор, как он был с ней, прошло четыре дня. Совсем немного. Через какое-то время Брюнель позволит ему новое свидание. Такая доступность немного расхолаживает. Некоторое время он размышлял о том, что чувствует и думает Лиза в такие мгновения, но вопрос не слишком интересовал его, и Адриан вскоре забыл о нем: он давно пользовался Лизой как живой игрушкой и потому не мог относиться к ней как к личности.

Он зевнул и безразличным взглядом окинул кабинет. Последние четыре дня они не покидали дом, ждали Блейз и Гарвина. Адриан был убежден, что они не придут, и это его огорчало. Хотя были кое-какие обнадеживающие признаки, например, подозрительные телефонные звонки. Один раз позвонил мужчина, представившийся страховым агентом, и договорился с Брюнелем о встрече, но так и не пришел.

Заглядывали в особняк и посетители. Трое мужчин и две женщины. Одни собирали пожертвования на бедных, другие проводили социологический опрос, одна пара назвалась коммивояжерами и оставила проспекты бытовых электроприборов. Адриан ни на секунду не сомневался, что они не те, за кого себя выдают, но, увы, никто из них не был Модести Блейз или Уилли Гарвином. Возможности маскировки все же не безграничны. Если знаешь, как выглядит человек, и предполагаешь, что он может заявиться в гриме, ему ни за что тебя не провести.

Все это были попытки направить их по ложному следу. Так считал Брюнель, и Чанс разделял его точку зрения. Скорее всего, игру в подставных затеял Фрейзер. Но на что он рассчитывал? Чанс считал, что у них ничего не получилось и они бросили эту затею. Жаль, что столь сложные меры предосторожности приняты напрасно. Надо было оставить им хоть какую-то лазейку, и тогда Блейз и Гарвин наверняка бы попались.

Чанс отпил виски и прислушался к шуму снаружи. Звук показался ему знакомым. По дороге ехала какая-то машина на гусеничном ходу. Двигатель работал тихо, но под тяжестью гусениц дрожала вся улица. Еще одно механическое чудовище для работ на стройке. Что они все время гоняют их по ночам? Вот и прошлой ночью сюда пригнали два бульдозера.

Чанс встал и приподнял штору — неповоротливый гусеничный подъемный кран огибал особняк. Чанс подошел к сейфу и провел ладонью по гладкой стальной крышке. Великолепный сейф. Надежный.

Но что-то беспокоило Адриана, какая-то крохотная заноза в подсознании. Он попытался установить причину тревоги и внезапно понял: слишком тихо.

Вот оно что! Это кран остановился. Но почему?

И вдруг все здание содрогнулось, словно на него обрушился удар гигантского молота. Чанс почувствовал, как вздрогнул пол у него под ногами, с потолка рухнул кусок штукатурки. Рука, лежавшая на крышке сейфа, онемела. Удар пришелся именно в это место, чуть выше сейфа.

Адриан отпрыгнул в сторону и схватил пистолет. От нового удара у него зазвенело в ушах. Обернувшись, он увидел падающие на пол кирпичи, а рядом с сейфом уже зияла огромная дыра, от которой во все стороны расходились широкие трещины.

Лицо Чанса перекосила гримаса. Его мозг отказывался воспринимать происходящее. Следующий удар вдребезги разнес стену, в которую был вмурован сейф.

Снизу что-то кричал Жако. Еще один глухой удар, и в комнату рухнул огромный кусок стены. Следующий удар снес остатки кирпичей рядом с сейфом, и Адриан увидел этот невероятный молот.

Это был огромный стальной шар диаметром около двух футов, на ржавой поверхности виднелись глубокие царапины. Двумя толстыми тросами шар крепился к массивной стальной цепи. Округлившимися от страха глазами Чанс следил, как натягиваются тросы, и чудовищный молот снова исчез в проломе стены. В какой-то момент он зацепил край сейфа, развернул его, окончательно нарушив соединение со стеной, и скрылся в темноте.

Оправившись от шока, Чанс бросился к отверстию. На дороге стоял гусеничный подъемный кран, его кабина управления медленно поворачивалась, тросы вновь натянулись, и стальной шар качнулся вперед, словно гигантский маятник. Он опять несся к своей цели, и Адриан бросился из комнаты. В последнее мгновение он успел заметить, что на улице появился еще один механизм. Рядом с подъемным краном, словно шакал, ждущий, когда лев окончит свой пир, стоял бульдозер, к стальным рычагам-шарнирам которого был прикреплен массивный ковш с длинными зубьями.

Очередной удар. Стена над сейфом раскололась надвое, засыпав сейф обломками кирпичей.

Распахнув дверь кабинета, Адриан Чанс столкнулся с Жако и Брюнелем. Пыль стояла столбом.

— Что происходит?

Брюнель придерживал спадающий с плеч халат.

— Они используют таран! Что-то вроде молота или копра! — Чанс перевел дыхание, на покрытом пылью лице проступили капли пота. — Они пытаются вытащить сейф!

Он ринулся вниз по лестнице. Жако топал у него за спиной. Брюнель спускался, не торопясь.

Войдя в спортивный зал, Таррант остановился. Здесь было темно, только в самом дальнем конце горело несколько ламп дневного света, что делало эту часть зала похожей на сцену. По радио передавали попурри из песен «Битлз». Облаченная в гимнастическое трико, Модести работала на перекладине.

Всем видам спорта Таррант предпочитал гимнастику, здесь красота женского тела была особенно выразительной. Движения требовали идеальной координации всех мышц, а на перекладине спортсменки испытывали нагрузки, не уступающие тем, которые возникают на центрифуге для тренировки космонавтов, для выполнения таких упражнений необходима в полном смысле слова мужская сила.

Таррант впервые видел Модести на перекладине и наблюдал за ней с явным удовольствием — она выполняла большие вращения и всякий раз, пролетая над перекладиной, меняла захват. Спустя примерно минуту Таррант понял, что она импровизирует: Модести вращалась плавно, словно тело ее было полностью расслаблено, одно движение незаметно переходило в другое без каких-либо видимых усилий. В конце концов она оторвалась от перекладины, сделала в воздухе сальто и легко опустилась на маты. Потом подошла к приемнику и повернула ручку настройки.

Таррант продолжал стоять в тени, наблюдая за Модести. В ее поведении не было признаков беспокойства или озабоченности, напротив, она выглядела отдохнувшей и очень юной. Это казалось ему несколько странным: по сообщению Фрейзера, которое он получил в аэропорту, Модести Блейз провела какую-то ошеломительную операцию и теперь настоятельно требовала свидания с ним. Раньше в ее лексиконе никогда не было слова «настоятельно». Это могло означать только одно: она крайне нуждается в его помощи, поэтому он и отправился немедленно в бар «Тредмилл». Брюнель и сингапурские бумаги могут подождать. Таррант чувствовал себя в долгу перед Модести и сейчас был рад, что может оказать ей хоть какую-то услугу.

Тем временем Модести нашла другую станцию, и из приемника полилась музыка к балету «Лебединое озеро». Из душевой вышел Уилли Гарвин. На нем были свободные белые брюки и черная майка, в руках он держал два похожих на фехтовальные маски шлема и щитки для ног.

— Ага! — весело крикнул Уилли. — Теперь мы исполним мой балет, Принцесса. Надо немного размяться и попрыгать. Единственный балет, который я понимаю. Во время всех остальных меня в самые неподходящие моменты разбирает смех.

Модести повернулась, отбросила со лба прядь волос и улыбнулась.

— Ты бесчувственное чудовище, Уилли. На следующий день рождения я постараюсь достать тебе в подарок живую душу.

Уилли бросил шлемы и щитки на пол.

— А как тебе нравится вот это?

Он высоко подпрыгнул и гигантскими прыжками понесся по залу, выбрасывая ноги и размахивая руками, — это был безукоризненно выполненный бурлеск-пародия на «Танец маленьких лебедей», и Уилли подчеркивал это гримасой, которая, по его мнению, должна была означать порыв вдохновения.

Модести зааплодировала. А когда зазвучала другая мелодия, сделала серьезное лицо и встала на кончики пальцев. Затем отвела руки назад, грациозно откинула голову и, слегка разведя ступни, побежала навстречу Уилли.

— Отлично!

Уилли принялся кружить вокруг Модести, а она изобразила на лице страх, комично закатила глаза и, сделав серию пируэтов, стала отступать назад. Яростно сверкая глазами, Уилли преследовал ее. Они оба исполняли классические балетные па, но при этом движения их были подчеркнуто гротескны, в результате чего представление скорее напоминало фарс.

Уилли настиг Модести, обхватил ее за талию и высоко поднял на вытянутых руках. Она скрестила чуть согнутые в коленях ноги, и Таррант залюбовался классической балетной поддержкой. Уилли плавно опустил партнершу. Она коснулась кончиками пальцев пола и присела, словно без сил, изображая испуг. Уилли немного отступил назад, сделал фуэтэ и, делая вид, что берет ее лицо в ладони, поднял Модести на ноги. Они продолжали свой импровизированный танец, и по-прежнему их движения, прыжки и пируэты оставались откровенной пародией на традиционные ходы классического балета.

Таррант виновато опустил глаза: получилось, что он подглядел игру, которая не предполагала участия в ней посторонних.

Таррант сокрушенно вздохнул, но чувство вины уже улетучилось: в конце концов, зрелище доставляло подлинное эстетическое наслаждение, и, стоя в темноте, он принялся без всякого смущения наблюдать за великолепной актерской работой Модести Блейз и Уилли Гарвина.

Вскоре все закончилось — Уилли еще раз поднял Модести и подошел к перекладине.

— Хватайся!

Он резко подбросил Модести, она ухватилась за тонкий стальной стержень, сделала полный оборот и, исполнив изящное сальто, легко опустилась на мат, слегка прогнулась назад и с достоинством поклонилась Уилли.

Он весело рассмеялся.

— Такому соскоку позавидовала бы сама Ольга Корбут!

— Вот ты ее и научи, Уилли.

Модести откинула волосы назад, лицо ее раскраснелось.

— Если у нее есть муж, боюсь, он будет ревновать.

Уилли наклонился и поднял брошенные на пол маски и щитки.

— А теперь давай поработаем с палками.

Таррант тихо вышел из зала и, подождав несколько секунд, резко распахнул дверь.

— Доброе утро.

— Доброе утро, сэр Джеральд. — Модести и Уилли бросились ему навстречу. — Мы не думали, что вы придете так рано, вот здорово! Хотите кофе? А может, вы голодны?

— Нет, благодарю вас.

Таррант поцеловал Модести руку.

— Очень рады видеть вас, сэр Джеральд, — Уилли помог Тарранту снять пальто, — быстро же вы до нас добрались.

— Самолет прилетел вовремя, так что я к вам прямо из Хитроу, — улыбнулся Таррант, — в сообщении Фрейзера говорится, что вы хотите видеть меня незамедлительно.

Модести и Уилли обменялись взглядами.

— Фрейзер склонен к преувеличениям, — сказала Модести, — вы сами это прекрасно знаете. Мы действительно хотели видеть вас, но думали, что сначала вы все же поедете к себе, а встреча могла бы состояться в удобное для вас время.

Таррант пожал плечами.

— Я никогда не отказывал Фрейзеру в праве на инициативу. Полагаю, у него были основания настаивать на немедленном контакте. Итак, у вас неприятности?

— Фрейзер выразился именно так?

Таррант нахмурился.

— Его сообщение оставляет двусмысленное впечатление. Мне показалось, что вам требуется моя помощь.

Модести улыбнулась.

— Садитесь, сэр Джеральд. Уилли, по-моему, пора открывать шкафчик.

Таррант сел на стул, положил руки на колени и, прищурившись, внимательно посмотрел на Уилли и Модести. Они широко улыбались ему, и он вдруг понял, что эти улыбки означают не что иное, как самое дружеское расположение, любовь и преданность. Он провел пальцем по усам. Эти двое делали для него самую сложную работу, на теле каждого из них есть раны, которыми они обязаны одному лишь ему. И несмотря на это, они питают к нему самые дружеские чувства, думал Таррант. Удивительно!

— Ну так в чем все-таки дело? — спросил он.

— Одну минуту, — Модести прошла через зал и скрылась в мастерской Уилли.

— Вообще-то мы хотели, чтобы все было торжественно, — сказал Уилли, — торт, свечи и все такое. Но поскольку мы ждали вас не раньше полудня, придется обойтись скромным ритуалом.

— Торт? О чем ты, черт возьми, Уилли?

— Подарок к вашему дню рождения. Принцесса занималась им последние две недели.

— Мой день рождения? Сегодня? — Таррант поднял глаза и недоуменно уставился в потолок. — Да, совершенно верно. Но, Боже праведный, в моем возрасте такие праздники уже не отмечают!

Модести вернулась, держа в руках небольшой пакет, обернутый в коричневую бумагу и заклеенный липкой лентой.

— Вам это может показаться смешным, — сказала Модести, — но я не знаю, когда мой день рождения, поэтому я праздную его три раза в году. Простите, что мы не украсили его и не перевязали цветной лентой, — сказала она, вручая Тарранту сверток, — но не обращайте внимания. — Она встала за спиной Уилли и обняла его за талию. — От Уилли и от меня, с любовью.

Таррант ощупывал сверток. Редкая книга? Нет. Что-то мягкое, вряд ли это может быть переплет.

— Когда я был моложе, значительно моложе, — кашлянув, произнес Таррант, — мне всегда хотелось угадать подарок, не раскрывая его.

Уилли усмехнулся.

— В данном случае я не стал бы даже пытаться. Выбирала Принцесса, подарок весьма специфический. Могу только сказать, что это подлинник.

Таррант достал из кармана перочинный нож и открыл лезвие. Очень мило с их стороны, действительно трогательно. Он усмехнулся про себя и подумал, что это вполне можно рассматривать как прощальный дар. Конечно, отхватив ему голову, правительство не пожалеет для его трупа рыцарского звания, но что может быть ценнее подарка друзей!

Он разрезал оберточную бумагу, и в руках его оказалась стопка измятых линованных листов бумаги, исписанных округлым канцелярским почерком. Таррант мельком пробежал верхнюю строку, и сердце его учащенно забилось. Прежде он не видел этих бумаг, но знал, как они выглядят. После переговоров с Брюнелем Фрейзер описал их до мельчайших подробностей.

Несколько мгновений Таррант не сводил взгляда с документов. Хорошо хоть руки не затряслись, машинально подумал он и неуверенно поднял глаза.

— Подлинник, — повторил Уилли. — Оригинал.

— Боже всемогущий, — запинаясь на каждом слове, сказал Таррант, — сколько же это вам стоило?

Уилли засмеялся.

— Вопрос бестактный, — Модести пожала плечами, — это все-таки подарок. Ну хорошо, вам я скажу: ничего не стоило, потому что мы это украли.

— Так дешевле, — глубокомысленно заметил Уилли.

— Из особняка Брюнеля? Из его сейфа? Моя дорогая, но это невозможно, мы проанализировали все варианты…

Таррант замолчал и посмотрел на бумаги. Он постепенно приходил в себя. Отложив документы, Таррант встал, поцеловал Модести руку, потом расцеловал ее в обе щеки и крепко сжал ладонь Уилли.

— Большое спасибо за подарок, — Таррант церемонно поклонился обоим, — огромное спасибо. Это именно то, о чем я мечтал. А теперь, если не возражаете, я хотел бы устроить ритуальное аутодафе.

— Электропечь к вашим услугам, — улыбнулся Уилли.

Компания прошла в мастерскую. Облегченно вздохнув, Таррант швырнул пачку сингапурских бумаг в миниатюрную электропечь. Спустя минуту он переворошил щипцами горстку серого пепла.

— Надеюсь, вы понимаете мои чувства, — удовлетворенно произнес Таррант, — боюсь, словами я не сумею их выразить.

— Очень рады за вас.

Модести взяла его под руку, они вернулись в спортивный зал, и Таррант снова уселся на свой стул.

— Конечно же, все затеял Фрейзер?

— Вовсе нет. И пожалуйста, не сердитесь на него. Мы просто посоветовались с ним, что подарить вам на день рождения. Разговор происходил в «Легенде», там случайно оказался Брюнель, и Фрейзер довольно мрачно, хотя и мимоходом, упомянул о бумагах. Вот мы и прибрали их к рукам.

— Но каким образом, моя милая? Мы даже не планировали их изъятие.

— Короче, сюрприз удался. И, насколько я понимаю, вы еще не просматривали утренние газеты?

— Нет. — Таррант вспомнил, что обычно Фрейзер присылает газеты с шофером, но сегодня их почему-то не было. — Так, теперь мне все ясно. Видимо, в них опубликовано нечто такое, что могло бы насторожить меня, не так ли? А Фрейзер решил не портить сюрприз.

Модести улыбнулась.

— Наверное, поэтому он и оставил такое сумбурное сообщение — чтобы из Хитроу вы сразу же ехали сюда. Надо же, в нашем Джеке появляется что-то человеческое!

— Я знаю, вы не из тех, кто коллекционирует собственные подвиги, — сказал Таррант, — мне никогда не удавалось добиться от вас подробного отчета — ничего, кроме двух-трех невразумительных фраз. Но, боюсь, в данном случае вам придется сделать исключение. Все-таки сегодня мой день рождения.

Уилли вынес из мастерской пачку утренних газет и сложил на столике рядом с Таррантом.

— Читайте. Только не обращайте внимания на громогласные заявления, что полиция уже вышла на след. Мы заблокировали все линии, по которым может пройти расследование. Кажется, все, Принцесса.

Они оставили Тарранта наедине с газетами и принялись прилаживать защитные щитки. Несколько мгновений он смотрел в их сторону невидящими глазами и наконец взял верхнюю газету. На первой полосе была фотография крана-стенолома, а под ней — снимок стены особняка с громадной дыркой. Заголовок гласил: «СУПЕРВЗЛОМЩИКИ! Фантастическое ограбление в самом центре Лондона!» От восхищения у Тарранта перехватило дыхание. Он довольно хмыкнул и начал читать.

Почти все газеты писали одно и то же, но Таррант внимательно прочитал каждую.

Возникает несколько вопросов, подумал он. Хотя нет, все предельно ясно: следы, по которым можно было бы вычислить, где достали оборудование, запутал Фрейзер. Следовательно, все технические детали операции прояснит он.

Во всех статьях и репортажах Брюнель фигурировал как иностранный бизнесмен. Он заявил, что ничего ценного в сейфе, установленном предыдущим владельцем особняка, не было, а сам Брюнель сейфом почти не пользовался и держал в нем немного наличности — от силы несколько сот фунтов. Так что грабители напрасно потратили силы и время.

Что ж, совсем неплохо, решил Таррант. Интересно, а что там было еще, помимо сингапурских бумаг?

Звонкий щелчок и последовавший за ним глухой удар отвлекли его от размышлений. Таррант поднял глаза и увидел, что Модести Блейз и Уилли Гарвин стоят в боевых стойках, у каждого в руках шестифутовая палка, напоминающая по форме биллиардный кий. То, что он принял за звонкий щелчок, было звуком удара дерева о дерево, когда же палка попадала по защитному щитку, раздавался глухой удар.

Таррант с удивлением отметил, что палки расположены в руках бойцов не симметрично, как это можно было бы предположить, вспоминая фильмы про каратэ.

Одна рука сжимала палку на расстоянии около фута от торца, другая — посередине. Это была основная, рабочая стойка, из которой соперники легко переходили в другие, сопровождая стремительные смены позиций резкими выпадами, ударами сверху, снизу, сбоку и короткими колющими ударами во все стороны.

Да, это были именно колющие удары. Таррант снова удивился: сам он неплохо владел саблей и эспадроном и прекрасно понимал преимущество уколов перед ударами сплеча, но такое примитивное орудие, как палка?..

Примитивное? Глядя на палки в руках Уилли и Модести, Таррант подумал, что в данном случае это слово неуместно. Модести как-то сказала, что Уилли считает палку самым совершенным холодным оружием, особенно если противник имеет численное превосходство, и, пожалуй, была права.

Наблюдая за ним, Таррант заметил, что палка Уилли вдруг с пронзительным свистом начала описывать вертикальные круги — точнее, это были не круги, а что-то вроде восьмерок, при этом Уилли даже не изменил захвата палки. В результате Уилли словно прикрылся непроницаемым щитом, который вращался перед ним, как гигантское колесо.

Модести пыталась пробиться сквозь защиту — вначале она сделала ложный выпад, целясь в обтянутые перчатками руки Уилли, а затем нанесла короткий боковой удар в середину восьмерки. Внезапно конфигурация плоскостей вращения едва заметно изменилась, и ударный конец палки Модести был с силой отброшен в сторону. Палка Уилли сделала оборот в противоположную сторону, тонкий конец ее был нацелен в защищенную шлемом голову Модести. Но она уже приготовилась к контратаке Уилли: перехватив свою палку широко расставленными руками и чуть приподняв ее горизонтально над головой, Модести парировала этот коварный удар. Практически не делая ни одного лишнего движения, Уилли возобновил вращение восьмерки, которое прекратилось, едва успев начаться: заостренный конец его палки едва заметно ушел с горизонтали и, обходя защиту Модести, поразил ее в жесткий щиток, прикрывавший солнечное сплетение.

Таррант услышал, как сбилось дыхание Модести, и увидел, что она сложилась пополам. Но, падая, Модести успела вытянуть руки вперед и центральной частью своей палки прижала к полу ударивший ее конец оружия Уилли. Свернувшись клубком, она выбросила ноги вверх, между широко разведенными руками, и весом всего тела надежно блокировала палку Уилли.

На мгновение они замерли в этом положении. Потом из-под маски Уилли послышался короткий смешок.

— Не любишь сдаваться, верно?

Модести встала на ноги и сняла маску.

— Хотела попробовать другой способ защиты против твоих самурайских штучек. Увы, очко за тобой, Уилли.

Таррант зааплодировал.

— Никогда не видел ничего подобного. Боюсь, теперь мне придется считаться со взглядами Уилли на палку.

Модести сняла с крючка полотенце и вытерла лицо.

— Здесь я безнадежно отстаю от него, мне редко удается даже просто коснуться его своей палкой. Если человек умеет обращаться с этим оружием хотя бы вполовину уровня Уилли, он может смело считать палку своим лучшим другом.

— Считайте, что вы меня убедили. Но, к сожалению, у вас не так много возможностей воспользоваться этим. Я хочу сказать, что как оружие самозащиты, которое вы все время носите с собой в сумке через плечо, палка вряд ли удобна.

Уилли отрицательно покачал головой.

— Я ни разу не пользовался палкой в реальных боевых ситуациях, да и вряд ли мне когда-либо это удастся. Но мы тренируемся, потому что это хорошо для муги.

— Муга? Не знаю этого слова.

Голос Тарранта звучал спокойно, почти лениво. Ему было интересно послушать об их экзотических, немного странных боевых искусствах, но подводить к этой теме надо было осторожно: почувствовав любопытство, они вполне могли переменить предмет разговора.

— Это слово японское.

Модести слегка нахмурилась — интуиция подсказывала Тарранту, что она сейчас думает о кульминации их последней операции, вновь анализирует свои действия.

— Японское? — переспросил Таррант. Он снова взял газету и сделал вид, что рассматривает снимки.

Модести кивнула с отсутствующим видом.

— В любом рукопашном бою присутствует муга. Это как короткое замыкание в мозгу: вы реагируете на движение противника подсознательно, но при этом делаете совершенно правильные ходы, — она неторопливо вытирала полотенцем шею. — Например, вам кто-то угрожает. Вы мгновенно оцениваете множество факторов — количество нападающих, скорость их перемещений, взаимное расположение, их координацию, намерения, защищенность тылов и так далее. Каждую секунду происходят изменения, фактически, их можно выразить математическими кривыми. Сознание не может обрабатывать информацию с такой скоростью. Для этого вам необходим компьютер, который подсказывал бы единственно верную последовательность действий. Если вы все делаете правильно, индикатор этих действий лишь мигает, и тогда у противника нет ни одного шанса. Это настолько невероятно, что иногда выглядит так, будто соперник вам просто подыгрывает. Так вот, компьютер мгновенного действия — это и есть муга.

Модести бросила полотенце Уилли и с силой потерла ладонями щеки.

— Только что моя муга была не на высоте. А о чем мы говорили?

— До муги? По-моему, ни о чем, — сказал Таррант, — вы сражались на палках.

Таррант понял, что вел себя абсолютно правильно: Модести уже вышла из задумчивости и больше ничего не скажет, но он уже вполне удовлетворил свое любопытство.

— Мне понравились газеты. Еще раз спасибо, примите мои поздравления. И позвольте осведомиться: а не было ли в сейфе Брюнеля еще чего-нибудь?

— Было, — Модести уселась на шкафчик рядом с Таррантом, — там было несколько связок документов. Насколько я понимаю, все зашифрованные. Нам они ничего не говорили, но Фрейзер от пары бумажек пришел в восторг. Они сейчас у него, так что вы сможете заняться ими на досуге. Кроме того, там еще было сорок тысяч долларов наличными, которые можно пропустить через банковские каналы — пойдут на благотворительность или что-нибудь в этом роде. Правда, Уилли хочет пожертвовать их в фонд «Бедствующие джентльмены плаща и кинжала». Организует его сам Уилли, и кроме него, об этом никто не знает. Так что, когда наступят тяжелые времена, он не пропадет.

Таррант улыбнулся и погладил газету.

— Вы поиздержались во время операции?

— Не так чтобы очень сильно, но если это доставит вам удовольствие, мы возьмем деньги. В сейфе было и кое-что еще. Мы оставили это у себя, так как, по-моему, это довольно любопытным образом связано с операцией Брюнеля в Танзании, участницей которой я невольно стала недели три назад. Сейчас я вам покажу.

Она повернулась к Уилли.

— Если тебя не затруднит, принеси, пожалуйста.

— Ну конечно.

Уилли скрылся в мастерской. Модести спрыгнула со шкафчика.

— Конечно же, вы можете оставить это у себя, но тогда я хотела бы сделать копию, если вы не возражаете.

— Что бы там ни было, вы имеете моральное право распоряжаться этим по своему усмотрению, — торжественно произнес Таррант, — в конце концов, вы же это украли.

В глазах Модести блеснули искорки смеха.

— По-моему, нам не стоит говорить о морали. Ни вам, ни мне.

— Замечательно. Тогда давайте поговорим о Брюнеле. Ваши дорожки недавно пересеклись, я правильно понял?

— Скорее не с ним, а с его громилами Адрианом Чансом и Жако Муктаром.

Модести вкратце пересказала ему события в Африке. С точки зрения Тарранта, — слишком в общих чертах: двое мужчин ворвались в больницу в маленькой африканской деревне, привязались к Джайлзу Пеннифезеру с расспросами об умершем человеке и избили, когда он не смог сказать им ничего вразумительного. Потом на сцене появилась Модести, вывела их из строя и отвезла в буш. Непонятно, что она там делала, никаких подробностей относительно того, что она просто назвала «выведением из строя».

Эти два типа представляют собой жуткую комбинацию, подумал Таррант. Похоже, «выведение из строя» было первоклассным зрелищем. Он с сожалением вздохнул и молча взглянул на подходившего к ним Уилли.

— Вот, — сказал Уилли и развернул кусок холста площадью около тридцати квадратных дюймов, с обратной стороны которого была изображена карта.

К карте был прикреплен цветной диапозитив с координатной сеткой. Все горизонтальные и вертикальные линии имели на полях слайда нумерацию от единицы до ста пятидесяти. На карте и на слайде были нанесены соответствующие друг другу опорные точки. Таррант наложил диапозитив на карту.

— Ручной работы, и превосходно выполненная, — сказал он, расправляя карту на коленях, — отмечены озера, реки и дороги, но нет ни одного названия. Так, посмотрим… Похоже, пунктиром обозначены границы. А вот это сужение территории кажется мне знакомым. Ну конечно же, узнаю эту группу островов! Это то самое место, о котором мы только что говорили, верно?

Он повел пальцем вдоль пунктирной линии.

— Часть Центральной Африки. Вот озеро Виктория, на севере кусочек Уганды, это Руанда и Бурунди, а здесь часть Танзании, граничащая с ними с востока. — Он поднял глаза на Модести. — Крупномасштабная карта. Что-то около четырех миль в дюйме.

— И очень подробная, — откликнулась Модести.

— Со слайдом. Обычная координационная сетка. Насколько я понимаю, здесь должна быть перекрестная ссылка двух координат, указывающая конкретное место на карте. Но где эти координаты и какое место ими отмечено?

— Этого мы не знаем, — пожала плечами Модести, — но считаем, что это имеет отношение к умершему человеку. А также к тому, ради чего гориллы Брюнеля припечатали беднягу Джайлза кастетом в живот.

— Похоже, вы правы, — согласился Таррант, — можно предположить, что Брюнель знает, о чем идет речь, но необходимые координаты ему неизвестны. Может быть, именно это он и хотел выведать у покойного?

За дверью послышался шум и кто-то, спотыкаясь и падая, ввалился в спортзал. Это был Пеннифезер.

— Думаю, это действительно камни, — сказал он радостно, — как же долго я решал эту задачу!

— Какие камни? — Уилли недоуменно хлопал глазами.

— У миссис Леггетт.

— Мы все поняли, Джайлз, — Модести пошла ему навстречу, — но камни могут немного подождать. Познакомься с моим старым другом сэром Джеральдом Таррантом.

— Мы уже представились друг другу и все такое прочее, — Джайлз дружески улыбнулся Тарранту. — Вы выглядели очень неважно, сэр, когда входили сюда. Сейчас намного лучше. Намного.

— Я получил хорошие известия, — Таррант слегка опешил от неожиданности. — Но разве это было так заметно?

— Джайлз очень наблюдательный врач, сэр, — извиняющимся тоном сказала Модести, — не обращайте внимания. Никто, кроме него, не мог бы этого заметить. Во всяком случае, с вами он изъясняется очень изысканно, сэр.

Джайлз решительно направился к перекладине.

— У вас есть эта штука? Вот здорово!

Он уже полез было на перекладину, но Модести остановила его.

— Погоди, Джайлз. Скажи, ты узнаешь это?

— Что?

Джайлз подошел ближе, и Модести подвела его к карте со слайдом. Джайлз взглянул на слайд, пожал плечами, потом взял карту и с угрюмой сосредоточенностью принялся изучать ее, держа на вытянутой руке.

— Обыкновенная карта, с озерами, дорогами. Правда, непонятно, что это за место.

— Это часть Танзании, и в том числе Калимба, где мы с тобой познакомились, Джайлз. И некоторые граничащие с ней государства. Ты раньше видел что-нибудь подобное? Я имею в виду эту карту и слайд.

— Боюсь, что нет. А где ты их достала?

— Помнишь тех двоих, которые заявились к тебе в Калимбе? Ну, те, о которых я говорила тебе здесь, в Лондоне.

— Да, конечно. Это было ночью. Как же зовут этого парня? Лебрун или что-то вроде того…

— Брюнель. Короче, прошлой ночью кто-то вскрыл его сейф, и там среди всего прочего были карта и слайд.

— Про сейф я читал в газетах. Как же тебе удалось раздобыть эти штуки?

— Удалось, дорогой. Это неважно. Важно другое — те люди считают, что умирающий тебе что-то рассказал.

Джайлз коротко рассмеялся.

— Бьюсь об заклад, что сейф раскурочила ты. И Уилли… Про какого умирающего ты говоришь?

— Которого пытали в Калимбе. Он говорил тебе что-то? Пожалуйста, постарайся вспомнить, Джайлз, напрягись!

— Мне совсем не надо напрягаться. Он мне ничего не говорил, — Джайлз передал карту Уилли.

— Он был без сознания все время? — спросила Модести.

— О Господи! Нет! У него были проблески сознания, но по большей части он бредил.

— Так, значит, он что-то сказал? Что именно?

— Я не знаю. Это же был иностранец, и бредил он не по-нашему.

Модести прижала руку ко лбу.

— Джайлз, с тобой легко спятить. Какой это был язык?

— Не французский, не испанский, не немецкий и не итальянский. Он был белый, если это как-то может помочь…

— Очень… миллион вариантов.

— Забудь об этом, Джайлз, — Уилли Гарвин хлопнул Джайлза по плечу, — пошли лучше на перекладину.

Странно, но Таррант мог бы поклясться, что глаза Модести загадочно блеснули. Джайлз снял свитер, споткнулся о тонкий трос растяжки и ухватился за перекладину. Он несколько раз отчаянно дернул ногами, подтянулся на несколько дюймов и бессильно повис, болтая ногами, словно огромная кукла из театра марионеток.

— Давай соберись, — подбадривал его Уилли. — И прекрати дрыгать ногами, все силы вкладывай в руки.

— Ладно, попробую, — буркнул Джайлз и, извиваясь, попробовал дотянуться подбородком до перекладины.

— Еще раз, — приказал Уилли, — немного расслабься, повиси и постарайся припомнить: если того парня пытали, то он, должно быть, взвыл от боли, когда ты начал обрабатывать раны.

— Ему уже было все равно, он ничего не чувствовал.

Джайлз с отвращением смотрел на перекладину и всем своим видом изображал сосредоточенность.

— Дыши ровно, не суетись. Сконцентрируй внимание на бицепсах. Так что он говорил?

— Все время повторял…

Джайлз дернулся всем телом, и голова его взлетела над перекладиной.

— Вспомнил!.. — радостно завопил он, отпустил руки и, ударившись подбородком о перекладину, свалился на мат. Сидя на полу и потирая ладонью челюсть, Джайлз уставился на Уилли.

— «Ньет!» Вот что он говорил, Уилли! «Ньет»! Наверное, он был русский, да?

— Недурно, Уилли, — негромко сказала Модести и улыбнулась.

Таррант одобрительно кивнул: Уилли очень умело прозондировал подсознание Пеннифезера. Вне всякого сомнения, Пеннифезер относится к категории людей, которые живут исключительно одним днем.

— Русский, — задумчиво протянул Таррант. — Месяцев семь назад на Запад перебежал некто Новиков. Технический специалист по спутниковой фотосъемке. Французы дали ему и его жене политическое убежище. Сейчас не помню, где они поселились, но несколько недель назад Новиков выехал из Франции. — Таррант глянул на Модести. — Наш друг Рене Вобуа из Второго бюро даст вам более подробную информацию; он кое-что задолжал Модести.

