Хоть небо и милостиво, а добродетель, как правило, торжествует, но, если бы не торговец арахисом Ху, наш герой, наверное, давно помер бы или, во всяком случае, был бы не совсем похож на того, кого я хочу здесь описать. Случайности иногда помогают в жизни, это невозможно отрицать, особенно в наше неспокойное время. То, что герой встретил Ху, конечно, случайность, но не такая уж плохая, если как следует разобраться.

Вернее, не он встретил Ху, а Ху встретил его, причем в такой ответственный момент, когда стоило Ху быть немножко другим, например не любить вмешиваться в чужие дела, и судьба нашего героя могла сложиться весьма печально. В то время герой даже не был способен окликнуть Ху или кого-либо иного по имени, потому что он всего несколько часов как родился. Но окликнуть — тоже не означало непременно добиться успеха, ибо многие не любят слишком настырных людей.

Ху каждый вечер проходил мимо дома господ Ню и обязательно отдыхал здесь. Это было его привычкой. Он прекрасно знал, что супруги Ню не способны заинтересоваться им, потому что их зубы давно уже пережили то славное время, когда могли жевать земляные орехи. Но подворотня дома Ню была прекрасной: чистой и просторной. Кроме того, перед ней стояли две каменные тумбы, на одну из которых было очень удобно сесть, а на другую — поставить корзину с арахисом. Они точно специально были приготовлены для Ху. Разносчик всегда выкуривал здесь трубочку, разминал ноги и подсчитывал вырученные медяки. Иногда он даже встречал тут приятеля, укрывающегося от ветра или снега, и болтал с ним. В общем, Ху был очень хорошего мнения об этой подворотне.

Наш герой появился на свет в то время, когда на рынок начали нести арахис нового урожая; это было еще теплое время, не требовавшее ватной одежды. Но дни уже становились короткими: северная осень всегда страдает таким недостатком. Не успев прийти, она уходит, словно пренебрегая своими обязанностями. Около восьми вечера темнело, и для Ху наступал «антракт» — это понятие, как известно, существует не только в театре. Он поставил корзину, достал свою короткую бамбуковую трубку, чиркнул спичкой и тут вдруг обнаружил нечто неожиданное, на что он едва не наступил. Перед тумбой темнел небольшой удлиненный сверток, похожий на лилипутский тюк с вещами, если на свете вообще существует страна лилипутов, да к тому же любящих путешествовать. Ху пожертвовал еще одну спичку и установил, что в свертке — будущий потребитель арахиса.

Расстегнув от волнения рубаху, торговец поднес ребенка к груди. В ответственный момент в любом человеке могут проявиться материнские чувства: в конце концов, у мужчин на груди недаром имеются два рудиментарных соска. Он забыл о своей трубке, потому что только профессиональный убийца может остаться равнодушным, держа в руках крохотное существо, которое не в состоянии само защитить себя. У Ху не было детей, да и жены не было. Его старший брат имел сына, но сын — это такая штука, которую лучше иметь самому. А откуда ее взять, если жены нет? Сложная проблема! Ху легонько похлопал рукой по свертку и вдруг сообразил, что эта проблема почти решена. Оказывается, можно получить сына и без помощи жены, причем очень просто, все равно что веревочку с дороги подобрать. Даже не раскрывая свертка, он уже твердо знал, что это мальчик, потому что из десяти подкидышей восемь обязательно бывают с отростками.

Но тут он пришел в некоторое затруднение: ведь грудного младенца не будешь таскать в корзине с арахисом, да и есть арахиса тот не станет. Для Ху такая пища была бы очень удобна, однако у младенца-то зубов нет. Разносчик вздохнул, мечта об отцовстве становилась все более призрачной. И хочешь быть отцом, да не можешь — ну что за жизнь такая! Лучше уж и не расстраиваться зря, не думать о том, чтобы взять ребенка себе. А может, господа Ню возьмут? При этой мысли разносчик обрадовался за свою находку. У господ Ню тоже не было детей, но зато было немало денег. Все окружающие знали это и весьма интересовались их деньгами.

Ху постучал в ворота. Как раз в это время господин Ню выходил из дома, и разносчик показал ему свое сокровище. Господину Ню было уже пятьдесят с лишним лет. Выглядел он не очень солидно, как муж, боящийся своей жены, да и действительно боялся ее. Дрожащими руками он взял ребенка и спросил:

— Ты здесь его нашел? Прямо здесь?

Ху сел на корточки, чиркнул спичкой и показал ему, где именно. Старик смотрел на это место так, будто ребенок появился из-под земли.

— Ну, раз ты его здесь и подобрал, значит, само небо принесло его к нашим воротам! Не взять его было бы страшным грехом! Впрочем, подожди, я пойду спрошу у жены.

Из многолетнего и достаточно горького опыта старик знал, что жена все-таки страшнее неба, но оставить небесный дар хотя бы на секунду было выше его сил.

— Может быть, ты тоже со мной пойдешь? — спросил он разносчика.

И тот, захватив корзину, отправился вслед за ним.

Госпожа Ню была ровесница своего мужа, по, в отличие от него, имела очень солидный вид. Она, как говорят, мухи не могла обидеть и поэтому настойчиво, не боясь повторений (которые, как известно, мать учения), обижала только своего супруга. Впрочем, мухам тоже не была гарантирована безопасность, если они пролетали мимо госпожи Ню во время семейных «уроков». В минуту гнева ее лучше было не трогать.

Муж передал ей находку, и госпожа Ню проявила большую мудрость, сообразив, что сверток нужно развернуть, чтобы обозреть его как следует. Когда откинули край одеяла, первым делом открылось красное сморщенное личико человека, которому, казалось, давно уже надоело жить.

— О, да это ребенок! — воскликнула госпожа, вновь проявив мудрость и проницательность.

Чем дольше она смотрела, тем больше убеждалась, что это именно ребенок, но не позволяла себе никаких критических замечаний, потому что настоящий критик всегда осторожен. И только когда обнаружилось неоспоримое свидетельство принадлежности младенца к сильному полу, она добавила:

— Сокровище мое!

Она все-таки понимала, что сейчас век мужчин, хоть и презирала собственного мужа.

— Наше сокровище, наше! — присоединился к ней господин Ню, стараясь по крайней мере таким способом доказать свою самостоятельность. Другого способа он придумать не мог, а если б и мог, то вряд ли посмел бы прибегнуть к нему.

— Откуда он? — Госпожа по-прежнему не раскрывала до конца свою политику, но ребенка уже прижимала к груди.

Старик бросил выразительный взгляд на Ху: дескать, поддержи; известно, что «монах издалека всегда лучше молится». Торговец рассказал, как он обнаружил подкидыша, и под конец добавил:

— У меня тоже нет детей, я сначала хотел его себе взять, но потом решил, что это грех, — ведь его к вашему дому принесли!

Похоже, что Ху собрался «вершить справедливость во имя неба», как в старых романах.

— А ты видел, где он лежал? — обратилась госпожа к мужу, требуя дополнительных доказательств.

— Конечно, видел и даже потрогал это место, оно еще мокрым было! — воскликнул старик, хотя и не мог поклясться, что говорил правду.

— Выходит, это небесное знамение? — полувопросительно сказала госпожа.

— Действительно, небесное знамение! — в один голос вскричали мужчины, а третий мужчина тут же заплакал, не желая отставать, потому что в решающий момент заплакать всегда полезно.

— Не плачь, золотце! — растрогалась госпожа и сказала, как бы самой себе: — Надо послать Тигренка за кормилицей.

Видя, что его находка уже обретает кормилицу, разносчик окончательно успокоился и взялся за корзину, но госпожа Ню удержала его:

— Сколько раз мы уже хотели взять ребенка, да все не было подходящего. А тут само небо побеспокоилось, избавило нас от лишних хлопот! Только никому не говори об этом!

Она внезапно сообразила, что ребенка стоит осмотреть еще раз. Теперь она начала снизу и на крохотной ножке обнаружила привязанную бумажку.

— Что это? — удивилась госпожа, хотя в душе была очень довольна своей догадливостью.

Господин Ню не мог разделить ее заслуг, зато умел читать. Взяв бумажку, он вытянул ее перед собой, словно собираясь фотографировать, и подвигал взад-вперед, как бы наводя резкость. Он всегда читал так, но на сей раз почти ничего не увидел:

— Странно, как будто написано, а потом стерто! Госпожа, не доверявшая его зрению, заглянула сбоку, точно продевала нитку в иголку, и насупилась. Действительно, иероглифы были почти стерты.

— Посмотри с обратной стороны! — сказала она, не столько веря, что там что-нибудь написано, сколько по привычке, потому что всегда глядела в оба, даже покупая хурму.

На другой стороне в самом деле оказались иероглифы, но тоже стертые.

— Этот похож на иероглиф «ма» (лошадь), — сказал старик, точно самому себе.

Ху тут же решил блеснуть своей смекалкой:

— У многих бывает такая фамилия! Мать, наверное, не захотела бросать ребенка просто так, вот и написала записку, а потом застеснялась и стерла. Иногда даже на стенах пишут такое, что стирать приходится. Темное это дело! — Он вдруг подумал, что его версия не очень выгодна для ребенка, и срочно поправился: — В общем, ничего тут особенного нет, самое обычное дело!

Чувствуя, что он недостаточно загладил свою неловкость, Ху размышлял, что бы еще такое сказать, но тут в разговор вступила госпожа Ню:

— Если тебя послушать…

Разносчик мысленно бранил себя на чем свет стоит, но старуха по-прежнему держала ребенка у груди и продолжала уже совсем по-другому:

— Хоть он и прислан небом, ясно, что он не с неба свалился, что у него есть отец и мать. Но я заклинаю тебя помалкивать. Во-первых, потому, что иначе тебя поразит небесная кара, а во-вторых, я не хочу, чтобы потом его люди попрекали. Дай ему Десять юаней!

Последняя фраза уже относилась к мужу. Старик немедленно повиновался, но, передавая деньги, заявил:

— Шесть юаней от жены, а четыре от меня! Продолжая чувствовать себя неловко, разносчик зачерпнул из своей корзины горсть земляных орехов и положил на о/гол:

— Мы, уроженцы Шаньдуна, называем арахис плодом долголетия, так что пусть этот ребеночек живет до ста лет!

Госпоже Ню понравилось это пожелание:

— Дай ему еще десять юаней! Фу, какая горечь! Но смотри, чтоб никому ни слова!

Ху поклялся, что будет молчать до могилы, а старик, отдавая ему деньги, вновь присовокупил:

— Шесть юаней от жены, а четыре от меня!

Когда разносчик ушел, господин Ню огляделся по сторонам.

— Куда это Тигренок запропастился? Может, мне самому сходить за кормилицей?

— Иди-иди и без нее не возвращайся! Понял? — вдохновила его жена.

Но на сей раз старика не нужно было учить.

— Хоть до утра буду искать, а найду.

После ухода мужа госпожа Ню еще внимательней разглядела доставшееся ей живое сокровище и окончательно пленилась им. В ее глазах не было некрасивых детей, хотя новорожденные дети не очень привлекательны. Вместо носа — какой-то мясной холмик надо ртом, на голове всего несколько волосков, да и те не черные, а неизвестно какие. Правда, глаза всегда большие, по крайней мере, так считалось с древности до наших дней. Воображение госпожи Ню точно следовало за ее милосердием.

Глядя на младенца, похлопывая его, баюкая, женщина так радовалась, что даже прослезилась. В пятьдесят с лишним лет получить сына, да еще по воле самого неба! Даже если его подбросила какая-нибудь беспутная бабенка, его подбросили именно к ним, а уж тут без неба явно не обошлось. Это бесспорно. Кроме того, как приятно думать о том, из какого материала сшить распашонки, какого цвета выбрать одеяльца, сколько сделать пеленок. Как отпраздновать первые три дня ребенка, как отметить первый месяц, как потом его женить, как он будет носить траур после твоей смерти…

Да, но что сказать родственникам и знакомым? Что ребеночка принесло ветром? Не пойдет. Что оп подкидыш? Тем более не пойдет. Хорошо, что Тигренка нет дома, это тоже небесное благоволение, а то у него язык быстрее молнии. Да и тетушка Лю, на счастье, отлучилась — у нее язык не медленнее. Итак, двух молний нет в доме, значит, можно сказать, что младенец достался в наследство от дальних родственников, которые живут бог знает где. Нет, «бог знает где» не годится — как они могли доставить его сразу после родов? В общем, они живут не очень далеко, мать умерла во время родов, а отец не смог с ним справиться, вот и прислал сюда. Бедный младенчик!

Ну а как его назвать?. Надо бы что-нибудь связанное с небом. Тяньи (Небесная воля)? Нет, так называется лавка, где торгуют соей. Тяньлай (Небесный приход)? Похоже на название ломбарда. Правда, есть хорошее выражение «небесный чиновник дарует счастье», но больно уж длинное. Ага, возьмем из него только два слова — Небесный дар (Тяньцы)! Оно звучит несколько простовато, по-даосски, однако госпожа Ню всегда больше уважала даосских бессмертных, чем мудреца Конфуция, а теперь и вовсе перестала думать о мудреце. Так наш герой обрел семью, фамилию и имя.

В результате всего сказанного мы так и не знаем настоящих родителей Ню Тяньцы. Это создает немалые трудности для его биографа. Даже на ипподроме, представляя очередную лошадь, подробно рассказывают всю ее родословную, а наш герой, увы, действительно как будто свалился с неба. На что же опираться, описывая его особенности и способности, часто связанные с наследственностью? Ладно, не будем трогать этого щекотливого вопроса, поговорим о его внешности. Но и здесь нужно иметь какие-то точки отсчета. Обычно говорят: глаза у него — как у тети, улыбка — как у дяди, — тогда рассказ получается связным и выглядит правдоподобным. У коровы должны быть рога, у человека — история, а наш герой похож на какое-то плывущее облако: без связей, без корней. Что же с ним делать?

Придется сосредоточить внимание на окружающих героя вещах, потому что они связаны с ним и в то же время вполне реальны и упорядочены. Скажем, при разговоре о Ню Тяньцы нельзя обойтись без супругов Ню, Тигренка, распашонок и пеленок — все они влияют на нашего героя и, пожалуй, имеют не меньшее значение, чем наследственность или воспитание. Если следовать этим путем, начнем с господина Ню.

На свете есть много людей, которых нелегко определить, и господин Ню — один из них. Только ты его соберешься сфотографировать, то бишь описать, как он зевнет. А если не зевнет, так глаза закроет, причем обнаружишь ты это лишь тогда, когда уже проявишь пленку. В общем, он все время проскальзывает между пальцами. Ты можешь встретить его имя на рекламах частных врачей, физиономистов, хиромантов, видеть его самого на улицах, храмовых праздниках, собраниях акционеров и заседаниях торговых союзов, но он никогда не привлечет твоего внимания. И сам он то ли знает, то ли не знает тебя, иногда даже собственное имя забывает, потом вдруг вспоминает. Смеется он всегда беззвучно, ты вообще не слышишь его голоса, хотя говорит он без умолку. Просто он никого не трогает своей речью. Он как будто учитывает, что все равно — говорит он или не говорит. Временами он словно выскакивает из собственного тела и смотрит на себя со стороны, поэтому он обычно не зазнается, а с улыбкой успокаивает себя: «Да, я такой, ничего не поделаешь!» Конечно, иногда он зазнается и даже корчит из себя невесть кого, но всего на три-четыре минуты, на большее у него дыхания не хватает. Иначе он не позволил бы госпоже Ню взять над собой верх. Кстати, насчет верха: если бы он был рыбой, он никогда не плавал бы наверху, в чистой воде, непременно копошился бы в иле.

Это вовсе не значит, что он слаб и всегда терпит поражения. Напротив, он очень удачлив, но неизвестно почему. У него, что называется, мудрость без мудрости, удача без усилий. Например, господин Ню был одним из самых видных людей в своем городе Юньчэне. Некогда он владел ломбардом, потом лавками, где торговали углем, маслом, вином, да и сейчас еще держал три лавки, вполне преуспевающие. Но он по-настоящему ни в чем не разбирался, знатоки его, естественно, не уважали, а на каждый из своих нелепых шагов он шел с улыбкой. И в результате этих нелепых шагов деньги все-таки плыли к нему. Если, скажем, ему предлагали купить старый дом, который абсолютно никому не был нужен, он отвечал с довольным видом, как будто только что съел миску отменной лапши с курицей: «Ладно, возьму!» После этого развалюха лет семь-восемь стояла без жителей, потому что у нее даже крыши не было. И вдруг в один прекрасный день находился человек, которому позарез требовалась земля, на которой стояла эта развалюха, ибо он надумал строить здесь больницу. Господин Ню с улыбкой отвечал: «Ладно, бери!» — и получал в пять раз больше, чем в свое время платил. Что означала при этом его улыбка, никто не знал, в том числе и он сам.

Итак, господин Ню был удачлив без удачи, талантлив без таланта и безрассуден без безрассудства. Он не делал из денег цели своей жизни, но и тратить их не любил. У него было много привязанностей и ни одного увлечения.

Например, он никогда не высказывал своего мнения о театре: если можно было смотреть, смотрел, а если нельзя — не смотрел. Пил он немного — и не потому, что заботился о своем здоровье, а потому что знал: чем меньше выпьешь, тем меньше станет скандалить жена и тем будет приятнее. Сигареты он курил и недорогие и недешевые, причем докуривал только до середины, а оставшуюся половину курил потом. Правда, при этом он расходовал вдвое больше спичек, но зато экономил на сигаретах. Словом, прирожденный торговец.

У него был только один серьезный недостаток — отсутствие сына. Но когда жена волновалась по этому поводу, он прерывал ее, опять же с улыбкой: «Ничего, не ты одна здесь виновата, это наше общее горе!» Таким образом, он брал на себя половину вины, жене было неудобно крушить все вокруг, и жизнь снова становилась прекрасной. Правда, сына по-прежнему не было, но жена уже не злилась, спать можно было спокойно, а во сне он узнавал, что пшеница подорожает. На следующее утро он закупал пшеницу и действительно богател на этом.

Выглядел господин Ню неплохо, хотя и не очень внушительно: небольшой двойной подбородочек, лысая голова, круглое личико, с немного вздернутым носиком, блестящая кожа, малоподвижные глаза, короткая жидкая бородка, короткие руки и ноги, круглый животик. Он вечно улыбался и ходил не солидно, а враскачку. Одежда у него была из недурного материала, но засалена на воротнике и рукавах, что во многом обесценивало ее. Шляпа всегда на размер меньше, чем надо, — наверное, для того, чтобы быстрее скидывать. У него была такая болезнь: чуть что — улыбнуться и снять шляпу или по крайней мере прикоснуться к ней. Даже при виде приветливой собаки, махавшей хвостом, он брался за край шляпы. Когда же он снимал шляпу, то опять вызывал любопытство, потому что от его лысой головы вечно шел пар, как от горячего котла, с которого сняли крышку.

У господина Ню было два пути: стать либо королем Англии, либо китайским торговцем. Он выбрал второй путь — только потому, что не родился английским принцем.

Откровенно говоря, если бы он был своей женой, а его жена была им, он пошел бы гораздо дальше. К сожалению, небо часто устраивает все так, что людям становится стыдно читать собственную историю. Госпожа Ню была несравненно энергичнее своего мужа, но по ошибке родилась в женском облике, да еще домохозяйкой. Кроме издевательств над мужем, у нее не было ни малейшей возможности проявлять присущий ей героизм. Она обладала одним из главных качеств, необходимых герою, — самомнением. Мир существовал для нее. Правда, этот мир был слишком маленьким, но зато уж в нем она полностью разворачивала свои способности. Ни один человек, не связанный с ней, не мог удержаться в доме Ню: Тигренок был ее дальним родственником, а тетушку Лю она сама выбрала из служанок матери. Господина Ню она не привезла из родительского дома, в этом состоял его крупный недостаток, однако менять его было как-то неудобно, не по-чиновничьи.

Да, господин Ню нажил немало денег, но если бы она была мужчиной, она нажила бы не только деньги, но и славу, положение, самую лучшую еду, любые развлечения — все хлынуло бы к ней потоком. Следуя всю жизнь за мужем, она чувствовала себя униженной. Он не обладал жестокостью, свирепостью настоящего мужчины и лишь хотел все пригладить. Его друзья ели и пили за его счет и в то же время презирали его, как и она. Поэтому в ее глазах уважения заслуживала только семья ее родителей, а мужа и его друзей она называла кучей картофелин. Ее отец служил чиновником. Сама она не отличалась большой образованностью, но была полна чиновничьего духа. Она умела распоряжаться слугами, завязывать знакомства, говорить о служебном положении, а ее муж ничего этого не умел. Если бы отец ее не умер, она бы даже не могла наведываться в родительский дом. С мужем-торговцем идти к отцу-чиновнику? Позор! Она часто горевала, что в свое время ее так неудачно выдали замуж.

Ей очень хотелось иметь сына, похожего на чиновника и в то же время обладающего деньгами господина Ню. Исходя из своих идеалов, она наверняка воспитала бы блестящего сына! Но у мужа не хватало пороха даже на сына, он всегда довольствовался малым… Чтобы развеять скуку, можно было взять чужого ребенка. Однако трудности заключались в том, что муж хотел взять ребенка из своей семьи, а она — из своей. Ее аргументы были в данном случае слабее, поэтому госпожа Ню предпочла пойти по пассивному пути и не позволяла мужу выбрать никого.

Появление Небесного дара разрешило эту трудную проблему, он как будто специально создан для семьи Ню. Едва взяв его на руки, госпожа решила именно на нем провести эксперимент по воспитанию сына-чиновника. Конечно, подкидыш — это не самый лучший материал, но ведь ей уже пятьдесят с лишним лет: родить собственного ребенка трудновато. Ладно, некоторые старые супруги вместо детей заводят себе болонок, а это все-таки настоящий младенец! В общем, Небесному дару крупно повезло.

Куда же господин Ню отправился искать кормилицу? А он и сам не знал, но ничуть не волновался. Так, не волнуясь, он прожил несколько лет, и все ему сходило с рук, хотя каждый раз госпоже Ню хотелось дать ему за это по шее. Как истая чиновница, она привыкла к тому, что мир создан специально для нее, все находятся на своих надлежащих местах и с нетерпением ждут ее приказаний. А господин Ню думал по-другому: что мир — это куча земли, в которой можешь лениво ковыряться, если тебе что-нибудь надо, но можешь и не найти ничего. Неудивительно, что жена часто ругала его: кроме убытка в торговле, его больше ничего не волновало.