Модести отсутствующим взглядом смотрела себе под ноги; руки сложены на груди, голова чуть склонена в сторону.

Характерная поза, подумал Таррант: информации почти нет, но она уже анализирует ее. Та же муга, только на совершенно ином уровне. Модести производит расчеты, делает выводы… Скорее всего, они не имеют никакого отношения к формальной логике, но наверняка окажутся точными.

— Спутниковая съемка, — задумчиво произнесла Модести, — карта и слайд с координатной сеткой. Мне кажется, вы идентифицировали покойного, сэр Джеральд.

Джайлз сидел, скрестив ноги на полу, погруженный в собственные мысли.

— Интересно, что значит «шорок-дуа»? — пробормотал он еле слышно.

Все замерли.

— Что ты сказал, Джайлз? — с любопытством осведомился Уилли.

— «Шорок-дуа, што-один».

Джайлз несколько раз нараспев повторил слоги, которые звучали словно припев погребальной песни.

— Я только сейчас понял, что бедняга все время бормотал эти слова. Я просидел у его постели всю ночь и едва не сошел с ума: «шорок-дуа», «што-один». Боже, не удивительно, что потом я позабыл эту абракадабру!

Модести только слегка повернула голову, но в этом движении Таррант уловил с трудом скрываемое возбуждение.

— Это же цифры, только произнесенные по-русски, не так ли, Уилли?

— Очень похоже. Я умею считать на этом языке только до десяти, но могу сказать точно — «дуа» означает «два».

Таррант мысленно несколько раз повторил слова и сказал:

— Если позволите мне воспользоваться телефоном, через две минуты мы будем знать точный ответ.

— Конечно, сэр Джеральд. Телефон в мастерской.

Таррант кивнул и направился к двери. Модести подошла к Джайлзу и легонько пнула его босой ногой в колено.

— Вставай, Джайлз.

Джайлз поднялся — Модести обняла его и торжественно произнесла:

— А теперь, мой милый, тебе пора уйти в тень. Мне жаль расставаться с тобой, но у меня есть предчувствие, что нам с Уилли предстоит серьезная работа. Дела такого рода сопряжены с увечьями и даже смертью — если, конечно, ты не профессионал.

— Вроде того, что ты проделала в Калимбе? И снова против тех типов?

— Весьма возможно. Пока я ничего не могу сказать наверняка, но чувствую, что все идет к тому. Поэтому тебе лучше исчезнуть, Джайлз.

— Но мне некуда идти, правда.

— Мы все устроим.

— Вообще-то спасибо, но я говорю: нет.

Голос его звучал решительно.

— Пожалуйста, будь благоразумным, дорогой.

— Я очень благоразумен. Неразумно бежать от того, чего ты подсознательно боишься, — неважно, незнакомая ли это операция или негодяи вроде тех, которые пытают и запугивают людей. Мне отвратительна одна лишь мысль об отступлении. Всякий раз, когда человек сдается и уступает, его страх только растет и крепнет.

Таррант вернулся из мастерской и молча смотрел на слившихся в объятии Модести и Джайлза. Он слышал последние слова Джайлза: они могли показаться банальными и помпезными, но в устах Джайлза тирада не производила такого впечатления. Он высказал вслух то, что чувствовал, здесь не было и намека на позу — он даже произнес все это не очень охотно.

— Я хочу сказать, — продолжал Джайлз, — если тебе пришло в голову вышвырнуть меня из пентхауза, ради Бога, это твое право. Если какая-нибудь миссия предложит мне работу хоть на краю света, я поеду, не раздумывая. Но я не собираюсь прятаться под кроватью только потому, что какие-то кретины могут напасть на меня, если я останусь рядом с тобой. Черт побери, Модести, если все будут так себя вести, мы окажемся под каблуком у самых отпетых дегенератов! Например, у мафии.

Модести оценивающе посмотрела на него и, не разжимая объятий, тихо спросила:

— А что будет с бедной миссис Леггетт и минералами в ее желчном пузыре?

— Надеюсь, это все-таки камни… Что ты сказала? А, да ничего не будет, я ее прооперирую.

— К сожалению, я не умею спорить с тобой, Джайлз, — в глазах Модести светилось беспокойство, — проблема заключается в том, что ты абсолютно прав. Но люди вроде тебя просто не в состоянии выстоять против такого негодяя, как Брюнель. Тебя сотрут в порошок.

— А я и не собираюсь драться с ним. Но и убегать не стану.

— Знаешь, Джайлз, ты иногда бываешь таким болваном, что мне хочется тебя ударить.

Модести поцеловала Джайлза в щеку и повернулась к Тарранту.

— Вам сделали перевод, сэр Джеральд?

— Это названия чисел по-русски. Сорок два и сто один. Если исходить из обычной системы географических координат, я бы сказал, что это сорок два по горизонтали и сто один по вертикали.

— Давайте посмотрим.

Пеннифезер подошел к свисавшему с потолка канату и поплевал на руки. Уилли развернул карту и наложил слайд. Точка пересечения координат оказалась на территории Руанды, примерно в двадцати пяти милях западнее границы с Танзанией. Некоторое время они внимательно рассматривали карту, наконец Уилли сказал:

— Да-а, ожидали увидеть пещеру джинна, который выполнит три наших желания. Просто точка на карте, ничего особенного.

— Ничего особенного для нас, — Таррант выпрямился, — я заберу карту и слайд с собой. В нашем отделе картографии все тщательно проверят и дадут точное описание этого места. Если мы рассуждаем правильно, то здесь есть что-то, что можно зафиксировать со спутников.

Модести кивнула.

— Надо попробовать. Правда, у меня нет никакой надежды, что даже самая подробная карта даст нам конкретный ориентир, но, по крайней мере, мы получим консультацию военно-геодезического ведомства, а для работы это не лишнее.

Поколебавшись, Таррант отклонил предложение остаться на ленч и минут через пять начал собираться. Пока Модести помогала ему влезть в пальто, Таррант с ужасом следил за манипуляциями Пеннифезера — тот уже с минуту возился с тренировочной палкой, лихо крутил ее над головой, подбрасывал в воздух и наконец заехал острым концом себе по щиколотке. Таррант обреченно закрыл глаза: не дай Бог этот парень будет крутиться под ногами, когда Модести и Уилли придется вступить в поединок с командой Брюнеля.

Должно быть, Модести увидела выражение его лица, и в глазах ее промелькнул вызов, нечто вроде скрытой угрозы.

— Только, пожалуйста, не спрашивайте, что я в нем нашла, — сказала она с преувеличенным спокойствием.

— Я знаю, что ты несколько раз едва не погибла по моей милости, но припомни, разве я когда-нибудь позволял себе вольности по отношению к сотрудникам?

Модести облегченно вздохнула и рассмеялась.

— Простите. Мне все время приходится защищать его. Но не торопитесь делать выводы. Вы не видели его в его собственной стихии. А среди нас он действительно выглядит неуместно, общество безжалостных и хладнокровных профессионалов не для него. Но если бы вы только видели, как он делал кесарево сечение полумертвой африканке на полу тростниковой хижины, при свете фонарика!

— Господи! — Таррант в ужасе схватился за голову. — У меня самого полно недостатков, так что я тебе верю!

Из мастерской донесся телефонный звонок.

Через несколько секунд из мастерской в зал вышел Уилли. Он выглядел смущенным.

— Это Венг. Говорит, что минут пять назад в пентхауз звонил человек, который представился Брюнелем. Спрашивал, не может ли он заехать сегодня вечером к тебе, Принцесса. Примерно в половине седьмого. Венг сказал, что сейчас тебя нет, но пообещал связаться и перезвонить.

— Да… — медленно протянула Модести, — это может быть интересно. Ты сказал Венгу, чтобы он перезвонил и дал согласие на встречу?

— Естественно.

— Почему «естественно»? — встревоженно осведомился Таррант, — думаете, это разумно?

— Я уже так давно работаю с Принцессой, что знаю ее мысли наперед, — сказал Уилли.

— Если Брюнель хочет со мной поговорить, я не собираюсь от него прятаться. — Модести натянуто улыбнулась. — Думаю, мы получим информацию. А взамен не дадим ничего — так что мы теряем?

Таррант нахмурился.

— Головы. Брюнель потерял очень много, а он к этому не привык. Я бы посоветовал вам быть предельно осторожными.

В шесть пятнадцать вечера Модести Блейз сидела перед трюмо в своей спальне, задрапированной серебристо-серым и бледно-зеленым шелком, и придирчиво изучала свое отражение. На ней были черные обтягивающие брюки, желтая блуза и свободный пиджак.

Из ванной, натягивая темно-синий свитер, вышел Джайлз Пеннифезер.

— Ты выглядишь потрясающе, — заметил он мимоходом.

Модести встала.

— Спасибо, Джайлз. Теперь послушай меня. Когда придет Брюнель, тебе надо будет убраться отсюда. Устраивайся в моей студии и развлекайся гравировальными машинками. Только не трогай, пожалуйста, изумруд, который я приготовила для шлифовки.

— А почему ты не хочешь, чтобы я остался здесь?

— Потому что это не твоя профессия, дорогой.

Джайлз ухмыльнулся и провел ладонью по торчащим во все стороны волосам.

— Ты иногда обращаешься со мной, как с младенцем.

— Ничего подобного, милый, — Модести взяла его за руки и улыбнулась. — Может быть, как с невинным младенцем, но лишь иногда. Но ты же и есть ребенок, за это я тебя и люблю. Я же коварная, жестокая стерва, и не будь я такой, мне давно пришел бы конец. Я не могу изменить правила этой игры, слишком поздно. Но тебе лучше держаться от нее подальше, Джайлз.

Джайлз засмеялся и восхищенно провел кончиками пальцев по бровям Модести.

— Ты все время говоришь о себе чушь. А на самом деле ты очень милая.

— Милая?

Модести посмотрела на Джайлза чуть ли не с раздражением.

— Да ради Бога, Джайлз! Взгляни-ка!

Модести повернулась вполоборота, рука ее чуть сдвинула полу пиджака, и в ту же секунду он увидел направленный на него небольшой автоматический пистолет. Все произошло так быстро, что Джайлз даже не успел удивиться.

— Милая? Вполне возможно, что через полчаса мне придется сделать из одного человека сито, сквозь которое ты сможешь просеивать камни из желчного пузыря миссис Леггетт.

— Брюнель? А зачем?

— Если он попытается убить меня. Или Уилли.

Модести убрала пистолет в плоскую набедренную кобуру.

— Тогда правильно. Но ты действительно думаешь, что он может попытаться это сделать?

— Возможно. Более определенно сказать не могу, так как не знаю Брюнеля. Не знаю, мстительный ли он, действует ли по первому побуждению или это хладнокровный реалист. Как бы там ни было, я не желаю испытывать судьбу. И потому тебе придется убраться, Джайлз.

— Ну ладно. Но моя медицинская сумка будет наготове, и если понадобится, я его быстро заштопаю. Ты же не хочешь, чтобы у тебя весь ковер был заляпан кровью?

«Интересно, можно чем-нибудь шокировать Джайлза Пеннифезера?» — с удивлением подумала Модести и мрачно кивнула.

— Ты очень предусмотрителен, дорогой.

— Вот и хорошо.

Джайлз взял из шкафчика громадную сумку и направился к двери. Повернув ручку, он приостановился, задумался и авторитетным тоном заявил:

— Если тебе все же придется воспользоваться этой штукой, — он показал пальцем на бедро Модести, — делай это быстро.

— Слушаюсь, Джайлз.

Через пару минут Модести вышла в гостиную. Уилли Гарвин стоял перед большим зеркалом и, отогнув левый лацкан пиджака, внимательно изучал сдвоенные кожаные ножны, в которых лежали тонкие ножи для метания. В самых серьезных случаях он предпочитал пользоваться этим оружием.

— Экипировалась, Принцесса?

— Да, — Модести положила руку на бедро. — «Бизлей» двадцать пятого калибра.

Уилли кивнул и еще раз проверил, как скользят ножи в ножнах. Как и кобура Модести, эти ножны были сделаны из тончайшей, но почти не гнущейся кожи, которой во влажном состоянии придали нужную форму, идеально соответствующую контурам оружия. Внутренняя поверхность была тщательно обработана специальной пастой, состоящей из костного масла и графита, — это уменьшало трение до минимума и позволяло извлекать оружие практически мгновенно.

— Скорее всего, мы преувеличиваем опасность, — сказал Уилли, — но лучше быть чуть-чуть перестраховщиком, чем чуть-чуть мертвым.

Он оглядел комнату и передвинул кресло на пару футов.

— Посади его здесь, Принцесса. Тебе я предлагаю встать у камина, а я устроюсь на софе.

— Неплохо. При малейшем движении он попадает в вилку.

— Вы очень осторожны, — спокойно произнес Брюнель, — но судите обо мне неверно.

Он сидел в кресле, сложив руки на коленях. Его маленькие ножки едва касались пола.

— Я не ношу оружия, не угощаю сигаретами с сильнодействующими наркотиками, у меня нет часов, которые стреляют отравленными иглами, — никакой экзотики. И вообще, сам я не прибегаю к насилию.

Брюнель внимательно посмотрел на Уилли.

— Полагаю, Гарвин, вы пробьете мне руку ножом еще до того, как я опущу ее в карман?

— Горло, — вежливо уточнил Уилли.

Брюнель с серьезным видом кивнул и повернулся к Модести.

— Специалисты с восхищением отзываются о вашем владении пистолетом, мисс Блейз. Но, уверяю вас, сегодня вечером он вам не понадобится, так почему бы вам не расстегнуть пиджак?

— Вы о чем-то хотели поговорить со мной?

— Да. Но давайте вначале объяснимся. Я не Адриан Чанс и не Жако Муктар. Они очень эмоциональные люди, и с радостью бы вас убили. Я же реалист. Естественно, я сожалею о том, что мне пришлось потерять прошлой ночью, это очень серьезная потеря, но, поскольку ситуация необратима, я считаю инцидент исчерпанным. Вы верите мне?

— Вряд ли это имеет значение, — сказала Модести, — скорее это должно волновать тех, кто вас ограбил. Мы читали о случившемся в газетах.

— Ну конечно же! — Брюнель любезно улыбнулся. — Просто я хотел, чтобы вы знали, что я думаю об этом инциденте. Что же касается грабителей, то я искренне восхищен их профессиональными качествами. Мне доподлинно известно, что именно интересовало их в моем сейфе, но там было и кое-что еще, помимо небольшой суммы денег.

Он изящно взмахнул рукой и продолжал:

— И это кое-что вряд ли представляет сколь-нибудь серьезный интерес для нынешних владельцев. Но есть одна вещь, которая, как мне кажется, заинтересует вас. Могу я без риска для жизни залезть во внутренний карман?

— Если медленно, и при этом широко разведете полы пиджака.

— Благодарю вас.

Брюнель откинул полы пиджака и двумя пальцами извлек из внутреннего кармана длинный конверт. Держа его на виду, он достал сложенный в несколько раз плотный белый лист.

— Вас не затруднит взглянуть?

Уилли Гарвин сделал шаг вперед, взял бумагу и развернул. Ни один мускул не дрогнул на его лице, он передал бумагу Модести. Это была черно-белая фотокопия карты, которую они изучали сегодня днем, с приколотым к ней дубликатом слайда.

— Как вы понимаете, это копия, — сказал Брюнель, — и не единственная. Оригинал находился в сейфе. Как я уже говорил, я не жажду мести. И чтобы доказать это, хочу предложить вам участие в одном проекте, перспективы которого поистине безграничны.

— Вряд ли это нас заинтересует.

Модести передала карту и слайд Уилли — он уже было собрался вернуть их Брюнелю, но тот знаком предложил Уилли оставить их у себя.

— Я разочарован, — негромко произнес Брюнель, — однако готов рискнуть и объяснить, в чем смысл этой карты. Во мне все же теплится надежда, что, узнав ее назначение, вы передумаете.

Модести пожала плечами.

— Попробуйте, я готова выслушать вас.

— Вот и отлично. Не так давно в одной московской лаборатории работал некто Новиков. В его задачу входил всесторонний анализ результатов спутниковой фотосъемки. Однажды он обнаружил довольно странный феномен и очень тщательно проверил и перепроверил все исходные данные и параметры съемки. В результате выяснилось, что он открыл мощное и легкодоступное месторождение золота в малоисследованном районе Центральной Африки — в той самой местности, которая изображена на этой карте. Месторождение протянулось более чем на милю, причем эта территория никогда никого не интересовала. Значит, доступ к месторождению практически беспрепятственный. Вполне возможно, там есть и другие залежи золота.

— Одну минуту, — Модести бросила взгляд на потиравшего подбородок Уилли, — звучит заманчиво. Для выявления рудных пород обычно пользуются сцинтиллометрами, но, насколько я знаю, подобную съемку ведут с самолетов, а не из космоса.

— Вообще-то я не ученый, — заметил Брюнель, — но на меня работают очень крупные специалисты, которые сообщают, что русские разработали и вывели на орбиту новые спутники, позволяющие получать результаты, до того возможные лишь при аэрофотосъемке. Это подтверждает то, что рассказал мне Новиков. В любом случае, вопросов больше нет, так как после бегства на Запад Новиков тайно провел разведку местности. Золото там есть.

— Если это порода с низким содержанием золота, — Модести задумчиво смотрела на Уилли, — то, возможно, затраты на ее разработку не окупятся, особенно если в почве присутствуют сульфиды.

— Там золото россыпью, — улыбнулся Брюнель, — Новиков отобрал образцы. Я сам их видел. По-моему, это второй Клондайк. Затраты на добычу будут минимальными.

— Так, значит, Новиков пришел с этой идеей к вам? — спросила Модести.

— Именно.

— Почему?

— Когда я говорю о минимальных затратах, следует иметь в виду, что все весьма относительно. Приобретение концессии на разработку территории, приглашение специалистов, отбор проб и образцов, промывка золотоносного песка и выбор глубинных пород — все это требует участия очень опытного предпринимателя, который вложил бы крупную сумму и обеспечил защиту своих инвестиций. Новиков понимал, что я идеально подхожу на эту роль. Кроме того, я был, можно сказать, у него под рукой: может быть, вы не знаете, но в Руанде у меня большое поместье. Местные власти благодарны мне за то, что я участвовал и продолжаю участвовать в финансовых делах страны, и внимательно прислушиваются к моим советам и рекомендациям. Таким образом, я полновластный владыка в своем маленьком княжестве.

— Понятно. Продолжайте, пожалуйста.

Брюнель откинулся на спинку стула и сцепил пальцы.

— Новиков оказался очень жадным. Я предложил ему за идею большую сумму, но он отказался. Он требовал совершенно немыслимые проценты с прибыли. Удивительно, до чего капиталистическое сознание у этих коммунистов! И, кроме того, еще не дав мне точных координат этого места, он настаивал на гарантиях.

— То есть вы хотите сказать, что у вас нет координат месторождения? — Модести кивнула на карту в руках Уилли.

— Вот именно. Он понимал, что без него я не смогу найти золото. Досконально исследовать четырнадцать тысяч квадратных миль — а именно такова площадь изображенной на карте местности — для этого потребовалась бы целая жизнь. Авиаразведка исключается: эта территория принадлежит четырем государствам, которые весьма ревностно относятся к соблюдению своих прав, включая и несанкционированное вторжение в воздушное пространство иностранных самолетов.

— И как же вы поступили?

Брюнель развел руками.

— Пришлось пытать. Увы, он оказался крепким орешком. В конце концов он сумел бежать, причем мне до сих пор непонятно, каким образом: человек, который не мог даже ползти, ухитрился пробраться через буш, пустыню и перешел границу Танзании, — Брюнель лукаво глянул на Модести. — Лишь через несколько дней до меня дошли слухи о его местопребывании. Насколько я понимаю, он добрался до Калимбы сам?

— Он скончался и был похоронен еще до моего приезда. Доктор Пеннифезер рассказывал мне, что его подобрали в миле от деревни, без сознания.

— А, наш добряк доктор Пеннифезер! Именно из-за него я и выложил вам все карты.

— Из-за него?

— Да. Не сомневаюсь, Новиков что-то рассказал ему. И теперь я хочу знать, что именно.

— Новиков ничего не говорил ему. После того, как на него набросились ваши головорезы и с помощью кастета хотели допросить его, я задавала доктору этот вопрос.

— Перед смертью люди обычно рассказывают свои тайны, мисс Блейз.

— На родном языке. На котором доктор Пеннифезер не понимает ни слова.

— Как правило, умирающий повторяет в бреду одну и ту же фразу — ту, которая как гвоздь сидит у него в мозгу. Я был бы удивлен, если б узнал, что Новиков не повторял в предсмертном бреду координаты, я был бы неслыханно удивлен: ведь под пытками он молчал как рыба. С точки зрения психологии он просто обязан был заговорить перед смертью, вы не находите?

— То есть вы считаете, что доктор Пеннифезер солгал мне?

— Упаси Бог! Во всяком случае, не сознательно. Скорее всего, он просто забыл то, что услышал, или не обратил внимания. Но я уверен, что память можно расшевелить.

Уилли Гарвина уже тошнило от Брюнеля. Он испытывал непреодолимое желание взять это человекообразное за шиворот и выбросить в окно. Уилли приходилось встречать множество хитрых и жестоких негодяев, но Брюнель превосходил всех. К человеку, который получает извращенное удовольствие от мучений других, еще можно было бы почувствовать сострадание, но Брюнель был совершенно иным, жестокость являлась для него всего лишь рабочим инструментом.

— Значит, условие нашего партнерства — доктор Пеннифезер? — голос Модести звучал холодно и бесстрастно. — И для того, чтобы стимулировать память доктора, мы будем вместе пытать его, я вас правильно поняла?

Брюнель задумался.

— Не думаю, что нам придется использовать болевые методы, — наконец сказал он, — но кто знает… Вы огорчены?

В голосе Брюнеля послышалось легкое удивление.

Модести посмотрела на Уилли, потом снова перевела взгляд на Брюнеля.

— Давайте внесем в этот вопрос ясность, — Модести положила руку на бедро, — если Чанс или Муктар еще хоть раз попытаются подойти к доктору Пеннифезеру, если они хоть пальцем дотронутся до него, на этот раз я их убью. А потом вас. Обещаю.

— Я подписываюсь под этим, Брюнель, — весело сказал Уилли Гарвин.

Маленький человечек задумчиво рассматривал их.

— Боюсь, у меня сложилось о вас неверное впечатление, иначе бы я не пришел, — тихо произнес Брюнель, — мне казалось, что мы, в широком смысле, занимаемся одним делом.

— В очень широком смысле когда-то так оно и было, — сказала Модести, — но даже тогда существовали различия: сталкиваясь с людьми вроде вас, Брюнель, мы уничтожали их, как бешеных псов.

— Я с трудом улавливаю вашу мысль, но неважно. Насколько я понял, вы отказываетесь от моего предложения?

— По-моему, с этого я и начала.

— И не испытываете соблазна в кратчайшее время получить неслыханные прибыли?

— Единственный соблазн, который я сейчас испытываю, — спокойно проговорила Модести, — так это прикончить вас прямо здесь. Это действительно искушение.

Несколько мгновений она пристально смотрела на него и, нажав потайную кнопку в стене, сказала:

— А сейчас вам лучше уйти.

Брюнель встал. Он был абсолютно спокоен, на лице его не дрогнул ни один мускул.

— Я разочарован. И это естественно. Но, как я уже говорил, детское желание мести — это не из моего репертуара, можете оставить ваши угрозы при себе, мисс Блейз. Сражаться с вами за доктора Пеннифезера — слишком дорогое удовольствие, — он на мгновение умолк. — Однако если вы попытаетесь воспользоваться тайной Новикова, если вы захотите реализовать этот проект без моего участия, вот тогда я буду вынужден принять меры. Вы поняли меня?

Модести презрительно взглянула на него.

— Ваши золотые копи нас совершенно не интересуют.

— Вы слишком эмоциональны, мисс Блейз. Но ваши пожелания ничуть не огорчают меня. За доктора Пеннифезера не беспокойтесь, я найду иной способ определить координаты.

— Ваше дело.

Вошедший Венг подал Брюнелю пальто и повел через холл к лифту. Все происходило при полном молчании, прощаться никто не собирался. Двери за Брюнелем закрылись, Модести и Уилли с облегчением посмотрели друг на друга.

— По-моему, все прошло отлично, — мягко произнес Уилли, — вот только в горле пересохло.

— Могу сказать то же самое. Может, откроешь бутылку бургундского, Уилли?

— Отличная мысль!

Уилли вышел из комнаты и через минуту вернулся с бутылкой темного стекла. Модести стояла у окна и смотрела на улицу.

— Считаешь, за Джайлза можно больше не волноваться или этот подонок водит нас за нос? — спросил Уилли.

— По-моему, он говорил откровенно. На этом для нас все вроде бы должно закончиться, но интуиция подсказывает мне, что это не так. Мне кажется, он ведет игру в нескольких плоскостях. Вполне возможно, что его предложение было вполне серьезным, но одновременно Брюнель расставлял нам капканы. Вся проблема в том, что пока я их не вижу.

Уилли открыл бутылку и наполнил стаканы.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал он задумчиво, — в какую бы сторону ты ни повернулась, возникает чувство, что кто-то постоянно маячит за спиной. Он хитрит, это понятно, но в чем заключается эта хитрость? Думаю, Брюнель нас просто запугивает — может быть, поэтому мы склонны видеть в нем более зловещую фигуру, чем есть на самом деле.

— Может быть, — в голосе Модести слышалось сомнение, — и все же мне кажется, что за Джайлзом еще надо присматривать. До тех пор, пока Брюнель не уедет из Англии.

— В этом ты права. Я останусь у тебя и вместе с ним пойду на ночное дежурство. Надеюсь, там найдется еще один номер «Ридерз дайджест».

Модести улыбнулась.

— Нет, милый Уилли. Ты отправишься домой и будешь разбираться со своими подружками или чем ты там занимался до того, как я вернулась с Джайлзом.

— Но…

— В этом нет никакой необходимости, правда. Джайлза снова уволили. Сегодня его последнее дежурство, а там уж я сама буду его нянькой.

— Уволили?

— Сегодня вечером пришло письмо с уведомлением. Похоже, он поспорил с главным хирургом. Не сошлись во мнениях относительно диагноза. Джайлз же не знает, как надо разговаривать с людьми, — назвал этого беднягу мешком с дерьмом. Наверное, доля истины в этом есть. Ну а дальше…

Модести изобразила зверскую гримасу.

Из коридора, ведущего в мастерскую Модести, появился Джайлз. Он несколько раз оглянулся вокруг и спросил:

— Ушел? Противный тип.

— Разве ты его видел?

Модести передала свой стакан с вином Джайлзу, Уилли наполнил ей новый.

— Да, так получилось. Мне стало интересно, я прокрался по коридору, присел на четвереньки и осторожно заглянул в комнату. Но ты не волнуйся, мое лицо было на уровне пола, и я совершенно уверен, что он меня не заметил. А когда он встал и собрался уходить, я тихонько отполз назад.

— Ах ты, хитрый докторишка! — рассмеялся Уилли.

— Подумаешь, что здесь такого. — Джайлз одним глотком осушил полстакана и на мгновение задумался. — Это ужасно, как он говорил о пытках.

— Особенно когда рассказывал, как собирается пытать тебя, дорогой, — с деланной серьезностью заявила Модести.

— Ну, в общем-то, да. Но ведь совсем неважно, кого! Честно говоря, я надеялся, что ты его застрелишь. Жаль, что ты этого не сделала, — Джайлз огорченно покрутил головой. — Мне не нравится, когда людей бьют, стреляют, но таких негодяев я еще не видел! Нет, тебе следовало хотя бы разок в него выстрелить.

— А куда потом девать тело, скажи на милость? — мрачно осведомился Уилли. — Как правило, это довольно неприятная проблема.

— М-да, ты прав, — тоном знатока согласился Джайлз, — но я-то был под рукой.

Модести с улыбкой наблюдала, как Уилли борется с желанием расхохотаться.

— Ну и что бы ты сделал, Джайлз? — серьезно спросила она.

— В конце концов, я же врач. Можно было бы положить его в ванну и разрезать на мелкие куски или еще что-нибудь.

При этих словах Уилли, только что сделавший изрядный глоток, поперхнулся, зажал ладонью рот и бессильно откинулся на спинку стула. С минуту его бил кашель, на глазах выступили слезы. Модести села, удивленно посмотрела на Джайлза и осторожно поставила стакан на стол: желание рассмеяться было настолько велико, что она боялась расплескать вино.

— Джайлз… ты шутишь?

— Нет, конечно, какие здесь могут быть шутки!

— Но… — она беспомощно опустила руки.

— Господи праведный! Труп — это всего лишь труп, и ничего более! Я отлично разбираюсь в трупах, так почему у тебя должны быть проблемы из-за покойника, который и при жизни-то не блистал добродетелью. Рассматривай меня как муниципального мусорщика.

Утирая слезы, Уилли сквозь смех простонал:

— Мы могли бы сплавить его по Темзе. О Джайлз, ты чудо! Ей-богу, я не шучу, настоящее долговязое чудо!

— Знаете что, — обиженно пробурчал Джайлз, — можете смеяться сколько вам угодно, но это очень опасный тип. Я имею в виду Брюнеля. Это уж точно.

Брюнель ехал в такси в Парк-Лейн. Все было замечательно, просто замечательно. Брюнель был доволен. Несмотря на все достоинства, у Модести Блейз оказался один серьезный изъян, можно сказать, роковой изъян, и Брюнель уже давно подозревал о нем. Она эмоциональна, а это признак глупости. Одна операция с сингапурскими бумагами чего стоит… Похитила их ради Тарранта! С одной лишь целью. О Господи, да что же это такое, как могут быть такие мотивы?! Хотя… может, в этом нет ничего экстраординарного. Обычное проявление идиотизма, столь свойственного людям. Экстраординарным был он сам, Брюнель. И это отрадно. Реакция Блейз на его бесстрастное замечание о пытках была типичной. И Гарвин такой же. Что ж, тем лучше. Он бросил им наживку — со временем они ее, конечно, заметят. Но будет слишком поздно.

Очень хорошо. Хотя был и один весьма неприятный, даже пугающий момент. Когда она чуть было не решила убить его. Никаких сомнений, она серьезно взвешивала все «за» и «против». И они без труда могли бы это сделать, будь он даже вооружен. С того момента, как он вошел в комнату, эта парочка блокировала его идеально. Тогда он не испытывал ни малейшего страха, но сейчас на лбу выступил холодный пот. Брюнель осторожно вытер платком лоб и нахмурился.

Да… Если научиться управлять ею, если сделать ее послушным орудием в его, Брюнеля, руках, такому сокровищу цены не будет.

На это потребуется время, может быть, не менее года, но цель того стоит. А для начала следует убрать Гарвина. Экспериментировать с такой парочкой слишком опасно.

Только через два дня сэр Джеральд Таррант сумел выбраться к Модести на чашку чая. К его огорчению, Пеннифезер тоже присутствовал. В глубине душе Таррант был вынужден признать, что ревнует Модести, — видимо, это относилось ко всем ее друзьям, чье поведение и манеры он не одобрял.

Нельзя сказать, что ему не нравился молодой доктор, однако его простодушие и наивность скорее раздражали, чем вызывали улыбку. Несомненно, у него имелись и достоинства: если Модести он нравился, значит, так оно и есть. Но для Тарранта этого было недостаточно.

На Модести было шерстяное платье в зеленую и белую клетку, черные чулки подчеркивали восхитительную форму изящных длинных ног. Джайлз был облачен в новый свитер. Дешево, но со вкусом, решил Таррант. Выбирала, наверное, Модести, а платил он сам.

Все сидели за столом, Модести разливала чай.

— У меня есть для тебя кое-что интересное, — начал Таррант, — а мне самому будет любопытно послушать, как прошла ваша встреча с Брюнелем, если у тебя есть желание говорить на эту тему. — Он бросил взгляд на Пеннифезера. — Насколько я понимаю, здесь все свои?

— Да, все в порядке.

Джайлз уже знал подробности разговора с Брюнелем. Таинственное месторождение золота где-то в глубинах Центральной Африки!.. На это не стоит тратить ни время, ни силы. «Ты хочешь сказать, что они жгли и резали беднягу русского из-за этой вот чепухи?» — вот и весь комментарий Джайлза.

Сейчас Модести пересказывала содержание беседы Тарранту. Пеннифезер не перебивал. Тарранту показалось, что Джайлз совсем не слушает, а просто любуется своей подругой. Нечто подобное Таррант замечал временами и за собой, но в данном случае его внимание было целиком приковано к тому, что говорила Модести.

Когда Модести закончила рассказ, Таррант воскликнул:

— Это просто удивительно!

— Информация конфиденциальная, сэр.

— Неужели вы думаете, что я брошусь рассказывать каждому встречному о золотой жиле Новикова? — Таррант криво усмехнулся. — Если кому и удастся получить концессию на геологоразведку и последующую разработку этого участка, то только не Англии. В черной Африке бывшим колонизаторам предпочитают новых — из Москвы и Пекина. Однако меня удивляют не столько сами факты, сколько мотивы, побудившие Брюнеля поделиться ими. Неужели он всерьез считал, что вы можете принять его предложение?

— Я уже думала об этом. Возможно, он просмотрел мое досье и пришел к выводу, что потенциально я подхожу на эту роль.

— Значит, он просматривал его слишком бегло.

— Я уже говорил Модести, — вмешался Пеннифезер, — этот Брюнель — жуткий тип, настоящее чудовище. Если хотите знать мое мнение, это совершенно бесчувственный человек и потому способный на все, на любую мерзость, — Джайлз посмотрел на Модести. — Ты не будешь возражать, если мы с Венгом немного поиграем в сквош?

— Я бы предпочла, чтобы ты подождал, тогда мы сможем пойти вместе.

— Ну, дорогая! Корты закрытые, и со мной будет Венг.

— Я не желаю рисковать. Закончим на этом, Джайлз.