Иногда супруга поручала ему купить мыла, а он приносил туалетную бумагу. Не сделав одного, он возмещал это другим — разве плохо? Он был чрезвычайно оптимистичным человеком. Но на сей раз он запомнил твердо, что нужна кормилица и что ни мыло, ни туалетная бумага, ни даже таз для умывания ее заменить не могут. Пройдя больше двух ли[1], он еще не забыл этого, хотя и не знал по-прежнему, куда именно идет. Он помнил, что где-то висели объявления о кормилицах, но где именно вспомнить не мог. Закурив сигарету, он затянулся и поглядел на звезды. Сами звезды ему были ни к чему, но они напомнили глаза жены — всезнающие и вездесущие. И он снова отправился на поиски кормилицы — не ради себя, а ради жены и младенца. Для себя он, наверное, и искать бы ничего не стал.

Господин Ню зашел в знакомую лавку, где торговали маслом и солью, и поздоровался. Многие дела делаются именно так, когда невозможное вдруг оказывается возможным. Правда, для этого надо быть глупым и оптимистичным. Например, Ню иногда забывал купить угля, немало экономил на топливе, а уголь тем временем падал в цене. Вот и сейчас господин Ню зашел в лавку с таким ощущением, как будто там его уже ждала кормилица. Он обратился к хозяину, и на его круглом лице тотчас появилась улыбка:

— Чжоу, найди мне кормилицу!

— Что, сына завели?! — Хозяин явно считал, что более радостного события на свете не бывает.

— Да, усыновили, от родственников по наследству получили, — ответил Ню, очень довольный тем, что не проболтался. — Так помоги мне найти кормилицу. А завтра… Нет, послезавтра заходи, выпьем.

Чжоу задумался, окинул взглядом лавку, но, почувствовав, что на полках кормилицы нет, понял, что придется искать в другом месте:

— Ты посиди здесь, а я что-нибудь придумаю! Он вышел, и тьма сразу поглотила его.

Ню сидел и курил. Пепел на сигарете стал длинным, но не падал, а Ню все думал, стряхнуть его или нет, и на лице его продолжала блуждать улыбка.

Через некоторое время Чжоу вернулся, ведя за собой двух женщин. Ню немного обеспокоился: так одну кормилицу нужно или двух? В спешке он забыл спросить об этом у жены. Но из объяснений Чжоу он понял, что одна из женщин — с длинным лицом, похожим на ослиную морду, — не кормилица, а посредница. Теперь проблем больше не оставалось, и он сказал:

— Ну, пошли. Чжоу, так послезавтра заходи, выпьем!

— А куда идти? — заговорила Ослица.

Этим вопросом она чуть не сбила старика с толку, но, к счастью, он еще не забыл, где его дом.

— Домой. С собой я младенца не захватил.

— А не лучше ли сперва договориться? — настаивала Ослица.

— Да он свой человек! — поддержал Чжоу друга.

— Вот увидите мою супругу, с ней обо всем и договорись, — сказал Ню, мечтая поскорее сложить с себя полномочия поспать.

— Куда идти? — повторила Ослица. — Ведь темень на улице!

— Может, взять рикшу? — предложил Чжоу.

— Да, придется, — кивнул головой Ню. Он посчитал едущих и наконец выдал точное число: — Трех рикш нужно!

Добравшись до дома, он передал обеих женщин жене. Госпожа Ню взглянула на Ослицу и приободрилась: она любила общаться с такими людьми и оттачивать на них свой интеллект. А Ослица, поглядев на госпожу Ню, поняла, что она встретила чрезвычайно милосердную и в то же время очень зубастую женщину, которой песку в глаза не насыплешь. И в самом деле, не дожидаясь, пока она заговорит, госпожа распорядилась:

— Ты получишь три юаня за посредничество, а мы три дня будем проверять, хорошее ли молоко. Если хорошее, то положим ей пять юаней жалованья, серебряные головные украшения и одежду на круглый год. Карманные деньги будет получать наравне с нашей старой служанкой Лю. Никаких отпусков и никаких посетителей. К работе приступить немедленно. А ты закажи рикшу туда и обратно и привези ее вещи!

Ослица собиралась основательно подоить кормилицу, но поняла, что из этой дамы масла не выжмешь. Госпожа Ню передала ребенка кормилице и спросила Ослицу:

— Сколько ты хотела удерживать из ее жалованья?

— Говоря по правде, она давно уже кормится за мой счет, госпожа, это ведь нелегко…

— Ладно, дам тебе десять юаней, но чтоб с этого момента ты забыла о ней. Если ты мне понадобишься, я пришлю за тобой! — Чиновничьи приемы госпожи Ню были просто неотразимы.

Ослица сдала свои позиции, но не чувствовала себя в накладе: госпожа Ню всегда умела ударить именно в то место, которое чесалось. И только когда посредница поехала за вещами, госпожа занялась проверкой кормилицы. Главным тут было, конечно, молоко, а красива ли кормилица, длинные ли у нее ноги — это неважно.

Между тем кормилица уже расстегнула кофту и обнажила большие груди. Госпожа удовлетворенно кивнула. Лицо кормилицы тоже было достаточно приличным: длинным, хотя и расширяющимся к щекам. Правда, подбородок был маловат и начинался сразу вслед за большим плоским ртом, в результате чего голова напоминала неожиданно сплющенную пампушку, но к молоку это не имело отношения. Брови и ноги тоже были большими, причем носки ног торчали вверх, как будто собирались взлететь. Но к молоку это опять же не имело отношения, стало быть — годилось.

— Как твоя фамилия? — спросила госпожа.

— Чего? Цзи моя фамилия, — радостно ответила кормилица, и уголки ее большого рта скользнули к щекам.

Еще больше понравилось госпоже, что Цзи впервые нанималась кормилицей. Натаскивание — процесс активный и небезынтересный, поэтому хозяйка начала натаскивать новенькую тут же:

— В семье много народу?

— Чего?

— Не говори пустых слов, отвечай толком! Цзи шмыгнула носом:

— Пу, муж, свекор, деверь, ребеночек наш — всего месяц ему, а есть уже нечего!

— Дай ему пососать! — властно указала госпожа на Небесного дара.

Она сочувствовала кормилице, но помнила, кому нужно ее молоко. Милосердие никогда не должно быть чрезмерным. Небесный дар зачмокал губами, и госпожа обрадовалась. Вполне естественно, что у Небесного дара теперь есть молоко, а у ребенка кормилицы его нет. К тому же деревенских детей так легко выращивать.

— Ты из какой деревни?

— Чего?

— Говори уж лучше: «что, госпожа?», а не «чего?».

— С Шестнадцатой Версты.

— Это где же такая?

— У села Хуанов.

— Так мы… — Госпожа проглотила слово «землячки». Она не могла признать свою близость с кормилицей, хотя в душе была очень довольна тем, что в доме появился еще один ее человек. Сокрытие мыслей является важнейшим законом управления, будь то управление семьей, государством или всем миром. — Эй, — закричала она мужу, — ты откуда взял эту кормилицу?!

Госпожу Ню беспокоило, нет ли тут какого-нибудь подвоха. Даже если он специально привел ее землячку, чтобы подольститься к ней, это свидетельствовало о далеко идущих замыслах.

_ Что? — Старик не мог понять, в чем он провинился. — Через лавочника Чжоу.

— А, ну тогда ничего. — Госпожа уже начала думать о другом и снова повернулась к кормилице: — Мы назвали ребенка Небесным даром. Знаешь такое выражение: «Небесный чиновник дарует счастье»? Вот из него.

— Как же, знаю, знаю. Очень хорошее имя! Небесный дар в самом деле, видимо, родился счастливым: все ему удавалось без малейших усилий.

Желтое лицо госпожи Ню раскраснелось, пряди седых волос выбились из пучка, глубоко посаженные глаза излучали довольный блеск, маленькие ножки повсюду бегали и суетились. Она обрела великолепный случай проявить свои способности, а надо сказать, что когда у героя нет таких возможностей, он напоминает тысячеверстного скакуна[2], крепко привязанного к стойлу. Госпожа Ню готовилась отметить три дня своего приемыша! Конечно, она делала это не столько для него, сколько для самой себя, потому что Небесному дару было абсолютно все равно, празднуют или не празднуют первых три дня, — его интересовала только грудь кормилицы. Но госпожа Ню могла наконец показать себя после многих лет бездействия, и упускать такого роскошного случая было нельзя.

Ведя за собой тетушку Лю, Тигренка и господина Ню, она заняла боевые рубежи. Господин Ню не возражал, но никак не думал, что этот бой будет таким тяжелым. Он полагал, что для праздника достаточно пригласить нескольких родственников и знакомых, заказать рыбных, мясных и прочих закусок, которые отнюдь не помешают, затем сладко вздремнуть, вот и все. То, что наготовила жена, просто привело его в недоумение. Дел оказалось так много, что одни только распоряжения повару могли составить целую книгу. Несколько овощных закусок, несколько мясных, несколько рыбных, несколько горячих блюд, несколько десертов… Бог мой, жена, видно, ресторан собралась открывать! Когда меню наконец было составлено, возникла проблема со столами и стульями, да еще с подушками, которые зачем-то нужно класть на стулья. Господин Ню всю жизнь занимался торговлей, но еще ни одна торговая операция не требовала от него столько возни, сколько этот праздник. Голова его распухла и гудела, он мог лишь слепо выполнять то, что требовала жена. У жены работал в основном язык, а у него ноги. Правда, в процессе этой беготни он иногда забегал к своим друзьям и спал, стараясь не возвращаться домой, где его ждали новые поручения. Жена и ее генералы лишний раз убедились в его никчемности.

Самым усердным генералом оказалась тетушка Лю, несмотря на то что ей было уже под семьдесят. Всю ночь она чистила медную посуду и довела ее до такого блеска, будто эту посуду позолотили; для всех подушек на стульях она умудрилась сшить новые наволочки. Она бегала, спотыкалась, но на свои побитые ноги не обращала ни малейшего внимания. Ее левый глаз постоянно слезился, как у слепца, но и это ее не останавливало: раз левый глаз не выполнял своих обязанностей, значит, надо удвоить нагрузку на правый. И она, словно курица, склонив набок голову, хлопотала без передышки: чистила, мыла, шила, штопала и одновременно работала языком. Она не могла бездельничать, она должна была услужить своей любимой госпоже.

Если тетушка Лю отвечала за внутренние дела, то Тигренок — за внешние. У этого малого в ноги были точно вставлены моторчики. Правда, в некоторых отношениях госпожа Ню разочаровалась в нем. Он работал в их доме с двенадцати лет, хозяйка хотела воспитать из него идеального слугу, но он никак не воспитывался и в двадцать лет по-прежнему шмыгал носом, а дышал ртом. Разговаривал он — как будто дрался: ни одного слова мягкого. Брови всегда взлохмаченные, голова потная — и летом, и зимой. Но хозяйка не могла уволить его: во-первых, потому, что он приходился ей дальним родственником, а во-вторых, потому, что был верен ей. Работал он не очень умело, но старательно: чтобы купить цзинь[3] сахару, мог шесть раз в лавку сбегать. И хотя это отнимало время, ноги были, в конце концов, его собственные, поэтому госпожа Ню не слишком его ругала. Он всегда убегал, не дослушав до конца, а потом возвращался и задавал вопросы, — вот почему его голова вечно была в поту.

Кормилицу хозяйка не нагружала особыми дополнительными делами, но все же не забывала воспитывать ее. Как держать младенца, как разговаривать с ним и с другими, как стоять — все это было ей преподано самым неукоснительным образом. Даже вздернутые носки ее ног за первые два дня опустились на несколько градусов, а возглас «чего?» сменился почтительным словом «госпожа». Она была наряжена в новые штаны и куртку из синей материи, аккуратно причесана и выглядела вполне прилично, если не считать слишком большого рта, который сразу уменьшить не удалось.

Что же касается нашего героя, то он тоже процветал: ел вкусно, спал сладко, кричал громко, мочился от души — в общем, наслаждался жизнью как мог. Едва он начинал плакать, как к нему мчались шесть женских ног: кормилица и тетушка Лю играли роль авангарда и арьергарда, а госпожа Ню — роль главных сил. Каждая успокаивала его по-своему, но он не обращал внимания ни на одну и продолжал плакать, пока не получал увесистую грудь. Он уже понимал, что является героем, а может быть, даже императором.

Наступил долгожданный третий день. Вороны на деревьях еще дремали, а вся семья была уже на ногах. Хотя людей на земле очень много, увеличение их количества почему-то считается славным делом. Конечно, если думать преимущественно о собственных делах, то не останется времени подумать обо всем мире. Например, самоуверенность госпожи Ню была вполне естественной. Когда ребенок плачет, даже кусается, как собака, вся семья должна бегать вокруг него, ибо это создает оживление, и только тогда жизнь обретает подлинный смысл. Госпожа Ню от души радовалась и считала, что ее ребенок должен быть центром семьи, радостью для всех родственников, друзей и знакомых. Она тоже приоделась и начала обозревать свои войска.

Господин Ню первым получил выговор, потому что у него была плохо застегнута куртка. У Тигренка оказались грязные уши — эти мужчины просто невозможны! Тетушка Лю, в общем, в порядке, но часто зевает. Госпожа любила, чтобы все в доме вставали рано, считая это залогом бодрости, но, к сожалению, некоторые люди от раннего вставания лишаются всякой бодрости: идеалы вечно приходят в противоречие с действительностью! Кормилица Цзи выглядит недурно, но почему-то сумрачна: наверное, вспомнила о собственном ребенке. Ну, тут уж она сама виновата. Небесный дар еще спит, но его обмундирование приготовлено давным-давно, причем все новое. На голове — красная шапочка, к которой приколота золотая брошь с изображением бога долголетия Шоу-сина. Эта брошь здесь совершенно ни к чему, зато свидетельствует о богатстве.

Прием парада закончился, а еще не рассвело. При свете свечей госпожа Ню принялась разглядывать подарки. Большинство друзей господина Ню были торговцами, поэтому они прислали главным образом застекленные картинки и парные надписи. На картинках чаще всего изображался весенний рассвет на дамбе Су[4], поросшей ярко-зелеными ивами. На дамбе стояла огромная (на голову выше ив) девушка под зонтиком и глядела в ярко-синюю воду. Эти краски даже завораживали, если смотреть на них не с художественной точки зрения; во всяком случае, господину Ню они нравились. Рамки были разные: из пестрого бамбука, под черное дерево, позолоченные и так далее. Госпожа Ню выше всего оценила картинки в позолоченных рамках и велела Тигренку повесить их в главной комнате, а остальные — в боковых.

Параллельные надписи были написаны как будто одним почерком и почти не различались по смыслу. Чаще всего попадались такие: «Торговля процветает среди всех четырех морей. Богатство озаряет все меж трех рек». Госпожа велела повесить их в боковые комнаты, потому что не любила парных надписей и не считала их связанными с ребенком.

Подарки, присланные родственниками, по большей части были более практичны: костюмчики, шапочки, туфельки, куски материи. Согласно правилам, роженице полагалось дарить пирожные из пшена и паточный сахар, но их никто не нес, так как все знали, что госпожа Ню рожала не сама. Она тоже осталась довольна, ибо ей эти примитивные сласти были не нужны, а зря услаждать кормилицу не хотелось.

Когда все подарки были разложены на столе в главной комнате, пришел повар и начал рубить мясо. Услышав этот стук, соседские собаки, отнюдь не избалованные вниманием, разом подняли лай, а госпожа Ню удовлетворенно вздохнула. Вот теперь все было как надо: если хочешь завоевать уважение соседей, надо совершить что-нибудь такое, чтобы даже их собаки залаяли.

Почти никто не знал, отчего у тетушки Лю красные пальцы. Дело в том, что она окрасила в счастливый красный цвет множество яиц, и, если бы яйца умели гордиться, они оценили бы ее подвиг. Эти маленькие безглазые «существа» сейчас выглядели очень торжественно, казалось, понимая, что они имеют благоприятный смысл. Тетушка Лю положила их на медный поднос, и они лежали там, как таинственные драгоценности, — свежие, яркие, круглые, несущие в себе пожелание вечной непрерывности рода: «Потомков на десять тысяч поколений». Потом она вместе с госпожой внимательно изучила другие символические предметы, полагающиеся во время празднования первых трех дней: старинные монеты с квадратными отверстиями, перья зеленого лука, полынную воду и прочее[5]. Все это было разложено по обе стороны от Небесного дара с исключительной серьезностью, потому что начало новой жизни, на которую возлагается столько надежд, — не менее важная акция, чем выступление целой армии.

После восьми утра начали прибывать гости. Госпожа Ню встречала их с улыбкой, в которой таились и милосердие, и благодарность, и слезы, а на самом деле она смеялась про себя, чувствуя, что сумела показать свою силу, свое превосходство над всеми окружающими. С гостями победнее она была особенно ласкова, как будто они пришли умолять об отсрочке долга, а она милостиво соглашается на это. Интересно, что она вовсе не приглашала их, они сами явились засвидетельствовать свое уважение и даже принесли кое-какие подарки. Госпожа Ню не могла не оценить их усилий, без этого она не была бы сильной личностью, но чувствовала, к примеру, что халат тетушки Ван только что выкуплен из ломбарда, а вместо него туда положены другие вещи; серьги Ли Третьей не серебряные, а латунные с небольшой примесью серебра; куртка барышни Чжан на вершок больше, чем требуется, и явно с чужого плеча. Ясно видя все это, госпожа Ню была готова поощрить их за подвиги, но все-таки оставалась сдержанной в словах:

— Извините, что побеспокоили вас! Спасибо за поздравления, за то, что пришли поглядеть на ребенка!

Она понимала, что фактически это звучит следующим образом: «Мы вас не приглашали». Они тоже понимали это, но тем не менее отвечали так:

— Как же можно было не прийти и не поздравить? Если б не разные дела, мы бы еще вчера пришли и помогли вам готовиться. Ведь вам одной, бедняжке, пришлось хлопотать!

Приблизившись к Небесному дару, они разом ахали:

— Ах, какой толстенький, какой красивый! Счастье прямо на лице написано!

Небесного дара окружили уже семь или восемь женщин. Почти все они курили, громко переговаривались, восхваляли достоинства младенца и его приданого. Температура в комнате поднялась, по крайней мере, на десять градусов, новые гости прибывали, но старые не желали уступать свои места. Некоторые просто уселись вокруг ребенка, изображая его верных хранительниц. Небесный дар страдал от шума и духоты, не мог больше уснуть и недоуменно моргал глазенками. Это привело зрительниц в еще больший восторг:

— О, какие большие глаза! Да он уже все понимает! Мужчины, за исключением близких родственников, были лишены права лицезреть ребенка вблизи и собрались в боковых комнатах в ожидании выпивки. Господин Ню приглашал гостей совсем не так, как его жена. У него никогда не было ни определенного плана, ни заготовленных слов, но в то же время он чувствовал, что не говорить ни слова неудобно. Сначала он долго вертел своим круглым улыбающимся личиком, потом так же долго кивал и наконец выдавливал из себя:

— Очень рад вам. Курите, пожалуйста!

От натуги лоб у него покрывался испариной, и тогда он говорил:

— Уж осень на дворе, а как жарко… Все возражали ему:

— Это у вас не от жары, а от счастья!

Он громко смеялся. Тигренок, следовавший за ним по пятам, при словах «Курите, пожалуйста!» немедленно протягивал гостю сигареты. Налить чаю он ни за что не догадался бы, потому что хозяин не говорил об этом. Здесь, в боковых комнатах, культуры было гораздо меньше, чем в центральной. Госпожа Ню знала, что эти «картофелины» собрались только для того, чтобы выпить и закусить, поэтому первым делом велела подавать еду мужчинам.

Угощение получилось совсем недурным. Все лавочники, временно отбросив разговоры о торговле, начали усердно напиваться и насыщаться. Потом, откинувшись на стульях, стали ковырять в зубах зубочистками и вытирать потные головы горячими мокрыми полотенцами, которые подали на специальной доске. Вытерев до блеска лысины, взялись за трубки и сигареты. Двое или трое гостей уже тихонечко улизнули.

За женскими столами все было не так просто. Каждое блюдо ели чуть ли не целый час — этого требовала воспитанность, как считала госпожа Ню. Но одна вещь ее беспокоила: с некоторых столов до нее доносились перешептывания, явно невыгодные для Небесного дара. Воздух в комнате, казалось, посинел и сгустился, в нем плавал знак вопроса. Хозяйка подходила то к одному столу, то к другому и видела плоские губы барышни Чжан, которые шептали «подкидыш», а Ли Третья зловеще кивала головой. Как бы ты ни врал таким людям, они непременно до всего дознаются, особенно если они из обиженных.

Госпожа Ню буквально носом чуяла, как в комнате повеяло холодом; этот холод заставил ее содрогнуться, словно на нее направили электрический вентилятор. Она знала, что муж ее — простак и, если эти бабы возьмут его в оборот, он обязательно проболтается. Надо подкупить их: подкуп — самое эффективное средство в Поднебесной. Когда ешь мясо, нужно давать окружающим попробовать хотя бы косточку. Успех героя целиком зависит от умения разбрасывать кости, иначе он пропустит мякоть и не удовлетворит собственного эгоизма. А если кость брошена, наверняка найдутся желающие признать себя собаками и подхватить ее.

Госпожа Ню мучительно размышляла: что же им дать, этим сплетницам, или что сказать, чтобы разъединить их, а йотом обрабатывать по одной? Первым делом раздать красные яйца. Поскольку они символизируют благополучие, это будет предлогом, чтобы добавить к ним что-нибудь более увесистое, и тогда их души потеплеют.

Усилия госпожи Ню возымели действие. После обеда многие не захотели уходить и остались ждать ужина. Но хозяйка знала, что стоит гостьям выйти за ворота, как их души снова похолодеют, несмотря на все ласковые слова, сказанные при прощании. Проводив гостей, она тяжело вздохнула и подумала, что победила только наполовину. Спросила мужа, не заметил ли он чего-нибудь неладного. Господин Ню недоуменно почесал в затылке и ответил, что наелись все вроде бы досыта, а во всяких тонкостях он не разбирается. Жена осталась удовлетворена этим, потому что решила в случае чего свалить вину на мужа. Она не учла, что все знали о простодушии господина Ню, а ее как раз считали Чжугэ Ляном[6]. Умный человек нередко страдает подобным недостатком, недооценивая проницательность окружающих и принимая свои слабости за признаки величия.

Как бы там ни было, а существование Небесного дара теперь стало общепризнанным. После того как гости унесли с собой крашеные яйца и приложения к ним, он уже не мог незаметно расстаться с жизнью, даже если бы захотел.

Праздник первого месяца тоже прошел. Его полагалось отмечать еще более торжественно, чем первые три дня, но на сей раз госпожа Ню не очень усердствовала, так как считала, что уже заткнула рты всем, кому надо. На самом же деле рты отнюдь не бездействовали, из них текло, как из гнилых персиков.

И хотя Небесный дар абсолютно никого не задевал, его репутация становилась день ото дня все хуже. Только человек с самого рождения может снискать себе дурную славу — я никогда не видел новорожденного щенка или поросенка с плохой репутацией.