— Если тебя беспокоит Брюнель, — вмешался Таррант, — то он и его бандиты сегодня утром улетели в Париж. Если они вернутся, я буду знать об этом не позже чем через полчаса.

Модести озадаченно смотрела на него.

— Что ж, — сказала она наконец, — отрадно слышать.

— Аминь! — радостно завопил Джайлз, выскочил из-за стола и обратился к Тарранту:

— Представляете, каково иметь такого телохранителя? Вчера на Оксфорд-стрит мне захотелось в туалет. Мужская уборная прямо на углу, но Модести заставила меня терпеть до дома. Я еле добежал.

Он споткнулся о ковер, на ходу поправил его и сломя голову бросился в кухню.

— Венг! — весело закричал он. — Мой маленький загадочный азиат! Пора, друг мой, пора! Нас ждет азартнейшая из игр! Да где же ты?

— Венг регулярно разделывает его под орех, — заметила Модести и взяла сигарету, — вы, кажется, хотели мне что-то сказать?

Таррант раскрыл массивную кожаную папку и достал карту.

— Пришлось приложить усилия, чтобы выудить это из недр Министерства обороны, но игра стоила свеч. Отличная работа.

Это была цветная крупномасштабная карта Руанды, с изогипсами, шоссейными дорогами и ручьями, здесь даже была справка о геологическом характере местности.

— Исходя из того, что ты только что рассказала, выясняется поразительная вещь. Не знаю, обладал ли покойный товарищ Новиков чувством юмора, но он мог бы посмеяться вместе с нами. Вот, смотри.

Таррант присел на софу рядом с Модести, развернул карту и кончиком карандаша указал отмеченный пунктирной линией идеально прямоугольный участок — пять на две мили, если верить масштабу. Внутри этого прямоугольника, почти у самой северной его границы, красным карандашом был поставлен жирный крест.

— Пунктиром показаны границы поместья Брюнеля в Руанде, — сказал Таррант, — он называет его «Бонаккорд».

— Вы шутите?

— Вовсе нет. Согласен, звучит дико, но Брюнель очень заботится о своем имидже в Руанде, вероятно, этим и объясняется столь странное название. Видимо, ты не знаешь, но дело в том, что он выступает не только как благодетель и добрый ангел этой страны: у Брюнеля есть возможность влиять на политику Руанды, он манипулирует правительством, по своему желанию меняет его членов.

Модести понимающе кивнула.

— В такой маленькой и бедной стране это не очень сложно. Достаточно подкупить полдюжины ведущих политиков, и можно иметь все, что угодно.

— Верно. Но вот в чем юмор ситуации. Красным крестом обозначена точка пересечения координат Новикова. Видимо, это центр месторождения, и находится он, судя по изогипсам, в долине с золотоносными породами. Но самое главное, моя милая, — это место лежит на территории поместья Брюнеля! И это еще не все. У Брюнеля есть лицензия, разрешающая в течение сорока лет вести здесь разведку и добычу любых ископаемых.

— О Боже, — прошептала Модести.

Несколько секунд она молча рассматривала карту и, подняв на Тарранта глаза, усмехнулась.

— Даже если бы Брюнель пощадил Новикова и согласился на его условия, то непременно убил бы позже, узнав, что тот предлагает купить его же собственное золото.

— Вынужден с тобой согласиться. У меня есть еще кое-что, не столь интересное, но все же… Пока мне искали карту, я стал наводить справки о тех, кто хорошо знает эту страну. Такой человек отыскался в посольстве Бельгии. Он работал в Руанде в самом начале шестидесятых, тогда это была бельгийская колония и называлась Руанда-Урунди. Он никогда не был на территории «Бонаккорда», но знает эти места очень хорошо. С Брюнелем он встречался лишь раз и считает его очень обаятельным.

Таррант снова указал карандашом на карту.

— Я расспросил его о рельефе местности, в том числе и вот об этих двух горных хребтах, между которыми лежит находка Новикова. Этот господин сказал, что хребты являются составной частью единого горного комплекса, название которого, в переводе с языка местного племени ватутси, звучит странно — «Недоступная Девственница».

Модести удивленно подняла брови.

— Вы, вероятно, полюбопытствовали, почему?

— Полюбопытствовал. Он объяснил, что оба горных хребта плавно поднимаются вверх, достигают высшей точки и затем опускаются, сходясь в одной точке, то есть долина упирается в тупик. Если двигаться от места соединения хребтов дальше, наблюдатель окажется на равнине с двумя вулканическими холмами, здесь и здесь, — Таррант показал карандашом. — И, наконец, еще одна возвышенность со скругленной вершиной.

— Подождите-ка минуту.

Модести взяла карандаш и придвинула к себе карту.

— А, вот в чем дело, понятно. Похоже на огромную женщину. Она лежит на спине, раздвинув согнутые в коленях ноги. Ноги — это два горных хребта, колени — их пики. Два холма — ее груди, а это голова.

Модести внимательно посмотрела на Тарранта.

— По-моему, в ее позе нет ничего, что свидетельствовало бы о девственности, как вы считаете?

— Я не специалист в этих вопросах, — скромно заметил Таррант.

Модести игриво улыбнулась.

— Жаль. Вы еще не старый человек, и упражнения в данной области вам бы не повредили. Почему бы вам не познакомиться с симпатичной вдовушкой лет сорока и…

— Модести! — Таррант негодующе подскочил. — Право же…

— Молчу, молчу, молчу. Но все равно, она не похожа на девственницу. Кстати, а почему «недоступная»?

— Этого он не знает. Говорит, что это какая-то очень древняя легенда, смысл которой его никогда не интересовал. Может быть, язык туземцев и их чувство юмора слишком сложны для европейцев.

— Наверное, они достаточно простые и грубоватые. — Модести снова бросила взгляд на карту. — Теперь, когда я вижу, что месторождение Новикова находится у нее между ног, мне ужасно хочется узнать, почему барышне дали такое имя.

— Вряд ли это имеет значение, — смущенно пробормотал Таррант, — я рассказываю так подробно лишь потому, что обещал выяснить все детали. Очень надеюсь, что ты не затеешь очередную глупость.

Модести возмущенно посмотрела на него.

— С чего это вы решили? Очень мне нужно мифическое золото Новикова!

— Золото Брюнеля.

— Какая разница.

— Рад, очень рад. Я боялся, что ты захочешь влезть в это дело.

— Пусть Брюнель ищет свое золото, а если найдет — на здоровье. Мне лишние проблемы ни к чему.

— Извини, милая, но ты ищешь их очень часто. И находишь. Как утверждает Пеннифезер, Брюнель — жуткий тип, настоящее чудовище. В тебе же томится дух крестоносца: стоит где-то появиться «жуткому типу, настоящему чудовищу», как ты немедленно начинаешь на него охоту.

Модести засмеялась и тряхнула головой.

— Неужели вы так обо мне думаете? — Модести сложила карту и отдала Тарранту. — Вот, пожалуйста. Дух безумного крестоносца вполне удовлетворен. Еще чаю?

— Благодарю, мне пора, — Таррант встал. — Рад был повидать тебя. В этом платье ты неотразима.

Модести проводила Тарранта, вернулась в студию и вновь занялась изумрудом. Взяв лупу, она принялась тщательно изучать камень: маленький, но великолепного качества, а крошечный дефект она уже устранила.

Модести натерла войлочный круг шлифовальной пастой и включила установку. Полируя самоцвет, она подумала о Тарранте и улыбнулась, вспомнив их первую встречу: чтобы привлечь ее на работу в свое управление, он не остановился даже перед шантажом.

Она вспомнила, как, продемонстрировав ей свое могущество, Таррант внезапно изменил тактику и отказался от силового давления, разом лишившись всех своих преимуществ. Этим он буквально покорил ее, чего невозможно было добиться никаким принуждением. Невероятная интуиция подсказала ему тогда, что это единственный способ привлечь ее на свою сторону.

Таррант. Талантливый человек. Очень жесткий, а когда того требуют обстоятельства — безжалостный. Часто она выполняла для него задания добровольно. Но все это уже в прошлом. Таррант старел, и в той невидимой войне, которую он вел уже много лет, подобная безжалостность постепенно выходила из моды, потому что неизменно диктовалась необходимостью и никогда не была самоцелью.

Иногда возникали ситуации, когда ему приходилось приносить в жертву платных агентов, но он всегда старался свести потери к минимуму и берег своих людей. Он был безжалостен с точки зрения морали прошлого века, но так же по-старомодному честен и верен своему долгу. Модести Блейз стала его другом, а это означало, что он больше не может подвергать ее риску.

Модести остановила шлифовальный круг и осмотрела отполированную грань. Мысли ее переключились на Брюнеля. Все еще только начинается, она чувствовала это, и если в разговоре с Таррантом ни словом не обмолвилась о своих предчувствиях, то только чтобы лишний раз не волновать его. Хочет она того или нет, но что-то должно произойти. Обостренный годами непрерывного риска инстинкт подсказывал ей это.

А какая, собственно, разница? Жизнь швыряет ее из схватки в схватку, это неизбежно, и Модести уже смирилась со своей судьбой. Скитаясь в детстве по Ближнему Востоку, она прониклась фатализмом его народа.

На все воля Аллаха. Так там, кажется, говорят?

Некоторое время Модести сидела неподвижно, лениво размышляя о том, как и когда ей снова придется столкнуться с Брюнелем, затем решительно выбросила из головы все лишние мысли и начала готовить к полировке следующую грань камня.

Прошло шесть дней. Полуденное солнце с трудом пробивалось сквозь серые осенние тучи, в комнате было почти темно. Когда зазвонил телефон, Джайлз приподнял голову и с вызовом посмотрел на телефонный аппарат. Тот прозвонил три раза и замолчал. Джайлз удовлетворенно хмыкнул.

— Нам бы следовало как-то распутаться, дорогой, — сказала лежащая рядом с Джайлзом в кровати Модести. — Если я потянусь сейчас к телефону, одному из нас будет больно.

— Но он же замолчал.

— Зазвонит снова.

— Ну и что? Можно не обращать внимания.

— Только не на этот звонок.

Телефон снова прозвонил трижды и замолчал.

— Я тоже расстроена, Джайлз, — сказала Модести, — но любовью мы можем заняться и позже. Слезай, это Уилли, а он никогда не звонит по пустякам.

Джайлз обиженно уткнулся носом в стену. Модести перевернулась на живот и, услышав звонок, быстро подняла трубку.

— Слушаю тебя, Уилли.

— Я подумал, что мне следует позвонить, Принцесса, — прогудела трубка голосом Уилли. — У тебя есть минута?

— Конечно. В чем дело?

Джайлз повернулся, сел и провел Модести по спине ладонью. В глазах его появился профессиональный интерес.

— Три дня назад в «Тредмилл» перед самым закрытием пришла девушка, — сказал Уилли. — Она была очень расстроена, с трудом сдерживала слезы, ну и все такое. Приехала из Швеции, пробыла в Англии несколько месяцев и собиралась возвращаться домой. По дороге в аэропорт ее машина налетела на дерево, загорелась. Все ее вещи, деньги и документы пропали. Сама она только слегка ушиблась. Спросила, нельзя ли у меня переночевать, чтобы утром она могла пойти в полицию, а уж они свяжут ее с посольством, и все уладится. Это я тебе вкратце пересказал ее легенду.

— Легенда? — Модести перевернулась на бок.

— Да. Девица очень красивая, но довольно странная. Белые волосы.

Модести напряглась.

— Альбинос? Та, о которой нас предупреждал Фрейзер?

Джайлз просунул ей руку под живот, прижал палец к бедру и громким шепотом сказал:

— Ха, ты знаешь, а у тебя только что участился пульс.

— Больше некому, — гудел в трубке Уилли, — второй такой не найти. Говорит, что ее зовут Кристина, но это ничего не значит.

— Что было дальше?

— Я подыграл ей. Пустил на ночь в одну из свободных комнат. Перед тем как ей отправиться в постель, мы пропустили по паре рюмочек, и за это время она раз десять сообщила мне, как я добр. В ответ я пообещал заняться утром ее машиной, точнее — тем, что от нее осталось. Сказал, что она может оставаться у меня до тех пор, пока не свяжется со своими предками в Швеции и те не вышлют ей деньги. Она не сопротивлялась. Чувствуется опыт: так умудрилась все обставить, что, если бы я не знал, кто она такая, можно было бы подумать, будто я сам подсказываю ей, чего у меня просить и как себя вести.

— У тебя потрясающий живот, Модести, — пробормотал Джайлз, — какая мускулатура! Я как-то вскрывал труп, у того парня тоже был замечательный живот, но до тебя ему далеко, можешь мне поверить.

— Как я понимаю, ты продолжаешь ей подыгрывать, Уилли? — осведомилась Модести, пропустив комплимент Джайлза мимо ушей.

— Да. На следующий день она решила помочь мне по хозяйству. Мы, можно сказать, подружились. Потом я пригласил ее на ужин, и мы завершили вечер в моей постели. Собственно говоря, теперь так кончаются все вечера.

— Совершенно глупый, бессмысленный риск!

Уилли на другом конце провода ухмыльнулся, услышав стальные нотки в голосе Модести. Иногда в ней просыпается прежняя Модести, подумал он, та, какой она была в дни «Сети». Несколько раз, особенно в самый первый год работы, она устраивала ему страшнейшие выволочки за неоправданный риск. Он и сейчас не имел ничего против, когда она время от времени отчитывала его. А что такого? Приятная ностальгия.

— Это была ее инициатива, Принцесса, — стал убеждать ее Уилли, — правда, она сделала все так, будто я это затеял, но если бы я не поддался на ее провокацию, она поняла бы, что ее разоблачили.

— Бедняжка Уилли, — насмешливо пропела в трубку Модести, — что ни день, то провокации. Может, тебе обратиться в ООН?

— Я был осторожен, — Уилли хохотнул, — если бы она захотела меня прикончить, ей пришлось бы пропитать ядом ногти. Больше при ней в постели ничего не было, а если бы она шевельнулась во сне, я бы мгновенно проснулся. Ты же знаешь, я сплю чутко.

Модести задумалась. Уилли обладал обостренным чувством опасности, и если его ничего не смущает…

Краем уха она слышала причитания Джайлза:

— Боже, какая линия, какая линия! Говорят, что это самый красивый изгиб женского тела, и я должен заметить…

— Помолчи минутку, Джайлз, — бросила через плечо Модести и, обращаясь к Уилли, сказала: — Вероятно, ты прав. В конце концов, ты ведешь игру, тебе виднее, но, умоляю, Уилли, милый, будь осторожен.

— Конечно. Но все дело в том, что, по-моему, ее подослали вовсе не для того, чтобы меня прикончить.

— Зачем же?

— Пока не могу понять. Я не звонил тебе только потому, что хотел набрать побольше фактов, чтобы у тебя была полная картина.

— И ничего?

— Ноль. Может быть, немного прозондировать ее, намекнуть, что я знаю, кто она, а потом посмотреть реакцию?

— Будь уверен, она прекрасно понимает, что ты ее вычислил, — задумчиво сказала Модести. — Девушки-альбиносы не встречаются на каждом углу.

— Я уже и сам об этом думал, но мы же ничего не знаем кроме того, о чем мимоходом обмолвился в «Легенде» Фрейзер: Брюнель всегда держит ее на заднем плане.

— Верно. Но мне кажется, тебе пока не стоит предпринимать активные действия, Уилли. Если ты начнешь прощупывать ее, это будет означать, что мы раскрыли свои карты. Давай подождем, пусть она вскроется первой.

— Я надеялся, что именно это ты и посоветуешь. Она удивительная девушка.

— Рада за тебя. И все же, что ты можешь о ней сказать?

Уилли надолго задумался.

— Знаешь, Принцесса, — наконец произнес он, — пожалуй, впервые в жизни я не могу составить мнение о человеке. Понимаешь, подлинная личность этой девушки упрятана так глубоко, что, по-моему, она сама не может до нее докопаться. Иногда мне даже кажется, что она просто боится — то ли самой себя, то ли того, что в ней спрятано. Но актриса она великолепная. Со стороны видно только убедительную игру, и я не могу сказать, кто она на самом деле. Знаешь, кто такие андроиды?

— Да уж как-нибудь, тоже увлекалась научной фантастикой. Ты имеешь в виду человекообразных роботов?

— Вот именно. У меня создалось впечатление, что все ее реакции зависят от какой-то совершенно автономной системы, это не похоже на контакт окружающей действительности с нервной системой. Ну, скажем, почти все реакции.

— Почти?

— Да, есть здесь кое-что… Я тебя не отвлекаю?

— Уилли!

— Ну отлично. В общем, насколько я понял, у нее было полно мужчин, но, по-моему, до встречи со мной она так и не узнала, что это такое. И новый опыт ошеломил ее. Теперь она не знает, что делать дальше. То есть я хочу сказать, что какие бы цели относительно меня она ни преследовала, выполнить их теперь ей будет значительно сложнее.

— Похоже, ты очаровал ее, Уилли. А может быть, и сам немножечко влюбился?

— Да, есть немного, — Уилли ответил, не задумываясь, словно давно ждал этого вопроса, — мне почему-то жаль ее, Принцесса. Но ты не беспокойся, я контролирую ситуацию.

— О Господи, этот порез на твоей очаровательной попке! — восторженно бубнил Джайлз, — даже следа не осталось! Никогда такого не видел.

— Все ясно, Уилли, — Модести дала Джайлзу подзатыльник, — импровизируй и держи меня в курсе, других вариантов у нас пока нет.

— О’кей. Как Джайлз? По-моему, я слышу, он что-то бормочет рядом с тобой.

— Бормочет? По мне, так ревет как медведь! С ним все в порядке, Уилли. С работой все по-прежнему, а в данный момент он решил освежить свои познания в области анатомии.

— Скажи-ка, я даже не предполагал, что он читает такие книги.

— Это женская анатомия, и он пользуется живым наглядным пособием.

Уилли притих, потом расхохотался.

— Этот парень нашел хороший способ убить свободный день. Передай ему, что я прошу прощения за этот звонок. Пока, Принцесса.

Модести повесила трубку и повернулась к Джайлзу.

— Послушай, Джайлз. К Уилли заявилась одна девица. Из команды Брюнеля. Кажется, у нас могут возникнуть неприятности.

Пеннифезер нехотя прервал исследование ее бедренной мышцы.

— Я же говорил тебе, — недовольно пробурчал он, заворачиваясь в простыню, — пока у тебя была возможность, надо было прикончить этого мерзавца.

Голоса в ее голове молчали уже несколько дней, а это означало, что они довольны тем, как она себя ведет. Это радовало ее, и она была благодарна за это Брюнелю: в этот раз он готовил ее с особой тщательностью, совсем не так, как раньше. И все произошло так, как он и предсказывал. Когда она подчиняется Брюнелю, голоса всегда довольны. Всегда.

Постепенно Лиза пришла к убеждению, что голоса не могут читать мысли, которые возникают в самой глубине ее сознания — а может, это были не мысли, а чувства, которыми голоса никогда не интересовались. Странно, но, должно быть, так оно и есть, потому что последние несколько дней Лиза не раз осмеливалась богохульствовать по их адресу. Даже сейчас, в эти предутренние часы, она лежала в постели рядом с Уилли Гарвином и испуганно поеживалась, сознавая свою провинность.

Она виновата, в этом нет никаких сомнений, потеряла контроль над собой и, ни о чем не думая, возжелала Уилли. Это произошло в самый первый раз, когда они легли в постель, — тогда она едва не сошла с ума, ибо никогда не испытывала таких ощущений. Это было так чудесно и восхитительно, что ей стало страшно. Голоса об этом не знали, иначе они уже наполнили бы ее голову холодными, чеканными фразами и повторяли бы выговор всю ночь напролет…

Испугавшись своих вызывающих мыслей, Лиза прижалась щекой к плечу Уилли. Голоса молчали. Значит, они не знают о том, что она счастлива и с радостью готова отдаться мужчине. Но ведь если бы Лиза плохо исполняла их приказы, голоса мгновенно узнали бы об этом?

Выходит, я все делаю правильно, грустно подумала Лиза. Настанет час, и надо будет сделать следующий шаг, последний. И потом уйти, не оглядываясь.

При мысли о том, что придется покинуть эту комнату, сердце ее наполнилось горечью. Лиза попыталась рассердиться и прогнать ее: мужчина, который лежит рядом со мной, — Враг, олицетворение Зла, подумала Лиза. Удивительно, как ловко он маскируется. Если бы не голоса и не Брюнель, она могла бы даже полюбить Уилли Гарвина, поверить в то, что у нее есть собственное мнение, что уже само по себе было бы грехом, ибо Лиза — ничто, инструмент голосов, а голоса всеведущи…

Однако… Лиза перехватила мысль, не осмеливаясь сформулировать ее. Однако сейчас она тоже грешит, воображая то, чего на самом деле нет. И раз голоса этого не знают, она снова вообразит, что верит Уилли, и счастье ее немного продлится. Ну хотя бы еще чуть-чуть.

Но вначале надо было подготовиться к последнему шагу. При мысли о том, каким он может быть, этот последний шаг, Лиза поежилась: она уже давно поняла, что этого Врага убить будет очень трудно, может быть, даже невозможно. За все восемь дней, что она была с ним, ей не представилось ни одной возможности, вот и сейчас она отлично знала, что как только пошевелится и попытается встать с постели, он мгновенно проснется.

Неважно. Бессмысленно бояться того, что не представляет собой никакой проблемы: последний шаг — самое простое. Странно, но так было всегда. Почему? Об этом она никогда не задумывалась, это было вне ее понимания.

Лиза потянулась и слегка задела ногу Уилли.

— Ты не спишь, Тина?

В голосе Уилли не было даже намека на то, что он спал.

— Да. Прости, пожалуйста. Я не хотела тебя будить.

— Все в порядке, — Уилли притянул Лизу к себе, — ведь все в порядке?

— Нет, — она заставила свой голос слегка дрогнуть. — Не в порядке. Я не в порядке, Уилли.

— Ты? О чем ты, любимая?

— Я не та, за кого себя выдаю. Все, что я тебе говорила, — ложь. Меня зовут не Кристина. Я Лиза. Я никакая не шведка. И автокатастрофа — не несчастный случай. Все было подстроено.

— Ого! — в голосе Уилли прозвучало скорее удивление, чем настороженность. — И зачем ты все это подстроила?

— Я Лиза Брюнель.

Лиза почувствовала, как напряглось тело Уилли, и торопливо прошептала:

— Обнимай меня, Уилли. Знаешь, как трудно мне было признаться! Если бы сейчас не было темно, если бы ты не обнимал меня, я бы не смогла…

По лицу Лизы текли слезы, настоящие слезы. Она уткнулась в плечо Уилли, с удивлением и страхом припоминая, когда она плакала в последний раз. Даже когда ее терзал Адриан Чанс, она только делала вид, что рыдает, чтобы доставить ему удовольствие.

— Ну что же… — негромко сказал Уилли Гарвин, — не принимай это близко к сердцу, Лиза. Ты меня слегка оглушила, но не съем же я тебя, в конце-то концов.

— Я знаю, — Лиза собралась с силами и перестала всхлипывать. — Этого я не боюсь.

— Вот и славно.

Лиза чувствовала, что Уилли постепенно расслабляется.

— Ты так всю постель промочишь, — проговорил он, вытирая ей лицо углом простыни, — успокойся, не тревожься.

Лиза еще несколько раз всхлипнула и наконец пришла в себя.

— Я шпионю за тобой по приказу Брюнеля. Я не могла не сказать тебе об этом.

— Почему же?

— Потому что… Потому что это невыносимо. Я была счастлива с тобой, Уилли. Так счастлива, — это было очень легко. Правда полностью соответствовала тому, что ей приказано было говорить. — Я даже предположить не могла, что так получится, неужели ты не понимаешь?

— Пытаюсь понять. Что же Брюнель надеялся у меня выведать?

— А ничего и не надо было выведывать. Просто он хотел, чтобы я давала ему информацию о тебе, — Лиза произносила слова словно в лихорадке. — Мне очень жаль.

— Да не переживай так, дорогая. Зачем ему понадобилась информация?

— Чтобы знать, не собираешься ли ты вместе с Модести Блейз заняться проектом Новикова самостоятельно. Всего он мне, конечно, не говорил, но, как я поняла, там не хватает каких-то координат. Он считает, что Пеннифезер может их вспомнить. А я должна наблюдать и слушать — вдруг что-нибудь проскочит.

Уилли от души расхохотался.

— Он идет по ложному следу, Лиза. Пеннифезер не сразу вспомнит, как его самого-то зовут. А нам эта афера совершенно неинтересна. Ну, и как долго ты должна была водить меня за нос?

— Вначале планировалось, что я должна следить за тобой как можно дольше, до тех пор, пока будет срабатывать моя легенда. Ну, ты понимаешь, я посылаю телеграммы в Швецию, жду ответа. Одним словом, отвлекающий маневр. Как будто мои родители уехали за границу и вернутся не раньше, чем дней через десять. Все это я и проделывала на прошлой неделе. Брюнель сказал, что до тех пор, пока я буду ублажать тебя, не возникнет никаких подозрений.

— И он оказался прав, не так ли? — Уилли повернулся и коснулся губами ее лба. — Ты сказала, что это должно было продолжаться как можно дольше. Что же изменилось?

Лиза прижала палец к его губам.

— О Уилли, Уилли. Все кончено. Завтра я ухожу.

— Уходишь?

— Телеграмма, которая пришла вчера утром, — она не из Швеции — от Брюнеля. Он во Франции. Говорит, что планы изменились, и я должна присоединиться к нему.

— Во Франции… А где именно?

— Ну пожалуйста, Уилли… я не могу этого сказать.

— Хорошо. Но если ты не хочешь возвращаться к Брюнелю, можешь остаться здесь.

— Нет, я должна ехать. Обязана.

Уилли зажег настольную лампу. Чуть приподняв голову, он внимательно смотрел на Лизу. Слезы все еще стояли в ее глазах. Белые прямые волосы при искусственном освещении казались светло-пепельными — она вполне могла сойти за скандинавку. Зрачки ее были почти что прозрачными, с мелкими розовыми пятнышками, но это были большие, чудесной миндалевидной формы глаза с длинными изогнутыми ресницами. Она могла показаться излишне худощавой, если бы не грудь — большая и упругая.

— Не смотри на меня, Уилли. Я уродина.

— Не говори глупости, Лиза. В таком случае, японцы и африканцы тоже уроды. Мне нравится глазеть на красивых девушек, неважно какого цвета у них кожа. А ты так просто прелесть. Ну вот, забыл, что хотел сказать.

— Какой ты милый, Уилли, — Лиза потянулась к нему всем телом, но Уилли жестом остановил ее.

— Подожди, это очень важно. Почему ты должна возвращаться к Брюнелю, если этого не хочешь?

— Слишком много причин, Уилли. Мне сложно это объяснить.

— Может, все же попытаешься?

— Во-первых, я обязана ему всем, что у меня есть.

— Насколько я понимаю, ты так или иначе с ним уже расплатилась.

— Может быть. Но я не знаю иной жизни. Очень трудно рвать со своими корнями. И еще: он не позволит мне уйти. И натравит на меня Адриана Чанса и Жако Муктара.

— Чтобы вернуть тебя?

— Да. Или убить. И это не будет местью, Уилли. Он не знает, что это такое, гнев, ярость — непонятные ему эмоции. Он сделает это только потому, что я предам его. Предательство должно быть наказано, я это знаю. Он уже наказывал людей раньше.

Уилли вспоминал разговор с Брюнелем в пентхаузе Модести. Да… Девушка права. Брюнель покарает предателя бесстрастно. Как робот.

— Если только Чанс и Муктар попробуют что-нибудь сделать, — убеждал Уилли, — они об этом горько пожалеют.

— Ты хочешь сказать, что защитишь меня?

— Вот именно.

— И как долго ты будешь делать это, Уилли? Год, два? Пять? Брюнель умеет ждать. Ты действительно думаешь, что сможешь всю жизнь быть моим сторожевым псом?

Уилли промолчал. Лиза печально улыбнулась и тихо произнесла:

— Не отвечай, Уилли. Я все понимаю. Тебе было хорошо со мной, и мне это очень приятно. Но тебе не нужна спутница жизни. При твоей работе это непозволительная роскошь. Я слышала, как Брюнель и его люди говорили о тебе и Модести Блейз. Они не понимают ваших отношений. Возможно, и я их не понимаю, хотя бы потому, что не знаю ее. Но, по-моему, тебе с друзьями повезло больше, чем мне. Держись за них, Уилли. Даже если захочешь порвать с ними, у тебя ничего не получится, ваши связи слишком прочны. И какими бы ни были мои отношения с этими людьми, оборвать их тоже не удастся, они не менее прочны, чем твои.

Уилли Гарвин анализировал ситуацию одновременно в двух плоскостях. Он придирчиво оценивал все, что говорила Лиза, и, пытаясь отделить правду от вымысла, пришел к выводу, что не чувствует в ее словах фальши, — в то же время он сознательно воспринимал ее исповедь как заведомо правдивую, и это странным образом растрогало его.

— Где ты выросла, Лиза? — Уилли тщательно подбирал слова. — Брюнель твой родственник?

Лиза задумалась. Они уже слишком углубились в тему, гораздо глубже, чем рекомендовал ей Брюнель, и сейчас Лизе надо было рассуждать самостоятельно, то есть обратиться к собственному мнению. Это был новый и непривычный опыт. Лиза прислушалась к голосам, надеясь, что они подскажут ей нужные слова, но голоса молчали. Значит, пока она поступает правильно, хотя и по наитию, следуя только своим чувствам и оценке ситуации.

До тех пор, пока она движется к финалу, все будет хорошо. В какой-то момент ей показалось, что больше не надо играть — достаточно просто говорить правду.

— Я не знаю, Уилли, — сказала Лиза, — когда я пытаюсь это вспомнить, у меня начинает болеть голова.

Лучше представить это так. Не надо говорить ему о голосах.

— Мне было лет пятнадцать, когда Брюнель купил меня.

— Купил?

— В Марокко. По-моему, это было там. Меня покупали и раньше. У матери. Она была бедная арабка. Очень светлокожая, вероятно, полукровка. А мой отец… — Лиза пожала плечами. — Я никогда не видела его и не уверена, что даже мать могла бы точно сказать, кто он такой. Скорее всего, европеец. То время я почти не помню. Мать продала меня, когда я была еще совсем маленькая, в какой-то притон. Туда приезжали мужчины и покупали девочек.

— Из Хеджаза.

— Откуда?

— Из Хеджаза. Арабы с восточного берега Красного моря. У них там до сих пор процветает торговля живым товаром. Очень прибыльное дело, а хеджазцы — крупные специалисты в этом бизнесе. Они рассылают агентов по всей Северной Африке, и если им попадается белая девушка, они готовы заплатить любые деньги, лишь бы ее заполучить. Ты была еще девственница, когда содержатель притона продал тебя?

— Да. А это имело значение? Хотя… может быть. Я прожила у владельца притона несколько лет, но он никому не позволял даже пальцем меня коснуться. Вначале я помогала на кухне, а потом, став старше, начала работать у него в кафе.

— Очень типичная история. Он берег тебя, чтобы взвинтить цену. Пятнадцатилетняя девственница, да еще белая — это целое состояние.

— Я гораздо более белая, чем остальные люди, — сказала Лиза и отвернулась.

— Эту тему мы уже проехали, Лиза. Прекрати себя жалеть. Ты красивая девушка, и нечего заниматься самоистязанием. Ну, посмотри мне в глаза. Улыбнись. — Уилли провел Лизе ладонью по щеке и растрепал волосы. — Так-то лучше. Что было дальше?

— Знаешь, это странно, Уилли, но я вдруг начала вспоминать. Однажды вечером в кафе появился Брюнель. Остальным это не понравилось, но они боялись его. С ним были еще трое, все белые, но не Адриан и не Жако. Их я первый раз увидела совсем недавно, может, всего год назад.

— И тогда Брюнель купил тебя?

— Да. Он увез меня в тот же вечер, и некоторое время я жила у него в поместье в Руанде, потом он на два года определил меня в частный пансион в Швейцарии. Потом снова Руанда. И с тех пор я всюду с ним езжу. Он официально удочерил меня. По-моему, это произошло в то время, когда я училась в пансионе.

— И он использует тебя для этих вещей?.. Я имею в виду, подкладывает под мужчин?

Лиза вдруг испугалась. Говоря одну лишь голую правду, она почти лишилась своей защитной скорлупы и ступила на опасную тропу. Если она не сойдет с нее и подробно расскажет о том, как именно использует ее Брюнель, Уилли Гарвин отшатнется от нее как от чудовища. Он не поймет, что она — ничто, ничтожество, всего лишь инструмент голосов. И, кроме того, он Враг. Надо помнить об этом и быть осторожней.

— Ты в порядке, дорогая? — в голосе Уилли звучало беспокойство. — Ты выглядишь так, словно что-то тебя гнетет.

— Нет, все в порядке. Просто неприятно все это вспоминать, — Лиза тяжело вздохнула. — Я должна вступать в интимные связи с мужчинами, которые интересуют Брюнеля, выуживать у них информацию и держать его в курсе о всех их планах. Как сейчас, Уилли. Как сейчас… И мне очень жаль. Я никогда не была так счастлива. А когда нет работы, Брюнель сам спит со мной или позволяет это делать Адриану Чансу. Я не хотела говорить тебе об этом.

Уилли Гарвин тяжело откинулся на подушку. Мысль о том, что этот холодный павиан использует ее тело для удовлетворения своих животных инстинктов, казалась невыносимой. Немного помолчав, он тихо сказал:

— Лиза, мне не совсем понятен ход твоих мыслей. Ты же понимаешь, что Брюнель негодяй, подонок, не так ли?

Враг обязан был произнести эти слова, а Уилли Гарвин — Враг. Помнить об этом становилось все труднее. Но Лиза не должна спорить с ним. Брюнель особо подчеркивал это.

— Это все слова, Уилли, — сказала она, — какая разница, кто он.

— Порви с ним, Лиза. Прямо сейчас. Мы придумаем, как это сделать.

— Не уговаривай меня, Уилли, пожалуйста! — в голосе Лизы чувствовалась паника. — Завтра я уезжаю! Я не могу порвать с ним. И не стану. Я совсем не хочу этого. Есть многое, чего ты не понимаешь!

— Так расскажи мне!

— Я не могу, — голос Лизы был почти не слышен, — это не выразить словами. Я понимаю это разумом, Уилли, только разумом.

Несколько минут они лежали молча. Лиза знала, что Уилли не сердится: руки его обнимали ее по-прежнему бережно и нежно.

— Не могу настаивать, это твоя жизнь, дорогая, — произнес после паузы Уилли упавшим голосом.

Напряжение отпустило Лизу. Дело сделано, ей оставалось сказать лишь последние, самые важные слова, но время их еще не наступило. Она произнесет их только в самом конце, когда задавать вопросы будет слишком поздно.

— Во сколько ты уезжаешь, Лиза? — спросил Уилли.

— В семь утра.

— О’кей. Я отвезу тебя в аэропорт.

— Нет, Уилли. Я уже заказала такси. Прощание в аэропорту — это слишком сентиментально. Я не хочу, чтобы ты даже вставал с постели. Я просто скажу тебе «прощай», а когда настанет время, встану, оденусь и уйду.

— А деньги?

— Все в порядке. Багаж уже в Хитроу.

— Спать, наверное, уже не имеет смысла. Позволь, я хотя бы сварю тебе кофе или, может быть, чай?

— Нет. Побудь со мной. Скажи «прощай», тогда потом нам ничего не придется говорить.

— Хорошо… Прощай, Лиза. Удачи тебе. Мне было хорошо с тобой.

— И мне. Ты хочешь меня, Уилли? Прямо сейчас.

— Только если ты этого хочешь.

— Хочу. У нас есть время.

Уилли повернулся к Лизе и очень осторожно провел ладонью по груди. Лиза вздрогнула. Руки Уилли скользили по ее животу, ласкали бедра… Лиза выгнулась и закрыла глаза. Уилли что-то шептал ей на ухо, руки его находили все новые и новые места, прикосновение к которым заставляло ее тело трепетать от наслаждения.

Впереди было еще много времени, целая вечность. Лиза успеет насладиться пламенем, которое зажег в ней Уилли, еще оживет каждый ее нерв, когда он медленно и нежно сольется с ней в одно целое. Предвкушение этого было не менее острым и приятным, чем сам акт любви.

Лиза отдавалась Уилли и становилась сама собой — словно марионетка, которой добрый волшебник подарил час самостоятельной жизни. Были забыты голоса, Брюнель. Огненная бездна пожирала ее мир.

Уилли разбудил ее в половине седьмого. Он тихо потрепал ее по щеке и сказал:

— Пора вставать, дорогая. Ты сказала, такси придет в семь?

Несколько секунд Лиза цеплялась за восхитительную нереальность, в которой пребывала всего полчаса назад, до того, как ее сморил глубокий предутренний сон, но не сумела, страх снова настиг ее.

Я лжива, лжива, сказала Лиза сама себе, и нет мне прощения. Она молила, чтобы голоса не узнали, что она забыла о них и думала только о своих удовольствиях, потакала им, предавалась им. Это был страшный грех.

— Хорошо, — прошептала она, — оставайся в постели, Уилли.

Она встала, накинула халат и открыла дверь в ванную. После душа она вытерлась, оделась и, приводя в порядок лицо, сосредоточилась на том, что ей предстояло сделать, контролируя каждое свое движение. У нее не было с собой вещей, только небольшая сумка и пара косметичек, которые купил ей Уилли. Без пяти семь Лиза была уже готова. Из приоткрытого окна ванной комнаты хорошо просматривался вход в «Тредмилл». Через несколько минут подъехало такси, и Лиза вышла из ванной.

Уилли курил, облокотившись на подушку.

— Отлично выглядишь, Лиза.

— Машина приехала, Уилли. Я ухожу. Никаких прощаний.

— Ну конечно.

Лиза подошла к двери, неуверенно взялась за ручку и оглянулась.

— Я очень рада, что все так получилось.

— Что именно?

— Брюнель отозвал меня. Это значит, что он оставит тебя в покое. Ты, Модести Блейз и Пеннифезер его больше не интересуете. Значит, он сумел получить необходимую ему информацию в другом месте. — Лиза вымученно улыбнулась. — Наверное, я ненасытная, но мне жаль лишь одного: если бы он так быстро не добился результатов, мы могли бы еще неделю быть вместе.

— Мне тоже жаль. — Уилли изучал кончик своей сигареты. — Я даже не знал, что он разрабатывает и другое направление.

Лиза пожала плечами.

— Жена Новикова. Видимо, он все-таки разыскал ее.

Последние, самые важные слова, смысла которых она не понимала, были сказаны. Лиза была довольна, что сумела произнести их совершенно безразличным голосом, словно они не имели никакого значения, как и учил Брюнель. Снизу послышался сигнал клаксона.

— Мне пора, Уилли. Вспоминай меня иногда.

Лиза вышла и прикрыла за собой дверь.

«Боже!» — пробормотал Уилли и вскочил с постели. Из окна ванной он видел, как она садится в такси. Когда машина отъехала, Уилли вернулся в комнату. Смяв сигарету нервным движением, он сел на край постели и снял телефонную трубку.

После захода солнца прошло уже три часа. Бурые поля и коттедж на склоне холма возле деревни погрузились во тьму. За крепкими стенами дома было тепло и уютно. Модести сидела на старой тахте и прислушивалась к потрескиванию дров в допотопном камине. На ней были черные джинсы и майка, рядом валялась ветровка.

Женщина у крохотного кухонного столика резала хлеб и складывала крупные куски на большую тарелку. Это была хорошо сложенная дама лет сорока, в коричневом платье, подчеркивавшем ее превосходную фигуру, в которой глаз опытного наблюдателя мог бы найти лишь один дефект: начинающую полнеть талию. Модести внимательно изучала породистое лицо с крупными, ярко выраженными славянскими чертами, короткие темные волосы, в которых уже виднелись седые нити, большие красивые глаза…

Женщина подошла к плите, залила керамический кофейник кипятком и неторопливо вытерла руки полотенцем.

— Бедный Миша, — печально сказала она. — У него было много надежд, все так хорошо складывалось. Когда он уехал, я сердцем чувствовала…

По-английски она говорила медленно, с сильным акцентом.

Джайлз развернул брикет масла и вывалил его на тарелку. Они пробыли в коттедже не более часа, но он уже чувствовал себя здесь как дома. В Бордо они взяли напрокат машину, сейчас она стояла в небольшой роще всего в полумиле отсюда. Уилли Гарвин дежурил где-то снаружи. Прежде чем послать Джайлза, они тщательно проверили все подступы к дому, осмотрели местность — Джайлз вернулся через полчаса и сообщил, что все в полном порядке: мадам Новикова впустила его в дом и, выслушав рассказ, поверила. Она не плакала, не проявляла признаков страха — ею овладела безысходная тихая печаль.

— Бедный Миша, — повторила она и подняла глаза на Джайлза. — Спасибо вам, доктор, за все, что вы для него сделали.

— Если бы только я мог его спасти. Но, увы, не было ни малейшей возможности. Эй, послушайте, здесь же, наверное, тонна хлеба! Мы вовсе не хотим вводить вас в лишние расходы.

— Впереди длинная ночь, вам надо как следует поесть. И тому джентльмену на улицу. Там очень холодно, в любую минуту может пойти снег. К сожалению, у меня почти не осталось сыра, да и мяса мало, я ведь никого не ждала.

— Не беспокойтесь о нас, мадам, — вмешалась Модести. — Возможно, нам придется провести здесь несколько дней, и мы не хотим доставлять вам лишние хлопоты. Завтра я что-нибудь придумаю.

— Завтра наступит завтра. А с дороги вам обязательно надо поесть.

— Вы очень добры. Кстати, вам все понятно относительно Брюнеля? Если вы вдруг надумаете скрыться, имейте в виду, он все равно настигнет вас. Усвойте это.

— Я понимаю, мисс. В России мы привыкли к таким вещам. Не беспокойтесь, я не собираюсь бежать.

— Вы очень смелая женщина, — восхищенно сказал Джайлз.

— Нет. Мне страшно. До самого последнего времени страх был моим обычным состоянием, я привыкла к нему, — она тонкими ломтиками резала сыр. — Бедный Миша. Он ни в чем не сомневался. Считал, что достаточно будет встретиться с Брюнелем, рассказать ему о золоте, и мы тут же разбогатеем. Но я постоянно боялась, что агенты КГБ убьют его. Они не оставляют перебежчиков безнаказанными.

Мадам Новикова отложила нож и повернулась к Модести.

— А что вы будете делать, когда придет Брюнель?

— Он будет не один, мадам. Со своими людьми. Как мы предполагаем, с двумя. Полагаю, нам удастся перехватить их на подходе к вашему дому, и, надеюсь, наша операция не причинит вам беспокойства.

— Вы убьете их?

Не зная, какой может быть реакция мадам Новиковой, Модести колебалась с ответом. Но вопрос был задан, и русская сама подобрала для него слова.

— Вероятно, нам придется это сделать, мадам.

Новикова перевела взгляд на Пеннифезера.

— Вы тоже так считаете, доктор?

Пеннифезер озадаченно поскреб в затылке.

— Я понимаю, что это звучит слишком сильно, мадам, но, честно говоря, эти люди — настоящие негодяи, вы даже не представляете, что вам грозит. Как объяснила мне эта молодая леди, полиция не может охранять вас круглосуточно, они не в состоянии принять меры против предполагаемого преступления. Их работа начинается потом, когда преступление уже совершено. А в этом случае помощь вам уже не понадобится. Что же нам остается делать?

Мадам Новикова снова посмотрела на Модести.

— Мне кажется, доктор очень неохотно идет на этот шаг. Ему хотелось бы найти иной способ. Но его нет. Я знаю. И вы это знаете. — Она положила ладонь на рукоятку ножа. — Я бы сама их убила. Очень хорошо, что они умрут. Мой бедный Миша! За всю свою жизнь он и мухи не обидел, только на войне ему пришлось стрелять.

— Они охотятся за координатами, — сказала Модести, — их интересуют числа, указывающие место, где лежит золото. Вы знаете их, мадам Новикова?

— Знаю. Миша назвал их мне. Но я не скажу о них даже вам, мисс. Даже доктору. Я дала слово Мише.

— Мы понимаем вас, мадам. Нас совершенно не интересует это золото.

Теперь Новикова резала баранью ногу. Помолчав, она обратилась Пеннифезеру:

— А вам они известны, доктор? Мой муж не называл их вам перед смертью?

Модести сверлила Джайлза взглядом: инстинкт подсказывал ей, что никто, в том числе и мадам Новикова, не должен знать, что он вспомнил координаты. Это признание было бы слишком опасным.

Даже не взглянув в сторону Модести, Пеннифезер пожал плечами и с улыбкой протянул:

— Н-е-ет, что вы. Можете быть совершенно спокойны. Наверное, он пытался что-то мне сказать, но у него не прекращался бред, понимаете. Он говорил на своем языке, но я не знаю ни слова по-русски.

Мадам Новикова продолжала методично резать мясо. Усилием воли Модести постаралась скрыть свое удивление. Неужели Джайлз научился хитрить? Однако, увидев, каким взглядом он смотрит на русскую, Модести все поняла.

Бедный Миша погиб ради того, чтобы сохранить эту тайну. Его жена стала вдовой. Единственное, что у нее осталось от бедного Миши, была его тайна. Вряд ли она когда-нибудь сумеет, а главное — захочет воспользоваться ею, но, по крайней мере, это было то, что принадлежит только ей. Знание того, что это уже не секрет, лишь усугубило бы чувство потери. Джайлз понял это, потрясающий дар помог ему моментально оценить ситуацию, и он не захотел расстраивать и без того несчастную женщину. Только что он сообщил ей трагическую новость и сейчас вел себя как врач.

«Знаешь, каким коварным я иногда бываю со своими больными…» — сказал он всего двенадцать часов назад, и теперь Модести понимала, что он не преувеличивал — в такой ситуации Пеннифезер был способен на самую чудовищную ложь, и ему помогала его наивность.

Мадам Новикова сняла с плиты кофейник и разлила кофе по большим глиняным кружкам.

— Тот джентльмен на улице… Позовете его в дом? — спросила она.

Джайлз собрался было встать, но Модести остановила:

— Сиди, Джайлз.

— Ему придется остаться на дежурстве, мадам, — сказала она Новиковой. — Но скоро я сменю его, и он сможет подкрепиться.

В глазах русской появилась тревога.

— Это нехорошо, — в голосе ее звучало беспокойство. — Там очень холодно. Ему надо согреться. Я отнесу ему кофе.

— Я сделаю это сама. Вам не следует выходить, мадам, — Модести взяла с тахты ветровку.

Ей уже давно хотелось покинуть коттедж — со смесью стыда и удивления Модести наконец поняла, что ей ничуть не жаль мадам Новикову. Для того, чтобы почувствовать сострадание к ней, требовалось совершить над собой усилие.

Возможно, все дело в том, что она слишком покорно смирилась со своей участью. На Модести это действовало угнетающе. Джайлз, казалось, не обращал на ее смирение никакого внимания, но это ровным счетом ничего не значило: если человек — душа нараспашку, его ничем не проймешь. Модести усмехнулась своим мыслям и осторожно пересекла залитый лунным светом дворик, направляясь к тропинке, которая вела к дому.

— Сюда, Принцесса, — негромко окликнул ее Уилли.

Он стоял в тени коттеджа — лишь подойдя вплотную, Модести наконец увидела его.

— Я принесла тебе кофе, Уилли. Хозяйка переживает, что ты окоченеешь на холоде.

— Спасибо, Принцесса.

Уилли взял кружку. Модести шагнула в тень и стала рядом с ним.

— Зря ты вылезла, сидела бы в тепле.

— Пусть Джайлз немного поговорит с ней. Он умеет общаться с такими людьми.

— Это точно, — Уилли отхлебнул кофе. — Черт возьми, с сахаром!

— Хм, она даже спросила, сколько ложек. Ну да ладно, какая разница. Уф! Действительно сладковатый.

— Неважно. Главное, что горячий.

— М-да. В ее кладовке, должно быть, не густо. Если ожидание затянется, нам придется побеспокоиться о продуктах, Уилли.

— Думаю, Брюнель не заставит себя ждать.

— Надеюсь. Что ты думаешь о мадам?

— Я видел ее мельком. Мне показалось, что она заторможенная. Похоже, в молодости была настоящей красавицей, но соображает туговато.

— Она знает координаты. Новиков назвал их ей. Но она не собирается рассказывать. Никому.

— Как только у Чанса появится возможность взяться за нее как следует, она мигом запоет. Как мы будем действовать, когда они сюда заявятся?

— Насколько я понимаю, у них нет поводов для беспокойства. Одинокая женщина, о чем тут волноваться? Следовательно, им незачем таиться. Скорее всего, приедут на машине по той старой дороге. После того, как мы их заметим, у нас будет достаточно времени. Хотя, может быть… Нет, подожди минутку. Если они приедут днем… нет, я хочу сказать, ночью… — Модести замолчала, пытаясь собраться с мыслями, но они странным образом ускользали.

— Прости, что ты сказала, Принцесса?

Модести привалилась спиной к стене коттеджа.

Удивительно, до чего странно звучит голос Уилли, подумала она.

— Послушай, Уилли… Я сказала…

Что-то разбилось у Модести под ногами, и она почувствовала, что тапочки ее намокли. На земле валялись осколки кружки, выскользнувшей у нее из руки. Перед глазами все плыло, темные деревья отодвигались за горизонт. Кто-то тяжело навалился ей на плечо: старательно придерживая двумя руками кружку, Уилли медленно сползал по стене на землю. Модести хотела подхватить его, но внезапно силы покинули ее, и она повалилась на вытянутые ноги Уилли.

На мгновение сознание вернулось к ней и, словно в магическом кристалле, Модести отчетливо увидела, как Джайлз Пеннифезер медленно пьет кофе и вдруг как подкошенный валится грудью на стол, а мадам Новикова печально смотрит на него своими красивыми глазами.

— Один процент… — услышала она совершенно пьяный голос Уилли. — Лиза… она обвела меня вокруг пальца…

И нахлынувшая темная волна погребла Модести под собой.

Через три минуты из коттеджа вышла женщина в коричневом платье. Придерживая накинутое на плечи пальто, она неторопливо пошла по тропинке. Прикрывая ладонью фонарь, она высветила два неподвижных тела у угла дома. Женщина выключила фонарь и стала подниматься на холм. На вершине она повернулась лицом на юг, в сторону небольшой лощины, и шесть раз мигнула фонарем.

Адриан Чанс положил ладони Лизе на шею и слегка сжал пальцы. Его запястье все еще было перебинтовано. Лиза лежала на спине поперек постели, а над ней, словно орел над добычей, распластался Чанс. В душном влажном воздухе их покрытые потом обнаженные тела поблескивали словно бронза. Сквозь прорези жалюзей на высоком окне комнату заполняли широкие лучи горячего африканского солнца.

— Ну же! Поговори со мной, Лиза, — сказал Чанс и, увидев, что на лице ее появилось выражение напряженного ожидания, довольно улыбнулся.

— Пожалуйста… я едва дышу.

Она с трудом повернулась и легла на подушку. Он чувствовал, как дрожит ее тело, и сознание того, что это не притворство, приятно льстило его самолюбию.

— Прости меня, — в голосе Лизы звучало отчаяние, — я пытаюсь понять, чего ты хочешь, но у меня ничего не получается. Ты сегодня какой-то не такой, Адриан.

— Ты должна научиться выполнять мои желания, дорогая. Я же сказал тебе, что делать, — поговори со мной.

— Но… о чем?

— Давай подумаем. Ну, расскажи мне о Уилли Гарвине. Какой он был?

— Я не могу. Не помню, — Лиза закрыла глаза.

— Какая жалость! Тогда расскажи, как тебе было приятно в тот момент, когда мы вышвырнули его из самолета. Уверен, что это ты помнишь. Ты все время орала.

— Мне было страшно.

— За него?

— Нет!

Лиза непроизвольно крикнула, надеясь, что голоса услышат ее и поверят в эту ложь.

— Нет, я боялась, что он… что он вырвется и набросится на меня.

Четыре дня назад «дакота» приземлилась в аэропорту Кигали, в пятидесяти милях севернее «Бонаккорда». Первые две ночи в поместье голоса не давали ей покоя. Они знали, что она одержима злым духом, знали, что смерть врага повергла ее в отчаяние. В тот момент, когда он выпал из самолета и устремился навстречу своей смерти, она кричала не только из страха за него — это был еще крик ужаса и протеста. Голоса наказали ее за это, две ночи напролет они монотонно и бесстрастно нашептывали слова осуждения — она едва не сошла с ума и уже была готова умолять их, чтобы они даровали ей благословенное безумие.

Но последние две ночи они не беспокоили ее. Это означало, что она уже достаточно наказана. Лиза больше не хотела думать об Уилли Гарвине, ибо эти мысли могли вновь разгневать голоса.

— Падающее тело, — Адриан Чанс задумчиво ласкал ее грудь, — каждую секунду ускоряется на тридцать два фута, каждую секунду. Через полторы тысячи футов падения оно достигает максимальной скорости, примерно сто двадцать миль в час. Я не очень-то хорошо считаю в уме, но если он выпал на высоте трех тысяч футов, то мокрое место от него осталось где-то секунд через двадцать. Или, скорее всего, его разорвало в клочья о скалы. Интересно, о чем он думал, когда падал?

Плечи Лизы начали вздрагивать от беззвучных рыданий. Адриан чувствовал, что Лиза не фальшивит, и его охватил восторг. Когда она наконец успокоилась, Чанс безразличным тоном спросил:

— А что ты думаешь о Модести Блейз?

— Я не знаю, — Лиза говорила шепотом. — Она молчала, ничего не пыталась сделать.

— Это верно. — В голосе его зазвучала ярость. — Но Брюнель по-прежнему считает, что сумеет заставить эту суперженщину работать на него.

— Да, наверное, это так. Он всегда прав… — Чанс неожиданно сдавил ей шею, и Лиза задохнулась от боли. — Прости, Адриан. Что я такого сказала?

На какое-то мгновение гнев лишил его дара речи. За всю свою жизнь он никого так не ненавидел, как Модести Блейз. Мысль о том, что Брюнель хочет сделать из нее своего добровольного помощника, сводила Адриана Чанса с ума, он отлично понимал, что она никогда не станет второй Лизой, его покорной игрушкой. Если система обработки сознания сработает, она станет равной Жако и ему самому. Эта мысль жгла его, как попавшая на кожу кислота. Теперь он ненавидел и Брюнеля.

Чанс сделал глубокий вдох и раздраженно сказал:

— Ты будешь меня слушать или нет? Брюнель велел рассказать тебе, какую комбинацию мы планируем на сегодняшний вечер.

— Да, я слушаю.

— Превосходно. Она обедает с нами. Ты, Брюнель, я и Жако. Мы беседуем. По крайней мере трое из нас — Жако не Оскар Уайлд. Все очень мило и изысканно. Как обычно, Блейз будет говорить только тогда, когда к ней обратятся, и очень лаконично. Она не понимает, что происходит, но спрашивать не собирается. Пока тебе все понятно?

— Да, Адриан.

— Так. А как только подадут кофе, в гостиную молча войдут Ван Пинаар и Камачо. Они схватят ее, разорвут платье на спине, повалят на диван и начнут избивать ремнями. — Чанс кисло улыбнулся. — К сожалению, не пряжкой. Брюнель считает, что достаточно просто унизить ее. Весь смысл заключается в том, дорогая, — теперь слушай меня внимательно, — он ущипнул Лизу за бедро, — смысл состоит в том, что все остальные будут как ни в чем не бывало продолжать свою беседу, пить кофе, курить сигары — словно ничего не происходит. Никто не обращает внимания. Это понятно?

Лиза недоуменно пожала плечами.

— Нет, это мне не понятно. Хотя я, кажется, догадываюсь, что от меня требуется. Надо сделать так, чтобы она не сопротивлялась, — ну, чтобы обошлось без драки.

Чанс расплылся в улыбке.

— Не-е-т, сопротивляться она не станет. Она будет драться только в том случае, если решит, что мы собираемся ее убить: она же отлично знает, что где-то на территории «Бонаккорда» мы держим Джайлза, а Брюнель предупредил Блейз, что если она вздумает ослушаться нас, его ждет медленная, мучительная смерть. Она связана по рукам и ногам. Понятно?

— Да, Адриан, понятно.

— Отлично. Вот и поговорили. А теперь…

Когда он наконец ушел, Лиза в изнеможении сползла на пол, мышцы рук и ног сводили судороги. Вновь пронзительно кольнуло сердце — с этой болью Лиза познакомилась совсем недавно, всего несколько дней назад. Может, она скоро пройдет, как это уже было раньше. А может, станет еще больнее. Лизе было уже все равно. Она не станет рассказывать об этой боли Брюнелю.

Если боль станет невыносимой и она наконец умрет, это прежде всего будет означать свободу.

Уилли Гарвин был Враг, но те несколько дней, которые они провели вместе, сделали ее совершенно другим человеком. Сейчас он был мертв, и самым дальним уголком рассудка, куда, как она надеялась, голосам не заглянуть, Лиза скорбела об Уилли и презирала себя, ибо именно она заманила его в ловушку, которая обернулась для него могилой. Ее вдруг затошнило и, зажимая обеими руками рот, Лиза бросилась в ванную.

Жако Муктар развалился в шезлонге. Закрыв глаза и вытянув покрытые буграми мощных мышц кривые волосатые ноги, он нежился в лучах утреннего солнца.

— Что-то ты примолк, — не открывая глаз, ухмыльнулся Жако. — Знаю, знаю, бесишься, потому что последние несколько дней Брюнель запретил тебе заниматься доктором.

— Я абсолютно спокоен, Жако, — лениво откликнулся Адриан Чанс. — Просто думаю. Тебя не удивляет, что Лиза выполняет любые приказы Брюнеля? Любые. То есть он может приказать ей все, что угодно, и она это сделает. Она ненавидит это, особенно когда приходится убивать, но все равно делает. Ты никогда не задумывался, почему?

Жако пожал массивными плечами.

— Потому что это Брюнель.

Чанс рассмеялся. Его охватило такое возбуждение, что он чуть было не крикнул Жако о своем открытии. Поборов искушение, Адриан кивнул головой.

— Да, наверное, ты прав.

— Блейз будет покрепче, — сонно пробормотал Жако. — Покрепче, чем Лиза. Но он ее сломает, она будет работать на него. Как мы с тобой.

«У него ничего не выйдет! Боже, пусть у него ничего не выйдет, — Чанс повторял эти слова про себя, словно заклинание. — По крайней мере, только не сейчас!»

Он подумал о своем открытии. Даже сейчас, спустя почти сутки, он не до конца осознал, с чем ему пришлось столкнуться. Все произошло совершенно случайно, такой шанс выпадает один раз в жизни.

Вчера. Кабинет Брюнеля. Всего лишь третий раз за шесть лет Адриан был там один. Забарахлил радиотелефон, и Брюнель велел найти повреждение.

В кабинете, казалось, царил дух Брюнеля, и Адриан чувствовал себя здесь непрошенным гостем. Может быть, поэтому у него немного дрожали руки. В прорезь подставки радиотелефона была вставлена пластиковая карточка со схемой подключения. Адриан положил схему на стол и, потянувшись за аппаратом, случайно смахнул ее на пол рукой. Невероятно, но карточка вначале упала ему на колени, а затем ее подхватило сквозняком и зашвырнуло точно в узкую щель между нижними ящиками правой половины стола. Это было так похоже на фокус, что Адриан нервно рассмеялся. Один шанс из миллиона.

Чанс подергал ящик, но, как и следовало ожидать, он оказался заперт. Ему не хотелось рассказывать об этом происшествии Брюнелю — ничего, кроме язвительных насмешек, от него все равно не дождешься. Он дернул верхний ящик, и тот легко выдвинулся. Адриан облегченно вздохнул, запустил в него руку и стал шарить в нижнем. Тогда-то он и сделал свое открытие.

Зачем Брюнелю портативный катушечный магнитофон? Он никогда ничего не диктует. Чанс вообще ни разу не видел, чтобы Брюнель пользовался звукозаписывающей аппаратурой. К тому же это был не просто магнитофон: к задней панели его крепился миниатюрный радиопередатчик с выдвижной телескопической антенной. Сплошные загадки. Чанс посмотрел на бобину с лентой — искушение прослушать запись было настолько велико, что его бросило в пот.

Полдень. Брюнель отправился с инспекцией на ферму и будет отсутствовать не меньше часа. Кроме него, в кабинет никто не может войти. Чтобы прослушать запись, времени более чем достаточно. И тем не менее Чанс колебался. Бросить все, закрыть ящики и уйти. Но в памяти продолжали звучать слова Брюнеля о том, что придет день, и ему, Адриану, придется беспрекословно выполнять приказы Блейз.

Выругавшись сквозь зубы, Адриан взял трясущейся рукой наушники и включил магнитофон. Рядом с кнопкой «Пуск» был еще один тумблер, очевидно, для включения радиопередатчика, но Адриан решил его не трогать: не дай Бог, Брюнель носит с собой настроенный на эту частоту приемник!

Через десять минут, когда лента смоталась примерно на четверть, он выключил магнитофон. Минут пять он сидел неподвижно, словно в шоке, вспоминая услышанное и прикидывая, какие возможности открывает ему эта удивительная, фантастическая находка. Адриан чувствовал, что стоит только протянуть руку; и он станет обладателем чего-то очень ценного, но прежде надо было осмыслить, чего именно.

Фантастическая находка, другого слова не подберешь…

Адриан вспомнил, где он находится, смотал ленту на начало, задвинул ящик с магнитофоном и аккуратно поставил на место верхний ящик. В ту ночь он долго не мог заснуть. То, что он услышал в динамике магнитофона, заставляло его трястись от возбуждения. Адриан чувствовал: перед ним открывается невероятная перспектива.

Он заснул только под утро с мыслью о том, что теперь ему будет принадлежать все. Все…

Он заснул с улыбкой на губах, а утром был как всегда спокоен и собран. Прежде чем сделать то, что он задумал ночью, надо было внимательно прослушать всю ленту, и не исключено, что существуют другие записи. Сегодня днем Брюнель и Жако поедут в Кигали. Не считая Лизы, Чанс будет единственным человеком во всем северном крыле, а Лиза… Адриан криво усмехнулся. Лиза близко не подойдет к кабинету. У меня будет полно времени.

Уже через сутки после разговора с Джайлзом Модести ощутила изменения в своем состоянии: прояснялось сознание, возвращалась способность к анализу. Она уже могла сосредоточиться на какой-то одной мысли и оценить поставленную перед собой задачу.

Через двое суток желание действовать стало почти непреодолимым, Модести казалось, что оно буквально гудит в ней, как маховик динамомашины. Она чувствовала, как к ней возвращается ее «я», и уже несколько раз вела мысленный диалоге Уилли Гарвином.

«Все будет хорошо, Уилли, любовь моя. Он рассчитывает, что наркотики выведут меня из игры, — знаешь, если бы Джайлз не догадался, так бы оно и получилось. Смятение, хаос мыслей… — это ужасное ощущение, ты вначале действуешь по инерции, а затем наступает апатия. Но теперь все позади. Мне почему-то кажется, Уилли, что в конце концов все окажется гораздо проще, чем я думаю. Единственное, что сейчас нужно сделать, так это добраться до Джайлза, вытащить его и на одной из машин рвануть через границу. Я поеду в Калимбу. Там живут Джон и Эйнджел — миссионеры, о которых я тебе рассказывала. Они позаботятся о Джайлзе. А вот когда он будет в безопасности, я вернусь сюда и разберусь со всей этой шайкой — с Брюнелем, Чансом, Муктаром — с каждым, кто окажется у меня на пути. И не волнуйся, Уилли. Я буду осторожна. Мне бы очень хотелось разделаться с ними прямо сейчас, но это рискованно. Главное — вытащить Джайлза. Будь бы ты со мной… Мы могли бы… нет, не хочу даже думать об этом. Со мной все в порядке, но я ужасно скучаю по тебе. Спи спокойно, Уилли, любовь моя».

Последние два дня они, как и раньше, продолжали обрабатывать Модести, обращаясь с ней то жестко, то изысканно вежливо, но делали это как-то равнодушно, словно без цели. Так, мелкие уколы и глупые подначки. Сегодня ее вообще оставили в покое, видимо, потому, что Брюнель и Жако уехали, а насколько Модести могла понять, Брюнель не доверял Чансу самостоятельных действий.

Модести была заперта в своей комнате, и это ее устраивало. Узнав о наркотике в воде, она теперь надолго погружалась в транс, контролируя действительность лишь из глубин подсознания, как ее учили в юности. Этим Модести окончательно очистила организм от яда, а еженощные упражнения вернули телу хорошую физическую форму.

На третью ночь Модести решила проверить себя. Дверной замок легко открылся отмычкой из проволоки, которой она, выломав из пружины своей кровати, придала нужную форму. Облачившись в черные джинсы и майку — ее единственную собственную одежду, — Модести, словно призрак, выскользнула из комнаты и в течение двух часов обследовала спящий дом.

В кухне Модести обнаружила фонарик. Отрезав кухонными ножницами кусок ткани от подола своей майки, Модести сделала в нем отверстие и обернула вокруг фонаря так, чтобы луч света был как можно тоньше. В ящике разделочного стола она нашла несколько кухонных ножей и, выбрав самый тонкий, с шестидюймовым лезвием, спрятала его под стелькой своего жесткого тапочка. Полчаса она потратила на поиски оконной и дверной сигнализации и с удивлением обнаружила, что ее нет. Следовательно, завтра она беспрепятственно выйдет из дома.

Что может пригодиться помимо ножа? Фонарик. Важно еще, чтобы хозяева не хватились вещей. Но вряд ли они заметят отсутствие фонаря и кухонного ножа. В ящике буфета Модести наткнулась на пустую бутылочку для уксуса из очень твердого дерева с притертой крышкой-солонкой в форме гриба. Бутылочка удобно ложилась в ладонь, а дюймовые выступы с обеих сторон превращали ее в импровизированное конго.

Выключив фонарик, Модести стала всматриваться в темноту — через несколько секунд глаза ее уже адаптировались, и она с радостью почувствовала, что нервы работают без напряжения, а тело готово к любой внезапности. Она снова была абсолютно уверена в себе и своих ощущениях и, убеждаясь, что все пришло в норму, Модести испытывала подлинное облегчение.

Через десять минут Модести выяснила, что верхний этаж северного крыла заперт. Именно там находились комнаты Брюнеля, Лизы, Чанса и Жако. В закрытую часть дома можно было проникнуть только через длинный коридор, соединявший северную и южную части здания — этот коридор шел через верхние лестничные площадки, а где-то посреди северного крыла в нем была массивная стальная дверь, оказавшаяся закрытой. Модести долго изучала ее в темноте, борясь с искушением открыть замок, но сумела сдержаться.

Модести никогда не пренебрегала благоприятными возможностями, более того, часто рассчитывала исключительно на них. Что может быть лучше препятствия, которое в мгновение ока начинает работать на тебя! Но сейчас интуиция подсказывала ей, что лучше воздержаться от риска. И хотя с этой стороны двери она не видела ничего подозрительного, Модести не сомневалась, что здесь может быть установлена сигнализация.

Модести убрала отмычку в карман и пошла по коридору. Здесь находились комнаты пятерых помощников Брюнеля. Отправляясь как-то раз на прогулку, она видела, как они выходили отсюда.

Камачо хрюкал во сне, как свинья. Модести немного подождала, потом бесшумно сдвинула засов и проскользнула в комнату. Камачо спал на животе, поджав руки под себя. Включив фонарик, Модести быстро осмотрела комнату, готовая в любую секунду, если только дыхание спящего изменится, выключить свет. У стены стояло охотничье ружье, через спинку стула была перекинута кобура со «смит-вессоном».