«Но что бы люди ни болтали, — думала госпожа Ню, — хорошо, что я взяла подкидыша, а не младенца от родственников. Чужой ребенок, когда вырастет, будет по крайней мере меньше возжаться с этими родственниками, да и они будут поменьше внимания на него обращать!» Последнее предположение, в общем, оправдалось, отчасти из-за этого празднование первого месяца прошло тише, чем обычно. Но внимание на ребенка все-таки обращали, это причиняло известные хлопоты. Быть героем совсем не легко.

Трудностей у Небесного дара все же было немало. Согласно представлениям кормилицы Цзи, младенца следовало класть в мешок с песком или отрубями. Так растили детей в деревне, откуда вышла кормилица. Некоторые не хотели жить в этих мешках и умирали — ну что ж, по крайней мере хлопот меньше. Небесный дар рос в семье чиновницы, поэтому был избавлен от песка и отрубей, но зато его туго пеленали — совсем как солдатские икры обмотками. Госпожа Ню полагала, что тогда ноги у него не будут колесом, а в результате они оказались перекрученными, так что он никогда не мог по-человечески пробежать стометровку. Непродуманные благие намерения делают людей инвалидами.

Поскольку руками и ногами он не мог шевельнуть, оставалось упражнять свое тело плачем. Но это тоже не позволялось: при каждом звуке его рот мигом затыкали грудью, так что плач превращался в хрюканье, как у истомленного поросенка. Во-первых, ребенок не должен плакать, а во-вторых, незачем беречь молоко кормилицы: госпожа Ню никогда не упускала того, что. ей принадлежит. Плач истощает силы ребенка, а экономия на уже оплаченном молоке не может быть оправдана никакими экономическими теориями. Госпожа вроде бы понимала, что ребенку в надлежащее время полезно поплакать, но, когда она видела набухшие груди кормилицы и вспоминала о ее месячном жалованье, она невольно вскрикивала:

— Цзи, дай ему скорей пососать!

Деньги могут заставить человека не только говорить, но и молчать, как Небесного дара, — в этом нельзя винить одну госпожу Ню.

Итак, руками и ногами шевелить нельзя, звуков издавать тоже, поэтому у Небесного дара остался единственный способ для демонстрации своей активности — класть кучки. Но и тут надо было знать, на кого нарвешься, потому что госпожа Ню ради таких случаев давно приготовила разных крепительных и слабительных: «драконовы пилюли», «горсть золота», «семь жемчужин», «волшебная киноварь» и еще бог знает что. Чуть ребеночек заболеет — и все в него вливается! Так что по-настоящему единственным способом сопротивления для Небесного дара осталось непротивление. Лежать и крутить глазами оказалось гораздо лучше, чем активно демонстрировать свое недовольство.

Смирившись со своей судьбой, Небесный дар с утра до вечера ел и спал, спал и ел. Когда не спал — крутил глазами, а пососать кулаки или подрыгать ножками было совершенно несбыточной мечтой. В результате он растолстел и стал еще солиднее. Госпожа Ню даже прозвала его «мой дорогой толстячок». Если бы его собирались заколоть и съесть, лучшего объекта не нашлось бы. Правда, я далек от мысли приписывать госпоже Ню такие варварские намерения, но факт остается фактом: она была очень довольна тем, что он располнел.

Кормилица хоть и старалась вовсю, но не была (и не должна была быть) в восторге от того, что из-за нескольких юаней в месяц ее собственный ребенок сидит голодным в мешке с песком, а она выкармливает чужого ребенка. Не имея возможности высказать свои обиды, она иногда, опасливо оглянувшись, вымещала их на Небесном даре. Например, давала ему пару шлепков или долго не меняла мокрые пеленки. Это были не постоянные уроки, но раз-другой в день случались обязательно. Мы вовсе не драматизируем их, а просто хотим подчеркнуть, что жизнь — это закалка.

Старая служанка Лю могла не иметь никакого касательства к Небесному дару, но все же рвалась вперед, хотя он и не просил об этом. Хозяйка считала, что таких людей, как тетушка Лю, на свете совсем немного; другие тоже считали, что в ней немало достоинств, но в целом видели в ней прихвостня. Говорят, прихвостни делятся по крайней мере на два вида: зачисляющих себя в класс собак ради выгоды и поджимающих хвост ради морального удовлетворения. Тетушка Лю принадлежала ко второму виду. Когда она была молодой, ее семья бедствовала и приходилось бороться за каждую чашку риса, но потом дела семьи поправились, у самой тетушки Лю появились внуки, и она отнюдь не умирала от голода. Однако домой она не возвращалась. Вернее, съездила раз и тут же истратила заработок целого года на молодое поколение: на городские игрушки внукам, на куклы внучкам, на материю, иголки и гребешки дочерям да невесткам. Все отнеслись к ней с большим уважением, но не успели еще как следует продемонстрировать его, как она укатила назад в город. Без госпожи Ню она чувствовала себя точно без хребта и решила пожертвовать своим семейным благополучием ради привычного душевного спокойствия.

Она боялась свирепой хозяйки, но в этом страхе было даже что-то приятное. Когда она помогала госпоже Ню тиранить мужа, распоряжаться Тигренком или просто делать покупки, это чувство еще больше усиливалось: она ощущала себя помощницей незаурядного человека и тем удовлетворяла свою страсть. С возрастом эта страсть росла в ней, как будто она боялась в один прекрасный день умереть и не выполнить до конца свою миссию. Она делала все это не ради денег, а ради души; душа ее постоянно алкала, и никто не мог успокоить ее, кроме госпожи Ню.

Когда у хозяйки появился наследник, тетушка Лю возрадовалась, решив не покидать своего поста до тех пор, пока не ослепнет на оба глаза. Если бы хозяйка превратилась в бодисатву Гуаньинь[7], тетушка Лю вечно стояла бы рядом с ней и подавала младенцев для благословения. Появление кормилицы было для нее страшным ударом. Прихвостень больше всего боится кандидатов в прихвостни — тем более что еще не известно, кто из них будет ближе к вожделенному хвосту. Когда она ела вместе с Цзи, она все время думала о ее слишком большом рте, потому что человек с большим ртом не имеет права находиться в городе. К тому же Цзи вечно чувствовала себя обиженной, а тетушка Лю не понимала, как можно испытывать подобные чувства, находясь под началом госпожи Ню, — это просто бессовестно! Старая служанка была очень верным человеком (точнее, собакой); она желала успеха только своей хозяйке и искренне радовалась ее успеху. В ее голове не укладывалось: как Цзи может нянчить ребенка самой госпожи и при этом еще чувствовать себя недовольной.

Но она была не в силах прогнать кормилицу и к тому же понимала, что ребенок нуждается в молоке. Все это, помимо ненависти к Цзи, постепенно выработало в ней безотчетную неприязнь к Небесному дару. Если бы он был настоящим мужчиной, он просто отказался бы от груди. Конечно, она не могла высказать это открыто. Когда хозяйка расхваливала приемыша, тетушка Лю всемерно присоединялась к ней, не забывая добавить несколько уколов по адресу Цзи. А когда хозяйка была недовольна Небесным даром, тетушка Лю пользовалась возможностью и нападала на него. Она была способным прихвостнем.

Кормилица, страдая от уколов тетушки Лю, немедленно щипала Небесного дара — то ли проникаясь к нему большей нежностью, то ли срывая на нем свою злобу. Как видим, чтобы расти рядом с необыкновенной личностью и ее прихвостнями, надо предварительно запастись крепким задом.

Вообще-то Небесный дар уже умел смеяться, но это было напрасной тратой сил, так как его смехом почти никто не наслаждался. Кормилицу интересовал не смех его, а плач, точнее, отсутствие оного, потому что тогда ее меньше ругали. Тетушка Лю смотрела на него одним глазом и не могла разобрать, смеется он или плачет, а когда разбирала, не спешила докладывать правду. У нее была совсем другая цель, — услышав плач ребенка, она тут же начинала бормотать:

— Ну что за нянька, никогда не видела таких, все время ребенок у нее плачет!

Бормотала она как бы про себя, но именно как бы. Если это слышала хозяйка — прекрасно, если кормилица — хорошо, если кто-нибудь другой — тоже пригодится. А тетушка Лю умела организовать дело так, чтобы ее бормотание «про себя» слышали.

Госпожа Ню любила детский смех, но, неизвестно почему, при ней Небесный дар никогда не смеялся. Естественно, что она не верила кормилице, которая докладывала ей о том, что ребенок разевает рот и улыбается. А тетушка Лю считала, что кормилица лжет нарочно, чтобы снискать расположение хозяйки и попасть в класс собак. Старая собака, встретив новую, злится еще больше, чем при виде кошки. Она даже просила хозяйку:

— Госпожа, выругайте как следует няньку, а то она врет и не краснеет! Я ни разу не видела, чтобы Небесный дар смеялся!

И все-таки Небесный дар смеялся, это видел, например, господин Ню. Нельзя сказать, чтобы младенец уже умел различать людей, но перед приемным отцом он смеялся чаще, чем перед другими, — может быть, потому, что его привлекала блестящая лысина, которую не умели по достоинству оценить взрослые.

Факты доказывают, что большинство детей любят не героев: ведь герои в борьбе со своими противниками иногда убивают и детей. Старик ежедневно по два-три раза приходил смотреть на приемыша. Если тот спал, господин Ню с интересом глядел на щелочки его зажмуренных глаз, на полуоткрытый рот, на забавную головку и беззвучно смеялся. Если же ребенок бодрствовал, старик наклонял над ним свое круглое лицо и тихо говорил что-нибудь — все равно что, например:

— Малыш! Парнишка! Ну как, отоспался? Наелся? Скажи «папа»! Вот жулик. Какие глазки-то маленькие! Смотрите, смеется…

И Небесный дар действительно смеялся, разевая свой беззубый рот.

Господин Ню докладывал об этом жене, но она начинала немного ревновать. Сначала кормилица говорит, теперь муж: уж не спелись ли они? Не хочет ли он тем самым укрепить ее положение? Раз госпожа Ню сама не видела, как ребенок смеется, все остальные в счет не шли.

— А я почему не видела? — зловеще спрашивала она мужа.

Тот чувствовал, что может утонуть в ее глубоко посаженных глазах, как в колодцах, и отвечал, стараясь не довести дело до расследования:

— Может быть, он всего лишь плакать хотел.

— Поменьше ходи в комнату к кормилице! Стар-стар, а все туда же! — шипела жена.

Ее ревность, как настоящий уксус, становилась с годами все крепче. Разумеется, госпожа Ню была не слепой и видела, что кормилица не обладает притягательной силой, но на всякий случай считала необходимым оборониться. Сомнения героя обычно всеохватывающи: задумав кого-нибудь убить, он не щадит и безвинных окружающих, чтобы не помешали. К тому же Цзи была все-таки женщиной!

Услышав подобное, старик, не зная, что ответить, усмехнулся, потер свое круглое личико, охнул два раза, устремил глаза в потолок, выпятил брюшко и вышел из комнаты. Ему это, конечно, было неприятно и в то же время приятно, а точнее — ни жарко и ни холодно, как всегда.

Так благодаря смеху Небесного дара в доме Ню был раскрыт гнусный сговор. Старик стал меньше ходить к ребенку, и тому оставалось смеяться лишь украдкой, для себя.

Постепенно Небесный дар прожил целых шесть месяцев. А это уже не шутки, отсюда недалеко и до года. Госпожа Ню наставляла кормилицу:

— Если кто-нибудь будет спрашивать, сколько ребенку, говори: полгода!

Конечно, «год» звучит гораздо солиднее, чем «месяц» или тем паче «день». И хотя Небесный дар этого не понимал, в его жизни действительно произошли изменения, причем довольно значительные. Если человек достигает полугода и в его судьбе ничего не меняется, это значит либо то, что оп святой, либо — что он скоро отправится к праотцам. А поскольку Небесный дар еще не умер, мы имеем возможность говорить о некоторых изменениях в его жизни. Ведь жизнеописание создается именно о живом человеке, а о мертвых пишутся некрологи.

В определенном смысле это было время освобождения. Госпожа Ню хотя и славилась своими познаниями в самых различных областях, но детей еще не выращивала и не решалась судить, когда их нужно освобождать от пеленок — в шесть или, скажем, в восемь месяцев. Наконец она удостоила вопросом кормилицу:

— Наверное, можно уже не пеленать? Когда вы в деревне это делаете?

Кормилица снова вспомнила про мешок с песком или отрубями:

— Мы ведь все время в поле работаем, так что пеленать младенца не можем. Просто сажаем его в мешок, подвязываем под горло и следим, чтоб не задохнулся.

Госпожа была разочарована этим ответом. Когда начальник спрашивает народ о мнении, он надеется, что народ проявит сознательность и скажет начальнику приятное, в крайнем случае что-нибудь выдумает, а эта — снова о мешке с песком! Госпожа смерила кормилицу презрительным взглядом.

Совсем иначе повела себя тетушка Лю. Когда госпожа спросила ее, она тут же закрутила своими глазками (один ее глаз ничего не видел, но крутиться мог, как здоровый) и подумала, что госпожа всегда спрашивает неспроста. Если она интересуется уличным разносчиком пирожков из клейкого риса, значит, собирается отметить праздник начала лета или полакомиться пельменями с какой-нибудь особой начинкой.

В общем, подумав, тетушка Лю ответила так, чтобы госпожа могла проявить свою эрудицию:

— Ведь маленькому господину уже скоро восемь месяцев…

— Какое восемь! Только что полгода исполнилось. А ты вечно все путаешь. — Хозяйка была довольна тем, что у нее память лучше, чем у других.

— Он так быстро растет, что и девять месяцев можно дать! — попыталась вывернуться тетушка Лю. Ее лесть была увесиста и приторна, как гуандунский лунный пряник; она действовала не стилем, а идейным содержанием. — Но вообще-то и в полгода можно уже не пеленать, пора переходить на курточки и штанишки.

В действительности она тоже не знала, когда полагается отказываться от пеленок, так как и ее дети росли в мешках, но раз госпожа спрашивает, значит, хочет дать Небесному дару свободу. Если бы она хотела обезглавить младенца, то тетушка Лю первая связала бы его и потащила на плаху, а сейчас задача другая.

Как бы там ни было, по Небесного дара наконец освободили от пут и переодели в ползунки. Кормилица сразу обнаружила, что шестимесячное тюремное заключение имело эффект: его ноги отнюдь не были колесом, а, напротив, даже немного прогибались вовнутрь. Правда, она поостереглась сказать об этом госпоже, и хорошо, что сделала так, — иначе его мигом снова бы запеленали.

К счастью, Небесный дар, как типичный мужчина, совершенно не стремился к округлости форм. Он просто радовался освобождению, засовывал кулачки в рот, дрыгал ножками и вообще был удовлетворен.

Но на самом деле ему следовало не столько радоваться, сколько помнить, что и смеяться, и плакать надо в меру. Когда, дрыгая ножками и весело пуская пузыри, он говорил «па», он думал, что поступает разумно, однако некоторые окружающие исходили из совсем иных, мистических соображений. В частности, госпожа Ню считала, что настоящий ребенок, понимающий, что такое благодарность, должен начинать со звука «ма». Звук «па» явно адресовался господину Ню, а разве он мог считаться достойным отцом?

Господин Ню был, конечно, очень доволен. В пятьдесят с лишним лет впервые стать отцом — после этого и помереть можно спокойно, а он еще и помирать не собирался! Но чем активнее он радовался, тем тревожнее ему становилось, и он с боязливой улыбкой поглядывал на жену. Та ходила мрачнее тучи и все больше убеждалась, что такой видный ребенок не должен называть папой такого невзрачного отца.

Тетушка Лю, как всегда, с готовностью вильнула хвостом и скосила свой единственный глаз в рот Небесного дара: — Скажи «мама»! Скажи «мама»!

Небесный дар молча закатил глазенки и тихонечко напрудил в штаны. «Попусту прожил полгода!» — подумала тетушка Лю. Но Небесный дар так не думал, и вообще, откровенно говоря, ничто живое попусту не существует. О другом мы судить не беремся, а Небесный дар, например, уже обладал своим собственным обликом: стало быть, недаром полгода сосал молоко. Он хоть и не говорил почти ничего, но отнюдь не бездельничал и, видимо, размышлял над своей внешностью. Иначе почему он был похож именно на себя самого, а не на кормилицу или Тигренка? Жизнь — это своего рода творчество; даже у краснорожего дебошира может вырасти белолицый и скромный сын.

Ноги у Небесного дара были слабенькие, но это не его вина. Плоский затылок он тоже не мог сам исправить. Госпожа Ню считала, что ребенка нельзя часто брать на руки, поэтому все полгода (за исключением тех моментов, когда его кормили грудью) он пролежал на спине, и затылок его стал плоским, как доска. Сейчас Небесного дара хоть и одели в ползунки, но на руки по-прежнему почти не брали. Кормилица была бы не прочь брать, да госпожа Ню считала, что это может испортить ребенка. Любовь любовью, а воспитание воспитанием. К правилам нужно приучать с малолетства, иначе настоящего чиновника не вырастишь. Дети должны лежать, а слуги стоять, поэтому свои творческие способности Небесному дару приходилось проявлять только на лице. Я не решаюсь утверждать, что у него был талант, но собственные представления о лице у него, несомненно, существовали, может быть, даже с элементами зазнайства.

Среди многих типов героев самый опасный — это человек с простой внешностью и сложной психологией. Небесный дар, вероятно, понимал это. Он, можно сказать, совсем забыл о бровях и ресницах, но, безусловно, рассчитывал на то, что они вырастут в будущем. Его маленькие черные глазки часто закатывались или прятались под голыми веками. Нос был короткий и вздернутый, словно к чему-то принюхивающийся. Губы тонкие — их легко растянуть и в улыбку, и в плаксивую гримасу. Все лицо похоже на тыкву, расширяющуюся книзу, потому что щечки были пухленькими. Когда Небесный дар не плакал и не смеялся, а молча моргал голыми веками над вздернутым носиком и тонким ртом, никто не мог догадаться, что он замышляет.

Лицо его было светло-желтым, похожим на слоновую кость. Брови и ресницы отсутствовали, но на макушке торчало немного рыжих волосков. Если рассматривать его облик по частям, то, в сущности, но за что даже зацепиться — невзрачный ребенок, хотя в будущем, кто знает, может быть, станет героем. Что же касается невзрачного облика, то Небесный дар создавал его не без умысла — вероятно, для того, чтобы позлить госпожу Ню.

Как бы там ни было, он владел некоторыми художественными приемами, например спасался с помощью щек. Когда госпожа Ню сердилась на него, се гнев проходил, едва она бросала взгляд на его пухлые щечки. Главная черта будущего чиновника — мясистость, а наличие бровей или ресниц — дело второстепенное. К тому же ребенок еще двадцать раз изменится: может, у него в один прекрасный день вырастут брови пушистые, как гусеницы шелкопряда. В общем, госпожа, чтобы умерить свое недовольство, предпочитала смотреть на щечки Небесного дара. Гости, естественно, тоже смотрели лишь на то, что легче было похвалить. Ведь толстые щеки считались признаком благополучия! А места невзрачные можно было попросту обойти, умолчать о них, поскольку искусство — это прежде всего умелое распределение внимания. Если бы пухлостью отличались не щеки, а попка Небесного дара, ему оставалось бы лишь постоянно ждать трепки.

Когда ребенку исполнилось восемь месяцев, госпожа Ню со своей обычной проницательностью заметила, что дальнейшее лежание на спине может сделать плоским не только затылок, но и лицо младенца, а с затылка исчезнут даже последние волоски. Возможно, спереди он будет выглядеть при этом внушительнее, чем прежде, по сзади?! После долгих размышлений она издала второй приказ об освобождении, заявив, что ребенка иногда полезно подержать на руках — не только во время кормления.

Как известно, безудержная свобода очень опасна; самое надежное — это мертвая хватка. Когда поток начинает бушевать, в нем тонут многие. Вот и тут: едва был издан приказ брать ребенка на руки, как на горизонте появился Тигренок. И самое возмутительное, что Небесный дар немедленно потянулся к нему, да еще залопотал «па»! Этот Тигренок, хоть и был порядочным дурнем, но иногда соображал неплохо и почему-то прекрасно нянчил детей — не знаем уж, кто его этому научил. Госпожа Ню, разумеется, сразу прогнала Тигренка, однако так и не сумела внушить Небесному дару, что ребенок солидных родителей не должен водиться со всяким сбродом. Чем активнее и искреннее она хотела повысить положение Небесного дара, тем старательнее он пятился от нее, не отличая добра от зла. Правда, она не собиралась кончать из-за этого самоубийством, но чувствовала себя очень невесело.

Летом госпожа Ню постоянно наказывала Тигренку, чтобы он не снимал рубаху, а тот, таская воду или подметая двор, все равно ходил обнаженным до пояса. Теперь Небесный дар пойдет по его стопам! Госпожа Ню вела себя совсем по-другому и даже в самое жаркое время никогда но раздевалась. По-прежнему облаченная в шелковый халат чиновницы, она важно восседала на фарфоровом бочонке-табурете — правда, около ледника. Она ни разу не поручала Тигренку нянчить младенца, и совершенно непонятно, почему они тянулись друг к другу.

И все-таки госпожа Ню не унывала. Все, что можно, она делала, так что ей не в чем было упрекнуть себя. Когда Небесному дару понадобилось привить оспу, она лично занялась этой операцией, потому что прививка делалась многими врачами, однако не каждый из них подходил ей по положению. Иностранные врачи делали всего один надрез, да к тому же не обязательно на руке — можно было и на ноге, что, сами понимаете, несолидно. А ближайший китайский врач делал надрезы только на предплечьях, по три на каждом, и рука у него при этом дрожала от старости. Последнее как раз больше всего устраивало госпожу Ню, потому что вместо шести надрезов можно было получить семь, а то и восемь. Это же сплошная выгода!

Выбрав счастливый день, она торжественно отправилась на прививку. Кормилица по этому случаю надела новое платье и нацепила на себя все украшения. Тетушка Лю тоже увязалась за ними: во-первых, потому, что была прихвостнем, а во-вторых, потому, что хотела воспользоваться хорошей погодой и прогуляться. Госпожа Ню, помимо обычных украшений, вооружилась складным веером из пахучего сандала. Хотя время для веера еще не настало, он придавал особую изысканность. Небесный дар был наряжен в новую красную курточку из заморской шерсти и желтые ботинки; его жидкие волосы удалось с помощью красной бархатной ленты заплести в косичку. Словом, все в нем было красиво, кроме него самого.

Не удивительно, что он первым и опозорился. Если бы надрез был один, Небесный дар, конечно, плакал бы (младенец, не плачущий во время прививки, наверное, вообще не умеет плакать), но не в полную силу своих легких. А как не плакать при шести надрезах?

Рот Небесного дара растягивался, словно резиновый, слезы брызгали не только на нос, но и на уголки рта; две-три слезинки ухитрились залететь даже на лоб. Одна туфелька немедленно была потеряна, косичка расплелась, на плоском затылке выступили капли пота — почти красные, как зернышки граната. В общем, картина получилась ужасающая. Госпожа Ню с удовольствием побила бы его веером, да пожалела веер. К счастью, врач оказался очень твердым и не отступил, пока не сделал всех шести надрезов. Дело в том, что госпожа Ню заранее договорилась с ним о цене (один юань) и сказала, что за каждый не сделанный надрез она удержит с него по полтора мао[8]. После этого Небесному дару оставалось лишь закатывать глаза, устраивать истерики, но все было бесполезно. Он мог считать, что еще легко отделался.

Возвращались по боковым улочкам, потому что Небесный дар продолжал сотрясаться от рыданий.

Оспа привилась неплохо, только два надреза не вспухли. Жара большого не было, поэтому в последующие дни Небесный дар плакал мало. Он как бы говорил: раз вы не трогаете меня, то и я вас не буду трогать.

Когда сошли струпья от оспы, начали прорезаться зубы. Звук «па» Небесный дар почти забыл. Вместо этого он радостно втягивал голову в шею, зажмуривал глазенки, сжимал свои тонкие губы и фыркал: «Пу!» Потом, надув пухлые щечки, ждал результата. Чаще всего кто-нибудь из взрослых желал поглядеть на десны, но Небесный дар не давал глядеть, а снова фыркал и обдавал любопытного слюной. Чем больше нового появлялось в его теле, тем интереснее становилась жизнь. Когда первый зуб наконец прорезался, просто фыркать уже надоело, и Небесный дар придумал собственный язык: к звуку «па» начал время от времени прибавлять новые звуки. При виде господина Ню — «дуду», при виде тетушки Лю — «а», и так далее. Иногда он даже сочинял стихи: «Дуду, па-па, пу-пу, а!» — и показывал пальчиком на двор. Это означало, что ему хочется погулять. Но госпожа Ню обычно не разрешала, считая, что прогулки — излишняя роскошь. Тогда он сочинял новое стихотворение: «Энь, энь-энь!» Согласно объяснению Тигренка, это кратчайшее поэтическое Произведение означало брань по адресу госпожи Ню.

Но ползать Небесный дар еще не умел. Тетушка Лю давно предсказала, что он будет «всюду лазать», однако он решительно не желал оправдывать ее предсказания и не ползал. Да, честно говоря, и не мог ползать, так как голова у него была тяжелая, а ноги слабые. Вместо этого он изобрел перекатывание — с живота на спину и наоборот. Иногда, оказываясь на спине, он собственными силами устраивал небольшой фонтан и окатывал себя с ног до головы. «Нет, не выйдет из него чиновника!» — сокрушенно думала госпожа Ню, а Тигренок во время ее отсутствия специально добивался таких представлений. «Ну, парень, давай фонтанчик!» — говаривал он, и Небесный дар в радостном возбуждении тут же выдавал струю. На деньги, собранные для покупки носков, Тигренок купил ему погремушку: человеческую голову с ручкой, а внутри пять маленьких черных человечков. Тряхнешь головой, и человечки скачут. Это была первая игрушка Небесного дара; никто из более богатых людей но догадался подарить ему погремушку. Небесный дар обнажил свой единственный зубок и наградил Тигренка целой серией звуков «па». Тетушка Лю от злости чуть не окривела на второй глаз.

На рынке снова появился молодой арахис: Небесному дару уже исполнился год. Незадолго до этого в душе кормилицы, как говорится, забили барабаны: ей мучительно захотелось вернуться в деревню к собственному ребенку. Но заикнуться об этом она боялась, так как не решалась расстаться с городской жизнью. Иногда она была готова пожертвовать рисом, лапшой и хорошей одеждой во имя воссоединения с родными; эгоизм еще не полностью покорил ее сердце (во многом поэтому тетушка Лю и недолюбливала ее). Трудность заключалась в том, что она не могла отказаться от жалованья. Жалованье! Сама-то она как-нибудь прокормится, а вот его нужно полностью привезти семье. Отрыв от дома был величайшей жертвой с ее стороны, но семья нуждалась в этом жалованье. Кормилица очень хотела вернуться, домашние тоже мечтали о ее возвращении, однако чувства не могли победить жестокого рассудка. Деньги стояли между ними, как огромный дьявол, и презрительно смеялись, замораживая их кровь. «Домой, домой!» — кричала она себе, топая от нетерпения ногами, и в то же время боялась, что в один прекрасный день ей придется уйти отсюда. Если бы Небесный дар отказался от груди, все решилось бы само собой. В десять с лишним месяцев это бывает. Ее большой рот сжимался в длинную щель. Она мучительно размышляла, но по-прежнему не могла ничего придумать. Дом, деньги, дом, деньги — только эти две тени маячили в ее душе.

К счастью, госпожа Ню не заговаривала о том, чтобы отнять ребенка от груди. Тетушка Лю тоже не заговаривала. О многих вещах, даже совершенно необходимых, тетушка Лю не вспоминала до тех пор, пока о них не вспомнит хозяйка; и напротив, о многих вещах, абсолютно ненужных, она вспоминала сразу же вслед за хозяйкой и, что называется, добавляла листья к веткам. Поскольку госпожа и ее прихвостень молчали, кормилица тоже могла не раскрывать рта, но по-прежнему думала о своем ребенке. Он был старше Небесного дара всего на месяц, сейчас у него день рождения. Научился ли он ходить, прорезаются ли у него зубки, не обижают ли его, что он ест, во что одевается? Она смотрела на Небесного дара и плакала. И днем, и ночью у нее в глазах стояли слезы.

Небесного дара она иногда ненавидела — из-за своего ребенка, а иногда жалела — тоже из-за своего ребенка. Порою он казался ей просто кучкой денег, умеющей сосать грудь, но в другие моменты она крепко обнимала его и осыпала поцелуями, буквально впиваясь в его щечки своим большим ртом, как лягушка, собирающаяся проглотить червячка. Небесный дар ничего не понимал. Боясь, что он откажется от груди и она потеряет работу, кормилица была вынуждена все сильнее привязываться к этой кучке денег. Она надеялась только на одно: что Небесный дар ответит добром на добро и не отпустит ее, когда ее погонят. Так удастся выгадать хотя бы несколько месяцев — на большее она не смела рассчитывать.

Кормилица все сильнее заботилась о Небесном даре и тихонечко высказывала ему свои обиды, а он лепетал в ответ, как будто что-то понимал. В других случаях она клала его на постель и пугала, говоря: «Я ухожу! Больше не вернусь!» С этими словами она делала несколько шагов к выходу и смотрела на произведенный эффект. Небесный дар перекатывался на живот, задирал голову и, упершись обеими руками в постель, агукал. Кормилице становилось немного легче на душе: все-таки ребенок что-то соображает. Но иногда он продолжал безмятежно лежать на спине и декламировать свои стишки. Тут ей приходилось туго. «Я же ухожу, негодник!» — восклицала она и… оставалась. Расстаться с жалованьем было не так легко. Она даже немного похудела от этих терзаний.

Любил ли ее Небесный дар? Очень трудно сказать. Часто он бывал удивительно хладнокровен и не шевелил ни единым мускулом — словно какой-то божок, одинаково далекий от всех, а порою даже недовольный, особенно госпожой Ню. Из трех женщин в доме он лучше всего знал кормилицу, но знание — это еще не любовь. Если он вообще кого-то любил, то в первую очередь, без сомнения, Тигренка, а во вторую — господина Ню. Он явно стремился выковать в себе мужской характер, но при этом любил цветы. Если кто-нибудь подходил к нему в цветастом платье, он тянулся к нему. Кормилица видела это, однако не смела одеваться слишком ярко. Она лишь решила, что, если ее будут увольнять, она наденет что-нибудь цветастое, Небесный дар удержит ее, и тогда у нее будет больше шансов остаться. Она даже подумывала попросить Тигренка продать ее синий халат и купить взамен ткани с цветами: из Жалованья она не могла тратить ни медяка.

Но еще до осуществления этого плана ее позиции неожиданно укрепились. Заболела тетушка Лю, и кормилице поручили кухню. Тетушка Лю не выносила, когда кто-нибудь прикасался к ее сковородам, чашкам, ножам и ложкам, и ни за что не покидала кухню, пока могла держаться на ногах. Свои болезни она обычно скрывала, боясь, что пост ее захватят. Если для человека подозрительность — недостаток, то для прихвостня — величайшее достоинство. Однако на сей раз ей пришлось оставить кухню, потому что Тигренок обнаружил ее лежащей на полу с разливательной ложкой в руках и пытающейся отхаркнуть мокроту, которая могла ее просто задушить. Тигренок закудахтал, как курица, но не сообразил, что нужно делать, и только после появления хозяйки кое-как отвел тетушку Лю в ее комнату. Госпожа открыла свою аптечку, внимательно изучила ее и дала тетушке Лю самое красивое лекарство. В выборе лекарств она всегда была так же солидна и изысканна, как при покупке угля, и предпочитала этикетки с изображением куриных лап. Она знала, что куриная лапа, устремленная вверх, означает лекарство от женских болезней, а пять куриных лап — лекарство от тяжелых болезней, поэтому тетушка Лю получила пять лап. Вскоре она действительно отдышалась, но была еще очень слаба. Дальнейшее лечение госпожа решила вести только при постельном режиме, четырьмя куриными лапами.

Так кормилица завладела кухней. Она и до этого пыталась помогать тетушке Лю, но та неизменно отвергала ее попытки, не желая никого допускать в свою сферу. Тигренок выполнял кое-какую второстепенную работу по кухне — вроде чистки лука или мытья риса — исключительно потому, что он был мужчиной, а с существами одного с нею пола тетушка Лю решительно не хотела сотрудничать. Кроме ухода за ребенком, кормилице доставалось лишь шитье, так как тетушка Лю плохо видела и тут уж ничего не могла поделать. Она отнюдь не мечтала погибнуть под тяжестью работы, но желала все контролировать и во многом добивалась этого. Когда госпожа обсуждала с кормилицей, как кроить или шить, тетушка Лю очень страдала от своей ненужности и еще крепче запиралась на кухне. Сейчас, наевшись пилюль с пятью и четырьмя куриными лапами, она была вынуждена терпеть чужое вторжение и, чувствуя себя совершенно опустошенной, кашляла, как старая собака.

Кормилица понимала, что в стряпне ей не соперничать с тетушкой Лю: даже лук она никогда не смогла бы нарезать так тонко. Но оказаться властительницей кухни все же было приятно. Отнюдь не моля о скорой смерти тетушки Лю, она вдруг ощутила, что ее мысли стали тверже: раз старуха глотает пилюли с пятью куриными лапами, значит, она, возможно… Увы, смерть одного человека дает некоторые надежды другим!

Особенно радовало ее поведение Небесного дара. Однажды, когда она стряпала, госпожа спешно прислала за ней Тигренка, чтобы она утихомирила младенца. Тигренок остался присматривать за стряпней, а кормилица со всех ног, растрепанная, помчалась в комнаты. Небесный дар лежал на постели, молотил по ней руками и ногами и отчаянно рыдал, хотя слез в его глазах почти не было.

— Ты посмотри на этого паршивца! — срывающимся голосом проговорила хозяйка. — Совершенно не слушается меня и катается по постели. Чем старше становится, тем несноснее!

Не обращая на нее ни малейшего внимания, Небесный дар бросился к кормилице, уткнулся лицом ей в грудь и тут же перестал плакать. Потом обернулся и заулыбался. В его глазах еще стояли две слезинки.

Госпожа погрозила ему пальцем:

— Ах ты, маленький бандит! Больше не буду с тобой играть…

— А — пу! — дерзко возразил Небесный дар. Кормилица не посмела никак себя проявить и сохраняла строжайший нейтралитет. Такая политика обычно надежнее всего, когда рядом ссорятся две великие державы. Но в душе кормилица была очень довольна: еще несколько подобных случаев — и ее положение станет гораздо прочнее.

Только к годовщине Небесного дара тетушка Лю смогла снова вернуться в строй, последовательно испробовав пилюли с пятью, четырьмя и тремя куриными лапами. Она считала, что по своему врачебному искусству госпожа Ню сравнима с лучшими древними лекарями, которые ставили диагноз по одному виду больного, а исцеляли его с помощью обычных курительных свечей. Такое сравнение в устах тетушки Лю было наивысшей похвалой.

В день рождения Небесного дара устраивались сразу две церемонии: угощение подсоленной лапшой[9] и так называемое хватание предметов. Первая церемония была интересна не столько Небесному дару, сколько Тигренку, который обожал подсоленную лапшу и никак не мог ею насытиться. Он сам говорил, что ему необходимо по крайней мере пять больших мисок лапши, чтобы наесться, а потом еще две-три миски, чтобы «наслушаться», так как ел он шумно.

Вторая церемония предназначалась специально для Небесного дара. Все домашние сбились с ног, готовя разные предметы, из которых он выберет один, свидетельствующий о его будущем. Кормилица боялась, что схватит он что-нибудь неподходящее, и все тогда решат, что это из-за молока, что она сама никуда не годна. Тигренок, напротив, надеялся, что хозяйка проявит справедливость и положит среди предметов подаренную им погремушку. Он считал, что если ребенок не схватит игрушку, то это просто не ребенок, а оборотень. Но госпожа не могла проявить справедливости: она уже давно договорилась с тетушкой Лю о вещах, которые должны были проверить Небесного дара.

Особые надежды госпожа Ню возлагала на маленькую медную печать, которая досталась ей в наследство от отца. Хотя это была личная печатка, она несколько походила на те, что использовались в чиновничьих управлениях. Госпожа очень ценила этот символ высокого положения и власти, поэтому тетушка Лю посоветовала водворить ее на самое видное место, а на ручку печати, сделанную в форме льва, повязать красивый бантик, чтобы привлечь внимание Небесного дара. Далее шли кисть и книжечка. Они не могли привести к власти так же быстро, как печать, но все-таки были желанны, потому что без письменных принадлежностей чиновник немыслим, хотя это и более кружной путь. Затем шла большая медная монета, каких не чеканили уже со времен императора Сянь-фэна, то есть с середины девятнадцатого века. Эта монета была данью господину Ню, который ценил деньги выше, чем должности. Поскольку Небесный дар считался совместным произведением господ Ню, приходилось ублажать и главу семьи.

Но в данный момент глава семьи превыше всего ценил подсоленную лапшу. Он с удовольствием положил бы среди предметов, предназначенных Небесному дару, столовую ложку, считая, что если человек может поесть, значит, он живет неплохо. Однако предложения насчет ложки он так и не выдвинул, поскольку подумал, что чем меньше ты общаешься с женой, тем лучше переваривается у тебя подсоленная лапша. Этот человек давно принес свои идеалы в жертву желудку.

Кормилица тем более не имела права голоса. Тигренок тихонько разузнал у тетушки Лю, какие предметы приготовлены, и погрустнел. Это уж слишком несправедливо! Чем, например, погремушка хуже медной монеты? Но у него был свой способ.

Стоял удивительно красивый осенний день, по далекому голубому небу летали последние ласточки, в воздухе плыл аромат цветов, кричали полуденные петухи. И ровно в полдень началась церемония хватания предметов. Тетушка Лю разложила высочайше одобренные вещи на медном подносе и попросила госпожу кинуть на них последний взгляд. Кормилица поднесла Небесного дара. Личико его было вытянуто, как будто в первой годовщине нет ничего радостного. Брови и ресницы за последние месяцы стали погуще, но нос вздернулся еще выше, явно не соответствуя торжественной атмосфере.

Господин Ню, вопреки старинному идеалу осенней бодрости, уже громко посапывал на постели, оберегая животик с тремя мисками подсоленной лапши. Когда Тигренок попытался разбудить его, чтобы позвать на церемонию, хозяин буркнул что-то невразумительное (кажется, потребовав еще рассолу) и продолжал спать.

Тигренок вернулся и доложил:

— Хозяин спит. Давайте я заменю его!

— Ты что, с ума сошел?! — возмутилась госпожа. Тигренок опешил. Он не мог понять, что плохого он сказал и почему его сочли сумасшедшим. Это были, пожалуй, самые сложные вопросы на свете. Но он не ушел из комнаты, а остался стоять, засунув руки в карманы куртки. Госпожа, к счастью, не прогоняла его.

Тетушка Лю, подыгрывая госпоже, уговаривала Небесного дара:

— Ну возьми же вон ту печатку, золотце! Смотри, какой у нее красивый бантик!

Небесный дар взглянул на поднос, протянул ручонку, но тут же отдернул ее и засунул большой палец в рот, как будто решив подумать. Затем вынул палец, повертел им перед носом, видимо, пришел к выводу, что палец с правой руки не подходит, и начал сосать палец левой руки. Потом стал ковырять указательным пальцем за зубиком, словно там что-то застряло. Атмосфера в комнате накалилась.

Кормилица поднесла ребенка прямо к подносу и зашелестела своими тонкими губами, как порванная оконная бумага под ветром:

— Ну бери, бери же!

Небесный дар повернулся, увидел на столе какую-то бутылочку и заинтересовался ею, указывая на нее пальцем. Поднос по-прежнему не волновал его.

Тетушка Лю в нетерпении взяла ребенка за руку и уже хотела протянуть ее к подносу, но хозяйка с нарочитым спокойствием остановила свою помощницу:

— Подожди, пусть сам выберет!

Внезапно Тигренок кашлянул. Вообще-то он не собирался подавать голоса, но, видимо, у него запершило в горле. Младенец повернулся на звук и радостно потянулся к Тигренку. Тот уже не мог выдержать: достал погремушку, которую прятал в кармане, и несколько раз тряхнул ею. Небесный дар заразительно рассмеялся, сверкнул глазенками, рванулся к погремушке, схватил ее обеими руками. Ему была нужна игрушка!

Госпожа Ню хотела отобрать ее, но не успела — Небесный дар уже весело тряс погремушкой. Госпоже оставалось только с жалобным видом воззриться на Тигренка:

— Погремушка?! Что же она означает?

— Что означает? — задумался Тигренок. — Что он любит играть.

Один, два, три года — для вечности это пустяки, а какой-нибудь котенок, щенок, деревце или маленький человечек тем временем подрастают, ведя свой счет в книге вечности. Небесному дару исполнилось три года, и это был уже довольно солидный возраст. Он позднее других детой начал говорить, ходить и отказался от груди, но все, что полагалось для трех лет, в общем, имел. Только с бровями у него было не очень густо.

Дожить до трех лет — не так уж просто. Иногда совершенствуешься изо всех сил, а какие-то внешние обстоятельства возьмут и ослепят тебя на один глаз, или разобьют тебе голову, или вообще погубят тебя. Поэтому, кроме склонности к самоусовершенствованию, нужно обладать особой мудростью, чтобы не столкнуться с внешними обстоятельствами лоб в лоб, как два быка или два поезда. Небесный дар прожил три года и заслуживал за это уважения.

Энтузиазм госпожи Ню распространился не только на ноги Небесного дара, которые от долгого пеленания плохо держали его, но и на его брови. Она брила эти несчастные брови уже много раз, однако проблема все не решалась. Напротив, была опасность, что на месте бровей образуется дырка, через которую улетучится весь ум ребенка. Для тетушки Лю проблема решалась очень просто: раз госпожа считает необходимым брить, значит, надо брить. Отрастут после этого брови или нет — личное дело Небесного дара.

В общем, бритва все время маячила у него перед глазами, и он то и дело рисковал остаться без носа. Небесный дар был вынужден притвориться, будто он идет на это ради матери. Уступки — основа жизненной философии. Если хочешь быть собакой, нужно хоть немного походить на собаку; если человеком — нужно иметь брови, причем не какие-нибудь, а непременно смотрящие концами вниз, точно перевернутые серпики луны. Это вовсе не личная проблема, зависящая от своего произвола.

Кроме бровей, нужны еще волосы на голове. Тут у Небесного дара дело обстояло ничуть не лучше, особенно на плоском затылке. Голову тоже пришлось брить, а что может быть противнее бритья головы? Первым делом тебя обдают водой, как задыхающуюся рыбу, потом хватают за шею — так, что ты не можешь ни шевельнуться, ни чихнуть. Иногда даже берут за ухо, а ты сидишь, словно мертвец, и не сопротивляешься, будто голова тебе и не принадлежит. Стоит шелохнуться, как тебе отрежут кусок кожи, да еще скажут, что ты сам виноват. Бреют один раз, потом второй, пока голова не превратится в блестящий мяч. После бритья кожа болит, а взглянешь в зеркало — совсем расстроишься: это даже не мяч, а какая-то ощипанная курица, сущее издевательство над чувством прекрасного. Кожа становится синей, а у Небесного дара даже серо-синей, да еще с белой полосой. После этого просто невозможно уважать себя.

Рассердившись, Небесный дар решил отрастить длинные волосы. Волосы отросли, но их опять сбрили. Тогда он начал сказываться больным. Услышит призывный крик уличного цирюльника и тут же заявляет, что у него болит живот. Зачем брить, если волосы уже есть? В ответ на такую несправедливость можно без малейшего стеснения говорить, будто у тебя болит живот.

Едва была решена проблема бровей и волос, как возникла проблема лица: оказывается, оно слишком смуглое. В день его мыли минимум три раза! Вода — штука хорошая, но не для лица. Когда она попадает на лицо, она бог знает что выделывает: лезет в глаза, в уши, в нос, мочит шею… А если к ней присоединяют это противное мыло, то кажется, будто тебя перцем засыпали, да еще трут, трут без конца, словно хотят изжарить, как наперченную курицу. И сопротивляться нельзя: стоит поднять голову, как тебя лицом в таз, точно у тебя не нос, а помпа. Не сопротивляться тоже нельзя: если все безропотно терпеть, твои мучители решат, что ты привык, и снова намылят тебя, да еще будут держать под мылом минут пять. Небесный дар выбрал активное сопротивление, сочетающее в себе покорность с явной неприязнью. Жизнь даже его учила ненависти.

Сам-то он не испытывал ни малейшего неудобства от своей смуглости. Смуглая кожа не мешает ни есть, ни спать — непонятно, почему взрослые из-за нее так волнуются. Он многого не понимал и в то же время не решался спрашивать, потому что вопросы могли привести к новым неприятностям. Вместо этого он научился ворчать, сидя где-нибудь в уголке или под столом:

— Послушай, стол, если ты меня ударишь, я тебе лицо вымою! Погляди, какой ты смуглый. Вот намылю тебя белым мылом, тогда узнаешь, какой я сильный! Да еще их на тебя напущу. Понял, вонючая черепаха?

Кого «их» — он не уточнял, боясь, что стол пожалуется взрослым, и они его нашлепают.