Соблазн был велик, но Модести справилась с искушением. Завтра ночью она отправится за Джайлзом. Тогда будет самое время вооружаться.

Она бесшумно вышла из комнаты, закрыла дверь и осторожно двинулась в направлении южного крыла, где находилась ее комната. Заперев отмычкой дверь, Модести спрятала свои трофеи за бачком унитаза и разделась. Настроение у нее было превосходное, но подсознательно она продолжала думать об Уилли Гарвине. Теперь ей надо было привыкать к жизни с этими скорбными воспоминаниями.

«Все отлично, Уилли, — снова начала Модести разговор с Гарвином. — У них три легковых автомобиля и один «лендровер». Вряд ли они снимают с них на ночь аккумуляторы. Я возьму «лендровер» и напрямую соединю контакты зажигания. А остальные машины я выведу из строя. Может, на ферме у них есть и другой транспорт, но пока они туда доберутся, у меня уже будет приличный отрыв. Сегодня ночью я попробовала свои силы. Все в порядке, Уилли. Это была работа вхолостую, но я в порядке. Наркотик вышел из моего организма. Завтра ночью я начинаю. Пожелай мне успеха, Уилли, любовь моя».

Темнота не ответила ей.

Лиза не спала. Боль в желудке усилилась, стала острей, но не только это не давало ей заснуть.

Закрыв глаза, Лиза прислушивалась к голосам и дрожала от охватившего ее ужаса. Прошлой ночью они целый час нараспев диктовали ей свои приказы — холодно и бесстрастно, как хор из древнегреческой трагедии.

Распоряжения голосов ошеломили Лизу: никогда раньше они не требовали от нее ничего подобного, и Лиза испугалась. Да и звучали они теперь иначе. Подбор слов, стиль, построение фраз — все это оставалось прежним или почти прежним, но тембр голосов стал жестче, а в их обычном безразличии явственно прослушивалась тревога, как будто они сами растерялись в сложившейся ситуации.

«…Брюнель должен умереть, Лиза. Выбор пал на тебя. Брюнель превратился во Врага. Ты наше любимое дитя, наша надежда и опора. Брюнель должен умереть, и мы выбрали тебя. Это большая честь для тебя, честь и награда. Сделай это, и ты найдешь мир и гармонию. Тебе простятся все грехи прошлого, обо всех твоих проступках будет забыто навсегда. Брюнель стал Врагом. Брюнель должен умереть. Дьявол овладел его разумом. Он должен погибнуть от ножа, и выбор пал на тебя. Подчиняясь нам, ты найдешь мир и гармонию. Только так, только с нашей помощью. Брюнель должен умереть от ножа. Нож лежит у тебя под подушкой. Мы определили время. Не ты, а мы. Это не должно произойти под открытым небом, только в доме, когда он будет лежать рядом с тобой. Когда Брюнель ляжет с тобой в постель, он должен погибнуть от твоего ножа. Не бойся и не мучай себя вопросами. Брюнель стал Врагом и должен умереть. Выбор пал на тебя…»

Прижав ладони к ушам, Лиза беспокойно ходила по комнате. Голоса продолжали свою бесконечную песню до тех пор, пока слова ее не врезались в мозг Лизы. Час прошлой ночью и вот теперь снова. Она приподняла подушку и увидела стилет с тонким хищным лезвием.

Вчера Лиза с ужасом думала о ночном свидании с Брюнелем, но когда он не пришел, мучения ее стали невыносимыми: она понимала, что это всего лишь отсрочка, что страшный момент неумолимо приближается и ослушаться ей не удастся. Она несколько раз перекладывала стилет с места на место и со страхом ждала появления верховного жреца голосов, теперь превратившегося в их главного Врага. Но Брюнель все не шел и не шел…

Перед завтраком Адриан Чанс отправился в комнату Жако. Балконное окно было широко открыто. У окна стоял небольшой стол тикового дерева, который Жако использовал как верстак. На стене висели его четыре пистолета. Всю стену под ними занимал стеллаж с инструментами. К столу были прикручены слесарные тиски.

Жако сидел за столом и внимательно изучал разложенную на нем карту. Чанс угостил его сигаретой, сел в кресло и вытянул ноги. Жако приветливо улыбнулся.

— Сегодня мы загадаем Блейз новую загадку, — сказал Чанс. — Ты слушаешь меня, Жако?

— Конечно. По-моему, самая хорошая загадка — вогнать ей пулю в живот.

— У меня есть идея получше, но еще не время, — улыбнулся Чанс. — Сегодня мы играем по сценарию Брюнеля.

— Не только сегодня, каждый день.

— Кто знает. Ну ладно, не будем загадывать. Скоро она спустится к завтраку — это будет старомодный, церемонный завтрак: она входит в столовую, мы встаем, обращаемся с ней как с леди. Знаешь, как это? Она берет из пачки сигарету, а ты пулей летишь к ней с зажигалкой, понятно? Потом Брюнель еще раз покажет ей «Бонаккорд». Тут она начнет гадать, что будет дальше.

— А дальше?

— Пока ничего. Ленч. Мы обращаемся с ней так же вежливо, предупреждаем каждое ее желание. Все нормально, она расслабится. Затем уходит Брюнель, и мы перестаем ее замечать, ее просто нет. Понимаешь, что я имею в виду?

— Знаю. Как в прошлый раз.

— Да. Потом входят Селби и Лоеб, связывают ее, тащат ее на ферму, срывают одежду, привязывают к пустой бочке из-под бензина. В этот момент из хижин выскакивают аборигены, а дальше — групповое изнасилование.

Жако дернул головой и с надеждой спросил:

— По-настоящему?

— Как же! — Чанс криво усмехнулся. — В последнюю минуту, точнее — в последнюю секунду на сцене появляется наш герой.

— Герой?

— Брюнель, идиот! Он появляется и прекращает спектакль. И наша темноволосая красавица возвращается к себе в комнату целая и невредимая.

— И зачем все это?

Чанс тяжело вздохнул.

— Если бы ты был женщиной, Жако, и пятьдесят вонючих банту выстроились в очередь, чтобы тебя поиметь, — что бы ты почувствовал при появлении благородного рыцаря?

Жако задумался.

— Но она же поймет, что это делается по его приказу, что он сознательно делает ее своим должником. Ясно же будет, что все это подстроено Брюнелем.

Чанс смял сигарету.

— Она не понимает даже, утро сейчас или вечер, Жако. Мы накачали ее наркотиками, она уже ничего не соображает. Последние два дня он увеличил дозу. Да ладно, тебе вовсе не обязательно все понимать. Ты по крайней мере знаешь, что от тебя требуется?

— Давать ей прикурить. Брюнель ушел, и ее больше нет. Я ее не замечаю. Потом приходят парни и уводят ее, — он почесал грудь и искоса посмотрел на Чанса. — А нам можно будет посмотреть, как они разложат ее на бочке?

— Можно. Нам-то что за дело. Спасать ее будет Брюнель. Только предварительно прими холодный душ, похотливая обезьяна.

Жако громко захохотал. Чанс встал. Взгляд его упал на два ножа для метания, лежавшие на тумбочке рядом с постелью Жако.

— Гарвина?

— Что? А, ножи. Ага. Были в ножнах под пиджаком. Да ты же знаешь. Мы же вытащили их, прежде чем нарядить его в смирительную рубашку.

Чанс взял один нож. Это было хорошо сбалансированное оружие с идеально подогнанной ручкой.

— Просто чудо, — восхищенно пробормотал он. — Они нужны тебе, Жако?

— А зачем? — Жако показал пальцем на стеллаж. — Мое оружие пистолет.

— Спасибо. Посмотрим, как они будут меня слушаться.

— Пуля все равно быстрее, — буркнул Жако и вернулся к своей карте.

Чанс перебросил нож в другую руку и слегка присел. Ноги его легко скользили по паркету, лезвие со свистом рассекало воздух. Бой с тенью.

Потрясающий нож. Чанс вспомнил, как кто-то говорил ему, что Гарвин делает их сам. Значит, их производство остановлено. А эти два станут раритетом. Чанс усмехнулся и подошел к столу.

— Что это? — спросил он.

— Карта.

Адриан засмеялся. Он пребывал в отличном настроении.

— Вижу, что карта, обезьяна. Карта чего?

— Наших мест, — Жако сделал неопределенный жест рукой. — Хорошая.

— Откуда она у тебя?

— Нашел в кармане у Гарвина.

Чанс наклонился и через плечо Жако бросил безразличный взгляд на карту. Странно, что Гарвин таскал с собой карту этого района. Хм, крупномасштабная. «Бонаккорд» и прилегающая к нему территория. Жако стоило бы показать ее Брюнелю, вот болван. Это может быть важная…

Ему вдруг бросился в глаза небольшой красный крестик у северо-западной границы. Боже! Это же увеличенный фрагмент карты Новикова! Координаты отсутствуют, но…

Крест! Небольшой красный крестик. Это же именно то, что нужно Брюнелю! Золото! Между этими длинными хребтами. Но, Боже, оно же на земле Брюнеля, вовсе не в Руанде — оно все время было здесь, на территории «Бонаккорда»! Так вот почему упорствует Пеннифезер. Ему вырывают ногти, а он молчит. Теперь понятно. Крепкий парень. Удивительно. Получается, он знал об этом давно. И Блейз тоже.

Что ж, подумал он, теперь об этом знаю и я, Адриан Чанс.

Жако ткнул пальцем в карту.

— Я так и думал, что здесь должна быть дорога. По ней гораздо ближе до Кигали, не надо огибать озеро. В следующий раз попробую проехать по ней на «лендровере».

Чанс наконец оторвался от карты. Не надо говорить об этом Жако. Во всяком случае, не сейчас. Он посмотрел на то место, куда упирался палец Жако, потом на масштаб. С трудом переводя дыхание, он сказал:

— Кончится тем, что ты заедешь в болото, дубина.

— В болото? — Жако склонился над картой и засмеялся. Он никогда не обращал внимания на брань Чанса. — Ты прав, черт возьми.

Он отодвинул карту и встал.

— Значит, говоришь, за завтраком? Дадим Блейз прикурить?

— Именно. Пока Брюнель не уйдет, сиди и помалкивай. Светская беседа — это не по твоей части. Ты не против, если я возьму это?

— Карту? Да ради Бога. Жалко, я думал, там приличная дорога.

— Ладно тебе. Может, я найду что-нибудь интересное.

Чанс сложил карту и положил в карман. Его просто распирало от возбуждения. Если тебе сопутствует удача, то уж во всем — надо же, как повезло с картой!

Богатство само идет ко мне в руки, радостно подумал Адриан.

В три часа дня Брюнель заперся в своем кабинете. Размышляя над сегодняшними событиями, он вынужден был признать, что рассчитывал на несколько больший эффект.

Когда Лоеб и Селби приволокли Блейз в деревню и приготовились к имитации акта изнасилования, она просто потеряла сознание. Брюнель не думал, что это было следствием шока или страха. Ему показалось, что она вызвала обморок сознательно. Весьма любопытно и необычно. У него начали возникать какие-то смутные подозрения: трудно предположить, что напичканный наркотиками человек способен на такой психологический трюк.

Естественно, его появление уже не было столь эффектным. Когда Брюнель приехал, она была без сознания — та, ради кого весь этот спектакль затевался, взяла и покинула зрительный зал. По его приказу Селби и Лоеб перерезали веревки, которыми она была привязана к бочке, накинули на нее одеяло и перенесли к нему в машину. Когда она открыла глаза, они уже подъезжали к дому. Ему оставалось только сказать, что она не подверглась насилию и что он появился как нельзя вовремя. Все планировалось совсем по-другому. Эффект получился смазанным. Она никак не отреагировала на его слова и только молча смотрела на него пустыми, безразличными глазами.

Получилось не так, как он хотел, но во всем этом чувствуется какой-то вызов, решил Брюнель. Интуиция подсказывала ему, что он действовал правильно — вежливо, но при этом не расшаркиваясь. Сейчас она отдыхает в своей комнате. Уходя, он пообещал ей легкий ужин и заверил, что впредь никто не посмеет притронуться к ней даже пальцем. Без его приказа, естественно.

А Блейз оказалась куда более крепким орешком, чем я предполагал, думал Брюнель. Ничего страшного, все только начинается. Просто надо подойти к делу с максимальной ответственностью.

Брюнель вспомнил открывшуюся его взору картину, когда он появился на месте событий: распростертая на бочке Модести, ухмыляющиеся Лоеб и Селби, толпа ревущих от возбуждения аборигенов. Воспоминания об обнаженном теле Модести тоже возбудили его — Брюнель сдвинул в сторону бумаги и вышел из кабинета. Адриан Чанс и Жако Муктар играли в биллиард.

— Где Лиза? — спросил Брюнель.

Словно не замечая Брюнеля, Адриан Чанс продолжал натирать мелком кий, не сводя взгляда с шаров. Наконец он отложил мелок и, по-прежнему глядя на стол, сказал:

— В своей комнате.

— Следующие полчаса я буду у нее, — бросил через плечо Брюнель. — Проследи, чтобы нам не мешали.

— Слушаюсь, — кивнул Адриан.

Брюнель вышел из биллиардной. Чанс выбрал шар, склонился над столом, медленно отвел кий и резко ударил. «Свой» шар описал широкую дугу и, срикошетив от двух бортов, буквально вбил два шара в противоположные лузы. После удара шары расположились таким образом, что партию выиграл бы даже новичок.

— Вот это да! — восхищенно присвистнул Жако. — Таких ударов я еще не видел!

Чанс выпрямился и скромно улыбнулся.

— Да, вроде бы получилось.

Когда вошел Брюнель, Лиза лежала на постели — увидев его, она от страха едва не потеряла сознание.

— Тебя лихорадит, — сказал Брюнель. — Что-нибудь случилось?

— Нет. Наверное, все дело в погоде, — она слышала свой голос словно сквозь вату. — Со мной все в порядке.

— Прекрасно. Разденься, пожалуйста.

Брюнель начал расстегивать рубашку.

Лиза встала, приспустила лямки, и платье бесшумно упало к ее ногам. Закрыв глаза, она сняла лифчик. Сейчас голоса молчали, но приказ, который они диктовали две ночи подряд, все время звучал у нее в ушах, словно море в раковине.

Ее интимные отношения с Брюнелем всегда развивались по одной и той же схеме. Лиза легла на спину и раздвинула ноги. Он встал перед ней на колени, наклонился вперед и медленно опустился на нее. Почувствовав его внутри себя, Лиза закрыла глаза. Правая рука ее скользнула под подушку и нащупала стилет. Лиза не ждала, она не осмеливалась ждать. Вытянув руку с ножом вдоль тела, она медленно занесла ее, развернула кисть и ударила.

Несмотря на то что из такого положения нанести резкий удар было практически невозможно, нож без сопротивления вошел в спину. Брюнель дернулся и как-то удивленно вскрикнул:

— Но Лиза!

Все было кончено. Его тело обмякло. Лиза выскользнула из-под него и, почувствовав приступ тошноты, изогнулась, с силой оттолкнула от себя тело, и оно рухнуло рядом с кроватью.

Через пять минут она, пошатываясь, вышла из ванной и, цепляясь за стулья, подошла к постели. Боль в желудке стала невыносимой, словно раскаленный уголек сжигал Лизу изнутри.

Брюнель лежал на боку, нож вошел между лопаток по самую ручку. Рядом растекалась лужица крови. У Лизы закружилась голова, она не знала, что ей делать дальше. До этого она трижды убивала по приказу голосов, но распоряжения всегда отдавал Брюнель. Теперь он сам стал их Врагом, и она убила его, но голоса почему-то молчали, и Лиза растерялась.

Она провела ладонью по вспотевшему лицу и согнулась от острой боли. Она не могла больше оставаться в этой комнате вместе с мертвым Брюнелем. Лиза с трудом выпрямилась, накинула халат и, открыв дверь в коридор, едва не рухнула без чувств.

Прошло некоторое время, прежде чем она пришла в себя и стала звать на помощь.

Модести не слышала ее криков. Она спала — набиралась сил для той работы, которая предстояла сегодня ночью. Разыгранная утром комедия не доставила ей никакого удовольствия, но и не деморализовала.

Поначалу она нисколько не сомневалась, что все окончится благополучно. Но когда ее привязали к бочке и вокруг собралась толпа обуреваемых похотью туземцев, Модести решила, что рассчитывать на благоприятный исход не приходится. Она надолго задержала дыхание и напрягла все мышцы тела. Минута, и Модести ввела себя в состояние каталепсии.

«Если теперь меня изнасилуют, — подумала она, — по крайней мере, я ничего не увижу, и потом не будут мучить тяжкие воспоминания».

Да, тогда она потеряла сознание, а через несколько секунд приехал Брюнель. Очнувшись, Модести поняла, что ничего не случилось, и испытала чувство облегчения.

Оказавшись у себя в комнате, Модести вылила отравленную воду в унитаз и легла спать.

Через час что-то разбудило ее. Она села и, прищурив глаза, стала прислушиваться к непонятной возне в коридоре, откуда доносились какие-то голоса, шарканье ног, крики. Потом послышался шум во дворе. Она встала и подошла к окну. Сквозь щель в жалюзи она увидела Камачо, который что-то кричал, размахивая своим ружьем. Сейчас он был на дежурстве и, судя по позе и интонации, переговаривался с кем-то на первом этаже.

Модести задержала дыхание и, приложив ладонь к уху, прислушалась. Видимо, произошло что-то непредвиденное. Казалось, над домом нависла какая-то угроза. Через некоторое время она разобрала голос Жако Муктара.

— …Спятила! Она убила его — убила Брюнеля! Ее выворачивает наизнанку, наверное, приняла яд! Чанс велел немедленно привести доктора!

— Ты что, пьяный! — крикнул Камачо. — Убила Брюнеля? Пойди проспись!

— Да Господи! Я же говорю тебе, она убила его! Ножом в спину! Немедленно приведи этого чертова Пеннифезера! Быстрее же, Камачо!

Модести быстро анализировала ситуацию. Лиза убила Брюнеля. Невероятно, но, судя по тону Жако, это действительно так. Почему и как она это сделала, не имеет значения. Сделала. Брюнель мертв. И это меняет все, подумала Модести, торопливо одеваясь.

Сейчас сюда приведут Джайлза Пеннифезера. Воспользоваться бы этой суматохой, думала Модести, иначе может оказаться слишком поздно. Смерть Брюнеля изменит ситуацию, и изменит, скорее всего, в худшую сторону. Теперь всем будет заправлять Чанс, во всяком случае, некоторое время. Он никогда не сможет заменить Брюнеля, не справится с его операциями, но амбиций и честолюбия ему не занимать. Тщеславие ослепляет его, он не понимает, что таким, как он, не по силам тягаться с Брюнелем.

А когда Чанс встанет у руля, мне не жить, хладнокровно рассуждала Модести. Он ненавидит меня всеми фибрами души, я видела его глаза. Джайлз тоже умрет, скорее всего, медленно и мучительно. У Чанса не хватит терпения и ума продолжать политику Брюнеля, он не умеет ждать, координаты нужны ему немедленно, сейчас же. Поэтому Джайлза ждет судьба Новикова. При этом Чанс, наверное, и не верит, что Джайлз знает эти координаты.

Модести достала из тайника кухонный нож, отмычку и бутылочку-конго и убрала их под матрас, чтобы были под рукой. Неплохо было бы рассовать их по карманам, но лучше подождать, когда настанет время действовать. Пока ситуация была непредсказуемой.

Когда Камачо уйдет, я смогу спуститься в патио, решила Модести. Если удастся незаметно пересечь его, я пойду следом за Камачо, уберу его, освобожу Джайлза и приволоку его к машине…

Она надела тяжелые ботинки и снова подошла к окну. Со стороны северного крыла к дому подъехал грузовичок и остановился у главного входа. В кабине сидели Ван Пинаар и Селби, в кузове — двое кикуйю с ружьями. Сегодня в деревне Модести видела целую дюжину кикуйю, они выполняли роль надсмотрщиков при банту. Судя по всему, в маленькой империи Брюнеля кикуйю были своего рода полицией, которая подчинялась его белым помощникам. Они производили впечатление городских жителей, в отличие от простодушных селян банту, и великолепно обращались с оружием.

Ван Пинаар что-то сказал им, показывая пальцем на окно комнаты Модести, и вместе с Селби побежал к дому. Похоже, через окно выбраться не удастся, подумала Модести. Правда, оставалась надежда, что в суматохе Чанс забудет о ней до завтра или, по крайней мере, отложит разбирательство до тех пор, пока не получит полной уверенности, что ей не удастся преодолеть действие наркотика.

Надежда весьма призрачная. Модести даже поморщилась.

Если я хоть немного разбираюсь в людях, подумала она, Чанс, наверное, заснуть не может от ненависти ко мне. Это чувство уже почти сожрало его.

Модести решила было открыть дверь отмычкой, но, поразмыслив, отказалась от этой идеи: в коридоре и по лестнице непрерывно шныряли люди Брюнеля. Без оружия здесь не прорваться. Выглянув из окна, она заметила на углу южного крыла Джайлза Пеннифезера. Сзади его пинками подгонял Камачо. Джайлз все еще хромал, но походка его стала более уверенной, чем три дня назад. Довольно странно. Неужели Брюнель приказал отменить пытки?

Джайлз и Камачо скрылись из вида, и спустя минуту Модести услышала их голоса на лестнице. Вскоре шаги в коридоре затихли. Немного подождав, Модести отошла от двери, села на постель и задумалась.

Камачо, Ван Пинаар, Лоеб, Мескита и Селби собрались на веранде. Не было только Жако — Пеннифезер занимался Лизой, а Жако присматривал за обоими.

Чанс стоял, опершись на спинку кресла, в котором обычно восседал Брюнель.

— Ну ладно, — громко сказал он. — Подведем итог. Брюнель мертв, и убила его Лиза. А теперь слушайте, что я вам скажу.

— Вначале надо прикончить эту белоглазую стерву, — крикнул Лоеб.

Он был в бешенстве, и его голос срывался. Кроме того, он еще и боялся. Шесть лет он жил под покровительством Брюнеля и сейчас чувствовал себя совершенно беззащитным. При Брюнеле все было в полном порядке. Пусть он и не отличался ростом, зато дай Бог каждому такую голову! Когда Брюнель приказывал, все неслись сломя голову выполнять его распоряжения, это было правильно. Ты делаешь работу, получаешь много денег, три месяца отпуска каждый год, живи где хочешь и будь уверен, что полиция не посмеет и пальцем тебя тронуть. Это было здорово. Но теперь Брюнеля больше нет. Лоеб тряхнул головой. Трудно поверить, что кто-то осмелился убить его.

— Прикончить эту стерву, — повторил он.

— Нет, — ледяным тоном сказал Чанс. — Есть другой выход. Пеннифезер говорит, что у нее острый аппендицит. Ей необходима срочная операция. Вот и пусть сдохнет. А потом полицейский врач в Кигали зафиксирует смерть от естественных причин.

Селби, тонкогубый англичанин с соломенными волосами и выцветшими голубыми глазами, спросил:

— А Брюнель? Как мы объясним его смерть?

Чанс развел руками.

— Скажем правду. Это она его убила. А мы не знаем почему. Все очень просто.

— Замечательно, — мрачно пробормотал Камачо. — Но еще остаемся мы. Что будет с нами?

— То же, что и раньше, — сказал Чанс. — Мы наследники этого имения. У меня есть на примете один парень, он подделает завещание, а поскольку ни у кого не возникнет никаких вопросов, мы застрахованы от неприятностей. Не беспокойтесь, парни, я обо всем позабочусь.

— Ты? — Камачо удивленно поднял брови. — Я не помню, чтобы мы тебе это поручали.

— Жако и я. У кого-нибудь есть вопросы?

Чанс чувствовал себя всемогущим. Это было великолепное чувство. Эти тупые болваны пропадут без Брюнеля. Если бы Адриан убил Брюнеля сам, они разорвали бы его в своей звериной ненависти, как только что собирались поступить с Лизой. Сейчас они уже напуганы, трясутся за свою судьбу.

Боятся, усмехнулся Чанс, им отчаянно нужен новый лидер. Я согну их, как ветер болотную траву. В конце концов, главное — уверенность в себе. У Брюнеля уверенности было хоть отбавляй. Не говоря уже о других качествах. Теперь я тоже обрел уверенность, ликовал Адриан, оказывается, это почти так же прекрасно, как власть.

Чанс засмеялся.

— Болваны! — сказал он. — Все, что от вас требуется, — поддерживать порядок в «Бонаккорде». Брюнель выбрал его в качестве своей резиденции, деньги он делал совсем в другом месте. Он провел дюжину успешных операций, я знаю каждую из них.

Это была ложь, но в устах Адриана звучала убедительно. Педант Брюнель хранил в своем кабинете досье по каждой операции, и Чанс не сомневался, что сумеет ознакомиться с ними.

— Я единственный среди вас, кто может продолжить его дело, — чеканил слова Чанс. — Единственный, кто обеспечит бесперебойное поступление доходов. Если вы не желаете участвовать в них, ради Бога, никто никого не держит. За неделю я найду замену любому из вас.

— Успокойся, — сказал Селби. — Никто не собирается уходить. Ты считаешь, что справишься с делом не хуже Брюнеля?

— Гораздо лучше, Селби, — спокойно сказал Чанс и провел рукой по волосам. — Последнее время Брюнель начал немного сдавать. Несколько месяцев назад он, по сути, провалил пару совершенно верных операций.

Он бросил взгляд на окруживших его людей и понял, что сумел убедить их. Теперь все будет точно так же, как и при Брюнеле. Господи, как же все оказалось просто…

— О’кей, — подвел итог Лоеб. — И что дальше?

— Занимайтесь своими обычными делами, — Чанс сел в кресло Брюнеля и вытянул ноги. — Тебе, Лоеб, надо будет съездить в деревню и объявить о смерти Брюнеля. Для туземцев это не имеет особого значения, но постарайся сообщить им об этом как бы невзначай, главное, чтобы не было беспорядков. Они не должны прекращать работу.

— А что будет с Брюнелем? — Селби устремил взор в потолок.

— Пока Лиза не сдохнет, я ничего не буду сообщать властям. Это произойдет довольно скоро. Ты и Ван Пинаар заколотите его тело в ящик и поставите его в грузовик-рефрижератор. Все остальное я сделаю сам. Надеюсь, завтра мне удастся дозвониться до Кигали. К приезду полицейского врача мы его разморозим. Полицию предоставьте мне, я все улажу. Им ничего не придется делать — составят рапорт о смерти, и все.

— О’кей, — Лоеб хлопнул ладонями по коленям и встал.

Может, Чансу и подойдут башмаки Брюнеля, подумал он. Адриан был очень близок с ним, он умен и не слишком брезглив. Что ж, может так оно и лучше.

— Не забудь о Блейз и Пеннифезере, — негромко сказал Ван Пинаар. — С ними лучше не тянуть.

Чанс откинулся на спинку кресла и задумчиво барабанил пальцами по подлокотникам. Он не отдавал себе отчета, что машинально копирует манеру Брюнеля, — не замечал он, что порой голос его опускается почти до шепота, как у Брюнеля, когда он отдавал свои распоряжения.

— Я ничего не забываю, Ван Пинаар, — процедил сквозь зубы Чанс. — Блейз и Пеннифезер умрут еще до захода солнца. Расходитесь и занимайтесь своими делами.

Модести снова подошла к окну и увидела, как грузовик выехал из патио. Теперь на вахту заступил Мескита, вооруженный легким бельгийским автоматом. Надсмотрщики разъехались, и дом снова погрузился в спячку. Двое из них сейчас двигались в направлении гаража — они тащили носилки, на которых лежал какой-то небольшой предмет, прикрытый одеялом.

Модести нахмурилась и прикусила нижнюю губу. Ее снова охватила неуверенность, правда, на этот раз она была вызвана вполне объективными причинами, а вовсе не наркотическим отравлением. Выбор подходящего момента для начала решительных действий зависел главным образом от замыслов Чанса. Если начать прорыв немедленно, это может оказаться преждевременным, если продолжать выжидать, можно упустить благоприятную возможность. Сказать определенно невозможно. Модести подняла глаза к темнеющему небу: полчаса до заката. Здесь, к югу от экватора, ночь падает мгновенно. Наверное, лучше дождаться полной темноты.

Не успела она подумать о Джайлзе, как в коридоре вдруг послышался его голос:

— Ну ты, ублюдок! Не рассчитывай, что я позволю этой девушке умереть…

Он осекся. Что-то негромко сказал Чанс — Модести не разобрала, что именно, затем послышался смех Жако.

Теперь они уже были прямо за дверью. Она услышала, как в замке поворачивается ключ, и дверь распахнулась. На пороге стоял Жако, в руках его был пистолет. За ним виднелась фигура Чанса — одной рукой он держал Джайлза Пеннифезера за волосы, запрокинув его голову назад, другой сжимал нож, лезвие которого угрожающе нависло над горлом Джайлза. У Чанса был такой вид, словно ему только что явилось откровение свыше. Он широко улыбнулся и сказал:

— Ага, уже собралась. Понятно. Интересно, тебя действительно накачали наркотиками или Брюнель заблуждался? Хотя какая разница. Мы тут кое-что приготовили для тебя. Теперь, пожалуйста, руки на голову, встань лицом к стене и не шевелись. Одно неосторожное движение, и я сделаю доктору трахеотомию. Проверь ее, Жако.

Жако тщательно прощупал каждую складку одежды, бесцеремонно провел руками по телу Модести и наконец сказал:

— О’кей, все в порядке.

— А сейчас мы спустимся вниз и выйдем из дома, — негромко скомандовал Чанс. — Пойдем через гостиную. Учти, сзади будет Жако с пистолетом, а следом за ним пойду я. И доктор Пеннифезер. Тебе все понятно?

Модести кивнула.

— Вот и хорошо. Вперед.

— Неужели ты ничего не понимаешь своей тупой башкой, Чанс? — сдавленным голосом проговорил Джайлз. — Если я немедленно не сделаю операцию, девушка умрет!

Ноги его были обмотаны каким-то тряпьем, но выглядел он значительно лучше, чем несколько дней назад.

— Какой же вы зануда, доктор! — Чанс слегка кольнул его кончиком ножа. — Прошу вас, пошевеливайтесь.

— Нет! Речь идет о моей пациентке!

Чанс расхохотался.

— Ваша пациентка! Господи, да ты совсем спятил, Джайлз! Жаль, я уже начинаю привыкать к тебе. Ну давай шевелись, иначе Жако пристрелит твою подружку.

— Боже мой, ты настоящий негодяй… — тихо пробормотал Джайлз.

Они спустились по лестнице, прошли через большую гостиную и оказались во дворе. Жако держался в трех шагах позади Модести, дуло пистолета было направлено ей в спину. Чуть позади шли Чанс и Пеннифезер. Они пересекли патио и двинулись в сторону окруженной акациями лужайки, где стояла клетка Озимандиса. Центральная часть клетки была отгорожена кольцевой решеткой с дверью, которая открывалась при помощи цепного ворота — это было сделано для того, чтобы при уборке клетки Озимандис не напал на служителя. Сейчас там была тень, и горилла мирно дремала на соломенной подстилке.

Жако открыл дверь в основное помещение клетки.

— Заходите, — мрачно буркнул он.

Модести замерла. Надо было что-то предпринимать. И неважно, что, раз Чанс задумал такое. Любые действия выглядели не столь безнадежными по сравнению с перспективой оказаться один на один с гориллой.

— Заходите же! — сорвавшимся голосом крикнул Чанс. — Иначе я заколю Пеннифезера как барана.

Неужели они всерьез решились на такое? Или же это лишь более жесткий вариант предыдущей программы Брюнеля? Модести повернула голову: позади, в шести футах, стоял Жако. Палец его застыл на курке.

— Я начинаю, — сказал Чанс.

Модести отвернулась и вошла в клетку. Жако схватил Джайлза за плечи и с такой силой швырнул вперед, что он едва не сбил Модести с ног. Дверь с лязгом захлопнулась, и Жако запер ее на два больших замка.

Чанс довольно засмеялся, глаза его сверкали. Он обошел клетку и повернул ручку ворота. Дверца внутреннего отделения медленно скользнула вверх. Озимандис поднял голову и прищурился.

Заставляя себя не торопиться, Модести подошла к наружным прутьям клетки. Как бы это ни выглядело безнадежно, надо было выиграть время, а для этого требовалось хоть чем-то привлечь их внимание.

— Послушай, Чанс, — сказала она. — Мы знаем координаты.

— Надо же, как интересно, — насмешливо проговорил Адриан.

— Я говорю правду. Выпусти нас — если мы умрем, золота тебе не видать.

— Говоришь, координаты? Я попробую угадать, хорошо? Так, сорок два и сто один, правильно? Долина всего в двух милях отсюда, не так ли? Пока у меня еще не было времени, но скоро я взгляну на это место, не сомневайся.

Жако ошарашенно смотрел на Чанса.

— Это правда? В самом деле? Ты знаешь координаты?

Чанс с интересом разглядывал гориллу. Озимандис встал на задние лапы и, издавая гортанные звуки, стал протискиваться через узкую дверцу центральной секции.

— Ты видишь, Жако, — улыбнулся Адриан, — она не спорит. Совершенно верно, я знаю координаты. Я уже сумел сделать то, что оказалось не по силам Брюнелю. А парням дал совет дружить со мной.

Модести тяжело вздохнула — ее единственный козырь Адриан побил тузом. Она отвернулась. Озимандис стоял в центре клетки и неотрывно смотрел на Пеннифезера. Бормотание гориллы стало громче, в нем появились злобные интонации. Джайлз сгорбился, руки его бессильно повисли, а на лице застыло удивленное выражение, словно он вспомнил что-то забавное.

Забыв о Чансе и Жако, Модести внимательно наблюдала за гориллой. Еще пару минут он будет вести себя спокойно, размышляла Модести, но рано или поздно непрошенные гости разозлят его. Подобно всем диким животным, Озимандис боялся человеческого запаха, но вскоре он преодолеет свой страх…

Модести медленно пошла вокруг клетки, и вскоре Джайлз оказался между ней и Озимандисом. «Если он набросится на Джайлза, — думала она, — я выскочу из-за его спины и попробую… Ну и что ты попробуешь? У тебя нет никакого оружия. Можно отвлечь гориллу на несколько мгновений, но не более того. С ним не справится даже десяток сильных мужчин — Озимандис просто разорвет их».