Небесный дар чувствовал, что жизнь — это собрание ограничений, хотя и не мог этого сформулировать. Чем больше человек умеет, тем чаще его сдерживают. Если он растет, то всякие внешние силы обязательно норовят пригнуть его к земле. Руки, ноги, рот, нос — все должно быть по струночке, как у марионеток. Радуга на небе такая красивая, а указывать на нее нельзя: «неприлично». Только хочется крикнуть: «Посмотрите, какой большой цветной пояс!» — как тебя сразу обрывают: «Не показывай пальцем!» Палец останавливается в воздухе, лезет в рот, но тут новый окрик: «Не соси пальцы!» Палец, не зная куда деться, лезет в ухо, и опять окрик: «Опусти руку!» Где же находиться этому бедному пальцу?! Его хозяину просто плакать хочется, но Небесный дар все-таки научился не плакать. Он с силой морщил нос, сдерживая слезы, а сам засовывал руку в карман и оттуда тихонько показывал на радугу.

Очень много вещей ему не позволяли делать, а те, что позволяли, он сам не хотел. Его маленькие глазки вечно шмыгали, как безродные щенки, пробирающиеся вдоль забора в поисках пищи. И только вдали от строгих взоров он чувствовал себя немного свободным. Неприятные вещи он научился делать с притворной радостью. Когда ему приказывали поднести гостям засахаренные фрукты, он утешал себя: «Это же приятно. Сам я не ем, а гостям несу, потому что мама говорит, что я нежадный!» И глотал слюнки, которые почему-то были менее сладкими, чем фрукты.

Если бы Небесный дар сам воспитывал себя, еще неизвестно, каким бы он вырос. Своим нынешним обликом он был не так уж доволен. В три года голова у него по-прежнему походила на тыкву, хотя щеки потеряли свой молочный пушок и иногда выглядели довольно некрасиво. Губы тоже не потолстели, только глубже врезались в щеки, точно глотая слюнки, — иначе и быть не могло, потому что гостей в дом приходило много и засахаренные фрукты терпели сплошной урон. Нос был вздернут, глаза полуприкрыты: первое — в знак сопротивления, а второе — для конспирации. Брови вечно были нахмуренными, и еще хорошо, что редкими, иначе недовольство выглядело бы слишком явным. На плоском затылке для равновесия росла большая шишка, как будто Небесного дара били чубуком от курительной трубки. Лицо было смуглым, сколько его ни мыли, и только в минуты ярости на нем проступал желтоватый румянец. Слабое тельце еще больше подчеркивало величину головы. Ноги с повернутыми внутрь носками зацеплялись одна за другую, особенно при беге, и тогда Небесный дар больно шлепался головой. Поэтому он постепенно научился осторожности и работал не столько ногами, сколько локтями, лишь изображая бег.

Самым способным у пего был рот. Небесный дар научился говорить поздно, но довольно быстро, в трудных случаях он умел находить всякие окольные выражения, хотя и не всегда приятные. Взрослых его сентенции иногда просто ставили в тупик. Со временем он понял, что резкие слова могут оборачиваться против него самого, и разобрался, с кем стоит говорить откровенно, а с кем нет. Все требовало соображения. Например, Тигренку можно было ляпать все, что угодно, и еще учиться у него новым словечкам типа «вонючей черепахи» или «проклятого выродка»… Матери же лучше не произносить ни одного лишнего звука, а только повторять время от времени: «Да, мама!»

Но мы не должны печалиться о Небесном даре — бывали у него и радостные дни. Когда отец брал его с собой на прогулку, наступало высшее наслаждение, которому мог бы позавидовать любой ребенок. Перед выходом Небесный дар вел себя осторожно, как мышка, всем своим видом показывая, что на улице он отнюдь не намерен шалить. Он терпеливо выслушивал даже такие приказы, унижающие его человеческое достоинство:

— На улице ничего не ешь! Крепко держи папу за руку и не бегай по грязи!

Он послушно кивал головой, а сердце его радостно прыгало. Ха-ха! Он знал, что едва они выйдут за ворота, как господин Ню окажется в его власти.

— Па, ты иди сам, а я буду пинать этот камушек. Смотри, па! Можно его пинать?

Господин Ню с видом бывалого отца глядел на камушек и отвечал:

— Можно, сынок, можно. Пинай на здоровье!

Играя камушком, Небесный дар замечал апельсиновую корку:

— Па, давай притворимся, будто мы купили два апельсина. Один — ты, а другой — я. Кто первый съест?

Господин Ню считал, что соревноваться нет необходимости, и Небесный дар съедал оба апельсина. Шли они не торопясь, потому что спешить им было решительно некуда. К тому же Юньчэн — городок маленький, хоть и заметный, и у господина Ню в нем было много знакомых. С каждым нужно перемолвиться хотя бы несколькими фразами: записывать эти фразы не имеет смысла, но времени они требовали немало. Пока знакомые разговаривали, Небесный дар подбирал с земли сломанные чайники, крышки и прочие железяки и рассовывал все, что мог, по карманам, умножая свои сокровища. Если по улице шли овцы, отец с сыном внимательно смотрели на них; если свадебная процессия — тем более. От всех этих переживаний желудок Небесного дара становился поистине бездонным. Он все время хотел то пить, то есть, и отец никогда не задумывался, полезно ли это ребенку, а просто на все соглашался. Не задумывался он и над тем, сочетаются ли бананы с супом или хворост с яблоками — лишь бы Небесный дар разевал рот. Отец даже вежливо уговаривал его, как истый торговец:

— Ешь, детка! Яблочко сладкое. Может, еще съешь? Небесному дару было просто неудобно отказываться. Когда же его живот оказывался набитым, как барабан, он находил новый способ угодить отцу.

— Па, смотри, какие красивые груши! Но я их не хочу, потому что уже наелся яблок…

— Может быть, купим парочку и отнесем домой? — спрашивал растроганный отец.

Небесный дар задумывался:

— Маме?

Папа тоже задумывался:

— Нет, тебе. Мама не любит груш.

Тут Небесный дар чувствовал, что дальнейшие уступки могут оказаться излишними:

— Ладно, давай купим три! Одна будет мамина. А если мама не захочет, я все три съем!

Гуляя по улицам, отец и сын совершенно забывали о времени. К счастью, отец чаще всего не ел с Небесным даром, поэтому желудок в конце концов напоминал ему о доме.

— Пожалуй, пора возвращаться! — предлагал отец. Но желудок Небесного дара был переполнен.

— Давай еще погуляем, я вовсе не голоден!

— Зато я проголодался.

— Может быть, съешь грушу? — тут же находился сын. Отец мотал головой:

— Нет, я хочу пообедать как следует!

Папа всем был хорош, только покушать слишком любил. Если бы он никогда не хотел есть, можно было по три дня не возвращаться домой. Небесный дар тихонько вздыхал, но смирялся.

Перед воротами он наставлял отца:

— Если мама спросит: «Что вы ели на улице?», — он подражал голосу госпожи Ню, — то скажи: «Ничего не ели. Небесный дар был очень послушным». Хорошо, па?

— Хорошо! — Отец тоже чувствовал необходимость лжи во спасение. — Итак, мы ничего не ели. Но смотри, не объяви, что у тебя живот болит.

— Даже если заболит, ничего не скажу, а тихонько пойду во двор, — Небесный дар давно уже придумал этот способ. На что только не пойдешь во имя свободы!

Но действительность не всегда бывает такой благоприятной. Иногда живот днем не болит, вечером не болит, а ночью вдруг заболит. Среди ночи ведь не пойдешь один во двор. А терпеть невозможно: если боль можно вытерпеть, это уже не боль.

— Мама! — С тех пор как Небесный дар отказался от груди, он спал с госпожой Ню. — Мама, живот болит!..

Наутро Небесный дар ходил с ввалившимися глазами, а госпожа Ню учиняла строгий допрос мужу. Муж не признавался:

— Когда мы гуляли, он вел себя очень хорошо, и по возвращении все было прекрасно. Если у него ночью заболел живот, то при чем тут я?

После одного из таких происшествий госпожа издала приказ отменить их прогулки. Господин Ню был страшно расстроен: какой смысл называться отцом, если не имеешь возможности всем показывать своего сына? Но спорить с женой не стал, потому что вольность в словах часто оборачивается рабством в делах. Он никогда не сопротивлялся жене, по крайней мере на словах.

Небесный дар страдал еще больше. Есть ничего нельзя: только жидкую кашицу да пустой чай, и еще выйти никуда не смей, сиди в комнате и делай какие-то глупые фигурки из ваты. Но не делать их он тоже не смел, потому что госпожа Ню считала фигурки из ваты самым лучшим развлечением.

По-видимому, существуют две основные жизни — мамина и папина. В маминой жизни самому думать ни о чем не надо, только слушаться маму, а в папиной жизни можно делать все что угодно, никого не спрашивая. Разумеется, ему нравилась папина жизнь, но теперь его в нее почти не пускали. Была еще жизнь Тигренка. Хоть он и не мог покупать столько съестного, как папа, но кое в чем был даже поинтереснее его. Например, говорил он такие вещи, какие никто, кроме него, не говорил, да еще так сильно! Каждое слово у него взрывалось, будто хлопушка. Когда целый день сидишь на жидкой каше, как облегчить себе душу? Использовать словечки Тигренка: «выродок», «сукин сын». Эти слова не требуют пояснений, а сколько в них природной остроты и силы! Небесный дар научился многим таким словечкам и, когда ему бывало совсем тошно, прятался где-нибудь в уголке и изливал свои чувства. В его глазах Тигренок был почти что поэтом, облегчающим людям жизнь.

— Живот! Ты снова проголодался? Сукин сын!

После того как Небесный дар отказался от груди, кормилица совсем затосковала. Ей по-прежнему очень хотелось повидать своего ребенка, но сказать об этом она не смела, так как не могла решить, что же для нее ценнее: ребенок или жалованье. Как раз в это время тетушка Лю снова заболела, причем очень тяжело.

Хотя лекарств у госпожи Ню было достаточно, она знала, что можно вылечить от болезни, а не от старости. Тетушке Лю скоро исполнялось семьдесят. Если она помрет, то где же еще найти такого надежного человека? Дело даже не в том, что она долго служила, а в том, что она всегда бодрилась. Когда старая лошадь продолжает трудиться, никому неохота выкладывать деньги на новую. К тому же кормить эту старую лошадь — вроде бы благородное дело. Но если у старой лошади начинают подгибаться ноги, невольно думаешь о замене. Таков неизбежный конец прихвостней!

Чтобы не усложнять себе поисков, госпожа Ню первым делом, конечно, подумала о кормилице. Цзи молода и сильна, тоже из деревни и вполне способна заменить тетушку Лю. К сожалению, у нее есть ребенок… Может, забрать его сюда? Нет, не годится, чтобы какой-то деревенский сморкач общался с Небесным даром! Цзи стоит взять только на время, а в будущем…

Тут госпожа неожиданно вспомнила о Тигренке. Если его женить, можно одним ударом двух зайцев убить: и ему потрафить, и служанку получить. К тому же невесту можно выбрать из своего собственного рода, потому что сам Тигренок абсолютно бездомный. Но если его женить, пойдут дети. Какой ужас! Ведь обычно чем ниже стоит человек, тем больше у него детей, а госпожа этого не выносила. Она не могла понять, как женщина, не успев стать служанкой, смеет рожать, да еще одного за другим. Нет, это не годится!

Между тем болезнь тетушки Лю день ото дня становилась все тяжелее и не оставляла никаких надежд. Тигренок отвез ее в деревню к ее сыну, потому что госпожа выразилась вполне ясно: «Если уж умирать, то в своей семье». Тетушка Лю никак не ожидала этого, но госпожа была так добра, что даже пообещала ей гроб в благодарность за многолетнюю службу.

После отъезда тетушки Лю ее временно заменила кормилица. Вскоре тетушка Лю умерла. Заменит ли ее кормилица и дальше? Хозяйка никак не выражала своих намерений. Она видела, что Цзи очень старательна, но проблема с ее ребенком оставалась. Как раз в это время из деревни пришла весть о том, что ребенок кормилицы тоже умер. Цзи не смела плакать во весь голос, боясь вызвать неудовольствие хозяйки, но глаза ее несколько суток не просыхали. Ради денег выкормила своим молоком чужого ребенка, а собственный сын умер! Умер! Она видела его во сне, непрестанно думала о нем, тихонько звала его по имени. Никогда больше она не увидит его! Цзи ненавидела себя, своего мужа, Небесного дара, всех на свете. Вот до чего довела ее бедность! Она даже есть не могла, но для других приходилось готовить, и запах еды приводил ее в неистовство, она готова была расколотить все эти тарелки и чашки. Да, деньги безжалостны, но она обязана сдержаться, обязана подумать о муже и о собственных родных. Она должна сама забыть о собственном ребенке, сдержать слезы. Деньги ее не послушаются, не пожалеют…

Продолжая плакать, она попросила у госпожи три дня, чтобы похоронить сына.

— А ты хочешь вернуться к нам? — спросила госпожа.

— Хочу! — заставила себя ответить кормилица.

Хотя жизнь соткана не только из плоти, душа, к сожалению, легче этих металлических кружочков, именуемых деньгами.

Госпожа прикинула, что свадьба Тигренка обойдется ей в сотню с лишком юаней. Правда, рано или поздно их придется потратить, но лучше поздно, чем рано. А пока попробуем Цзи:

— Ну раз ты сама хочешь, возвращайся! Мне человек нужен, а у тебя ребенок умер, так что поладим. Ты еще молода, работала эти годы неплохо, а дурного но вспоминай!

Слова «дурного не вспоминай» вновь разбередили душу кормилицы, слезы сами хлынули из глаз, но ради денег она не стала ничего опровергать. Она слушала госпожу и дальше, хотя слушать было невмоготу.

— Когда вернешься, заменишь тетушку Лю. Пойми, что отныне ты будешь служанкой, а не кормилицей, и я уже не смогу давать тебе прежнее жалованье. Дело не в одном-двух юанях, а в правиле: кормилица обычно получает больше. Ты знаешь, что я тебя никогда не мучила. Еда здесь хорошая; если станешь стараться, я буду отдавать тебе всю свою старую одежду, да еще деньги на праздники. Повторяю: дело не в одном-двух юанях, а в том, что я не хочу, чтобы надо мной люди смеялись. У нас служанки не загребают по пять юаней в месяц, как в крупных городах. Я положу тебе три юаня, таково правило. Если будешь работать хорошо, дам еще пол-юаня на сласти. Я люблю платить добром за добро. Ну как?

Цзи кивала головой, не в силах вымолвить ни слова. Проведя несколько лет в этом городе, она знала, что служанкам здесь действительно платят но три юаня в месяц. Против обычая ничего не возразишь!

Когда она уехала, Небесного дара переложили в постель госпожи Ню, и с тех пор он начал отдаляться от Цзи. Он и сам не мог сказать, как они относились друг к другу. Бывшая кормилица всегда немного недолюбливала его. Она помнила, что Небесный дар чуть младше ее сына, и, видя, как он растет, очень страдала: ведь ее сын уже никогда не вырастет! Небесный дар вначале ничего не понимал, но постепенно заметил, что Цзи смотрит на него как-то не так, и стал избегать ее. Впрочем, иногда она была для него полезна. Если он чувствовал себя голодным, а со стола брать что-либо не смел, он тайком приходил в кухню к Цзи. Тут ему было уже не до се взглядов, потому что она всегда давала ему какой-нибудь кусок:

— Ешь, паршивец! Пока не проголодаешься, не зайдешь! Небесному дару не оставалось ничего другого, как сначала ублаготворить свое тело, а потом уже душу. Постепенно он разделил всех обитателей дома на мужчин и женщин и усвоил, что с женщинами шутки плохи.

С возрастом он все больше ощущал разницу между мужчинами и женщинами и недолюбливал женщин. Когда ему было года четыре, госпожа Ню стала брать его на всякие праздники к родным и знакомым. Перед выходом он получал целую порцию приказов и наставлений: ив говорить, что он голоден, не есть лишнего, не шуметь, не цапках» платье.

— А как здороваться? Ну-ка, покажи. Как поздравляют? Говори, говори.

Потом его наряжали в парадную курточку с длинными рукавами, из которых выглядывали манжеты:

— Опусти руки. Теперь подними. Выше. Еще выше. Представь себе, что ты летишь!

Длинный халат, хоть и был подобран в поясе, все равно оставался таким длинным, что о него легко было споткнуться. На голове — дурацкая шапочка с красным помпоном, а летом — соломенная шляпа с плоским верхом, которая вечно крутилась. Наряженный таким образом, Небесный дар казался себе невообразимо длинным и походил не то на уменьшенного новобрачного, не то на недоразвитого начальника уезда. Он сам презирал себя в этом наряде и, выходя за ворота, старался не смотреть на Тигренка, так как точно знал, что тот в это время показывает ему язык.

В их доме почти все было испорчено женщинами, но в других домах женщин оказалось еще больше. Все они поджидали его и начинали дружно ахать:

— Ах, как ты вырос! Какая на тебе красивая курточка!.. Ему оставалось только молча смотреть на носки своих туфель и краснеть. Госпожа Ню подталкивала его сзади:

— Ну что ты такой бука, говори!

Он не знал, что сказать: глаза его наполнялись слезами. Потом кто-нибудь хлопал его по плоскому затылку — специально для того, чтобы сдвинуть шапку, — трепал за щеки, хватал за руки. И все эти надоедливые существа были женщинами.

Хотя внешне они таким образом проявляли свою симпатию, на самом деле совсем не любили его. Когда мама была рядом, сюсюкали с ним, но едва она исчезала, как Небесный дар терял для них всякий интерес. А если он начинал играть с ребенком одной из этих женщин, та немедленно уводила свое чадо в сторону с милой улыбкой и примерно такими словами:

— Еще поиграете попозже!

Это особенно расстраивало его, и он молча сидел в своей твердой нарядной курточке, напоминая воздушного змея, которого так и не запустили в воздух. Небесный дар не понимал, почему это происходит, но все же чувствовал — в свои четыре-пять лет, — что что-то тут не так, и тихонько ругался про себя.

Когда он возвращался домой, ему еще предстоял допрос:

— С кем ты играл?

— С Лысиком. По только мы начали играть, как мама Лысика его увела.

— Ай-я-яй-я-яй! — охала госпожа Ню, однако на ее лице ничего определенного не отражалось.

Когда Небесный дар шел в гости с отцом, подобных вещей не было. Отец ходил к родственникам и знакомым, в основном чтобы поесть, и еще но дороге советовался с сыном:

— Ты любишь фрикадельки? Хорошо, я положу тебе побольше. А после обеда куда пойдем? В город или в лавку сушеных фруктов старины Хэя?

У Хэя отец мог вздремнуть, а Небесный дар — вволю полакомиться изюмом и финиками, да еще поиграть с. приказчиками: прятаться у них за прилавком, отгадывать, на что будут похожи кольца дыма, которые они выпускают изо рта, и так далее. Мужчины никогда не задавали ему глупых вопросов. Кроме того, у Хэя была куча детишек. Они отнюдь не всегда сидели дома — особенно те, кто умел ходить, — но уж если сидели, то побыть среди них значило почувствовать себя почти императором. Эти ребята вечно бегали босиком, не знали никаких парадных курточек и обладали богатейшим опытом. Как мальчики, так и девочки одинаково хорошо были осведомлены, что водится во всех речушках и канавах за городом, умели ловить воробьев, стрекоз, раков, лягушек, сверчков… Их лица, шеи и спины блестели от загара и от грязи, которую они никогда не смывали; она сама смывалась потом или, засохнув, отваливалась.

Впервые поиграв с ними, Небесный дар сразу ощутил свое ничтожество и в то же время понял, насколько они симпатичны. Все они нарочно уступали ему и, когда, например, играли в жмурки и ловили его, давали ему лишь пять щелчков вместо полагающихся десяти. Правда, это были полновесные щелчки, но Небесный дар терпел и не плакал, ибо понимал, что щелкали они его честно, а от честных щелчков всегда больно. Они говорили ему, что парадная курточка — это не человеческая одежда: разве в ней побежишь за город ловить воробьев или раков?

Небесный дар не мог ничего возразить и только с ненавистью думал о матери, а когда ссылался на нее, они находили свой ответ: Мать? Так она же не умеет быстро бегать. Только захочет шлепнуть тебя, ты давай деру, и она не догонит! — А если потом есть не даст?

— Ну и не ешь. Еще сама пристанет к тебе с едой. А если не пристанет?

— Стащи какую-нибудь пампушку и набей брюхо! Только слушая все эти разговоры, Небесный дар начинал понимать, как ему стать мужчиной. Когда они возвращались от Хэев, он первым делом спрашивал отца, нельзя ли ему по дороге сиять курточку. Отец не возражал. А дома Небесный дар снимал даже туфли с носками и пробовал ходить босиком. Проверку он начинал с кормилицы, заглядывая на кухню.

— Ты что, пащенок, шлепка захотел?

«Шлепка? — думал Небесный дар. — Я умею бегать». И как ни в чем не бывало мчался в комнату матери, высоко задрав нос в знак полной независимости.

— Ишь чему научился! — гремел первый гром. — Кто тебе разрешил ходить босиком?

Небесный дар притворялся глухим, принимая бой.

— Я тебе говорю. Немедленно надень туфли с носками!

— Но хочу!

Мать белела от изумления:

— Тогда… тогда… я не дам тебе есть!

— А я стащу какую-нибудь пампушку и набью себе брюхо! — кричал по инерции Небесный дар, но уже чувствовал, что ему не хватает опыта. Поражение неизбежно, и стать мужчиной не так легко.

В конце концов ему приходилось надеть и носки, и туфли, признать свой грех и получить еду. Еда эта казалась почти безвкусной, но ничего не поделаешь: с мамой нужно обращаться осторожно. Да и желудок его предал, не поддержал вовремя!

Никто с ним больше не играл. Ворота крепко заперты, а во дворе одни взрослые. Тигренок хоть и хороший, но тоже не ребенок. Небесный дар часто видел детишек Хэя, — к сожалению, только во сне.

Ему оставалось лишь искать приключений во дворе. Комната Тигренка была у ворот, и он часто приходил туда играть, особенно когда мама спала днем или отсутствовала. Рядом с этой комнатой стояла сторожка, всегда закрытая. Тигренок поднимал его и сквозь дыры в оконной бумаге показывал сторожку — там было темно и таинственно. Здесь хранились отходы торговой деятельности господина Ню: старые вывески, остатки товаров, всякие счета… Небесный дар немного боялся этой сторожки и в то же время мечтал проникнуть туда, но пока тщетно. Напротив сторожки была стенка с дверью, а за ней — двор с тремя флигелями. Перед одним из них росла айва, дававшая некоторый материал для игр. Однажды с нее упали два маленьких зеленых плода, Небесный дар подобрал их и играл с ними целых три часа. Между этим и другим флигелем был кривой проход, который, с точки зрения Небесного дара, представлял большую стратегическую важность. Через него носили воду, уголь, ходила бывшая кормилица, потому что она жила рядом с кухней и угольной кладовой. Небесный дар часто прятался за кучей угля и неожиданно кричал на проходивших, а они подпрыгивали от страха. Но однажды Цзи из-за этого выронила из рук чайные чашки, так что развлечение пришлось прекратить.

В этом маленьком мирке он вращался с утра до вечера, и, хотя время от времени открывал для себя новые вещи, никто но мог разделить с ним радости этих открытий. Иногда ему самому приходилось превращаться в двух или даже в трех человек и бегать из стороны в сторону, чтобы поддержать в себе огонек жизни. Набегавшись, он садился на ступеньки, устремлял глаза в небо или в землю и печально думал: «Некому играть с тобой, Небесный дар!»

Цыпленок, похожий на желтый бархатный комочек, очень красив; петух с пышным опереньем тоже красив, но молодой петушок во время линьки просто невыносим: голова почти лысая, ноги длинные, зад голый, немногочисленные перья топорщатся… У детей тоже бывают такие периоды, даже у будущих героев. Говорят, например, что «в семь-восемь лет ребенок противнее собаки», потому что в это время он начинает весь вытягиваться, топкие руки и ноги как восковые, на лице веснушки, нос сморщен, зубы вдавлены, ресницы постоянно падают. В день он меняется по три раза, по главное остается неизменным — несносность. Его внутренний мир не отстает от внешнего облика. Развивая свою речь, он с утра до вечера, если не ест и не пьет, то болтает. Обо всем у него свое мнение, врет без передышки, энергии хоть отбавляй, валится спать, только устав до изнеможения. А едва проснется, как все ему надо трогать, бить, пинать — пока туфли не разорвет, не успокоится.

Когда разговаривает, обязательно морщит нос, щурит глаза, кашляет, втягивает голову в плечи, норовит сесть верхом на собаку или помочиться. Вечно голоден. Орет так, будто мозг сверлит, а иногда нарочно заикается. Взгляд острый, все чужие недостатки подмечает: у этой тети на халате дырка, у той тети грязь за ухом… А йотом публично докладывает о своих наблюдениях, завершая великую миссию несносности. Довольно смел, хитер и жесток — в общем, несносен во всем.

Небесный дар как раз достиг этого возраста — семи лет. Его пухлые щечки, словно по плану, ввалились, чтобы выделить тонкие губы. Свои передние зубы он торжественно похоронил под айвой, время от времени откапывал их и разглядывал. Его ноги еще больше искривились и вытянулись, так что казалось, будто он ходит на цыпочках. Руки тоже вытянулись и болтались вдоль туловища, даже когда он не ходил. Маленькие глазки были похожи на катящиеся горошины, нос был задран так, точно хотел увидеть собственные веснушки. Плоская голова ходила ходуном, тоненькая шея напоминала перышко лука.

Госпожа Ню не очень огорчалась переменам, потому что дети всегда должны меняться. Она помнила, что ее младший брат в восемь или девять лет походил на тощего зайца, а к шестнадцати годам превратился в настоящего богатыря. Пустяки. Но она никак не думала, что Небесный дар перестанет воспринимать ее поучения, что он будет несолидным не только внешне, но и внутренне, начнет вести себя как сущая обезьяна. Вот это ее огорчало. Она совершенно не выпускала его со двора, чтобы он не нахватывался дурного, так он стал взращивать это дурное изнутри! Чем больше она учила его скромности, тем упрямее он прыгал и скакал. Чем активнее она требовала от него соблюдения приличий, тем более дерзко он говорил, даже округлял глаза. Кто его этому научил? Она никак не могла взять в толк. К столу его приходилось звать по нескольку раз; чтобы умыть ему лицо, требовалось минимум два человека; не даешь фруктов — ворует. И смелости паршивцу не занимать: ты ему фразу, он тебе две. Или вовсе молчит, слова из него не выжмешь, сидит в углу и щурится. Бить бесполезно, да и руке больно — костлявый очень.

Больше всего ее злило то, что он постоянно советовался с Тигренком. Когда Тигренок увидел, что у Небесного дара выпали все молочные зубы, он перестал считать его ребенком и начал называть братцем. Это новое обращение очень нравилось Небесному дару, и он кричал, едва оказываясь у сторожки:

— Братец, расскажи мне какой-нибудь анекдот!

В действительности Тигренок не знал никаких анекдотов. Он просто сваливал в кучу всякую околесицу, вычитанную из авантюрных или судебных романов типа «Дела судьи Ши», и не без юмора преподносил ее. Его любимый герой стал и героем Небесного дара: Хуан Тяньба[10] умел обеими руками метать и ловить боевые топоры, блестяще владел мечом, совершал головокружительные прыжки. Небесный дар считал, что раз Тигренок привязан к Хуан Тяньба, значит, он и сам герой — сильный, ловкий, умный, поэтому и советовался с ним во всем. И у Тигренка действительно каждый раз находился ответ.

— Братец, я хочу спросить у тебя одну вещь, — говорил Небесный дар.

Удивительно, но в такие минуты он не казался несносным.

— Спрашивай, братец, — очень серьезно отвечал Тигренок.

— Я хочу купить меч. На улице ведь продаются всякие мечи, пики, маски, куклы. Но куклы мне, конечно, не надо, я хочу первым делом меч, — Из-за отсутствия зубов Небесный дар произносил слово «меч» с большим трудом, окатывая Тигренка брызгами слюны. — А вдруг мама денег не даст?

— Такой меч, как у Хуан Тяньба? — вторил ему Тигренок. Небесный дар весело смеялся, затыкая языком дырку в зубах.

Тигренок задумывался:

— Иди лучше с отцом и, как дойдете до лотка, не двигайся с места. Говори: «Папа, погляди, какой красивый меч!» Но не говори, что он тебе нужен, а просто хвали изо всех сил. Чуешь? Если папа его купит, матери скажи, что это он сам купил, а не ты просил. И глазами как-нибудь поиграй…

— А если папа не купит?

— Не отходи от лотка, и все!

— А как же топорики?

— Их можно не покупать. Вместо них сойдут и камешки. Да и меч можно изобразить. Смотри!

Тигренок перекинул метелку из правой руки в левую:

— Левой отражаю вражеский меч, правой перехватываю его топорик и бросаю. Упражняйся!

Небесный дар, напрягшись, поймал метелку и, сверкая глазенками, немного раскрыв рот, стал повторять прием. Повторял он хоть и слабее, но не так уж плохо, с бывалым видом.

Отец, разумеется, купил ему меч — бамбуковый, покрытый серебряной краской. Небесный дар до одурения упражнялся с ним и импровизированными топориками в маленьком дворе и проткнул несколько дырок в оконной бумаге Цзи. Он был несказанно благодарен Тигренку за советы, а госпожа Ню негодовала еще больше.

Но иногда ей и самой приходилось прибегать к помощи Тигренка, потому что Небесный дар уже ощутил свою силу, хоть и походил на ощипанного петушка. Он недаром задирал свой нос, умел нарочно быть надоедливым, и чем большие препятствия встречал, тем активнее старался их преодолеть. Поскольку госпожа Ню не очень считалась с чужими мнениями, войны становились неизбежными. Однако теперь в этих воинах чаще терпела поражения мать, потому что она слишком обращала внимание на мелочи, а сын действовал грубо и до конца.

— Небесный дар, войди в дом — на улице слишком Жарко! — Ничуть не жарко! — огрызался он, с, увлечением наблюдая за битвой муравьев.

— Ну что за мальчишка! Я же тебе добра желаю…

— Даже на муравье и нельзя поглядеть?!

Добро и зло каждый понимает по-своему, к тому же что за добро — отвлекать человека от интересного занятия?

— Говорю тебе, войди в дом!

— И не подумаю! — Небесный дар давил трех красных муравьев, помогая черным.

Все, война объявлена. Надо бы побить мальчишку, но в такую жару пускать в ход руки слишком хлопотно. К тому же выбежишь из дома, а он удерет — только опозоришься.

— Тигренок! — кричала госпожа Ню, но не слишком громко, чтобы не уронить своего достоинства. — Поиграй с Небесным даром, не позволяй ему перегреваться на солнце!

Тигренок появлялся и что-то шептал мальчику на ухо.

— Пойдем в подворотню? — оживлялся Небесный дар и уходил с другом.

Мать тоже скоро выучилась некоторым приемам, но не очень тонким:

— Небесный дар, иди сюда, здесь есть бананы!

Мальчик не отвечал. Подумаешь, бананы! К тому же многолетний опыт подсказывал, что фрукты лежат на подносе только для гостей, а есть их нельзя.

Чтобы усилить приманку, мать действительно шла за бананами. Но что это?! У персика откушен кусок! У второго, третьего… У трех персиков откушено по куску!

— Небесный дар, кто это сделал?!

— А, ты о персиках, — невинно закатывал глаза мальчик. — Но ведь я откусил только три раза. Вместе и один персик не наберется…

Мать начинала плакать. Вырастила чужого ребенка, а он оказался таким негодяем. И даже сказать, пожаловаться некому!

Небесный дар приходил в смятение: доводить мать до слез он не собирался. Не зная, что делать, он бежал на своих кривоватых ногах к Тигренку:

— Братец, помоги, мама плачет!

— Почему?

— Да я спер персики.

— Сколько?

— Три. А точнее, от каждого откусил но разу. Там и одного персика не наберется.

Он надеялся, что ему уменьшат наказание, но персики — это такая штука, что за них можно и больше получить.

Вдвоем они бежали к Цзи и просили успокоить госпожу. В результате мать еще больше расстраивалась, потому что даже Цзи не знала, что Небесный дар — подкидыш, а не просто приемыш. Ей невозможно было объяснить все благородство госпожи Ню. А тут три больших персика — и все испорчены!

С величайшим трудом успокоив ее, Небесный дар с Тигренком подробно обсуждали случившееся. Мнение Тигренка было следующим:

— Если бы я хотел стащить персик, то съел бы только один. Твоя ошибка в том, что ты откусил сразу от трех.

— А может быть, попросить отца, чтобы он купил маме эти проклятые персики?

— Годится!

После истории с персиками мать решила засадить Небесного дара за учение. Это был такой контрудар, которого не выдержал бы никто.

По мнению госпожи Ню, ребенка нужно было учить не столько грамоте, сколько приличиям. Конечно, будущий чиновник должен знать иероглифы, но сколько именно он должен их знать, госпожа не представляла. Одно она знала точно: всякий воспитанный ребенок обязан вести себя как маленький взрослый. Поэтому она решила пригласить домашнего учителя: находясь рядом с ней, он будет выполнять ее указания и станет ее помощником.

Господин Ню не очень одобрял идею учебы, но против намерений жены никогда не выступал. Для его торговых планов было достаточно научить мальчика считать, а это он мог сделать и сам, потому что любил пощелкать на счетах. Правда, считал он не очень хорошо, но зато звонко. Если жена пригласит учителя, ничего; если удастся сберечь деньги, тоже неплохо. Но еще лучше отдать пария п школу. Тут у господина Ню был свой интерес: если Небесный дар будет учиться в школе, кто-то должен его туда водить, а это, ясное дело, отец. Когда сын шел с ним по улице, господин Ню чувствовал, что есть кому передать свою торговлю и свой капитал. Как бы он пи был беспечен от природы, он не мог полностью забыть о смерти, о том, что после нее его деньги, чего доброго, будут растрачены на покупку какой-нибудь дутой славы. Но жена была очень тверда и не хотела, чтобы Небесный дар шел в школу, где он может набраться дурного от всяких неотесанных ребят. Она знала, что ее отпрыск несносен, однако считала, что даже при этом он гораздо лучше всех других детей. К тому же домашний учитель будет помогать ей и обязательно устранит несносность Небесного дара.

В результате господин Ню пожертвовал своим мнением и горячо принялся за поиски домашнего учителя. Он поступил как великим политик, а это свидетельствует о том, что бояться десны иногда бывает полезно. Уже давным-давно кто-то внушил супругам, что самыми лучшими учителями являются уроженцы провинции Шаньдун, поэтому господин Ню спросил одного из своих друзей:

— Не знаешь ли ты какого-нибудь шаньдунца, который мог бы преподавать?

Вскоре тот ответил, что ему нашли такого. Он действительно шапьдунец, но может ли преподавать — пока неизвестно. Рекомендовавший его думал, что господину Ню нужен слуга или посыльный. Когда они наконец увиделись и господин Ню спросил о преподавании, шапьдунец ответил, что можно попробовать: он еще помнит кое-что из того, что учил в детстве. Потом он служил в лавке «Счастье и процветание». Услышав об этой лавке, господин Ню восторженно ахнул:

— О, это надежная фирма! Хорошо, пойдете ко мне. «Счастье и процветание»! — Он никак не мог расстаться с этим волшебным названием. — Хозяину этой лавки Мэн Цзыдуну сейчас, наверное, уже больше восьмидесяти? Таких торговцев теперь не найдешь, не найдешь!

Шапьдунец (его звали Ван Баочжай) служил в «Счастье и процветании» счетоводом. К слову сказать, старого хозяина этой лавки действительно уже нельзя было найти, потому что три или четыре года назад он умер.

Ван Баочжай был человеком сорока с лишним лет — высоким, большеглазым и с резким шаньдунским акцентом. Слово «туй» (нога) он произносил «дуй» (куча), слово «жэнь» (человек) превращалось у него в «инь» (серебро), что для торговца было особенно уместно. Но о жаловании или подарках на праздники, он не пожелал говорить, демонстрируя щепетильность, характерную именно для шаньдунских торговых людей:

— Что вы, старший брат Ню! Мы серебры (то есть люди) нам, сколько положите, столько и хорошо! Если я буду недоволен, пусть буду с позором уволен! — В минуты возбуждения учитель Ван говорил в рифму.

Господин Ню, не посмев предложить ничего конкретного, решил улизнуть со сцены и пошел советоваться с женой. Она несколько усомнилась в учености и педагогическом опыте Вана.

— Что ты! — воскликнул муж. — Он же был счетоводом в лавке «Счастье и процветание». В самом «Счастьи и процветании»!

Госпожа подумала, что в недостатке опыта, пожалуй, есть снос преимущество: она сможет учить одновременно и Небесного дара, и его учителя. Поэтому она согласилась и положила шаньдунцу тридцать юаней в год плюс по два юаня на три главных праздника и еда три раза и день. Поселили его и сторожке, там же выделили и комнату для занятий.

— Все хорошо, только наградных маловато! — осмелился на критику господин Ню.

Праздничных! — оборвала его жена, усмотрев в слове «наградные» излишне торговый дух. — Потом поглядим. Если учить будет хорошо, еще добавим.

Занятия было решено начать первого августа, почти на семилетие Небесного дара.

Учеба, книги, приглашение учителя, который за проступки будет бить… При этих словах Небесный дар даже есть не мог спокойно. Что такое книги? Госпожа Ню хоть и считалась чиновницей, однако у нее не было никаких книг. Только господин Ню иногда раскрывал песенник, да и то лишь для того, чтобы побыстрее заснуть. Этот песенник читался уже много лет, но в один прекрасный день вполне мог быть использован на обертку. В результате Небесный дар не знал, что такое книги, и тем более но знал, зачем их читать. Слово «учитель» тоже звучало для него необычно и страшно — почти как «тигр»: недаром оно рифмовалось со словом «мучитель».

Он решил посоветоваться с Тигренком:

— Братец, а для чего учатся?

— Чтобы стать чиновником. Если будешь плохо учиться, тебя начнут бить линейкой!

Небесный дар похолодел.

— А что такое учитель? — жалобно спросил он, надеясь, что это все же хоть что-то пристойное.

— Человек, который учит. Он-то и держит линейку, — ответил Тигренок, решив говорить только правду, как бы кошмарна она ни была.

Глазенки Небесного дара наполнились слезами. Он долго молчал, потом снова спросил:

— А мне можно его бить?

— Нельзя. Он большой, так что тебе с ним не справиться.

— Братец, а ты мне не поможешь?

Тигренок опешил: еще не хватало ему бить учителя! Не в силах помочь другу, он отрицательно качнул головой, и Небесный дар заплакал.

Первое августа неумолимо приближалось. Небесный дар раз по семь на дню спрашивал Тигренка: Сколько дней осталось?

— Много, еще три дня! — отвечал Тигренок, стараясь успокоить несчастного друга и в то же время по-прежнему говорить правду. — Да ты не бойся, после уроков мы снова будем заниматься фехтованием. Хорошо?

Небесный дар слабо улыбался: какое может быть фехтование после избиений линейкой!

— А через три дня обязательно будет первое августа?

— Обязательно.

И не убежишь! Друзья сидели молча, дожидаясь страшного дня. Воображение Небесного дара работало вовсю: наверное, книги — это такие черти, а учитель — чудовище, которое ест детей. Чем больше он думал об этом, тем больше боялся и пика:; не мог понять: зачем, зачем к детям приглашают таких чудовищ? Зачем непременно нужно учиться?!

— И не позволят нам играть? Даже тихонечко играть не позволят? — спрашивал Небесный дар.

Его маленькое сердце разрывалось; он чувствовал, что игра — его неотъемлемое право. Почему же его лишают этого права, почему?

Тигренок, задетый за живое, вспомнил собственное детство:

— Тебе куда лучше, чем мне! Тебе сейчас семь, а я уже с, шести лет не играл. Некогда было играть: целый день помогал матери по дому, собирал угольную крошку, старые бумаги… А когда мне исполнилось восемь лет, мама умерла. — Он помолчал немного. — Да, восемь. Летом я торговал водой со льдом, а зимой — полупустым арахисом. В девять лет стал учеником в мастерской, где делают ножи. С утра до вечера раздувал мехи, потом снова начал торговать водой, убежал из мастерской, не выдержал жара и чада — у меня из-за них все ноги были в нарывах! Да и колотили. С двенадцати лет здесь работаю, делаю все подряд. Гебе в самом деле лучше. Так что не бойся: после уроков мы обязательно будем играть. И вообще мы с тобой друзья навсегда. Правда?

Небесный дар немного успокоился, по едва вошел в маленький дворик, как почувствовал, что сохранить это спокойствие будет трудно. Цзи, узнав, что он начинает учиться, вспомнила о своем умершем сыне и не могла не сорвать гнева на Небесном даре:

— Ты долго еще будешь протыкать мне окна всякими палками?! С утра до вечера крутишься ради него, а он… Ну ничего, теперь учитель за тебя возьмется! Если будешь шалить, он тебя побьет большой линейкой, а я попрошу еще добавить!

— Больно ему нужен твои просьбы, он сам тебе первой даст! — огрызнулся Небесный дар, но на душе у пего снова стало тяжело.

А тут еще мать со своими нравоучениями. Чем больше он избегал ее, тем чаще она попадалась ему навстречу.

— Ну теперь ты станешь учеником. Слышишь меня? Все нужно будет делать по правилам. Учитель очень хорошо мне сказал: если не будешь слушаться — битье; если не выучишь урок — битье. Так что берегись! Если будешь хорошо учиться, станешь чиновником и умножишь славу наших предков. Слышишь меня?

Небесный дар был бы рад не слышать. Опустив голову со своим вздернутым носом, он хотел плакать, но не смел и только молча, до белизны стискивал себе пальцы.

Последняя надежда была на отца. Цзи слишком бестолкова, мать рассуждает в основном о будущем: как он станет чиновником, что будет после ее смерти и прочее. Тигренок с ним искренен, но ведь он не приглашал учителя и не знает, какой он. Надо спросить отца.

— Папа, папа!

— Что, малыш? Садись! — Господин Ню страшно любил, когда его называли папой, и после этого был готов на все.

— Когда придет учитель?

— Первого августа.

«Да, это правда!» Сердце Небесного дара было готово выпрыгнуть:

— А он дерется?

— Я не знаю. — Господин Ню сказал правду.

Бывший счетовод лавки «Счастье и процветание» показался ему очень миролюбивым, ио, если хозяйка подговорила его, он может проявить себя и по-другому. Он высокий, здоровый, и если начнет бить, то всерьез. Господин Ню говорил с ним только о жалованье и наградных, не подумав о проблеме битья. Теперь он чувствовал себя немного виноватым перед Небесным даром. Ему не хотелось, чтобы его сына били, но поделать с женой он ничего не мог.

— Мы должны посоветоваться, — сказал он извиняющимся тоном.

Небесный дар уловил его слабость и произнес, как это умела делать в ответственные моменты Цзи:

— Если учитель будет меня бить, то я умру!

— Нет уж, не умирай! — Господин Ню затеребил свою выцветшую бородку. — Вот что, я поговорю с учителем, чтобы он тебя не бил. А если будет бить, то я уменьшу жалованье!

У Небесного дара немного отлегло от сердца:

— Выходит, учитель тоже получает жалованье? Тогда и я могу его уменьшить.

Настало первое августа. Небесный дар то снова боялся, то смелел, то думал, что учитель — это чудовище, то размышлял, как бы уменьшить его жалованье. Ему надели парадную курточку, и его лицо пошло красными и белыми пятнами. Он ждал прихода учителя с таким же замиранием сердца, как ждут удара грома после вспышки молнии.

Наконец учитель пришел. У Тигренка, доложившего об этом, даже голос немного дрожал. Небесный дар не решался взглянуть на вошедшего, но йотом все-таки поглядел краешком глаза. Оказывается, обыкновенный человек, только очень высокий! На Небесного дара он не обращал особого внимания, а в основном беседовал с его родителями. Голос у него был такой зычный, что вся комната наполнилась жужжанием: Небесный дар слышал только это жужжание и не понимал, о чем они говорят. Все знакомые предметы внезапно изменили свой облик; даже фрукты на подносе больше не волновали его.

Госпожа Ню, решив проэкзаменовать учителя, спрашивала, по каким книгам он преподает. Учитель ответил, что он предпочитает начинать с «Троесловия», и заявил, что «Троесловие» вместе с «Четверокнижием» составляет «Пятикнижие»[11]. Господин Ню счел, что «Пятикнижие» слишком сложно для ребенка, но жена не согласилась:

— Чем сложнее, тем лучше. Если не идти вглубь, не станешь чиновником!

Все это для Небесного дара не имело значения, но следующие фразы, очень мягко произнесенные матерью, он уловил:

— Учитель Ван, прошу вас не только учить его, но и воспитывать. Это даже важнее. Если понадобится бить, бейте: без битья настоящего человека не получится!

— Он же еще слабенький, — тихо возразил господин Ню, но жена этого не расслышала.

Сердце Небесного дара упало. И не убежать никуда — сиди и жди ударов. Черт побери! Как раз в этот момент он услышал слова учителя:

— Первым делом поклонимся священномудрому! Небесный дар изумленно оглянулся, но не увидел вокруг ни священных, ни мудрых. Он не знал, что имеется в виду деревянная табличка с именем Конфуция, заранее приготовленная госпожой Ню и стоящая на столе. Перед табличкой были расставлены курительница с подсвечниками и пять тарелочек с фруктами. Господин Ню зажег длинную ароматную саечку и воткнул ее в курительницу. Госпожа подтолкнула Небесного дара к подушке перед столом:

— Поклонись священномудрому девятью поклонами и попроси, чтоб он научил тебя, оберегал твою память и разум!