Озимандис поднялся на задние лапы и, глухо рыча, почесывал брюхо. Потом он повернулся к Модести и изо всех сил ударил себя лапой в грудь — раздался настолько оглушительный звук, что Модести от неожиданности вздрогнула.

Жако устроился на пустых мешках рядом с железным ящиком для корма Озимандиса и с интересом наблюдал за развитием событий.

— Может, бросить в него пару камней? — рассуждал он вслух. — Глядишь, разозлится.

Адриан улыбнулся, но в этот момент вдалеке послышался глухой удар, словно лопнул громадный воздушный шар. Чанс громко выругался. Повернувшись, Модести увидела, что из-за дома, примерно в четверти мили от клетки, вырываются языки пламени, в воздух взметнулись клубы дыма.

Жако вскочил на ноги.

— О Боже! Это же бензохранилище! Какой-то идиот бросил окурок! Огнетушители, быстро!

Адриан словно вкопанный замер у клетки. Жако схватил его за руку.

— Господи, Адриан! Там же наши машины!

Чанс резко повернулся к нему — гнев исказил его лицо, глаза заливал пот. Он с силой ударил кулаком по решетке и, брызгая слюной, выкрикнул:

— Я хочу видеть, как она сдохнет!

Жако тряхнул его за плечи.

— Генератор! — крикнул он ему в лицо. — Если он сгорит, мы лишимся электроэнергии! Ты что, рехнулся?

Чанс схватился за голову — словно выйдя из состояния гипнотического транса, он недоуменно оглядывался по сторонам. Наконец он окончательно пришел в себя, провел рукой по лицу и устало сказал:

— Беги в деревню и приведи людей с огнетушителями. Я попробую спасти транспорт.

Он с ненавистью посмотрел на Модести, повернулся и вслед за Жако бросился к дому.

Модести попробовала боком протиснуться между прутьями — увы, расстояние было слишком маленьким. Вот бы на пару дюймов пошире… Она обернулась. Озимандис больше не рычал. Он опустился на передние лапы и тупо уставился в пол. Вдруг он издал оглушительный вопль и бросился к Джайлзу. Модести кинулась ему наперерез и вдруг с удивлением увидела, что Джайлз, качнувшись, сделал шаг навстречу горилле и присел.

В десяти футах от него Озимандис резко остановился и, неуверенно перебирая всеми четырьмя лапами, попятился и недовольно заворчал. Модести, словно завороженная, смотрела на это кошмарное создание — серебристая шерсть на загривке гориллы собралась крупными складками: судя по всему, Озимандис приготовился к прыжку.

Джайлз слегка махнул головой, привлекая внимание Модести, и подмигнул ей. Она медленно отодвинулась к решетке. Джайлз присел еще ниже и неуклюже запрыгал навстречу Модести. Озимандис замер и, тяжело кряхтя, с удивлением наблюдал за Пеннифезером.

— Эй, дорогая! — шепотом окликнул ее Джайлз. — Присядь! И сложи руки на груди, вот так. Если он кинется, не беги. Первое время он будет блефовать. Прежде чем броситься на нас по-настоящему, он вначале сделает пару ложных заходов. Может, нам удастся успокоить его.

Модести присела на четвереньки. Откуда он знает о повадках горилл, удивленно подумала она.

— Вот, правильно, — одобрительно кивнул Джайлз. — Поза довольно странная, я понимаю, но она означает, что мы признаем его превосходство и не собираемся нападать. Я читал об этом в «Ридерз дайджест». Ну, когда был на дежурстве, в Лондоне. Дама, которая написала статью, прекрасно ладила с группой горилл. По-моему, дело было где-то в горах Вирунги. Суть заключается в том, что надо вести себя как горилла… Погоди-ка, я кое-что вспомнил.

Растопырив руки, он запрыгал по клетке — подобрав с пола капустную кочерыжку, Джайлз надкусил ее и бросил к лапам ворчащей гориллы.

— Наоом! Наоом! — гортанно выкрикивал Джайлз.

Озимандис недоверчиво обнюхал огрызок, взял и, подозрительно поглядывая на Джайлза, принялся жевать. Джайлз прыжками вернулся к Модести, уперся кулаками в пол и сел на четвереньки.

— Это слово означает пищу, по крайней мере так написала эта женщина, — громким шепотом сказал он. — Она провела с ними почти три года, наверное, изучила их досконально. Говорит, они не агрессивные, если не пугать и при этом вести себя по-обезьяньи. Давай попробуем.

Джайлз принялся яростно чесать грудь, потом нахмурился и недовольно произнес:

— Подожди минутку. Вовсе не в «Ридерз дайджест» — статья была в «Нэшнл джиогрэфик», точно, я вспомнил.

Несмотря на ситуацию, Модести едва не расхохоталась. Озимандис отбросил кочерыжку в сторону, встал на четыре лапы и, утробно ворча, уставился на них.

— Сделай это еще раз, Модести, — тихо шепнул ей Джайлз.

— Что?

— Ну, ты только что как-то странно икнула. Попробуй еще раз, только тоном ниже и более внятно. Обезьяны часто издают такие звуки.

Модести сделала глубокий вдох и изобразила некоторое подобие сытой отрыжки. Джайлз восхищенно посмотрел на нее.

— Вот это да! У меня никогда так не получится. Надо двигаться, иначе он подумает, что мы какие-то странные обезьяны.

Кряхтя и отдуваясь, Джайлз запрыгал по клетке. Понаблюдав, Модести стала копировать его движения. Глупее не придумаешь, подумала она, но в любой момент эта комедия может превратиться в кровавую трагедию. Озимандис встал на задние лапы, стукнул себя кулаком в грудь и снова сел. Он уже выглядел не столь воинственно, но это еще ни о чем не говорило. Неосторожное движение — и Озимандису достаточно лишь махнуть лапой…

Джайлз снова подскочил к Модести.

— Мы можем выбраться отсюда? — шепнул он ей на ухо. — Когда они вернутся, будет поздно.

— Дай подумать.

Без отмычки замки не открыть. Вертикальные прутья клетки наглухо вделаны в бетонное основание, прутья крыши сходились на конус, и расстояние между ними не шире, чем между вертикальными.

Джайлз сел и принялся возиться с обмотками на ногах. Озимандис посмотрел на него, тоже сел и стал рассматривать свои лапы. Модести внимательно осмотрела прутья, и у нее мелькнула идея.

Она подобрала охапку длинной травы и подошла к решетке. Сделав пучок, она скрутила его и обвязала у основания одного из прутьев. На том же самом пруте она привязала еще один пучок, в этот раз на уровне плеч. Джайлз удивленно смотрел на нее.

— Для чего ты это делаешь?

— Возможно, это чистой воды бред, но надо попробовать.

Она обеими руками схватилась за этот прут, уперлась ногами в соседние и принялась его ритмично дергать.

— Ты ни за что не согнешь! — покачал головой Джайлз.

— Знаю. Но это может сделать Озимандис. Он только что имитировал твои движения. Если мне удастся убедить его повторить мои…

— Бог мой! — просиял Джайлз. — Только бы получилось! Правда, в той статье об этом ничего не говорилось.

В течение минуты Модести дергала прут, затем, взяв Джайлза за руку, отошла в сторону. Озимандис с любопытством наблюдал за ними. Все это время он вел себя весьма мирно. Джайлз и Модести ждали, но горилла не спешила им на помощь.

— Вот дуралей, — сердито пробормотал Джайлз. — Такая отличная идея, а он ничего не соображает.

— Послушай, — торопливо прошептала Модести. — Ты чешешь в затылке, и он делает то же самое. По-моему, он повторяет только твои движения. Ну-ка, подергай прут.

Он устало улыбнулся.

— Хочешь его провести? Что ж, давай попробуем.

Он взялся за прут и секунд тридцать дергал его во все стороны. Наконец Озимандис не выдержал искушения и двинулся вперед. Джайлз отскочил в сторону и с открытым ртом следил за Озимандисом — тот обхватил лапами прут и со страшной силой рванул его на себя.

Клетка вздрогнула. Довольный произведенным эффектом, Озимандис еще несколько раз дернул прут.

— О Боже! — прошептал Джайлз. — У него получается!

Модести скептически посмотрела на прут. Дюйм с четвертью в диаметре. Озимандис не вырвет его из бетона, но, может, его удастся согнуть? Главное, чтобы ему не наскучило это занятие. Господи, молила Модести, всего пару дюймов, и мы будем на свободе!

Горилла плюхнулась на пол и, удовлетворенная демонстрацией своего могущества, побрела вглубь клетки. Немного подождав, Модести на четвереньках подобралась к решетке. Прут, вокруг которого она обвязала траву, погнулся, как и два соседних, в которые Озимандис упирался задними лапами. Но расстояние между ними по-прежнему было слишком маленьким. Модести подняла голову, и впервые с того момента, как они оказались в клетке, почувствовала запах горящего бензина. Чанс и его подручные пытались потушить пожар на бензохранилище. Когда им это удастся — или когда все сгорит дотла, — Чанс вернется.

Она стерла пот со лба и схватила Джайлза за руку.

— Еще раз, прошу тебя.

Не успел он взяться за прут, как к нему, злобно рыча, бросился Озимандис — это уже была исключительно его игра, и он ревниво оберегал свое занятие от посягательств чужаков.

Озимандис ухватился за прут, и клетка затряслась, словно под ударами молота. В этот раз забава наскучила ему через две минуты. Озимандис горделиво выпрямился рядом с согнутым прутом и довольно заурчал, словно приглашая полюбоваться его достижением.

Джайлз нервно провел рукой по растрепанным волосам.

— Похоже, он не собирается оттуда уходить.

Модести встала с пола.

— По-моему, он достаточно потрудился. Мы сможем выбраться, Джайлз. Я попробую его отвлечь, и как только он отойдет в сторону, вылезай.

Джайлз начал было протестовать, но Модести его остановила.

— Довольно препираться. Делай то, что я тебе говорю.

Она подпрыгнула, схватилась за верхний прут и, перебирая руками, быстро двинулась по периметру клетки. Озимандис внимательно наблюдал за ней. Перемещения Модести начали раздражать его. Он поднялся на задние лапы, угрожающе рыкнул, поскреб брюхо и, переваливаясь, направился за Модести. На четырех лапах он двигался быстро, но в вертикальном положении оказался очень медлителен. Поэтому Модести сумела увернуться от удара лапы и, отвлекая Озимандиса к центру клетки, крикнула:

— Давай, Джайлз!

Джайлз был уже у решетки. В какой-то момент Модести показалось, что он застрял между прутьями, но в ту же секунду он словно нырнул вперед и оказался по другую сторону клетки.

Теперь Озимандис гнался за Модести, цепляясь передними лапами за верхние прутья. В отличие от мелких обезьян, гимнаст из него был никудышный. Его собратья редко взбираются на деревья, но даже когда им приходится это делать, «восхождение» происходит крайне медленно и далеко не изящно. Однако его длинные передние лапы представляли серьезную опасность. Джайлз понимал, что если не отвлечь гориллу хотя бы на несколько секунд, Модести ни за что не опередить ее. Он забежал с противоположной стороны клетки, поднял палку и начал колотить по прутьям, выкрикивая в адрес Озимандиса витиеватые оскорбления.

Разгневанный столь недостойным поведением, Озимандис обиженно заворчал, отпустил верхний прут и шлепнулся на пол. Скосив глаза на Пеннифезера, он громко шлепнул себя по брюху, предлагая помериться силами, но Джайлз продолжал бранить гориллу последними словами.

Модести уже скользнула между прутьев — она была не шире Джайлза, если не считать бюста, но эта часть тела достаточно мягка и не служит препятствием в подобных упражнениях.

Оказавшись снаружи, она услышала, как Джайлз сдавленно вскрикнул: Озимандис сумел-таки зацепить обидчика и теперь держал Джайлза за руку. Модести с разбега бросилась на решетку, качнулась назад и изо всех сил ударила гориллу ногой в морду.

Такой удар мог бы убить человека, гориллу же он всего лишь испугал. И все же Озимандис выпустил Джайлза и, громко хныча, отбежал в центр клетки. Джайлз опустился на землю и, с трудом переводя дыхание, пробормотал:

— Извини… он, оказывается, такой проворный. Чуть не сломал мне руку.

Он встал на ноги и осторожно покрутил кисть правой руки. Запястье вспухало на глазах.

— Как только выберемся отсюда, — сказала Модести, — я наложу тебе шину. Пошли. Чем быстрее мы скроемся в горах, тем лучше.

Джайлз кивнул.

— Верно. Она в очень плохом состоянии, но если сделать укол морфия, она вполне сможет передвигаться, во всяком случае, не хуже меня.

Модести недоуменно смотрела на него.

— Передвигаться? Кто?

— Как кто? Та девушка, — Джайлз кивнул головой в сторону дома.

— Лиза? Ты спятил?

— Что? Нет, я в полном порядке, за исключением ног и запястья правой руки, дорогая. Не могу же я ее бросить. Острый аппендицит, понимаешь. Думаешь, они пригласят к ней врача? Как бы не так.

Модести дрожала от бешенства, но где-то в глубине души она понимала Джайлза.

— Боже праведный. Нам что, больше делать нечего? Для начала хорошо бы отсюда выбраться. Ты сам еле ходишь, теперь вот рука. Интересно, каким это образом ты собираешься спасать ее?

— Ну… пока не знаю. Но можно, наверное, что-нибудь придумать. В ее комнате моя медицинская сумка, а в ней все инструменты, с которыми я работал в Калимбе. Не можем же мы просто так взять и бросить больного человека. Если честно, мне ее жаль. Она совсем не такая, как все эти люди, понимаешь.

— Уилли тоже так думал.

— Да, но я все же не верю, что она виновата. Я хочу сказать, вряд ли она сознательно заманила нас в ловушку. И вообще, с ней что-то странное.

Модести с ужасом думала, что они упускают драгоценное время. Она посмотрела по сторонам. Озимандис дремал, положив лапу на морду. Из-за дома все еще валили густые клубы дыма. Похоже, «пожарники» еще некоторое время будут заняты, подумала она. Но, учитывая увечья Джайлза, дорога каждая минута.

— Это безумие, Джайлз, — резко сказала Модести. — Довольно, пора идти.

— Да, по-видимому ты права, — он с трудом улыбнулся. — Иди одна, дорогая. Увы, но я врач, и мне придется остаться. Мы потом догоним тебя, не волнуйся.

— Не волнуйся?! — она готова была ударить его.

— Я хочу сказать, что тебя это не касается. Это мое дело. Могу догадаться, как ты к ней относишься, но все дело в том, что я не верю, что она виновата во всех этих ужасных событиях. Мне кажется, просто этим негодяям удалось сделать с ней то, что Брюнель хотел сделать с тобой.

Модести показалось, что она с разбега налетела на глухую стену. Она с ужасом подумала, что Джайлз, наверное, прав, еще немного, и она сама стала бы безвольной марионеткой в руках Брюнеля. От этой мысли у нее мороз пробежал по коже.

Она смотрела на Джайлза и чувствовала, как оттаивает ее душа. Она вспомнила, как он вприпрыжку бегал по клетке, размахивал руками и почесывался — «…вовсе не в «Ридерз дайджесте» — статья была в «Нэшнл джиогрэфик»…» Ей хотелось смеяться и плакать, в душе ее боролись печаль и радость. Самая безумная из всех операций, улыбнувшись, подумала Модести. Что ж, значит и концовка ее должна быть такой же сумасшедшей.

Она засмеялась своей мысли и потрепала Джайлза по щеке.

— Ну ладно. Ты не очень-то хорошо смотришься при ходьбе, поэтому подожди меня возле тех деревьев, я скоро приведу ее. Если твоя сумка там, я сама сделаю ей укол.

Не слушая его благодарных причитаний, она повернулась и побежала к дому.

Для предосторожностей уже не было времени. Единственное, что оставалось, — бежать изо всех сил по прямой и надеяться на удачу. Она вбежала на веранду, промчалась через настежь открытые двери гостиной и уже вбежала в комнату, когда в дверях появился Мескита. В руках он держал автомат. Модести рассчитывала, что все бросились тушить пожар, и не ожидала никого здесь встретить. Быстро же удача отвернулась от меня, подумала она.

Она продолжала двигаться ему навстречу и, резко изменив направление, прыжком бросилась на кушетку. В тот же миг она услышала звук предохранителя. Модести вскочила на ноги. Их разделяло восемь шагов — Мескита, улыбаясь, направил ствол в ее сторону. Этот парень обладал отличным опытом, отметила про себя Модести, да и реакция у него неплохая. Он вполне успевал открыть прицельный огонь, Модести же оставалось лишь двигаться навстречу, как можно быстрее сокращая расстояние, и надеяться на удачу. Один шанс из тысячи — осечка, промах или…

— Правее, Принцесса, — послышался сзади голос Уилли, и она нырнула в сторону. Закрыв руками голову, Модести продолжала контролировать движения Мескиты — ствол его автомата качнулся к ней, затем вздрогнул, и лицо ангольца исказилось от ужаса. Послышался слабый свист, в воздухе мелькнула серебристая тень, и Мескита, выронив автомат, схватился руками за горло. Ноги его подкосились, и он замертво рухнул на пол… Все это произошло за какую-то долю секунды, и только сейчас Модести испугалась.

Вцепившись в длинный ворс ковра, Модести боялась повернуть голову. Либо я сошла с ума, либо это кошмарный сон, мелькнула мысль.

Уилли Гарвин мертв. Он упал с высоты трех тысяч футов, после такого невозможно остаться в живых. Но это же был его голос… Мескита убит, и из его горла торчит ручка одного из ножей Уилли.

Она услышала позади себя звук шагов. Кто-то взял ее за плечи и бесцеремонно поднял на ноги.

Уилли Гарвин. В маскировочном десантном комбинезоне. Куртка нараспашку. С внутренней стороны — сдвоенные ножны, одно пустое.

Уилли Гарвин. Загорелое лицо, выгоревшие на солнце волосы. Голубые глаза, тревожно осматривающие Модести. На тыльной стороне руки — большой рваный шрам. Уилли. Огромный. Сильный. Живой.

Невозможно!

— Порядок, — послышался его мрачный голос. — Похоже, ты в шоке, Принцесса, но, тем не менее, это я.

Модести почувствовала, что у нее подкашиваются ноги. Почему-то начало дергаться веко. Он взял ее за плечи и слегка встряхнул. Потом укоризненно погрозил пальцем.

— Оставь переживания на потом, Принцесса, — решительно произнес Уилли. — Не можешь же ты бросить операцию, чтобы вот так стоять и таращиться на меня.

Модести механически кивнула и наконец сообразила, что уже минуту стоит с открытым ртом. Он покачал головой, подошел к Меските, вынул у него из горла нож и, вытерев о брюки мертвого ангольца, убрал в ножны. Когда Уилли отвел полу куртки, Модести увидела, что в кобуре под мышкой у него лежит «кольт», а с пояса свисает обоюдоострое мачете. Фляга с водой. Вокруг талии обвязана веревка. На спине походный рюкзак армейского образца.

Уилли Гарвин. Невероятно.

Он снова подошел к ней.

— Целая история, — буркнул он. — Позже расскажу. Ну, ты как, в порядке?

— Уилли… — прошептала Модести и робко положила руки ему на плечи. Под тканью куртки был настоящий, живой Уилли Гарвин.

— Да я это, я, — он снова встряхнул ее. — О Господи, кто же, по-твоему, поджег это бензохранилище, Принцесса?

Наконец она поняла, почему он так резко разговаривает с ней: если бы он пытался успокаивать ее, Модести наверняка грохнулась бы в обморок, и потом он должен был бы приводить ее в чувство и доказывать, что не призрак. Это был настоящий Уилли Гарвин. Она почувствовала, что вот-вот разревется.

Он достал из рюкзака ремень, к которому была пристегнута кобура с «кольтом» тридцать второго калибра.

— Вот, — буркнул он. — Привез тебе твой пистолет. А это конго.

Не отрывая глаз от Уилли, она сунула конго в карман, надела пояс с кобурой и, чтобы не расплакаться, прикусила губу. Он мрачно смотрел на нее.

Модести провела ладонью по его рубашке.

— Уилли… — прошептала она.

Шок оказался настолько сильным, что Модести никак не могла подобрать слова, чтобы описать свои чувства — радость ее была столь безграничной, что едва не причиняла боль. Сознание ее раздваивалось: она видела перед собой живого Уилли и не верила своим глазам. Она провела пальцами по его щеке и дрожащим голосом сказала:

— Ты… ты перепугал меня до смерти. Ну погоди, вернемся домой, я тебе устрою!

Уилли Гарвин захохотал.

Через двадцать минут они были уже в полумиле от лесистого участка саванны. На импровизированных носилках они несли Лизу. Уилли срезал два молодых деревца, обстрогал их, натянул пустые мешки, которые нашел около клетки Озимандиса, и теперь у них были вполне приличные носилки. Уилли шел впереди, сзади носилки несла Модести. На спину она привязала громадную медицинскую сумку Джайлза.

Джайлз шел рядом, опираясь на палку, которую ему вырезал Уилли. Увидев Уилли, он запрыгал от радости, но Модести чувствовала, что для него это было не столь сильным потрясением, как то, которое испытала она. Видимо, все дело в том, что Джайлз просто не способен удивляться даже тому, от чего обычные люди просто спятили бы, с завистью подумала Модести. Это видно даже по его хирургическим методам. С искалеченными ногами и одной здоровой рукой, он настолько верит в себя, что собирается оперировать Лизу прямо здесь, в горах. Это прозвучало в его первых словах, когда он, увидев Уилли, радостно воскликнул: «Господи! Уилли! Вот уж не ожидал тебя увидеть!»

Модести не чувствовала тяжести носилок. Она смотрела на широкую спину Уилли, и радость пьянила ее, как шампанское. Она чувствовала себя словно заново родившейся, энергия переполняла ее. В голове у нее вертелись сотни вопросов, но они могли подождать. Она упивалась своим счастьем, все остальное уже не имело никакого значения.

Быстро темнело, но Уилли не собирался делать привал. Они миновали лес и перешли через невысокий хребет. И только когда впереди они увидели широкую долину, Уилли наконец сказал:

— О’кей, Принцесса. Немного передохнем.

— Уилли, я не устала.

— Отлично. Но Джайлзу, наверное, надо осмотреть Лизу.

— Ой, ну конечно! Извини.

Модести опустила носилки и задумалась. Их положение по-прежнему было очень сложным, радоваться пока было нечему. Не считая, конечно, возвращения Уилли. На Лизе было светло-голубое платье; Джайлз тщательно укутал ее в одеяла. Она уже пришла в себя, но по-прежнему пребывала в ступоре от укола морфия. Джайлз пощупал пульс и начал свой традиционный монолог.

— Ну что, старушка, больно? Знаю, знаю. Ничего, скоро мы тебя вылечим. Ты, главное, не волнуйся, ладно? Эти подлецы из «Бонаккорда» едва не угробили тебя. Но самое худшее уже позади.

Лиза молча взяла его за руку, и Джайлз продолжал свой бесконечный монолог.

Модести присела рядом с Уилли, оперевшись медицинской сумкой на камень. Уилли задумчиво смотрел в небо.

— Сегодня ночью они до нас не доберутся.

— Да, вряд ли. У них нет собак. Думаю, они пустятся в погоню на рассвете. А ты что, подготовил здесь базу?

— Ну конечно. Примерно полторы мили отсюда. Там есть все, что может нам понадобиться.

— Когда ты приехал сюда?

— Вчера ночью. Вертолетом из Танзании. Естественно, все делалось тайно. Этим занимался Таррант. У него есть агент в их министерстве геологии.

Модести хотелось спросить его о том, что произошло в горах Франции, но, подумав, решила отложить этот разговор.

— Какая-то совершенно безумная операция, Уилли, — пожаловалась она. — Сплошной рукопашный бой. Как теперь будем выкручиваться?

— Я привез с собой все оборудование, которое вошло в вертолет, — пожал плечами Уилли. — Потом я прикинул, какой расклад, и стал искать место для базы. Мне повезло, скоро сама увидишь. А перед самым рассветом отправился на разведку. — Он искоса посмотрел на Модести. — Я был уверен, что тебя выбросили с «дакоты» следом за мной.

Эта мысль не приходила ей в голову, но Уилли был прав. Получалось, что он напал на «Бонаккорд», предполагая, что она и Джайлз скорее всего мертвы.

— Тебя я увидел только днем, — продолжал он. — Вон с того холма, когда разглядывал в бинокль деревню.

— Спектакль с групповым изнасилованием?

Он кивнул.

— Я уже приготовился открыть огонь, и тут появился Брюнель и отменил развлечение. Вот уж чего никак не ожидал.

— Это была часть его программы по обработке сознания. Потом расскажу подробнее.

— Ладно. Но по крайней мере я знал, что ты жива. Потом видел, как тебя привезли обратно в дом. Я не знал, где они держат Джайлза, и решил поджечь бензохранилище — пока они тушили пожар, я все осмотрел и просчитал ситуацию. Еще до того, как я все подготовил, они притащили Джайлза в дом, так что все получилось в самом лучшем виде. Во всяком случае, ждать я больше не мог.

Модести чмокнула его в щеку.

— Сегодня ночью я сама планировала прорваться на «лендровере». И вдруг все пошло наперекосяк, — она бросила взгляд на носилки. — Эта девушка убила Брюнеля. К ней привели Джайлза, и он понял, что ей нужна немедленная операция. Острый аппендицит. Тем временем главарем шайки стал Чанс, который ужасно возгордился своим новым положением. Он каким-то образом узнал координаты Новикова, поэтому мы с Джайлзом больше не интересовали его. И он запихнул нас в клетку с Озимандисом. Озимандис — это горилла.

— О Господи! — перекрестился Уилли.

— А ты как думал? Они ничего просто так не делают. Потом загорелось бензохранилище. Ты очень вовремя отвлек Чанса и Жако.

— Но!..

— Горилла? — Модести с трудом сдерживала смех. — Знаешь, Уилли, это было какое-то безумие. Я до сих пор не могу в себя прийти. Оказывается, Джайлз где-то начитался о гориллах.

Модести прыснула в рукав и отвернулась.

— Извини. Короче, он немного выучил их язык.

Уилли укоризненно покачал головой.

— Язык горилл? По-моему, ты меня разыгрываешь.

— Да нет же! Правда, Уилли. Конечно, это несколько не то, что в фильмах о Тарзане — просто он знает, как на их языке называется пища. И еще… Надо вести себя, ну… в общем, по-обезьяньи. Нам удалось убедить Озимандиса согнуть один прут в решетке, и мы оказались на свободе. Правда, Джайлзу не повезло: Озимандис поранил ему руку.

— Вы убедили Озимандиса согнуть прут в решетке? — Уилли обескураженно помотал головой, в голосе его появились нотки беспокойства. — С тобой все в порядке, Принцесса? Ты, случайно, головой не стукнулась?

— Чистая правда, Уилли. Потом я тебе расскажу все подробности. Знаешь, в присутствии Джайлза всегда происходит что-то экстраординарное… бред какой-то. Ну ладно, вернемся к тебе.

— Ко мне? А… — Уилли потер лоб и на мгновение задумался. — Да, в общем-то, и рассказывать не о чем. Я дождался, когда все примчались на пожар, и проник в дом. На это ушло довольно много времени, потому что мне пришлось сделать приличный крюк. Потом я увидел тебя. Ты пулей летела через рощу и скрылась в доме. В тот момент я был уже у самой веранды, но решил не окликать тебя и пошел следом. А потом появился этот парень с автоматом.

Они оба замолчали.

— Как я понимаю, на транспорт нам рассчитывать не приходится? — спросила Модести.

Уилли покачал головой.

— Пришлось сжечь все их машины, извини. Я подумал, что в случае погони надо уравнять шансы. Кроме того, здесь сильно пересеченная местность, и на своих двоих оперативный простор гораздо шире, — он пожал плечами. — Если бы мы были вдвоем… Я не предполагал, что Джайлз искалечен. А тут еще и девушка…

Модести тяжело вздохнула.

— На ее компанию я тоже не рассчитывала. Джайлз уверен, что она не такая, как все остальные.

— Кто знает…

Уилли задумчиво потер подбородок. Это была его обычная манера, но сейчас Модести как завороженная следила за ним. До чего же приятно наблюдать, как он совершает эти, в общем-то, бессознательные движения, подумала Модести. Господи, он действительно здесь, рядом со мной!

— Не знаю, Принцесса, — пробормотал Уилли. — Обвела она меня по всем правилам. И все же я рад, что мы не бросили ее.

Он встал и подошел к носилкам. Похлопав Джайлза по плечу, он наклонился и пристально посмотрел на покрытое крупными каплями пота лицо Лизы.

— Эй, Лиза, — тихо окликнул он ее. — Хоть немного отдохнула?

Не отпуская руку Джайлза, она подняла глаза и, с трудом шевеля губами, тихо сказала:

— Прости меня… прости меня, Уилли. Они заставили меня. Я ничего не знала. Не знала, что они затевают.

— Конечно, конечно. Ты, главное, не волнуйся.

— Когда они… убили тебя, я хотела умереть.

— Они только пытались это сделать, Лиза, — улыбнулся Уилли. — Такого нечестивца, как я, так просто не убьешь. «И воссел на херувимов и полетел, и понесся на крыльях ветра». Псалом семнадцатый, стих восьмой.

В глазах ее мелькнула улыбка.

— Да, послушай, — вмешался Джайлз. — Ничего не понимаю. Ты же упал с самолета, и жив — как тебе это удалось?

— Надо идти дальше, — Уилли порылся в карманах. — Хочешь шоколадку, Лиза? Это придаст тебе сил.

— Не смей ей ничего давать! — прикрикнул на него Джайлз. — Слава Богу, она с самого утра ничего не ела, а ты хочешь все испортить. Как только мы устроимся на ночлег, Модести сделает ей операцию.

Уилли всем телом повернулся к Джайлзу.

— Модести? — ошарашенно переспросил Уилли.

— Кто-то же должен это сделать. Как я буду держать скальпель вот этим? — Джайлз покрутил у него перед носом распухшей и посиневшей рукой. Теперь его пальцы больше напоминали переваренные сосиски.

Уилли подошел к Модести.

— Ты слышала? — он незаметно показал пальцем на Джайлза. — Он хочет, чтобы ты отстригла ей аппендикс!

— Мне показалось, что я ослышалась.

Модести приложила ладони к щекам, потом недоверчиво посмотрела в сторону Джайлза.

— Наверное, другого выхода нет, — она беспомощно пожала плечами. — Я же говорила тебе, это с самого начала был абсолютно шизофренический проект.

Через сорок минут они преодолели крутой каменистый склон и оказались на заросшем высокой травой плато. Повсюду здесь были разбросаны глыбы камней, а само плато — не очень большое — с другой стороны плавно переходило в невысокий каменистый холм.

— Через пару минут будем на месте, — сказал Уилли. — Я нашел там отличную пещеру, у нее есть даже запасной выход в долину, — он довольно хмыкнул. — Между прочим, место выбрано отменно, замечу я вам. Прямо в лоне Недоступной Девственницы.

— Я очень виновата, — бесцветным голосом произнесла Лиза. — Они заставили меня это сделать. Голоса.

Они уже больше часа находились в пещере. Как только сюда внесли Лизу, Модести сразу же сделала ей уколы морфия и атропина. Потом наложила Джайлзу шину. Лизу уложили на одеяла, и сейчас рядом с ней сидел Джайлз и проверял пульс.

— Голоса? Какие голоса, старушка? — спросил Джайлз, не отрывая глаз от секундной стрелки своих часов.

Лицо ее исказила гримаса отчаяния.

— Я ничего не говорила, я не хотела, мне нельзя об этом говорить!

— Ничего подобного. Я твой врач, и ты можешь говорить мне все что угодно. Абсолютно все, — он не уговаривал ее, но в искренности его невозможно было усомниться.

Лиза обдумывала его слова.

— Голоса у меня в голове, — наконец неуверенно произнесла она. — Они говорят мне, что я должна делать.

Казалось, это его совершенно не удивило.

— И давно они с тобой разговаривают, Лиза?

— Уже… я не знаю. Несколько лет.

— Надо же, — он с интересом посмотрел на нее. — А сейчас они что-нибудь говорят?

— Сейчас нет. Уже замолчали. А совсем недавно сказали, что я должна раздобыть пистолет, и приказали мне стрелять. Стрелять во Врагов. Устроить как можно больше шума.

— В каких врагов?

— Ты. Уилли. Она.

— Странно. Мы же не враги тебе, и ты отлично это знаешь.

— Не мои Враги. Их.

— Кого?

— Голосов.

— А, — Джайлз сделал строгое лицо. — Честно говоря, старушка, мне не очень-то нравятся эти твои голоса. И что, они все время заставляют тебя делать гадости? Например, стрелять в людей?

Лиза кивнула, глаза ее наполнились слезами.

— Да, ничего другого. Они заставили меня… чтобы я… Брюнеля… ножом. Я обязана подчиняться им, иначе они никогда не замолчат. Однажды я едва не сошла с ума.

— Понятно, — тихо сказал Джайлз и слегка сжал ее руку. — Позже я разберусь с ними. А сейчас нам надо немного укоротить твой подлый аппендикс.

Он откинул одеяло. Лиза была совершенно обнаженная.

— Расслабься, расслабься. Отлично, сейчас Модести тебя немножечко побреет.

Джайлз обернулся — Уилли снял со спиртовки большую металлическую кастрюлю и наполнил кружку кипятком, которую держала Модести. Она присела рядом с девушкой и улыбнулась ей.

— Не беспокойся, я прекрасный брадобрей.