Небесный дар с тихо бьющимся сердцем глядел сквозь ароматный дым, видел только деревянную табличку, кланялся ей и начинал понимать, что это не обычное дерево, а священно мудрое.

После этого должен был состояться обряд поклонения учителю. Ван Баочжай хотел скромно уклониться от него, но госпожа Ню заявила, что без обряда никак нельзя:

— Сядьте, пожалуйста, уважаемый! Ведь учитель — все равно что отец…

Ван Баочжай кое-как выполнил все, что полагалось, и даже вспотел от натуги. Небесный дар ничего не понимал.

Потом все пошли осматривать комнату для занятий, которая называлась кабинетом. Небесный дар высматривал только одно: есть ли тут линейка. Вот она, на столе! В два вершка шириной, длинная, как курительная трубка. Учитель взял ее и потряс:

— Как раз по руке, мой ученичок!

Небесный дар решил, что все начинается, и с побелевшими от страха губами спрятался за отца. Тот засмеялся и объяснил, что господин Ван просто пошутил. Увидев, что учитель действительно кладет линейку, Небесный дар тоже засмеялся, но вымученно, как приговоренный к смерти.

Мать отправилась к Цзи проверять еду, потому что сегодня все блюда были взяты из ресторана и каждое из них требовалось подогреть по-особому. Цзи совершенно сбилась с ног, боясь, что блюда будут не так красивы, как вначале, поэтому госпожа и решила все проверить самолично.

Господин Ню остался беседовать с учителем в кабинете. Небесный дар стоял возле них в своей нарядной курточке и переминался с ноги на ногу, точно засыпающий цыпленок. Он не очень понимал смысл их разговора, но слова были удивительно знакомыми — совсем как во время бесед отца с его обычными гостями: лавка, рынок, налоги, закупка товаров, проценты… «Может быть, это и есть книги?» — думал он.

Ван Баочжай прекрасно умел говорить и, похоже, нашел с хозяином общий язык. Преподавание его совершенно не интересовало, он лишь хотел использовать его как предлог, чтобы господин Ню одолжил ему деньги на открытие лавки. Но сначала полагалось просто побеседовать, потом поесть… Ничего, постепенно договорятся.

Во время пира Тигренок внес закуски и показал Небесному дару язык, показал добродушно, без всякой задней мысли, но мальчик не выдержал и расплакался.

— Не плачь, малыш, ноешь лучше с учителем! — начал успокаивать его отец.

— Не хочу есть! Не нужен мне никакой учитель!

— Тигренок, уведи его и поиграй с ним!

Когда Тигренок взял Небесного дара за руку, все страхи и обиды в мальчике всколыхнулись, и слезы градом закапали на парадную курточку.

— Ну довольно, довольно! Если мать увидит, как ты капризничаешь, она, чего доброго, не даст нам играть, — промолвил Тигренок. — Вытри слезы! Вот хорошо. Так на чем мы в прошлый раз остановились? В кого Хуан Тяньба метнул свои топоры?

Вспомнив о Хуан Тяньба, Небесный дар сразу приободрился. Они поиграли немного, потом Тигренок сказал:

— Я еще новые закуски должен нести!

Небесный дар не стал удерживать его, а только попросил:

— Если там будут фрикадельки, захвати парочку для нас с тобой!

На следующий день начались занятия. Мальчик никак не мог запомнить первую фразу из «Троесловия»: «Человек по природе склонен к добру». Учитель Ван, тараща свои огромные глаза, буквально истер себе язык, но все было напрасно. Ван вообще-то не отличался терпеливостью, и только нежелание ссориться с господином Ню мешало ему наорать на Небесного дара. С другой стороны, мальчик производил такое жалкое впечатление, что Вану хотелось пошутить с ним, но тут он боялся уже госпожи Ню. Он никак не думал, что преподавание — столь сложная штука! Ничего не поделаешь, придется повторять: «Человек по природе склонен к добру», «Человек по природе склонен к добру»… Повторив это раз пятьсот пятьдесят, он совсем зарапортовался и произнес: «Целый век но погоде пес кусает свинью».

— Учитель, я запомнил! — радостно воскликнул Небесный дар. — «Целый век по погоде пёс кусает свинью»! Я обязательно расскажу это Тигрёнку. Едва человек из-за погоды спрятался, как выскочил пёс и укусил большую свинью!

Ван не посмел громко захохотать — тем более что одновременно ему хотелось плакать. Он попытался поправить Небесного дара:

— Не целый пек, а человек; не погода, а природа; пса и свиньи там вообще нет.

— А что такое «по природе к добру»? — осмелев, спросил мальчик.

Учитель замялся:

— Так в книге записано. Ты не спрашивай, а запоминай!

Небесный дар больше не спрашивал, но фразу о псе, кусающем свинью, запомнил намертво и ни разу ее но исказил. Учитель весь вспотел от страха: что делать, если госпожа услышит такое?

— Ладно, давай писать иероглифы! — решил он. Небесный дар тоже считал, что писать иероглифы гораздо интереснее, чем зубрить книги. Тут и кисть, и тушь, и тушечница, и бумага в красную клетку — и все можно потрогать! Учитель велел ему первым делом взять кисть. Мальчик ухватил ее всей пятерней, но учитель не стал возражать: все равно ничего не поймет, пусть пишет как ему удобнее. Небесный дар обмакнул кисть в тушь, и копчик кисти сразу раздулся, словно наевшийся паук. Потом, склонив набок голову, он начал усердно тыкать кистью в красные клетки на бумаге. Сделав таким образом несколько клякс, он обнаружил, что тушь на кисти высохла, сунул кисть в рот, послюнил ее, а затем вытер рот рукой. На лице тотчас выросли усы. Снова сделал две кляксы, уже не такие черные. Это ему не поправилось, и он начал соединять кляксы между собой, чтобы получились человечки. Кого же нарисовать самого противного? Ага, маму!

Он изобразил большую голову с маленькими ножками, начал рисовать дальше, но учитель не обращал на него ни малейшего внимания, а глядел в потолок и размышлял: «Если господин Ню даст три тысячи, это будет сказочным залогом за лавку. Даже если даст только две тысячи, тоже ничего, можно будет еще товару купить и витрину сделать. В общем, лавка выйдет что надо! А преподавание совсем не по мне. Еще день-два можно повозиться с мальчишкой, но чтобы всю жизнь…» Он взглянул на Небесного дара: «Рисует человечков! Ну и пусть себе рисует, лишь бы не шумел… Хорошо бы получить заем еще до середины августа — до праздника осени. Тогда молено снять дом подешевле, все как следует прибрать, заплатить налог, дождаться разрешения и к началу сентября уже открыть лавку, чтобы удобнее было закупать товар на зиму. Да, надо будет написать письмо Лю Девятому и спросить его о ценах на шерсть!»

Ван взял кисть, капнул в тушечницу немного воды, взбил ее кистью до черных пузырей и, степенно закатав рукава, начал писать. Иероглифы получались у него то толстыми, то топкими, и все были связаны между собой, точно цепочка маленьких крабов. Небесный дар затаил от восторга дыхание: как здорово пишет учитель! Он прекратил рисовать человечков и стал подражать его движениям, очень быстро, даже быстрее, чем тот.

Кончив писать, учитель тихонько прочел написанное вслух; Небесный дар тоже пробурчал что-то, водя пальцем по своим строчкам. Это было довольно интересно.

Вплоть до праздника осени Небесный дар так и не выучил ничего из «Троесловия», но отношения с учителем установил неплохие. Слова «человек по природе склонен к добру» по-прежнему звучали у него как «целый век по погоде пес кусает свинью». Кроме того, он научился некоторым шаньдунским выражениям и очень звонко произносил «дуй» (куча) вместо «туй» (нога) или «инь» (серебро) вместо «жэиь» (человек). Прекрасно подражал излюбленным движениям учителя: закатывал рукава, вытирал лоб носовым платком, кашлял, таращил глаза. Писал большие кляксы, думал, что это иероглифы, и очень прогрессировал в изображении человечков: если он рисовал на лице только рот, это была Цзи, а если только глаза — учитель Ван. Иногда, рассердившись на Цзи, он делал ей совсем маленький рот, в виде точки, и добавлял при этом:

— Посмотрим, как ты теперь будешь есть!

Праздник осени был первым, когда полагалось дарить учителю подарки, хоть он и преподавал всего полмесяца. Но госпожа Ню отказалась дарить. Что это за учитель?! Прошел всего две страницы, позволяет ученику рисовать человечков, не бьет его. Нет, никаких подарков! Бели хочет, может искать другое место.

— По он очень хорош с Небесным даром, — вступился муж.

— Нельзя потакать детям!

Учитель никак не реагировал на то, что ему не дали подарка. Это очень расстроило госпожу Ню: некоторые люди не понимают намеков и ждут, пока им не скажут все в лицо. Да, она обязана сказать ему, что так продолжать нельзя! Ей очень не хотелось делать этого, по другого выхода нет.

А учитель вовсе и не думал о праздничных подарках, его беспокоило лишь то, как бы довести до конца дело с господином Ню. Тот уже одобрил его намерение открыть лавку и обещал одолжить необходимую сумму, только срока не назначил. Учителю приходилось терпеливо ждать, потому что выколачивать деньги — не самое веселое дело. Как только получит их, сразу перенесет свои пожитки, а пока придется тянуть резину с Небесным даром. Все, что говорила ему госпожа Ню, он миролюбиво поддерживал:

— Да, да, правильно, надо бить! И больше учить! Успокойтесь, госпожа, я все так и сделаю…

Он прекрасно знал, что не станет бить Небесного дара: рука не поднимется, но знал и другое, что вынужден лгать, и часто краснел, вспоминая об этом. Деньги получать нелегко, он не может выпустить из рук господина Ню.

Скоро они с учеником стали добрыми друзьями. «Троесловие» продвигалось очень медленно, но зато Небесный дар узнал много других вещей. Ван рассказывал ему о своей родной провинции Шаньдун, где есть прекрасный город Цзинань, о древнем герое Цинь Цюне, которого называют также Цинем Вторым, о башне, где собирались его друзья. Отсюда учитель перешел к роману «Сказание о династиях Суй и Тан», купил его литографическое издание и сверялся по нему в своих рассказах. Польше всею Небесный дар зауважал Ли Юаньба, который боевым молотом сумел потрясти целую гору. Еще учитель рассказывал, что в Шаньдуне есть знаменитая гора Тайшань, города Циндао и Яньтай… Воображение Небесного дара разыгралось в полную силу: горы, море, яньтайскне яблоки… Оказывается, на свете существует не только их двор с единственной айвой!

— А много в Яньтае яблок?

— Много. На десяти или двадцати ли посажены. Когда они цветут, взгляд не может охватить их. Кажется, будто белые облака спустились на землю!

Небесный дар не мог вымолвить ни слова и жалел, что не может немедленно перелететь в Яньтай и поглядеть на безбрежные яблоневые облака. Он вовсе не хотел есть эти яблоки, только посмотреть на их цветы.

— До Яньтая дальше, чем от наших ворот до лавки господина Хэя?

— Намного дальше! Повсюду цветы! А в июле уже начинают поспевать яблоки: одни белые, другие наполовину красные, кругом зелень. Когда смотришь, кажется, что это цветной ковер. Издалека видно.

— Как красиво!

— А как ароматно и вкусно!

— Как же добраться до Шаньдуна?

— Поездом. Отсюда третьим классом за шесть с небольшим юаней можно доехать до Цзинани. От Цзинани двести ли до горы Тайшань. На Тайшани очень холодно, даже летом надо надевать ватный халат!

— А что такое поезд? — смущенно спросил Небесный дар. К сожалению, учитель не очень разбирался в технике и не смог объяснить ему устройство поезда. Он только описал его:

— Представь себе цепочку железных домиков, в каждом домике есть сиденья. Раздается гудок, и один домик начинает тянуть за собой другой, вся цепочка бежит вперед.

Неплохое описание, во всяком случае интереснее «Троесловия»!

Так прошло полгода. Небесный дар почти не научился грамоте, по мыслить стал шире. Он часто вспоминал красивые, ароматные и вкусные яблоки, которые нельзя охватить взором, представлял себе гору Тайшань, уходящую вершиной в облака, бегущие железные домики, богатыря, потрясающего своим молотом гору… Он почувствовал прелесть учения. А что касается «Троесловия», то Ван купил ему уже три экземпляра этой книжки, потому что Небесный дар слюнил пальцы, когда листал ее. В первый раз уголок страницы загнется, во второй раз вообще оторвется.

— Проклятая книжка! Опять разорвалась! — ворчал Небесный дар, но фактически он был недоволен самим собой.

— А ты тихонечко листай, уголки страниц приподымай, тогда и не порвется.

Действительно, так было лучше, поэтому третий экземпляр остался цел. Когда требовалось листать быстро, Небесный дар сдерживал себя:

— Учитель, дайте мне, пожалуйста, старую книжку. Посмотрите, как я мгновенно листаю!

Листал он в самом деле мгновенно и был очень доволен этим. В результате оба старых экземпляра предназначались исключительно для удовлетворения страсти Небесного дара.

Бамбуковая линейка по-прежнему лежала на столе, но мальчик уже не боялся ее. Однажды он даже спросил учителя:

— А почему вы никогда не пользуетесь ею?

— Что, руки чешутся? — засмеялся учитель. — Просто не люблю никого бить, у меня ведь тоже есть дети. — Он перестал смеяться. — Мой третий — твой ровесник. Ты в каком месяце родился?

— В августе, сразу после праздника осени. Помните, вы меня тогда еще от уроков освободили?

— Ах да, правильно. А мой третий в апреле. Немного, постарше тебя.

— А где он?

— Дома. — Учитель долго молчал. — Торговлей трудно заниматься!

Небесный дар не совсем понял, при чем тут торговля, но заметил, что учитель чем-то расстроен, и не стал продолжать спои расспросы. Вместо этого он быстро натер тушь и стал писать. В результате все вокруг было измазано тушью, даже за ушами Небесного дара оказалась тушь.

В конце года стало ясно, что больше учитель на своем месте не удержится. Правда, госпожа Ню сказала сухо: «Двадцать третьего мы приглашаем вас на жертвоприношение очагу», но это уже было только для проформы. К счастью, накануне господин Ню тайком от жены одолжил ему тысячу юаней. Учитель собрал свои пожитки, но не хотел, чтобы Небесный дар знал об этом. Перед уходом он дал юань Тигренку:

— Купи Небесному дару какую-нибудь игрушку, а остальное возьми себе. Я считаю, что он хороший и умный мальчик!

Узнав, что учитель больше не придет, мальчик долго сидел один в комнате для занятий. Ван был почти единственным его другом, и вот этот друг ушел! Небесный дар не любил читать вонючее «Троесловие», но любил слушать рассказы Вана о Шаньдупе, о Циндао, о яньтайеких яблоках. Все это он представлял себе как живое, но Ван ушел, и он мог только вообразить, как тот таращит свои большие умные глаза, улыбается, закатывает рукава и говорит: «Там сплошные яблони, даже взглядом не охватить!»

Небесный дар вообразил все это очень похоже, однако взглянул на стул учителя — никого там нет. Ему казалось, что он слышит его смех, его шаньдунские словечки, а человека не видно. «Почему так получается: только полюбишь что-нибудь, а оно исчезает?» — думал он.

Пришел новый год, и появился новый учитель — Ми. Он тоже был шаньдунцем, но «несчастным шаньдунцем», как прозвал его Тигренок. Этот учитель действительно кормился преподаванием, причем больше двадцати лет, и был нарасхват. Мало кто из жителей Юньчэна не знал о нем. Он был еще выше учителя Вана, но с большим животом и жирной головой, от которой всегда исходил какой-то запах. Он смог бы существовать в любых условиях и учить любых детей, потому что был способен замучить кого угодно. Старый холостяк и, вероятно, убежденный женоненавистник, он больше всего на свете любил сечь детей.

Услышав о том, что пришел новый учитель, Небесный дар уже не так боялся идти на урок, как в самый первый раз. Дружба с Ваном позволила ему думать, что новый учитель тоже станет его другом. У него не было маленьких друзей, оставалось только искать любви взрослых, поэтому он пошел на занятия с радостью. Но когда он увидел Ми, его сердце похолодело. На стуле, жалобно скрипевшем под тяжестью грузного тела, сидел человек с жирным лицом, шумно дышал и беспрерывно двигал челюстями, как только что вылезший из воды крокодил.

— Дай сюда книгу! — сказал он, разинув рот, и снова задвигал челюстями.

Небесный дар, дрожа, приблизился и положил перед ним «Троесловие».

— Докуда дочитали?

Небесный дар перевернул две страницы и маленьким пальчиком указал, на каком месте они остановились.

— Повторяй наизусть! — прогремел крокодил, не переставая двигать челюстями, как будто готовясь схватить свою Жертву.

Небесный дар произнес несколько строк и запнулся. Крокодил огромной лапищей сбросил книгу со стола:

— Подбери и читай! Если и после этого не сможешь повторить наизусть, получишь десять ударов линейкой по руке. Понял?

Рот закрылся, челюсти снова задвигались, а тело осталось неподвижным, как огромная корзина с жиром.

По маминым правилам Небесный дар не мог подобрать книгу, потому что это полир; по папиным правилам нужно было улыбнуться и подобрать. Он не знал, как поступить, но твердо знал, что этот учитель ему противен и никогда не станет его другом. Видя, что глаза крокодила закрыты, он хотел улизнуть, чтобы посоветоваться с Тигренком, но едва он двинулся с места, как глаза открылись:

— Ты куда?!

Небесный дар совсем ошалел и решил все-таки убежать от этой старой твари. Но не успел он сделать и двух шагов, как жирная лапища вцепилась в его топкую руку и так рванула назад, что он чуть не полетел:

— Подбери кишу!

Челюсти крокодила задвигались еще быстрее, а на губах даже появилось подобие улыбки. Небесный дар решил сопротивляться. Он чувствовал, что эта старая тварь злее, чем его мать, по уже потерял способность к соображению. Мать ему иногда удавалось перебарывать, неужели здесь не получится? «Бежать бесполезно, попробую просто пойти. Интересно, что мне сделает этот крокодил?» Небесный дар закусил губу и медленно двинулся к выходу. Учитель сначала подумал, что он хочет подобрать книгу, улыбка на его губах стала еще шире, по, оказывается, этот паршивец хочет улизнуть! Толстая нога учителя преградила путь мальчику. Небесный дар попытался столкнуть ее руками, грудью, однако она не шелохнулась. Учитель засмеялся, довольный: ему явно нравилось играть с учеником, как кошке с мышью. Тогда Небесный дар вцепился в толстую ногу зубами. Мгновенно, с изменившимся Лицом крокодил схватил одной рукой мальчика, а другой — линейку. Небесный дар напрягся и не издал ни звука, хотя слезы у пего полились ручьем.

— Ну-ка, давай сюда руку! — проревел крокодил. Небесный дар продолжал сопротивляться.

— Так ты смеешь!.. — еще громче заревел учитель. Мальчик не выдержал и заплакал в голос. Отец, который был дома, вбежал на шум.

— Не бейте его, он еще маленький! — закричал господин Ню, оттаскивая Небесного дара.

Тигренок тоже примчался и обнял друга. Прибежала и госпожа Ню, которая сразу стала обвинять их в том, что они напрасно защищают ребенка, но муж на сей раз решил не поддаваться жене. Он не может тратить деньги на то, чтобы какой-то старый шаньдунец избивал его сына. Эта позиция возмутила не только госпожу Ню, по и учителя:

— Тогда я не буду у вас работать! Разве без битья чему-нибудь выучишь? Я преподаю больше двадцати лет, но никогда не терпел такого позора!

Госпожа Ню не могла потерять учителя, столь ответственно относящегося к своему делу, однако ее муж сегодня точно отведал человечины и не уступал ни полслова. Тигренок, по-прежнему обнимавший Небесного дара, тоже подал голос:

— Это кто его собирается бить?! Да я тому все ноги переломаю!

За всю свою жизнь госпожа Ню не сталкивалась с такой Революцией. Как ни берегла она собственный авторитет, но заткнуть всем рты не могла. Особенно подкосило ее неожиданное выступление мужа, так как ей было неудобно надавать ему пощечин при учителе, крайне неудобно. А поскольку она но Могла усмирить мужа, то и Тигренок распоясался. Даже Цзи на сей раз была за Небесного дара, потому что представила на его месте своего сына и почувствовала, что детей желательно любить при жизни, а не только после смерти. Не считая возможным публично спорить с мужчинами, госпожа Ню сосредоточила свой гнев на Цзи, вспомнив, насколько более покладистой была тетушка Лю:

— А ты что здесь делаешь?! Раскудахталась тут, как курица! Ступай и занимайся своими делами!

Прогнав Цзи, госпожа Ню вернулась в свою комнату и стала поджидать мужа, но тот не желал уходить из комнаты для занятий. Учитель как опытный человек знал, что между хозяевами бывают стычки, однако знал и другое: что жена не всегда может сразу справиться с мужем. Он по-прежнему сидел, как корзина с жиром, и ждал, когда хозяева принесут ему свои извинения. Но господин Ню и не думал извиняться. Нервно затягиваясь сигаретой, он твердил:

— Раз вы собрались уходить, уходите! Я не позволю бить сына!

Тигренок подхватывал:

— Давайте пустим в него топорик!

Наконец учитель, не вытерпев, собрал свои словари и справочники:

— Ладно, господин Ню, я уйду. Я уже достаточно насмотрелся на вашего отпрыска. По не сетуйте на меня, если он в один прекрасный день доведет вас до смерти!

Господин Ню был не мастер говорить и не нашелся сразу, что ответить. Тогда в дело вступил Тигренок:

— Идите и берегите от солнца свой живот! Если из него вытопится жир, не сетуйте на меня!

После ухода учителя госпожа Ню открыла по мужу ураганный огонь, но тот не отвечал и лишь наслаждался плодами победы. В конце концов жена объявила, что она больше не намерена приглашать учителей:

— Будете ли вы учиться или нет, меня это не касается! Да, не касается! Но не удивляйся, если ребеночек пойдет по дурной дорожке. Я сделала все, что могла.

К Небесному дару она применила самое вежливое и в то же время самое строгое наказание — перестала разговаривать с ним. Даже когда он пытался заговорить, она смотрела мимо него, показывая, что он ее совершенно не интересует. Делать это было очень трудно, но она не могла иначе: ее лучших намерений не поняли, зачем же снова волноваться?

Господину Ню тоже было тяжело. Он искренне любил Небесного дара, но не мог постоянно ссориться из-за него с женой. Чтобы ублаготворить ее, он теперь почти не гулял с сыном, так что Небесный дар фактически превратился в сына Тигренка. Прошло полгода, об учителях больше никто не напоминал, и мальчик начисто забыл те немногие строки, которые выучил из «Троесловия», но не забыл яньтайских яблок и непрерывно движущихся челюстей учителя Ми.