Вход в пещеру был низким, но в глубине высота свода достигала пяти футов — затем она сужалась и переходила в извилистый коридор, заканчивавшийся узким отверстием с противоположной стороны холма, прямо напротив глубокого ущелья, которое здесь упиралось в гигантский горный кряж. В пещере стояли два больших контейнера с оборудованием. Глядя на них, Модести поняла, что, прежде чем направиться в Руанду, Уилли успел наведаться на ее виллу в Танжере и запасся всем необходимым. В длинных ящиках были уложены две автоматические винтовки М-16, несколько десятков обойм к ним, гранаты, одеяла, баллоны с питьевой водой, походная аптечка, аэрозоль от насекомых, короче — все, что может понадобиться человеку для выживания в условиях дикой природы.

Уилли забил в свод пещеры альпинистский крюк и подвесил к нему лампу, работающую от микроаккумулятора — прежде чем включить свет, он тщательно завесил вход в пещеру одеялами.

Джайлз открыл свою медицинскую сумку, и теперь выуживал из нее инструменты и осторожно складывал на расстеленную клеенку. Странно, но, видимо, вследствие того, что сейчас он мог действовать только одной рукой, движения его были не столь неуклюжими, как обычно. Увидев, что Модести закончила орудовать бритвой, он повернулся к ней.

— Ну что, начнем, или, может, мне еще раз повторить, что надо делать?

Модести отрицательно помотала головой и отрывисто сказала:

— Давай начнем. Я просто выполняю роль твоих рук, и по ходу дела ты будешь подсказывать мне. А кто даст ей эфир, Уилли?

— Ага. Только начну я сам, а Уилли потом сменит меня. Я все время буду рядом с тобой, — он посмотрел на Лизу. — Не беспокойся, старушка, Модести ассистировала мне сотни раз, она отлично со всем справится.

— Да, — слабым голосом откликнулась Лиза. — Усыпите меня поскорее. Пожалуйста. Голоса снова начали говорить…

Уилли удивленно посмотрел на Модести, но ничего не сказал. Заколов Лизе волосы, он взял кружку с горячей водой и полил Модести на руки. Инструменты лежали в другой кастрюле — предварительно их прокипятили в растворе антисептика.

Джайлз смочил в эфире марлевую повязку и поднес ее к лицу Лизы.

— Начали, старушка. Дыши глубже. Вот так, хорошо. Вдох… выдох. Еще раз. Замечательно.

Через пару минут он положил маску ей на лицо, взял бутылочку с эфиром и капнул на марлю.

Уилли яростно тер руки щеткой.

— Я не подумал, Принцесса, — озабоченным голосом проговорил он, — у нас нет ни перчаток, ни хирургических масок, только пара галлонов воды да бутылка виски. Думаю, сам доктор Барнард не рискнул бы в таких условиях на операцию.

Модести поморщилась и резким движением стряхнула воду с рук.

— У нас есть кое-что получше — сам доктор Пеннифезер. По-моему, он даже не представляет, как выглядит нормальная операционная.

Они протерли руки эфиром и подошли к Лизе.

— Зайди с этой стороны, Уилли, — спокойно приказал Джайлз. — Возьми бутылочку и каждые пятнадцать секунд капай одну-две капли. Если она начнет хрипеть или ты увидишь, что лицо синеет, подними немного маску и дождись, пока она не начнет дышать нормально. Потом снова накрой лицо марлей.

— Посинеет… — упавшим голосом повторил Уилли. — Как скажете, доктор.

Модести встала на колени справа от Лизы, Пеннифезер занял позицию напротив. Уилли уже поставил кастрюлю с инструментами на клеенку и разложил пакеты со стерильными тампонами. В пещере стояла невыносимая духота. Несмотря на то что Модести предусмотрительно сняла рубашку, лицо ее начал заливать пот. Уравняв дыхание, она мысленно провела по животу Лизы линию от пупка к подвздошной кости — нужная точка была где-то посередине. Точка Макберни. Она взяла скальпель, слегка коснулась им кожи и посмотрела на Пеннифезера. Он одобрительно кивнул. Модести затаила дыхание и сделала разрез.

Показалась кровь. Левой рукой она промокнула рану и, углубив разрез, увидела под слоем жира розовую мышцу. Теперь зажимы. Хирургические щипцы для артерий — в Калимбе она делала это неоднократно. Главное — найти точку кровотечения и поставить на нее зажим. Потом следующую, и снова зажим. Зажим.

Теперь разрез был окружен частоколом зажимов. Тампоны. Можно начинать снимать зажимы. Плохо, если кровь не успела свернуться, без ассистента зажим поставить непросто. Черт возьми! Джайлз вполне мог бы продезинфицировать здоровую руку и помочь! Хотя куда там, уже поздно.

Отлично! Кровотечение остановилось.

Теперь наружные мышцы. Так, осторожно ножницами вдоль волокон. Пальцами раздвигаем мышцу по всей длине разреза. Пальцы… Надо молить Бога, чтобы они действительно были стерильные. Наверное, все-таки стерильные… Почему Джайлз повсюду таскает за собой кучу всякого барахла, а элементарных хирургических перчаток положить не догадался? Может, рассчитывает, что его болтовня убьет и микробы?

А между тем он действительно что-то говорил, голос его звучал спокойно и ободряюще. Кажется, он ни на секунду не закрывал рот, но Модести только сейчас поняла, что действует строго по его инструкциям.

— Отлично, дорогая. Теперь проходи сократительную мышцу. Вот, правильно. Надо проковырять довольно приличную дырку. Как там она, Уилли? Хорошо, хорошо… Теперь рассекай нижний мышечный стой, дорогая. Нет, в противоположном направлении. Так. Просто замечательно. Приступай ко второй мышце. Хорошо, дай-ка я взгляну.

Модести немного отодвинулась, и Джайлз склонился над разрезом. Потом посмотрел на нее и улыбнулся.

— Прямо как по учебнику, — сказал он довольным голосом. — Что ты такая испуганная? Все идет великолепно. Видишь вот эту белую перегородку? Это… это… Черт, забыл как называется. А, да, вспомнил. Брюшина. Рассекай ее так же, как ты делала самый первый разрез. Да нет же, о Господи! Не скальпелем, иначе ты проткнешь кишечник! Возьми ножницы, очень осторожно, так. Теперь подцепи пальцем, приподними и режь дальше.

Через пару минут она подцепила пальцем аппендикс — тонкую белую трубочку длиной около трех дюймов. Она воспалилась и распухла.

— Только не торопись, — нахмурился Джайлз. — Ну ладно. Отпусти хирургические щипцы, я сам буду их держать. Видишь эту артерию? Перетяни ее.

— Подожди минутку, — рассердилась Модести, — пот льет в глаза. Ну вот, уже на руки потекло. Какого черта ты меня не предупредил? Я хоть бы ленточку повязала на голову. Уилли, вытри мне лоб. Да брось ты на секунду свою бутылку!

Она подняла руки над головой, и Уилли обтер ее полотенцем.

— Спасибо, — она приготовила лигатуру, но вдруг замерла и затравленным взглядом посмотрела на Пеннифезера. — О Господи, Джайлз! У меня начали дрожать руки.

— Не обращай внимания, — невозмутимо сказал Джайлз. — Как только ты займешь их делом, все прекратится. Давай, давай, перетягивай артерию.

Он оказался прав. Модести наложила лигатуру, сделала под руководством Джайлза кисетный шов, зажала основание аппендикса специальными щипцами Спенсера Уэллса, перетянула его сверху другой лигатурой и отсекла отросток скальпелем.

Начинали затекать руки, но Модести знала, что самая ответственная часть операции еще впереди, — теперь надо было зашить брюшную полость.

— Прекрасно, — комментировал Джайлз. — А теперь введи ампутант в слепую кишку.

Модести подняла голову. Глаза у нее были безумные.

— Что сделать?

— Ну, воткни огрызок аппендикса вот в ту трубу.

— О Боже, Джайлз, трудно было сразу сказать по-человечески!

Он хихикнул.

— Спокойно, спокойно, дорогая. Хорошо. Теперь распускай кисетный шов, а я пока пересчитаю тампоны.

Модести не торопясь начала накладывать швы. Вначале она зашила белую перегородку, потом два слоя мышц. Когда она сшила соединительные мышцы, Джайлз повернулся к Уилли.

— Теперь можно убрать маску, — сказал он. — Мы скоро заканчиваем.

Наружную часть разреза Модести шила нейлоновой нитью — расстояние между «стежками» получилось около полудюйма. Она последний раз пропустила нить, обрезала ее и почувствовала, что снова начинают дрожать руки. Но это уже не имело значения.

Наложив на шов марлевый тампон, она закрепила его пластырем, прикрыла Лизу полотенцем и сверху набросила одеяло. Модести выпрямилась и почувствовала, что у нее сводит челюсти. Уилли Гарвин похлопал ее по голому плечу.

— Между прочим, это была противозаконная операция, — торжественно объявил он. — У тебя нет разрешения на врачебную практику.

Модести пожала плечами и облегченно улыбнулась.

— Все нормально, Джайлз? — спросила она.

— Что? Думаю, она вряд ли поблагодарит тебя за такой шов, — он засмеялся. — Кстати, у меня получается не хуже.

— Ну что поделаешь. Я никогда не умела шить. Господи, неужели она поправится?

— Лично я не сомневаюсь, — он нахмурил брови. — Сейчас меня гораздо больше беспокоят ее голоса. Очень мне это все не нравится.

— Голоса? — переспросила Модести, подставляя руки под струю воды из кружки, которую держал Уилли. Она смутно помнила какой-то разговор перед операцией, но о чем именно шла речь…

— Что она сказала тебе, Джайлз? Я не прислушивалась.

— Не знаю, что и сказать. По-моему, у нее слуховые галлюцинации. Слышит какие-то голоса, как Жанна Д’Арк. Правда, в отличие от Орлеанской девы, они не призывают ее спасать Францию — Лизу заставляют делать всякие гадости. Знаешь, почему она пырнула ножом Брюнеля? Голоса приказали.

— Это была неплохая мысль, — буркнул Уилли, заворачивая в клеенку использованные тампоны.

— Мне плевать на Брюнеля. Но, насколько я понял, они уже довольно давно заставляют ее выполнять свои приказы. Несколько лет.

— Начинаю припоминать, — задумчиво протянул Уилли. — Время от времени она словно к чему-то прислушивалась. Я хочу сказать, когда она была со мной.

Джайлз кивнул.

— Слуховые галлюцинации, — мрачно заметил он. — Никто толком не знает, что это такое. Все кончится тем, что она попадет в лапы психиатра, галлюцинации — это по их части. Лично я в их методы не верю — оглушать людей электрошоком, это единственное, что они могут. Варвары, а не специалисты.

— Ну ладно, Джайлз. Не кипятись. Обсудим этот вопрос позже, когда все закончится. — Модести повернулась к Уилли. — Какой у тебя план?

— Завтра в восемнадцать ноль-ноль должен прилететь вертолет. Он приземлится в двух милях восточнее, там же, где меня высадили вчера ночью. То есть он сядет только в том случае, если мы подадим сигнал. Если нет, он больше не прилетит. Я прикинул, что если не сумею вытащить вас за тридцать шесть часов, значит, я в любом случае не вернусь обратно. Поэтому, если мы не успеем к вертолету, придется переходить границу своим ходом. Извини, Принцесса, но ничего лучшего я придумать не сумел.

Модести улыбнулась.

— Замечательно, Уилли. Признаться, я рассчитывала на худшее. Джайлз, пара миль на носилках ей не повредят?

— Завтра вечером? Нет, что ты! Через двадцать четыре часа я так или иначе заставлю ее садиться.

Уилли присел радом с Лизой и сочувственно посмотрел на нее. Джайлз снова взял ее за руку и пощупал пульс.

— Так и будешь сидеть всю ночь? — спросил Уилли. — По-моему, тебе надо отдохнуть.

— О, я в полном порядке. А за ней надо присматривать.

— Слушай, Джайлз, — в голосе Уилли звучало любопытство. — Ты что, сделаешь так, что она будет чувствовать себя лучше?

— Что? Ой, не говори глупости, Уилли.

— Зачем же тогда ты сидишь рядом с ней?

— Просто думаю о ней, вот и все.

— А как ты думаешь?

— О Господи! Не знаю. Ну о чем можно думать? Да о чем угодно. Ты же не волшебник, который с первого взгляда может понять человека? Вот сиди и думай об этом. Тем более, у старушки неприятности. Вот я и думаю, какой она будет, когда поправится.

— Знаешь, а ты не врач, приятель. Ты — шаман.

Джайлз презрительно фыркнул.

— Смейся, смейся, — подначивал его Уилли, но вдруг осекся. — Черт возьми, по-моему, она не дышит!

— Дышит, дышит, не беспокойся. Превосходный пульс. Ты ничего не слышишь потому, что она дышит очень медленно и почти бесшумно. Это хороший признак.

Уилли нагнулся еще ниже и прислушался. Лиза застонала и повернула голову.

— По-моему, свет больше не нужен, Джайлз, — Модести вытирала руки полотенцем.

— Что? О нет, нет. Когда она начнет приходить в себя, мне надо будет как следует ее осмотреть. Впрочем, сейчас свет действительно не нужен. Я услышу, если она зашевелится. Эй, Уилли, прекрати обнюхивать ее.

— Да замолчишь ты, наконец! — недовольно прошипел Уилли.

Они удивленно посмотрели на него — Уилли по-прежнему стоял на коленях, прижавшись ухом к щеке Лизы. Он медленно поднялся на ноги и растерянно оглянулся. Лицо его побелело.

— Ты сказал, что она слышит какие-то голоса?

Джайлз недоуменно уставился на Уилли.

— Ну да. Но в этом нет ничего особенного, обычные слуховые галлюцинации.

— Да? Ну тогда я вам кое-что скажу: я тоже слышу эти голоса.

В пещере воцарилась гробовая тишина. Уилли взглянул на Модести и снова склонился над Лизой.

— Приложи ухо к ее височной кости, — он сделал приглашающий жест и подвинулся.

Модести заняла его место и встала на колени.

Приложив ухо к виску Лизы, Модести с удивлением услышала слабый звук, доносившийся словно из головы девушки — там на разные голоса пел целый хор, но слова звучали очень отчетливо.

«…Крепись, Лиза. Ты наше возлюбленное дитя, и мы довольны тобой. Враг мертв. Брюнель погиб от твоей руки, и мы довольны тобой. Соберись с силами, Лиза. Забудь о боли, забудь о слабости. Это последнее испытание. Потом ты в полной мере вкусишь мир и гармонию, которые мы тебе приготовили. Ты оказалась среди наших последних Врагов и ты должна уничтожить их. Ничего не бойся. Ты наше дитя, мы твои защитники и покровители. Ищи способ расправиться с ними, Лиза. Ищи, и ты найдешь оружие. Будь осторожна, дитя, ибо наши последние Враги коварны. Раздобудь пистолет и убей их…»

Модести выпрямилась. Лицо ее окаменело — она сделала знак Джайлзу, и он присел рядом. Минуту спустя он поднял на нее удивленный взгляд и дрожащим голосом воскликнул:

— Эти чертовы голоса звучат прямо у нее в голове? Как они сумели это сделать?

Модести бросила взгляд на Уилли.

— С ума сойти, — растерянно пробормотала она. — У меня волосы встают дыбом.

— Волосы? Дыбом?! — с бешенством в голосе рявкнул Джайлз. — О чем ты говоришь? Думаешь, это духи, призраки? Как бы не так, это делают люди! Но как, черт побери?

Обмотанные тряпьем ноги, обрезанные по колено джинсы, перепачканное лицо, торчащие во все стороны волосы — он походил на спятившего Робинзона Крузо, но при всей своей комичности его фигура не вызывала смеха. Модести впервые видела его в таком бешенстве.

— Микроприемник? — с надеждой спросила она. — Но это должна быть какая-то немыслимая миниатюризация!

Уилли сел на пол, он не сводил взгляд с бледного лица Лизы.

— Все зависит от передатчика, — устало произнес он. — Если он выдает стабильный коротковолновой сигнал, можно сделать приемник не больше косточки от вишни. Да и сам передатчик… Я знаю одну фирму, которая вставляет их в таблетки от головной боли. Есть еще специальная аппаратура для кардиографии. Тоже, кстати, миниатюрная.

— То есть это возможно?

— Теоретически это стало возможно, как только изобрели микросхему. Теперь кто-то реализовал эту идею. Брюнель вполне мог найти умельца. Единственная проблема — источник питания. Не исключено, что они используют ядерную батарею. И преобразователь электрических сигналов, — Уилли кивнул. — Что ж, вполне возможно.

— Значит, приемник имплантирован в череп?

— Нет… не думаю, Принцесса. Для этого потребовалась бы сложнейшая операция. А как менять батареи? — он прикусил губу. — Подожди-ка минутку. Несколько лет назад я читал про одного парня, который утверждал, что слушает радиопередачи без приемника, говорил, что они звучат прямо у него в голове. Все решили, что он спятил, но парень повторял новости слово в слово за диктором Би-би-си, и его решили проверить. Как оказалось, ему поставили пломбу из двух разных металлов — в слюне есть кислота, и в сумме все это работало как гальваническая батарея. А черепок этого парня выполнял функцию контура, настроенного на волну Би-би-си.

Уилли достал из кармана цанговый карандаш.

— Приподними-ка ей голову, Принцесса.

Модести обхватила девушку за шею, и Уилли приоткрыл ей рот.

— Справа, на верхнем зубе мудрости металлическая коронка, — сказал он. — Впрочем, нет. Не просто коронка. Это цельнометаллическая конструкция. Может, именно то самое.

Уилли протер руки эфиром и осторожно взялся за зуб.

— Не снимается, — он покачал головой. — Скорее всего на резьбе. Дай-ка мне хирургические щипцы.

Джайлз дрожащими руками достал из своей медицинской сумки щипцы. Взяв одной рукой фонарик, Уилли зажал зуб щипцами и повернул.

— Ага, двигается!

Он отложил щипцы и снова взялся за зуб пальцами. Наконец он снял его и, положив на ладонь, поднес к свисавшей с потолка лампе. По форме и размеру это был коренной зуб, только металлический. В том месте, где у обычного зуба находится корень, здесь была резьба.

— Видимо, они убили нерв, спилили зуб на уровне десны и высверлили корень. Потом нарезали резьбу, и теперь эта штука, — Уилли подбросил на Ладони «зуб», — ввинчивается туда как шуруп.

Модести взяла металлический зуб и поднесла к уху.

— Сейчас ничего не слышно, — сказала она.

— И не должно быть слышно. Височная кость выполняет роль усилителя, — Уилли посмотрел на Джайлза. — Височная кость и челюсти связаны с ухом, верно? Попробуй, зажми между зубами миниатюрные женские часики, и ты услышишь тиканье старинных напольных часов.

Модести вытерла кусочек металла платком и зажала между задними зубами. Спустя несколько секунд она кивнула и выплюнула «зуб».

— Все правильно. Трансляция продолжается. И слышно гораздо лучше.

Она с отвращением посмотрела на приспособление и вручила его Уилли.

У Джайлза был такой взгляд, словно он вот-вот заплачет. Модести обняла его за плечи.

— Ну, милый, что с тобой? — ласково спросила она его.

— Это так… — он отчаянно пытался подобрать слова. — Это так низко, так грязно, Модести!

— Да, милый. Брюнель был именно таким.

— Но… но он же изображал из себя Бога! Вначале купил эту несчастную девушку — словно собаку или кошку, — потом вставил ей эту штуку и подчинил себе! Как мерзко!

— Да. Это словно похитить душу. Но, слава Богу, он мертв.

— Странная вещица, — задумчиво проговорил Уилли, рассматривая зуб. — Давайте подведем итог. Брюнель находит гения в области микроэлектроники, и тот создает для него это чудо. Кроме того, ему пришлось воспользоваться услугами первоклассного дантиста, которому Лиза затем показывается каждые полгода — надо же менять батареи, и, вероятно, это делалось под общим наркозом. Голоса записывали на магнитофон…

— Кстати, о голосах, Уилли. Это же настоящий хор.

— Все очень просто, Принцесса. Ты записываешь голос через микрофон, а потом делаешь модуляцию звука и получаешь фонограмму с обилием высоких обертонов. Затем с этой фонограммы ты записываешь полдюжины других, всякий раз немного изменяя исходную частоту записи. В результате ты получишь хор ангелов — теперь, когда ты хочешь, чтобы его услышала Лиза, достаточно подключить магнитофон к передатчику и нажать кнопку «Воспроизведение». Естественно, радиус действия ограничен, но он не меньше двух-трех миль, а больше и не надо.

Джайлз постепенно приходил в себя, правда, голос его еще немного дрожал.

— Неудивительно, что она убила эту старую свинью.

— Она ничего не знала, Джайлз, — спокойно сказал Уилли. — Она убила его только потому, что ей приказали голоса. Это-то и странно — ты можешь представить, что Брюнель приказал Лизе убить самого себя?

Все замолчали.

— Это Адриан Чанс, — наконец сказала Модести. — Больше некому, точно. Должно быть, он узнал тайну Брюнеля — видимо, всего несколько дней назад. Хотя, может, знал об этом давно, но лично я сомневаюсь. Джайлз, ты помнишь, как он вел себя сегодня, после известия о смерти Брюнеля? Разве что не скакал на одной ножке. Словно человек, который выиграл целое состояние… нет, заполучил ключи от царства Господнего. Точнее, от царства Брюнеля. Он убил Брюнеля без малейшего риска быть разоблаченным. А что могло быть проще? Заставил Лизу, и все.

Уилли кивнул.

— Все сходится. А сейчас наш малыш Адриан начал новую операцию, пытается заставить Лизу убить и нас. И, кто знает, может, ему это и удалось бы.

— Она жила с этими голосами несколько лет, — Модести поежилась. — Господи, сколько же времени и сил понадобится, чтобы она снова стала самой собой!

Модести бросила взгляд на Джайлза Пеннифезера. Он уже совершенно успокоился и сейчас явно о чем-то размышлял.

— Да, нескоро, — он почесал нос. — Впрочем, неважно. Как только ей станет лучше, я займусь этим. Уилли, дай мне, пожалуйста, этот зуб.

Он протянул руку.

— Ты собираешься все ей рассказать?

— Немедленно, как только она придет в сознание. Это необходимо сделать, иначе она сойдет с ума.

Уилли нерешительно передал ему зуб.

— Просто я думаю… — он бросил взгляд на Модести. — Ну, наверное, такими вещами должен заниматься специалист, разве не так?

— Верно, — Модести разглядывала девушку. — Но сейчас ей необходимо лечение, Уилли. А это специальность Джайлза.

Через десять минут все уже было готово для ночлега. Уилли первым заступил на дежурство у входа в пещеру. Модести с головой завернулась в одеяло. Джайлз Пеннифезер прислонился спиной к стене, взял Лизу за руку и, понизив голос до громкого шепота, начал вслух вспоминать свою учебу в медицинском колледже.

— Кажется, его звали Феншоу… Или, может быть, Хеншоу? Неважно, что-то в этом роде. Очень странный пациент. Жевал стекло, глотал гайки и болты. Ему все время хотелось есть. Когда его вскрыли, в желудке оказалось полно всякого хлама. Да… а еще раньше я мерил ему температуру и проверял пульс — он вдруг так странно глянул на меня и откусил полтермометра, — Джайлз громко хихикнул. — Представляю, какое у меня было лицо! После этого я не решался прослушать его, боялся, что он сожрет мой стетоскоп. А за градусник мне пришлось заплатить пятнадцать шиллингов из жалованья.

Модести улыбнулась. Ей не спалось — через пять минут она сбросила одеяло, накинула на плечи куртку и подсела к Уилли.

— Привет, Принцесса.

— Привет, Уилли. Знаешь, пока ты не расскажешь, как тебе удалось спастись, я все равно не засну. Сгораю от любопытства. Ну давай, давай рассказывай.

— Это когда меня вышвырнули из «дакоты»?

— О Господи! Ну конечно, что же еще? Я все передумала, но ничего не получается. Мы были на высоте около трех тысяч миль, значит, ты достиг скорости свободного падения, так? Неважно, куда ты упал — в воду, на деревья, в стог сена высотой тридцать футов, — неважно, ты все равно не уцелел бы.

Уилли засмеялся.

— Все получилось гораздо лучше. Правда, рекорд я не поставил, — в его голосе звучало искреннее сожаление. — Это несправедливо, ведь ты все равно не можешь лететь быстрее скорости свободного падения, даже если свалился с высоты двадцать тысяч футов. Поэтому я грохнулся бы ничуть не слабее всех остальных.

— Каких таких остальных?

— А во время второй мировой войны был такой парень по фамилии Уорсфолд. Он летел стрелком-радистом на «ланкастере». Над Францией его самолет подбили, и парень вместе с фюзеляжем с высоты семи тысяч футов свалился на землю. Отделался переломом ноги и пары ребер.

Модести всегда удивляла память Уилли Гарвина — ему не составляло труда наизусть цитировать целые страницы книг, прочитанных в детстве, не говоря уже о литературе, которой он увлекался гораздо позже. Не было такой темы, по которой он не прочел бы хоть пару книг, и в разговоре он, как правило, исторгал какую-то совершенно невероятную информацию, непонятно каким образом отложившуюся в его памяти.

— Ничего не понимаю, — сказала Модести. — По-моему, он просто придумал это. И, кроме того, ты падал не в фюзеляже.

— Верно. Но это же можно сказать и о некоем Олкемейде. Его подбили над Германией, на высоте восемнадцать тысяч футов. Загорелся самолет. Парашюта у него не было, точнее — уже не было: он сгорел еще до того, как пилот решил им воспользоваться. Бедняга потихоньку превращался в бифштекс, терять ему было нечего, и он прыгнул. Падение продолжалось почти две минуты — он пролетел сквозь засыпанные снегом ветви деревьев и грохнулся на склон холма, сплошь заросший подлеском и покрытый толстым слоем снега. Вывихнул колено и немного потянул спину.

— В твоем случае не было ни снега, ни деревьев, — Модести нетерпеливо дернула его за рукав. — Прекрати дразнить меня, Уилли.

— Ну хорошо. В общем, снег там был, просто ты его не заметила.

— Но мы же летели ниже границы вечных снегов, так?

— Да. Но накануне там сошла большая лавина. Помнишь остроконечные каменные глыбы, которыми были утыканы все склоны? В общем… — Уилли на секунду задумался. — Нет, лучше я расскажу тебе все с самого начала. До того самого момента, когда я выскользнул из смирительной рубашки, мне просто некогда было бояться. Я все еще пытался придушить Жако, или, по крайней мере, прихватить его с собой. Но когда смирительная рубашка слетела и я начал падать, стало по-настоящему страшно.

Он нервно засмеялся.

— Одним словом, я изрядно струхнул, Принцесса. Но в процессе падения мне каким-то образом удалось принять позу «листа». До сих пор не могу понять, как это получилось. И все же, несмотря на то что я был привязан к стулу, я начал довольно быстро перемещаться в боковом направлении.

Во время затяжных прыжков с парашютом Модести сама часто пользовалась приемом «лист»: для этого надо как бы лечь ничком на воздух, немного поджать под себя ноги, и в таком положении возникает эффект планирования. Скорость горизонтального перемещения в отдельных случаях может достигать сорока миль в час.

— Надо еще учесть, что в тот момент, когда я вывалился из самолета, у меня уже был довольно приличный импульс, как минимум миль двести в час. Ну вот, впереди возник горный хребет, и я прошел прямо над ним, впритирку. Внизу были одни лишь голые камни, но мне почему-то казалось, что по другую сторону хребта может оказаться что-нибудь подходящее.

Модести почувствовала, как он вздрогнул.

— Одному Богу известно, на что я надеялся, — продолжал Уилли. — Я хочу сказать, что снега не было и в помине, но даже если бы я его и заметил, то затормозить на такой скорости невозможно… Но, знаешь, Принцесса, как это бывает: продолжаешь бороться за жизнь и все время чего-то ждешь.

Уилли замолчал.

— Так оно и получилось, — он тихо засмеялся. — Сразу же по ту сторону хребта было именно то, что мне нужно.

— Снег?

— Не просто снег. Гигантский, чудовищный сугроб. Видимо, его за ночь нанесло ветром. Такие же снежные кучки были повсюду с восточной стороны хребта, но, учитывая курс самолета, мы и не могли их увидеть. В других местах толщина снежного покрова не превышала и двух дюймов, но меня несло прямо на сугроб, и, как оказалось, под ним была глубокая лощина. Ночью температура немного поднялась, снег подтаял… Короче, я оказался на одной линии со снежной кучей.

Уилли закурил.

— Какая там была глубина? — спросила Модести.

— Как оказалось, двадцать или тридцать футов. Не очень-то много. На скорости сто двадцать миль в час ты пролетишь эти тридцать футов как пуля и прямиком угодишь в скалу. Но вот тут-то у меня и появилась одна идея.

Он затянулся, вспыхнувший кончик сигареты на мгновение осветил его улыбающееся лицо.

— К тому моменту я летел уже секунд двадцать, как раз подошло время подумать. А до падения оставалась всего пара секунд. Я летел вперед, прямо на засыпанную снегом лощину. И тут меня осенило: учитывая, что двигался я горизонтально, а лощина — даже, скорее, не лощина, а просто глубокий овраг — повторяла уклон хребта, похоже, можно было спикировать в снег под углом, а это означало, что от скалы меня теперь будет отделять не менее семидесяти или восьмидесяти футов снега.

— И тебе это удалось…

— Не совсем. Разворачиваясь ногами вперед, я едва не сломал себе позвоночник. В следующее мгновение я — представь, сидя на стуле! — воткнулся в снег и со страшной скоростью принялся бурить туннель к середине оврага. Между прочим, я в любом случае пробил бы весь снег насквозь и грохнулся бы об скалу. Может, и выжил бы, но остался бы калекой, это уж точно. Но мне снова повезло.

— И что на этот раз?

— Я толком не разглядел — мне сразу же залепило снегом глаза. На такой скорости их едва не вдавило мне в череп, дышать было нечем, но сознания я не потерял. Вообще-то, меня спас стул. Он мчался впереди меня и его днище утрамбовывало снег — получался такой квадратный туннель, в котором я летел за своим стулом. Красивый туннель, между прочим. Потом я его внимательно рассмотрел. Вдруг мой стул еще раз вздрогнул, послышался какой-то глухой звук, мы остановились, и я не врезался в скалу. Стул натолкнулся на что-то мягкое, и вот тут начался ад кромешный: вокруг меня что-то двигалось, мой стул вертели во все стороны, отовсюду неслось блеяние и меканье.

— Овцы? — Модести почувствовала, что он едва сдерживает смех.

— «Он сойдет, как дождь на овечью шерсть…», псалом семьдесят второй, стих шестой. Овцы? Не просто овцы, а целое стадо! В Йоркшире во время снежных бурь они ведут себя точно так же. Забираются в какой-нибудь сугроб и всю ночь греются друг об друга, а от дыхания в снегу образуются канальчики, по которым с поверхности поступает воздух. То же произошло и там, только в их милой компании появился новый баран по имени Уилли Гарвин. И знаешь, что самое забавное? Когда стул остановился, на мне не было ни единой царапины, но вначале меня чуть было не прикончили мои новые друзья, а потом я чуть не задохнулся, выбираясь из сугроба.

Модести глубоко вздохнула. Комментарии излишни. Наконец она беспомощно развела руками:

— Ну, в общем все сходится… Кому суждено быть повешенным, тот не утонет, Уилли.

— Похоже на то, — он усмехнулся и будничным тоном продолжал свой рассказ. — Выбравшись из-под снега, я едва не довел себя до сумасшествия: я же не сомневался, что следом за мной они выбросят и тебя. И только минут через пять я вспомнил, что вас с Джайлзом посадили совершенно иначе, чем меня. Вы были привязаны к обычным креслам, меня же они водрузили на стул. Я был единственным, кого они с самого начала приготовили к катапультированию. Повторив это вслух раз двадцать, я немного приободрился. Получалось так, что они решили оставить тебя в живых, по крайней мере еще на какое-то время, и я уже не сомневался, что они потащат вас в «Бонаккорд» — то есть чем быстрее я туда доберусь, говорил я себе, тем скорее мы наведем там порядок.

Он придавил окурок каблуком.

— Увы, удача отвернулась от меня, — грустно проговорил Уилли.

— Ты сделал все, что мог, Уилли, — Модести сжала его руку.

— Я знаю. Но ты можешь себе представить, как я боялся, что все окажется напрасно! В трех милях от того места оказалась ферма — мне повезло, что когда я туда ввалился, к хозяину приехал местный полицейский проверить его лицензию на грузовик. Естественно, документов у меня не было. Как ты думаешь, что они сделали? Вначале обыскали меня с ног до головы, а потом… привязали к стулу! Как ты понимаешь, я был не в очень-то хорошей форме, чтобы оказать им сопротивление. Полицейский засыпал меня вопросами и в конце концов отвез меня в участок. Примерно сутки я просидел в камере, пока они наконец связались с нашим консульством.

Она положила голову ему на плечо. Гнев Уилли в адрес французских бюрократов мог бы показаться забавным, но Модести прекрасно понимала, какие чувства он испытывал в тот момент.

— Бедный Уилли, — пробормотала она.

— Я тихо сходил с ума, еще немного, и вместо меня из камеры вырвался бы настоящий берсек. Я уже решил было бежать, но оказаться в розыске у ажанов — значит лишить тебя всякой надежды на помощь. Так я и сидел в камере, обливаясь потом. Я убеждал себя, что они оставили тебя в живых, — ну а потом бы ты что-нибудь придумала и продлила это удовольствие. В конце концов мне удалось переправить записку Рене Вобуа, и дело сдвинулось с мертвой точки. Рене как следует всыпал тупоголовому полицейскому, снабдил меня деньгами и посадил на самолет до Танжера. Оказавшись там, я решил, что к операции надо подготовиться со всей серьезностью, и отправился к тебе на виллу.

Уилли ни на секунду не терял головы, подумала Модести. В моем горном замке, который Уилли скромно именует «виллой», есть — точнее, было — все, что только может понадобиться для такой операции. Боже, но в каком же цейтноте ему пришлось действовать!

— Из Танжера я позвонил Тарранту, — Уилли закурил новую сигарету, — и обрисовал ему ситуацию. Слышала бы ты, как он ругался! Потом мне удалось взять билет на чартерный рейс до Букобы, а там связался с агентом Тарранта в местном министерстве геологии, — он усмехнулся. — Все это заняло много времени, но иного варианта я не видел. В конце концов я решил, что если вас не тронут хотя бы пару дней, ты в любом случае что-нибудь придумаешь.

— Меня каждый день пичкали наркотиками, Уилли. Я ничего не подозревала, но, к счастью, это определил Джайлз — вплоть до вчерашнего дня о каких-либо действиях и думать было нечего. Так что если бы ты появился раньше, то увидел бы вместо меня кочан капусты с глазами, — Модести вспомнила Мескиту, его напряженный палец на спусковом курке автомата. — Слава Богу, что ты не опоздал.

— Я тоже рад, — Уилли резко выдохнул; правая рука его описала полукруг — в ней словно из воздуха материализовались нунчаки. Мгновение спустя оружие так же бесследно исчезло, и Уилли снова замер. — Потом расскажешь мне про гориллу?

— Как-нибудь в другой раз. По сравнению с твоим затяжным прыжком это будет слабовато, — Модести едва не расхохоталась. — Прости, Уилли. Я как будто парю в невесомости. Словно перебрала шампанского. А ведь всего несколько часов назад…

Голос ее дрогнул, но она тут же взяла себя в руки.

— Всего несколько часов назад я думала, что осталась совершенно одна, — продолжала Модести. — Какое счастье, что это не так.

Она прижалась губами к его небритой щеке.

— Боже, как я рада видеть тебя, Уилли, милый! И прошу, больше не оставляй меня одну, второй раз я этого не перенесу.

Через пять минут она уже спала на коленях Уилли Гарвина. Он улыбнулся и накинул ей на ноги одеяло.

Уилли Гарвин никогда не сомневался в себе. И если его способности были поистине неограниченными — что он не раз доказывал, и не только себе, — то он прекрасно понимал, что развила их Модести Блейз. Она уже устала разубеждать его, да в этом и не было никакого смысла: Уилли превратился в язычника и поклонялся одному-единственному божеству — Модести. Когда несколько лет назад он один преградил дорогу пяти потомственным ниндзя из Осаки, те сразу же поняли, в чем его уязвимое место. Не желая искушать судьбу и рисковать столь ценными для будущего страны Восходящего Солнца кадрами, они подослали к ней наемных убийц, и Уилли Гарвин в одиночку убил вначале слуг, а потом и их хозяев. Последний бой длился всего пять минут — в среднем по минуте на каждого высокородного самурая. После него на родовом кладбище Окинавы появились пять свежих могил, а щеку Уилли украсил рваный шрам. Он хотел сделать пластическую операцию, но Модести запретила: шрамы украшают мужчину, так, кажется, она тогда сказала. Уилли знал, что в ту ночь после поединка она хотела быть с ним. Все зависело только от него, но дружба крепче любви. Так он решил в ту ночь. Но все эти годы знал, что на самом деле решение приняла Модести.

Сейчас он смотрел на свое божество и размышлял, — не о том, как ему повезло, что он остался жив, сверзившись с высоты трех тысяч футов на колючие горы Франции: он был счастлив, что судьба подарила ему восемь лет с Модести.

Удивительно, что он так много значил для нее. Она не любила говорить об этом, но сейчас Уилли понял. Это чудо никогда не переставало восхищать его — она была его богом, но она была и человеком, женщиной. Только самому себе Уилли мог признаться, что видит в ней женщину, — что же касается других, то их точка зрения его никогда не интересовала. Он понимал, что Модести не верх совершенства, но и со всеми своими недостатками она была его идеалом хотя бы из-за своей уникальности.

Особая женщина, иногда говорил Уилли, и если кто-то позволял себе сомнения, то позже очень об этом сожалел. Он называл ее Принцессой, и для него это имя имело особый смысл, как, впрочем, и все, связанное с Модести. Для него она всегда была принцессой — в этом была и их близость друг к другу, и вечная отстраненность. Иногда она позволяла ему быть свидетелем своей слабости, незащищенности, и тогда он обращался с ней, как с заболевшим ребенком. Но при этом она всегда оставалась принцессой, такой, какой он увидел ее первый раз, такой, какой она была сейчас. И Уилли не хотел перемен.

Одному Богу известно, что ей пришлось пережить, думал Уилли. Брюнель и все эти ублюдки. Позже она расскажет. Но ей удалось то, что не под силу ни одному человеку, она свалила этого монстра. А больше всего ее потрясла мысль о смерти Уилли. Неудивительно, они столько лет были вместе.

Раньше, когда она смеялась, в уголках ее глаз всегда появлялись легкие морщинки и улыбка ее повисала словно в воздухе — Модести могла выйти из комнаты, а улыбка оставалась вместо нее; сейчас эти морщинки исчезли. Похоже, за эти дни она вообще разучилась смеяться. А Уилли так любил ее смех. Может, она еще оправится, с надеждой думал он.

Через некоторое время их позвал Джайлз. Модести сразу же проснулась. Уилли зажег свет, и они подошли к Лизе. Перевязав ее, Джайлз категорически запретил какие бы то ни было разговоры и отослал их спать. Или дежурить, как им больше нравится. Глаза его покраснели от усталости, но он, похоже, не понимал, до какого состояния довел себя.

— Молчать и не вмешиваться в мои дела, — приказал он. — Лиза вас не касается.

— Но тебе надо отдохнуть, дорогой, — настаивала Модести.

— Позже, — лаконично отвечал Джайлз.

Вскоре он снова окликнул их.

— Я понимаю, что вам не терпится начать охоту на этих негодяев, — спокойно сказал он, когда Модести и Уилли подошли к нему. — Я с радостью пошел бы с вами, но не могу оставить Лизу. Занимайтесь своим делом, а ее предоставьте мне. Пусть даже она будет моим последним пациентом, я поставлю ее на ноги.

Модести проснулась с первыми лучами солнца. Открыв глаза, она увидела перед собой широкую спину Уилли, перегородившую узкий вход в пещеру. Пещера находилась в точке пересечения двух длинных хребтов, образующих ноги Недоступной Девственницы. Прямо от входа начинался пологий спуск в глубокое ущелье. Стены ущелья были настолько крутыми, что в некоторых местах уходили вверх под отрицательным углом. И ущелье, и холм с пещерой представляли собой часть большого горного массива, находившегося на территории двух стран.

Приложив к глазам бинокль, Модести внимательно изучала серые стены ущелья, сплошь поросшие травой и кустарником. Дно застилал густой туман — испарение было настолько интенсивным, что скалы буквально «рыдали» — по ним стекали крупные капли воды. И все же, несмотря на конденсацию, в нижней части ущелья тоже была обильная растительность.

На вершинах хребтов росли высокие папоротники — видимо, из-за большой влажности их стебли выглядели стишком тонкими, недоразвитыми. Одним словом, долина производила весьма гнетущее впечатление.

— Значит, вот здесь лежит золотая жила Новикова, — Модести опустила бинокль. — Ты спускался вниз, Уилли?

— Да, вчера рано утром. Проверял варианты отхода.

— Золота, конечно, не нашел?

— Не до того было. Я знаю, что это именно то самое место, которое отмечено на карте Тарранта, и кое-что мне удалось обнаружить. Не так давно здесь кто-то был и брал геологические пробы. Может, сам Новиков, — Уилли пожал плечами. — Странное место. Когда спускаешься вниз, кажется, будто все здесь сохранилось без изменений, как в доисторические времена. Такое впечатление, словно прогуливаешься по Луне. Но пройти этот каньон не удастся никому.

— Почему?

Уилли повернулся к ней и ухмыльнулся.

— Это же нижняя часть тела Недоступной Девственницы, помнишь? И теперь я понимаю, почему она недоступная. У нее есть что-то вроде пояса целомудрия: спустившись на дно, ты лишишься дара речи — там все кишит осами, их миллионы!

— Осы? Обыкновенные осы?

— Нет, какой-то особый вид. Что-то совершенно необычное, как, впрочем, и все в этом месте. Взгляни еще раз на стены и эти деревья.

Модести подняла бинокль и отрегулировала фокус. Она сразу же заметила осиное гнездо. Одно, второе, третье… шестое… двадцатое… Вскоре она сбилась со счета. Это были продолговатые сооружения длиной около трех футов и примерно в половину уже — они свисали с ветвей деревьев и стен ущелья, как миниатюрные бомбы. В кустарнике она увидела гнезда чуть меньших размеров. Ущелье было полно ос, и Модести вдруг увидела все предприятие в совершенно ином свете, во всем этом было что-то угрожающее.

— Значит, говоришь, особый вид? — она опустила бинокль. — Откуда ты это знаешь, Уилли?

Он снова усмехнулся.

— Была у меня одна знакомая специалистка. Она называла их полибиодами. Это куда более ядовитые твари, чем даже шершни. Почти в дюйм длиной, черные, с тонким телом, очень агрессивные и жалят, не раздумывая.

— И ты считаешь, что поэтому туда никто не отважится спуститься?

— Я считаю, что для этого должны быть очень веские причины. Вряд ли там был кто-то, кроме Новикова.

Она с любопытством посмотрела на Уилли.

— И что же это за специалистка, которая просвещала тебя насчет африканских пчел?

— Бренда. Очень умная девочка, лет двадцати восьми. Оказалась страстной и влюбчивой. Очень любила возню на свежем воздухе. Запах свежескошенной травы, легкий ветерок, короче — жизнь нимфы и сатира, вот чего ей больше всего в жизни хотелось. У нее отличный коттедж в Девоне.

— Осы, Уилли, осы…

— А… ну, в общем, она — гименоптерист[1].

— По-моему, это какое-то неприличное слово.

— Я сначала тоже так думал, но, как оказалось, к гимену[2] это не имеет никакого отношения, просто она изучает перепончатокрылых, короче — ос. Защитила по ним диссертацию и все такое. Как-то раз мы возлежали в ее саду, и меня укусила оса. Вот тогда-то она и рассказала мне о своей профессии. Она специально разводила в саду пчел, ос, шершней и изучала их в естественных условиях. Только не спрашивай, куда меня оса ужалила.

— И видимо, не в самый подходящий момент, — чтобы не рассмеяться, Модести закрыла рукой рот. — Было очень больно, Уилли?

— Ужасно! — с оскорбленным достоинством проговорил он. — На некоторое время я вышел из строя. Потом она немного подлечила меня, и, повернув голову назад, я мог любоваться, как место укуса постепенно окрашивается во все цвета радуги. Я несколько часов занимался этими наблюдениями, сидеть-то все равно было нельзя. А потом она показала мне фотографии этих ос, — Уилли махнул рукой в сторону ущелья, — и целый день рассказывала о них. Наверное, решила, что мне это ужасно интересно. Больше я с ней не встречался. Сказал, что уже кое-что узнал о ее любимцах и нахожу их привычки отвратительными. Может, на этой почве у меня теперь развился комплекс неполноценности. По-моему, ты смеешься, Принцесса.

— Извини, Уилли, я не хотела.

Уилли был доволен, что сумел развеселить ее. Бросив взгляд в ущелье, где, казалось, время замерло, он неуверенно проговорил:

— Я не утверждаю, что они только и ждут, чтобы напасть на непрошенных гостей. Наверное, можно спуститься и беспрепятственно пройти все ущелье. Можно даже сбить гнездо — тебя пару раз ужалят, и, возможно, на этом все и кончится. Но не дай Бог там выстрелить! Вот тогда живым оттуда не уйти. Там повсюду осиные гнезда. Если кто-то осмелится потревожить этих маленьких дьяволов, через пару минут на нем будет пальто из ос. Видимо, местные знают об этом и умеют проходить через ущелье. Осы живут здесь, наверное, несколько тысяч лет. В Африке вообще почти ничего не меняется.

Модести посмотрела на угрожающе оскаленную пасть ущелья. Эти насекомые, злобные маленькие твари, — они жили здесь еще до того, как на земле появился первый человек, они останутся здесь, когда люди исчезнут с лица этой планеты. Они будут жить, размножаться и умирать, но течение веков не изменит их агрессивную природу.

— И ты настаиваешь, чтобы мы шли этим путем?

— Это лучший вариант, Принцесса. Во всяком случае, так значительно короче, да и идти легче. Если мы пойдем осторожно, не задевая их гнезд, все будет нормально.

— Уговорил. По крайней мере, мы сумеем пробраться тайно, поверху. Теперь надо решить, когда выступать. Честно говоря, я не хотела бы раньше времени покидать пещеру, но тянуть тоже не стоит, а то можно опоздать к вертолету.

— Скажем… в пять вечера?

— Нормально. Остается только надеяться, что до этого времени нам не придется принять бой.

Уилли улыбнулся.

— Джайлзу не терпится перестрелять их.

— Мне тоже, но за этим мы еще вернемся, — Модести на мгновение задумалась. — Наверное, Чанс пока не понял, что произошло. Представляешь, он вернулся с пожара и видит, что Мескита мертв, Лиза исчезла, а в клетке гориллы ни одного трупа, только погнутый прут! — она посмотрела на Уилли. — Ему и в голову прийти не может, что ты жив, но он наверняка решит, что кто-то помог нам выбраться из передряги, а сейчас, из-за состояния Лизы, мы вынуждены где-то прятаться. Да, он рассуждает именно так, иначе зачем было прокручивать Лизе запись с приказом убить нас?

— Значит, он будет искать нас. Но я не думаю, что ему повезет.

— Согласна. Однако вчера Ван Пинаар привел туземца — они заметили неподалеку следы льва и решили поохотиться. Не сомневаюсь, что этот человек — специалист в своем деле.

Они вернулись в пещеру. Лиза спала, рядом, прислонившись к стене, дремал Джайлз.

— Все в порядке, — не открывая глаз, тихо проговорил он. — Я сделал ей укол омнопона. У нас есть молоко?

— Я прихватил банку сгущенного, — сказал Уилли.

— Отлично. Надо дать ей немного, когда проснется. Только предварительно развести и подогреть.

Лиза открыла глаза.

— Я не сплю, — еле слышно произнесла она.

Увидев Уилли, она смущенно улыбнулась.

— Прости меня, Уилли.

— Все в порядке, милая. Тебе не за что извиняться, ты ни в чем не виновата, — Уилли присел рядом с ней и вопросительно посмотрел на Джайлза.

— Да, я все рассказал ей, — кивнул Джайлз. — Теперь она все знает о голосах.

Модести увидела, что по щекам Лизы катятся слезы. Может, не надо было говорить ей сразу после операции, подумала она. Но слезы были хорошим признаком. Это не истерика, а, скорее, печаль и сожаление. Может, и правильно, решила Модести. Психологический шок наложился на физическую боль, и так ей будет легче перенести и то, и другое.

В конце концов, Джайлзу решать. Чудеса — по его части.

Лиза снова закрыла глаза и прошептала:

— Пожалуйста, возьми меня за руку.

Уилли сделал движение ей навстречу, но Лиза уже сжимала руку Джайлза.

— Пойду приготовлю завтрак, — Модести задумчиво наблюдала за Уилли. — Нам предстоит тяжелый день.

— Опускай носилки, Уилли, — не оборачиваясь, прошептала Модести, медленно приходя в себя от изумления.

Ван Пинаар, по-видимому, лишь изображал, что они готовятся к атаке в лоб, их сбил с толку пулемет — отвлекающий маневр. Остальные тем временем прошли по ущелью и организовали засаду.

Модести охватила злость на себя. Два часа назад можно было без особого труда перестрелять всех этих кикуйю, как перепелок.

«Дура, какая же я дура, — твердила про себя Модести. — Когда-нибудь я погибну из-за своих идиотских принципов. Может, уже сегодня. И со мной все остальные».

Она повернулась, и Уилли увидел, что зрачки ее превратились в две черные точки.

— Ну ладно, — в голосе ее слышалась угроза. — Пора кончать с этим. Возьми-ка одну из этих палок, Уилли.

Модести опустила носилки, сняла автомат. Уилли нагнулся и вытащил из носилок палки. Они были чуть толще обычного тренировочного оружия и на несколько дюймов длиннее, но вполне подходили для боя. Сняв с пояса мачете, он заострил концы палок.

Модести внимательно изучала расстановку сил. Один из кикуйю начал медленно поднимать автомат — Чанс гневным жестом ударил ладонью по стволу, и Модести с ужасом подумала, что он сейчас впадет в обычное для себя бешенство и начнет орать на своих людей. Однако он сдержался и жестами приказал сложить оружие на землю. Видимо, Чанс совсем не верил им и считал, что в пылу боя кто-нибудь не выдержит и нажмет курок. Теперь у них остались только мачете.

— По-моему, их слишком много, — шепотом сказал Джайлз. — Это очень опасно.

— Сейчас мы это узнаем, — не глядя на него, отозвалась Модести. — Ты останешься с Лизой. Что ж, Уилли, по-моему эта шпана слишком зажилась. Вперед!

Она взяла палку и побежала. Джайлз посмотрел ей вслед, опустился на колени и взял Лизу за руку. Ее лицо от страха стало серым.

— Эй, старушка, — он выдавил из себя улыбку. — Нет никаких оснований для тревоги. Ты же понимаешь, Чанс и его ублюдки не могут стрелять. А Модести и Уилли настоящие специалисты с этими штуками. Все будет хорошо.

Он не верил ни единому своему слову.

Уилли на бегу проверил мачете, похлопал себя по груди, где под майкой находились сдвоенные ножны. Они приближались к участку из сплошного камня, это было самое подходящее место для боя — ни одного осиного гнезда и твердая почва под ногами.

— Я прорву их в центре, — бросила на бегу Модести, — а ты займись флангами. Нельзя допустить, чтобы они нас окружили.

Он одобрительно хмыкнул и, не добежав десяти шагов до каменистой площадки, остановился и стал оглядываться в поисках камней, которые помещались бы в кулаке. Инструкция Модести была немногословной, но Уилли этого было достаточно. Теперь он представлял тактику грядущего боя. Она пробежала еще шагов тридцать и остановилась на краю круглой каменистой арены. Острый конец ее палки был угрожающе направлен вперед.

Чанс тоже приготовился к сражению. Он негромко отдавал приказы, группа кикуйю двинулась вперед, размахивая мачете. Трое белых стояли поодаль, наблюдая за развитием событий. Первые несколько шагов кикуйю проделали медленно, внимательно глядя под ноги и озираясь на висящие повсюду осиные гнезда, и, наконец, бросились бегом. Это было впечатляющее зрелище. Лезвия мачете красновато вспыхивали на солнце. Кикуйю охватила жажда крови, Модести слышала ее в их тяжелом дыхании, видела в их сверкающих от пота лицах и безумно вращающихся белках глаз.

Уилли не сводил с нее взгляда. Со стороны Модести могла показаться трагической одинокой фигуркой, отчаянно и безнадежно выступившей против стада разъяренных дикарей, — казалось, еще секунда, и она в страхе бросится прочь. В какой-то момент Уилли и сам испугался за нее, однако безжалостно подавил все эмоции и продолжал наблюдать за ее действиями.

Она избрала правильную тактику. Каждому из них сейчас предстояла своя, специфическая работа. Уилли отлично знал, что она гораздо лучше него ориентируется в схватке с численно превосходящим противником. Несмотря на то, что он лучше нее владел палкой, у нее было одно совершенно уникальное качество, которым он не уставал восхищаться. Вот и сейчас он почти с нетерпением ждал начала схватки. В бою, при условии, что у нее была достаточная свобода движения, Модести умела отступать с такой же скоростью, с какой на нее набегал противник. Вне всякого сомнения, она научилась этому еще в детстве, развила в юности, как правило, встречаясь с соперниками, значительно превосходившими ее по массе и силе. Это было удивительно и страшно — она двигалась спиной вперед со спринтерской скоростью, не переставая при этом ни на секунду угрожать противнику, сохраняя удобную для себя дистанцию, — неважно, какое оружие было у нее в руках или она вообще была без оружия и рассчитывала только на свои руки и ноги.

Уилли по опыту спаррингов с Модести знал, сколь необычно и опасно это ее искусство: ты продолжаешь наступать на соперника, но никак не можешь войти с ним в контакт, а все потому, что неверно координируешь свои движения. Ты неизбежно пропускаешь начало ее контратаки, и все, бой проигран. А сейчас у нее в руках была длинная палка…

Уилли видел, что она чуть согнула ноги в коленях, немного приподнялась на мысках и, наклонившись вперед, выставила перед собой палку.

Это было именно то, что ждал Уилли: из этой позы Модести начинала свои поединки…

Одиннадцать человек, да еще размахивающие мачете, не могут напасть на противника «клином». Сейчас атакующие двигались на нее тремя неровными линиями, одна за другой, растянувшись в обе стороны. Когда первая линия приблизилась, Модести уже начала смещаться назад. Палка со свистом рассекала душный воздух. Ложный выпад вперед, движение в противоположном направлении, круговое движение, удар сверху, круговое движение, новый выпад. За первые три секунды она сместилась на десять шагов назад, сохраняя удобную для себя дистанцию и используя всю длину палки. От ударов мачете она пока лишь уворачивалась, а острый конец ее палки непрестанно угрожал нападающим.

Часть кикуйю начала обходить ее с флангов, но Модести не обращала на них внимания. Один уже лежал на земле с пробитым горлом, другой держался за разбитое колено. Третий сложился пополам, зажимая рукой огромную колотую рану под сердцем. Слева на нее бросился один воин — он страшно размахивал своим мачете, на губах его появилась пена. Краем глаза она увидела, как его скула буквально разъехалась в обе стороны от удара пущенного со страшной силой камня — в бой вступил Уилли Гарвин, а его искусство метания камней ничуть не уступало ловкости обращения с ножами. Однажды Модести присутствовала при том, как Уилли забавлялся с топором, этим самым неудобным и плохо сбалансированным метательным орудием: с расстояния пятнадцати футов он вдребезги разнес шестидюймовую деревянную мишень. Теперь справа от нее вскрикнул второй нападающий — бросив мачете, он двумя руками схватился за раздробленное плечо.

Сейчас Уилли был уже всего в пятнадцати шагах от сражающихся. Он взял третий камень, лениво прицелился, резко взмахнул рукой, и еще один кикуйю рухнул навзничь с пробитым черепом.

Уже несколько лет Уилли мечтал об испытании палки в реальных боевых условиях, он спал и видел, как бы проверить свой опыт обращения с этим оружием, — и вот сейчас, когда выстрел означал мгновенную смерть для всех, его час пришел! Уилли мысленно прокручивал свои излюбленные комбинации, которые за годы упорных тренировок отточил до автоматизма.

Он прыгнул вперед.

Резкий боковой удар, пауза, блок, удар снизу, удар сверху и молниеносный выпад… Каскад ударов, один незаметно перетекает в другой — главное, согласовывать их ритм с движениями тела, всегда полная синхронизация тела и оружия. Один из нападавших отпрыгнул в сторону и начал заходить сзади. Уилли не обращал на него внимания — им займется Модести. Перед ним оставалось только двое. А, уже один. Он услышал шорох ног за спиной, свист рассекающего воздух лезвия, короткий пронзительный крик — и еще один кикуйю опустился на камни.

Единственный уцелевший словно превратился в статую. Наконец он вздрогнул, повернулся и бросился бежать. Уилли выхватил из ножен мачете, сжал и разжал руку, примериваясь к броску, и неуловимым движением метнул клинок. Сверкнув на солнце, лезвие сделало несколько оборотов в воздухе и, устремившись за убегающим, поразило его между лопаток. Человек взмахнул руками и, еще продолжая перебирать ногами, рухнул на землю.

Теперь признаки жизни подавали только кикуйю с разбитой коленной чашечкой, которого Модести уложила во время самой первой контратаки, и воин с раздробленным плечом. Уилли шагнул вперед, и его палка дважды свистнула в воздухе. Сегодня милосердия было более чем достаточно. Больше никто не двигался.

В пятидесяти ярдах виднелись неподвижные фигуры Адриана Чанса, Жако Муктара и Камачо. Уилли обернулся, начал было что-то говорить, и замер: в двух шагах от него лежал кикуйю, пытавшийся обойти его сзади. Он был мертв. Модести пробила ему острым концом палки горло. И, разбросав руки в стороны, лежала на нем. Неподвижная.

Уилли опустился рядом с ней на колени, осторожно перевернул и стал искать рану от мачете. Голова ее бессильно свесилась набок, и Модести еле слышно прошептала:

— Не бросай эту позицию, Уилли. И не поворачивайся. Пусть Чанс и остальные подойдут поближе.

Уилли облегченно вздохнул и восхищенно покрутил головой. Должно быть, она разыграла роль женщины, получившей смертельную рану во время короткой схватки с этим последним кикуйю и, черт побери, была абсолютно права! Если Чанс и его дружки уберутся из кишащего осами ущелья и подкараулят их где-нибудь в безопасном месте с автоматами…

Он опустил ее на землю и принялся яростно рвать на себе майку, словно готовясь перевязать глубокую рану. Повернув голову набок, Модести чуть приоткрыла глаза и, не шевеля губами, прошептала:

— Они идут, Уилли. Пытаются двигаться быстро и бесшумно. Уже вышли на каменистую площадку. Жако и Камачо вынули свои мачете из ножен. У Чанса в руке нож. Начинай с Жако и Камачо, у них автоматы и, боюсь, они вполне законченные идиоты, чтобы от бессилия начать пальбу. Так, подожди… подожди. Давай!

Уилли мягким прыжком вскочил на ноги, повернулся — рука его молниеносно скользнула к ножнам с левой стороны груди. Трое мужчин быстро приближались, их отделяло не более десяти шагов. Первый нож поразил Жако прямо в сердце. Вторым был убит Камачо — тоже в сердце; он лег на землю в шести шагах от Уилли. И в этот момент из-за его спины вынырнула Модести. В глазах Чанса полыхала ярость, смешанная с животным страхом. Губы его непроизвольно растянулись в какой-то жуткой гримасе, словно он не мог поверить тому, что видел перед собой. Напротив него стоял живой и невредимый Уилли Гарвин. Жако и Камачо лежали мертвые.

Он все еще по инерции двигался вперед, в руке его поблескивал нож, но Модести была настолько быстра, что он еще не успел поднять оружие, как она в высоком прыжке нанесла ему страшнейший удар ногой под сердце. Тело его содрогнулось, глаза потухли — его отбросило назад, и он медленно опустился на колени. Чанс еще только начал падать навзничь, а рука Модести уже сжимала конго. Чудовищный удар пришелся прямо в висок, и, еще не коснувшись затылком земли, Чанс был уже мертв.

Уилли Гарвин провел руками по волосам и окинул взглядом поле битвы. Несколько любопытных пчел уже начали исследовать открытые раны убитых. Оглянувшись, он вдруг понял, что это была совершенно фантастическая беззвучная битва, словно сошедшая с экрана немого кино. Не имело никакого смысла осматривать Чанса; удар конго был смертельным, иной вариант Модести не устроил бы.

— А я был прав, Принцесса, — довольно пробормотал он. — Палка. Добрая старая палка. Что может быть лучше? Я всегда это знал.

— Ты всегда это знал, Уилли, — словно автомат, повторила Модести.

Она оглянулась по сторонам, брезгливо поморщилась и начала стаскивать с себя майку. На левой руке ее, от плеча до самого локтя, виднелась длинная тонкая царапина, словно оставленная опасной бритвой. Из раны капала кровь.

Уилли взял ее за руку и стал осматривать рану.

— Ты слишком увлеклась обманными ударами, — нахмурился он. — Но, в общем, ничего страшного, просто рассечена кожа.

Он достал из заднего кармана пакет антисептического пластыря и залепил рану. Модести подняла глаза к небу: над ущельем уже лениво кружили три стервятника.

— Скоро здесь даже следов не останется, — поежившись, прошептала Модести.

Уилли кивнул. Когда оставшиеся в живых кикуйю — те двое, которых он просто оглушил палкой, — придут в себя и уползут, стервятники сложат крылья и упадут на добычу. К рассвету здесь останутся только кости. И на плоскогорье, где сейчас лежат тела Селби и Лоеба. Вероятно, во всем обвинят кикуйю. Скажут, что они во время охоты взбунтовались, напали на своих хозяев, но потревожили ос и были справедливо наказаны за свои грехи. Если этим двоим повезет и они выживут, то, скорее всего, спрячутся в буше — вряд ли им улыбается снова заявиться в «Бонаккорд», где их будет допрашивать полиция.

— Остался только один, — мрачно буркнул Уилли. — До сих пор палит из «льюиса».

— Ван Пинаар. Когда он узнает, что произошло, тут же даст деру. Надеюсь, скоро его постигнет та же участь, что и остальную шайку.

Уилли еще раз осмотрел ее руку.

— Если Джайлз позволит мне еще раз влезть в его торбу, я сделаю основательную повязку, — сказал Уилли, и они медленно побрели назад, где их ждали Пеннифезер и Лиза.

Он по-прежнему держал ее за руку. Глаза ее были закрыты, лицо спокойно, никаких признаков страха. Джайлз поднял голову — грязное лицо, покрасневшие глаза, мрачная улыбка. Он заговорил, и голос его звенел от возбуждения:

— Да, вы свое дело знаете! Я же говорил тебе, Лиза, эти ублюдки не понимали, с кем связались! Но как вы разделались с теми последними! Это, я доложу вам, было зрелище! А ты хитрющая, дорогая! Даже я поверил, что тебе крышка, не говоря уже о седом и двух его дебилах!

Он вдруг осекся, и, тыча пальцем в сломанную пополам палку в руках Модести, недовольно проворчал:

— Полюбуйся, что ты наделала! Ничего себе, как же мы понесем ее, а? Неужели нельзя было аккуратнее?

— Извини, Джайлз, — мрачно пробормотала Модести. — Я как-то не подумала.

Уилли захохотал.

— Вообще-то, если припомнить, у нас были и еще кое-какие проблемы, Джайлз. И потом, может, мне все-таки удастся что-нибудь сделать, а, Джайлз?

Через сорок минут, уйдя примерно на милю от ущелья, они сделали привал, расположившись на границе буша и каменистой равнины, в полумиле от небольшой речки. Отсюда их должен был забрать вертолет.

Солнце садилось, горизонт на западе полыхал темно-красным пламенем. Джайлз сидел рядом с носилками, Модести спала, положив голову на руки. Уилли настороженно озирался по сторонам. Он уже приготовил мощный фонарь, которым должен был дать сигнал пилоту.

— Ну ты как, в порядке? — он присел рядом с Лизой.

— Да, — Лиза слабо улыбнулась.

— Ничего не болит?

— Нет, спасибо.

Последние полчаса перехода он не сводил с нее глаз и время от времени ободряюще улыбался ей. Трудно было понять выражение ее лица, но Уилли показалось, что когда она переводила взгляд с Пеннифезера на него, в ее глазах снова появлялся страх. Ну, может, и не совсем страх, но она явно замыкалась в себе, гоня прочь воспоминания.

Сейчас это было совершенно ясно, хотя Лиза пыталась скрыть свои чувства за натянутой улыбкой. Он хотел потрепать ее по щеке и сказать, что с прошлым покончено навсегда, завтра у нее начнется совершенно иная, новая жизнь. Но вместо этого Уилли любезно улыбнулся и, тщательно подбирая слова, выдавил:

— Уже скоро. Мы вышли на финишную прямую.

Он резко поднялся и отошел.

Было над чем подумать. Теперь Уилли, наконец, все понял: Лизу исподволь долго готовили к убийствам. Для этого и был придуман изощренный трюк с голосами. Наверное, Джайлз уже подсказал ей аргументы для самооправдания, в которых она сейчас так нуждается. И слава Богу. Теперь она знает, что голосами управлял убийца Брюнель, знает, что он с ней сделал, и ненавидит себя за это. Но и в этом тоже нет ничего плохого. Да, но она видела схватку в ущелье, видела, как Модести Блейз и он, Уилли Гарвин, убивают. Скорее всего, она понимает, что другого выхода у них не было, и, тем не менее, для нее они теперь всегда будут в одном ряду с теми, кто занимается подобными вещами — и весьма в них искушены, а это значит, что в ее глазах они уже отмечены печатью убийства и их можно рассматривать как представителей той же породы, что и враги, с которыми они сражались.

Он криво усмехнулся. Жаль. Подлинная Лиза оказалась славной девушкой. В свое время она тоже понравилась ему, он не раздумывая уложил ее в постель и был бы не прочь повторить это. Но нет, больше этого не будет. У детских сказок есть один существенный недостаток, размышлял Уилли. Конечно, очень мило мотаться по белу свету и освобождать несчастных красавиц, но главное, чтобы они не были свидетелями твоих молодеческих подвигов и не видели, как ты, например, сносишь головы дракону. Это их отталкивает, даже если это приходится делать ради их же спасения. А потом, всякий раз глядя на тебя, они неизбежно вспоминают твои славные деяния.

Что ж…

Небо на горизонте постепенно приобретало багровый оттенок. Уилли сел рядом с Модести и, погладывая на нее, стал задумчиво жевать сухую травинку. Когда вдалеке послышался звук вертолета, он положил руку ей на плечо, и Модести сразу же подняла голову.

— Вертолет, Принцесса. Он не опоздал. Пойду дам сигнал.

— Я с тобой.

Они вышли на площадку и остановились. Модести обняла Уилли и уткнулась лицом ему в грудь. Через пару минут со стороны реки, на высоте примерно триста футов появился вертолет.

— Что за чудное зрелище! Давайте поприветствуем Уилли Гарвина! — тоном телекомментатора воскликнула Модести.

— А все благодаря новому лосьону для бритья «Секспот», — замогильным голосом, пародируя манеру дикторов телерекламы, подхватил Уилли. — Пока я не начал пользоваться «Секспотом», мне ни разу не удавалось добиться посадки вертолета в Руанде!

Он направил фонарь в сторону вертолета и несколько раз махнул рукой.

— А как мы поступим с золотой жилой Новикова, Принцесса? — будничным тоном спросил Уилли.

Она равнодушно пожала плечами.

— Оставим осам, Уилли, — этот вопрос ее больше не интересовал. — В конце концов, они появились там раньше нас.

лат. Hymenoptera — перепончатокрылые.

девственная плева (др. — греч.).

лобок (лат.).