Наивность — это великолепное оружие детей, а надежда — самоуспокоительная таблетка матерей. Наивность Небесного дара, соединившись с надеждами его матери, постепенно вылечили семью, которая чуть было не дала трещину. Госпожа Ню снова начала заботиться о своем сыне, потому что она не умела долго быть равнодушной. Его все-таки нужно учить; упускать ребенка из-за каких-то размолвок — это преступление. Госпожа Ню была женщиной свирепой, но не такой уж глупой.

На сей раз было решено отдать его в школу. Расследования показали, что самая лучшая в Юньчэне — это начальная школа при педучилище. Здесь учились только дети из приличных семей, и плата за обучение была выше, чем в других местах.

Небесный дар снова надел парадную курточку и отправился с отцом в школу. Он ничуть не боялся ее, считая, что это просто игра. Но когда в школе отец передал его учителю, а сам пошел к воротам, мальчик заволновался. Он ведь почти не разлучался с домашними и сейчас не знал, что делать. Плакать он не смел, боясь, что его поднимут на смех. Особенно волновало его такое количество ребят: он еще никогда не видел столько. Как с ними сблизиться? Правда, он не раз играл с детишками Хэя, но здешние ребята были совсем другими. Те, что постарше, носили белую форму, а некоторые даже форму бойскаутов. Все они зло подсмеивались над ним: напялил на себя старомодную курточку!

Младшие дети тоже чувствовали себя здесь как рыба в воде. Одни катали обруч, другие играли в мячик, да и говорили не очень понятно. Они были не такими симпатичными, как дети Хэя, и неприветливыми — даже друг к другу:

— Я на тебя учителю пожалуюсь!

— Подумаешь, я тоже на тебя пожалуюсь! — только и было слышно.

Они, казалось, не умели смеяться, а лишь недовольно щурили глаза и бурчали. Старшие ребята как бы между прочим хватали младших за носы или сталкивали их лбами, а потом, ворча, отходили. Когда они оказывались в отдалении, младшие кричали:

— Я на тебя пожалуюсь!

И те и другие ребята, видя, что у кого-нибудь носок дырявый, хватали его за ногу и засовывали пальцы в дырки. Или швыряли на землю чужую шапку с криком:

— Я тебе заплачу за нес, у моего отца денег хватит!

К ним подскакивал бойскаут, чтобы навести порядок, давал одному затрещину, другому пинок, и те ворчали:

— Опять эти чертовы бойскауты!

Бойскаут замахивался на них дубинкой и подносил к губам свисток:

— Если будете ругаться, к учителю отведу!

От всего этого Небесному дару стало очень тоскливо, захотелось домой. Другие первоклассники тоже стояли оглушенные и жалкие в своем новом платье. Они видели, как старшие ребята покупают булочки, леденцы, хворост… И у новеньких были в карманах медяки, однако покупать они ничего не решались. Какой-то мальчишка с шишковатой головой, учившийся уже три года, но по-прежнему сидевший в первом классе, позвал их к лотку со сластями, — они и тогда побоялись подойти, а только переглядывались полными слез глазами.

Прозвенел звонок, и ребята постарше начали строиться. Небесный дар глядел на них с изумлением. Один совсем маленький мальчик, видя, что все бегут, побежал тоже, но споткнулся и горько заплакал. Снова появился мальчишка с шишковатой головой. Учился он хоть и плохо, однако опытом обладал немалым и построил новичков. Подошел учитель, начал говорить, как именно надо строиться, но никто его не понял. Это был коротыш лет за тридцать с плоским лицом, черными зубами и невнятным шаньсийским выговором. Он считался знаменитым преподавателем, потому что сочинил две книги но воспитанию и мог справиться с любыми учениками, кроме новичков. Небесному дару сразу не понравилось его плоское лицо. Учитель долго строил учеников, у него не получалось, он глубоко задумался, потом кивнул сам себе головой и стал оттаскивать детей поодиночке в сторону. Каждому из них он велел равняться налево. Никто не понимал, что значит «равняться», но голову послушно поворачивал. Учитель явно решил, что этот способ обучения превосходит все, что он до сих пор выдвинул, и повторял построение несколько раз. Один первоклассник не выдержал и обмочился. Небесный дар, боясь, что с ним произойдет то же самое, начал расстегивать ширинку. В результате учитель был вынужден повести весь класс строем в уборную. Таких приемов его теория воспитания еще не знала. Он занимался только научными проблемами и забыл, что у школьников тоже бывают естественные потребности.

В классе Небесный Дар оказался за одной из средних парт, потому что роста он был немаленького. Его очень забавляли эти низенькие столы и стулья, по пользоваться ими было не слишком удобно. Учитель велел всем сидеть смирно. Дети опять не совсем поняли, тогда он снова заставил их равняться, закричал и неожиданно хлопнул рукой по своему столу.

Потом зашел за стол, удовлетворенно оглядел выравнявшийся класс и решил, что этот дидактический прием тоже нужно ввести в теорию. Его дальнейшие наставления было еще труднее усвоить.

— Нужно купить первый выпуск «Родной печи» (так он произносил слово «речи»), арифметику и «Нашу струну» (то есть «страну»). Поняли? Все должны быть в белой форме, никакие курточки старого покроя не разрешаются. Поняли?

Слово «поняли» он произносил очень медленно, скашивая голову набок и, очевидно, считая, что таким образом оно звучит особенно проникновенно, по-матерински:

— По-ня-ли?

Но все опять ничего не могли понять.

К половине одиннадцатого Небесный дар пережил пять или шесть равнений и пришел к выводу, что в школе ничего интересного нет. Но протестовать он не решился, потому что все остальные вели себя очень послушно. К тому же шишковатый мальчишка шепнул ему:

— Сегодня все хорошо, только головы поворачивают не с таким хрустом, как в прошлом году!

Небесный дар подумал, что дополнительный хруст действительно не помешал бы. Когда в начале большой перемены за ним зашел отец, мальчик еще больше примирился с учением: он уже узнал столько нового, что просто невозможно пересказать. Дома он мог говорить только с Тигренком, да и то в основном о его новостях. А сейчас появился собственный опыт, в том числе хруст в шее, — это наполняло его душу законной гордостью.

— Па, все покупали булочки, можно, и я после обеда куплю? Па, один мальчик описался, а я нет. Па, не надевай больше на меня курточку, все тут носят белую… белую… А один мальчик схватил чужую шапку и бросил на землю. Па, учитель так говорит, что я не понимаю. Тот, что с шишками, тоже не все понимает, а врет, будто понимает! Еще мы строились, и вдруг хлоп — прямо мне по голове, но я не заплакал. Па…

Отец не успевал следить за его повествованием, но все равно отпускал энергичные реплики: «Хорошо! Прекрасно! Молодец!» Он вел Небесного дара за руку, а тот тараторил без умолку, глядя отцу в лицо. Так они незаметно дошли до дома. Тут Небесный дар первым делом ринулся со своим рассказом к Тигренку, потом к матери. Мама все одобрила, только отмену старомодных курточек сочла несправедливой.

После обеда нужно было снова идти в школу. Небесный дар уже знал, что там есть много страшного, вроде равнений, я в то же время немало притягательного, поэтому он и боялся, и хотел идти. Ему хотелось узнавать все новые и новые вещи, смотреть на низенькие столы и стулья, самому покупать булочки!

В результате первой же педели занятий имущество Небесного дара резко возросло: белая форма, иностранные чулки, желтый ранец, грифельная доска, грифель, карандаш, кисточка, медная тушечница, разноцветная бумага для ручного труда, резинка… Все это было куплено в школьной лавке, где торговали почти исключительно японскими товарами, и к тому же за двойную цену. Господин Ню не имел ничего против японских товаров, по цепа его совершенно не устраивала. И не потому, что он был жаден, а потому, что школы не должны заниматься торговлей. Иначе чем будут кормиться настоящие торговцы? Госпожа Ню придерживалась другого мнения: если школы перестанут подрабатывать, то чем будут кормиться учителя? Много платить за учение необходимо, это престижно. Небесному дару были безразличны все рассуждения взрослых, ему просто нравилось получать новые вещи. Особенно нравились ему медяки, на которые он каждый день мог покупать сласти и вообще есть что угодно. Он чувствовал себя почти таким же могущественным, как мать.

Среди однокашников он не пользовался большим авторитетом. Привыкнув к домашнему заточению, он часто не знал, как обращаться со сверстниками, и во время игр считал правым только себя. Иногда ему не приходило в голову ничего толкового, а иногда, наоборот, приходило слишком много. В первом случае его называли дураком, во втором — не слушали. Нередко дети кричали: «Не принимайте Небесного дайра!», и он реагировал на это в материнской манере: «Л я и не хочу играть!» В результате он стоял в сторонке, тупо смотрел на чужую игру и все больше злился или отыскивал укромный уголок и рвал в клочки цветную бумагу для ручного труда.

Еще одной причиной, по которой его презирали, была слабость его ног. На уроках физкультуры во время игры в мяч или флажки учителям приходилось считаться с протестами команд: «Не надо давать нам Небесного дара, он бегать не умеет!»

И мальчик снова тупо стоял в стороне. Иногда он не соглашался: «Нет, я умею бегать, умею!» — но вскоре, выбившись из сил, спотыкался и падал. Постепенно он прозвал спою слабость. Когда нес, даже учитель, аплодировали победителям, он бессильно кусал себе губы. Он не мог рассказать об этом Тигренку, потому что тот видел в нем героя и считал вполне естественным, что он не может играть имеете со всеми. И Небесному дару оставалось лишь тосковать в одиночестве или успокаивать себя папиным мечтательным способом: «Вот погодите, в один прекрасный день у меня вырастут крылья, и я полечу высоко-высоко, а вы не сможете!» Но пока крылья не вырастали, все дети его презирали.

Порою кто-нибудь из ребят сознательно издевался над его слабостью. Например, срывал с него шайку или ранец и дразнил: «Эй, догони, тогда отдам!» Он старался изо всех сил Догнать, но ноги не слушались его. Тогда он кричал: «Ну и но чадо, новую куплю!» Обидчик бросал вещь на землю, и Небесному дару приходилось ее поднимать. Поэтому со временем он начал понимать свою маму: се самоуправство проистекало из определенных представлений о справедливости, а эти хулиганы были совершенно несправедливы. Злясь на них, он иногда даже не мог не пожаловаться ей:

— Мама, разве можно срывать с человека шапку и бросать на землю?

И мать полностью поддерживала его:

— Конечно, нельзя! Так поступают только плохие дети.

Это его немного успокаивало. Постепенно он привык судить о людях с позиций матери: «Этот мальчик совершенно не воспитан!»

Когда же он сам совершал ошибку, то предпочитал ее не замечать. В нем выработалось умение говорить — во всяком случае, ворчать он мог без конца. Да и рассказывать разные истории умел прекрасно.

Именно из-за утих способностей у него появилось несколько друзей. Все они были малоподвижными ребятами: одни чем-нибудь больны, другие слишком толсты. Они любили играть с ним, слушать его болтовню. Во время длительного одиночества он привык извлекать успокоение из пустоты, поэтому ему ничего не стоило расщепить какую-нибудь историю на две или, наоборот, соединить две истории в одну. Дети слушали его с замиранием сердца. В такие минуты самоуважение возвращалось к нему, и он мог даже командовать своими слушателями: «Не разговаривай!», «Сядь вот здесь!», «Давайте сначала поиграем в названия фруктов, а потом я расскажу вам про Хуан Тяньба!». Детям приходилось играть в названия фруктов, иначе он не рассказывал. Он чувствовал себя похожим на маму, которой подчинялись все.

Учителя как раз недолюбливали его за чрезмерную фантазию. Когда он хотел, то слушал объяснения очень внимательно, а потом мог прекрасно все пересказать — например, о знаменитом историке Сыма Гуане, который в детстве разбил чан и спас тонувшего в нем ребенка, о Вэнь Яньбо[12], сумевшем с помощью воды достать потерянный мяч, о разговоре двух лягушек. Но если Небесный дар не желал слушать, он ко всему относился спустя рукава и не мог ответить ни на один вопрос. Во время урока арифметики он рисовал на грифельной доске человечков. Ему не нравилась арифметика, а учителю не нравились такие ученики: он любил, чтобы дети слушали все, что он говорит. И еще он любил, чтобы дети смеялись только в подходящих для этого местах, например на спортплощадке. А поскольку Небесный дар не участвовал в спортивных состязаниях и чувствовал себя униженным, когда смеялись другие, он вдруг принимался хохотать на уроке, вспоминая какую-нибудь смешную историю. Все тоже принимались хохотать, и в классе начинался базар. В наказание учитель ставил Небесного дара на десять минут лицом к стенке.

Небесному дару все больше не нравилось плоское лицо учителя, а тому все больше не нравилась плоская голова Небесного дара. Но Небесный дар не нарочно злил учителя: просто он считал, что учитель должен рассказывать больше увлекательных историй, поменьше заниматься арифметикой и иметь менее плоское лицо. У этого ребенка обо всем было собственное мнение, и, если ему что-нибудь приходилось не по нутру, он восставал. Оригинальные мысли покидали его только во время стояния у стены. Все сидят, а он один стоит, да еще лицом к стене, — согласитесь: это не очень приятно. В такие моменты он вырабатывал в себе равнодушие: стоял и показывал стенке язык.

Поскольку почти все в школе относились к нему недружелюбно, он научился лгать, а в необходимых случаях и мстить. Равнодушно читая учебник, он думал о совершенно других вещах, ворчал, улыбался одними глазами или подпирал языком щеку.

Только с Тигренком он оставался вполне искренним и рассказывал ему истории из «Родной речи». Рассказывал он живо, красочно, многое присочиняя от себя. Например, дойдя до середины истории о том, как Сыма Гуан спас ребенка, Небесный дар воскликнул:

— Погоди, я сейчас, тебе покажу!

Он куда-то убежал и вернулся со стаканом воды, кирпичом и кусочком мела:

— Видишь, вот это чан с водой, а это, — он показал кусочек мела, — ребенок. Он плюх в воду, а Сыма Гуап услышал, подбежал и трах по чану. — Небесный дар ударил кирпичом по стакану. — Ничего, зато он человека спас. Понял?

— А как же разбитый стакан? — спросил Тигренок.

Они долго совещались и пришли к выводу, что надо попросить господина Ню купить новый стакан.

— Но показал ты здорово! — от всей души похвалил Тигренок. — Мощная история.

— Конечно, мощная. Только учитель не позволяет мне ее подробно рассказывать. Говорит, что в книге нет ни плюх, ни трах. Вот вонючка!

Начиная с третьего класса Небесный дар уже не так рвался в школу, как прежде. Можно идти, а можно и не идти. Он научился придумывать всякие причины, и стоило только голове чуть-чуть заболеть или пойти слабенькому дождю, как он не шел на уроки: наплевать, просидеть целый день дома тоже неплохо.

К школе он охладел потому, что там никогда не было ничего определенного. Сегодня одно, завтра другое, сосредоточиться не на чем, вот он и начал халтурить. Эта школа считалась экспериментальной, и все в пей было экспериментальным. Даже директора менялись по нескольку раз в год, и каждый из них, заступив на должность, применял свои методы. Один директор объявлял, что перед уроком надо строиться, другой — что в класс нужно бежать поодиночке, третий — отдавал предпочтение ручному труду, четвертый — музыке, пятый — читал длинные нравоучения. Временами в школе вводили так называемую сложную систему обучения, объединяли по два-три класса, и никто ничего не делал. Иногда, наоборот, каждый класс разбивали на группы — по способностям, по, едва разбив, забывали о них.

Если уж политика директоров была разной, то методы учителей тем более не отличались единством. За год в начальных классах обычно сменялось до четырех учителей, и каждый как мог проявлял свой характер: один требовал, чтобы ранец носили на спине, второй — на боку, третий — в руках. Небесный дар как-то явился с ранцем на голове — тоже сошло. Менялись учебники, манера чтения, отношение к ученикам — сплошные эксперименты. Этот преподаватель любил одну группу учеников, а через два дня приходил второй преподаватель и начинал выделять другую группу, причем ни в первом, ни во втором случаях не было видно никаких причин.

Своими способностями учителя тоже, конечно, отличались друг от друга, по все были очень высокого мнения о себе. С детства заикавшийся преподавал музыку; пел он хуже жабы, схваченной за горло, но смеяться над собой не позволял. Физкультуру преподавал толстяк, жирный, как боров; он все был недоволен, что дети медленно бегают, а сам даже не шевелился. Третий, с вечно грязной шеей, — рассуждал о гигиене; четвертый, засыпавший на ходу, — учил детей быть трудолюбивыми.

Перед летними каникулами школа становилась еще оживленнее: приходили на практику студенты педучилища, и тогда преподаватели менялись каждый час. Ученики не успевали заглядывать в книги, только давали прозвища новым учителям. Некоторые практиканты с вытаращенными глазами подходили к столу и, даже не дождавшись, пока дети сядут, целый час тараторили, выкладывая ученикам все принципы педагогики и психологии. Другие дрожали от страха и непрестанно извинялись, а сами вели себя как тараканы, попробовавшие никотина из трубки. И смеяться над ними нельзя было, потому что рядом сидел классный руководитель. Только во время студенческой практики школьники понимали, что их учителя еще ничего.

Каждый преподаватель хотел, чтобы ученики его уважали, но сами преподаватели постоянно ругали друг друга. Чжан на уроке говорил детям, что Ли морально нечистоплотен, Ли утверждал, что Чжан — лгун, однако наибольшая борьба разгоралась, когда менялся директор. Ученикам приходилось писать на бумажных полотнищах лозунги, сочиненные учителями, а вернувшись домой, просить домашних поддержать кандидатуру учителя Вана или учителя Чжао. Во время таких кампаний, случавшихся несколько раз в год, проводилось не больше десяти уроков в одну или даже две педели. Дети понятия не имели, подходит ли кто-нибудь из этих учителей на должность директора, но были вынуждены принимать участие в общей свалке.

Единственной стабильной вещью в школе было то, что плата за обучение непрерывно повышалась, а учеников становилось все больше. Кроме официальной платы, существовало множество других поборов: на разбивку сада, на спортивные занятия, на туристские походы, на лекции, на ручной труд… Количество поборов не уменьшало притока учеников, потому что Юньчэн был торговым городом, а преуспевающие торговцы всегда мечтают добиться для своих детей более высокого положения, например, чиновничьего поста, который приумножал бы славу предков. Дорогие школы считались самыми лучшими, поэтому все туда стремились. Ну а школы стремились укрепить свой авторитет различными достижениями: борьбой преподавателей, поборами, собраниями и так далее.

В школе Небесного дара ежегодно устраивались различные спортивные состязания, родительские собрания, вечера самодеятельности, выпускные вечера, выставки. Эти собрания проходили лучше, чем в других школах, потому что здесь все ученики носили форму, были нарядными и упитанными. Они не имели бы такого благополучного вида без усилий их матерей и тетушек, которые чрезвычайно уважали школу и ужасно гордились, если их отпрыск участвовал в спортивных соревнованиях или в вечере малыш играет петуха в школьном спектакле или становится бойскаутом и отдает честь тремя пальцами!

Накануне очередного собрания никто даже не заглядывал в расписание: умеющие чертить чертили, умеющие рисовать рисовали, умеющие мастерить мастерили. Учителям тоже находилась работа: составлять списки участников, исправлять лучшие сочинения, предназначенные для выставки, иногда даже переписывать их. Один Небесный дар сидел без дела. Спортом он не занимался из-за слабых ног, в самодеятельность его не принимали из-за невзрачного вида. Правда, он был хорошим рассказчиком, но на сцене сразу терялся и не умел играть, как другие. Ему оставалось лишь слоняться с «безработными бродягами» или торчать в классе, повторяя уроки. Когда наставало время идти домой, он проигрывал весь школьный спектакль перед Тигренком и срывал бурные аплодисменты, однако в школе ничего сделать не мог. Постепенно он привык к этому и начал все презирать, как бывалый, во всем разочаровавшийся человек. Он решил больше ни к чему не стремиться.

Собрания устраивались не только в школе, но и за ее пределами: в защиту национальных товаров, национального искусства, народной медицины, родного языка, — и во всех требовалось участие младших школьников. Они должны были нести цветные фонарики, бегать, выкрикивать лозунги, махать флажками… Небесный дар не любил этих собраний и демонстраций, потому что у пего ноги не выдерживали, но он был обязан в них участвовать. Если бы он не пошел, его имели право исключить из школы. Он не понимал, почему он не может спокойно посидеть дома и заняться интересными историями, а должен бегать, страдать от холода или жары, до хрипоты выкрикивать лозунги и толкаться в толпе до тех пор, пока его фонарик или бумажный флажок не разорвется I! клочья. Эти уличные собрания и демонстрации были еще противнее школьных. Во время школьных собраний Небесный дар мог бездельничать или рассматривать в библиотеке книжки с картинками, — словом, духовно обогащать себя, а с улицы он не приносил ничего, кроме боли в ногах и грязи.

В этом хаосе мамины правила, против которых он всегда восставал, неожиданно стали милыми. Он с детства не любил умываться, однако сейчас, после длительных испытаний, понял, что не хочет быть и грязной обезьяной. Ему не нравилось, что мама запрещает ему громко разговаривать и смеяться, но теперь еще более противными казались истошные вопли на улицах. Дома его мучали ограничения, а в уличной сутолоке ему хотелось порядка. И от этого Небесный дар испытывал лишь непроходимую тоску. Развеять ее можно было только равнодушием.

Он больше не хотел доискиваться ни до каких причин, пусть идет как идет: фонарики так фонарики, флажки так флажки, по имеет значения.

К однокашникам он относился точно так же. «Если хотят играть со мной, пусть играют; но хотят — обойдусь». Когда его обижали, он искал случая отомстить, а если отомстить было трудно, придумывал множество поводов этого не делать. Его особенно любили обзывать косолапым и плоскоголовым. В ответ он тоже высмеивал чужие изъяны — так появлялись лопоухие или кривоносые. А если изъяна не было, приходилось кричать: «Сам ты косолапый!» или «Сам ты плоскоголовый!».

Постепенно он убедился в том, что сегодня тебе могут подарить цветную бумагу, а завтра отобрать либо дать какую-нибудь картинку и тут же объявить, будто ты ее украл. Он увидел границу между своим и чужим и решил, что по стоит брать чужое и свое не стоит отдавать. Но если есть возможность без большого риска испортить чужую вещь, например бросить на землю шапку или книжку, можно сделать это. В их школе все считали пакости доблестью и занимались ими так часто, как позволяли доходы отца. «Не волнуйся, возмещу!» — это был самый любимый возглас. Старшие школьники вели себя еще хлеще: на руках у них красовались часы, на ногах — кожаные туфли; в нагрудном кармане — авторучки. Они глубоко презирали учителей, а те не смели их тронуть. У Небесного дара по было таких дорогих вещей, мама не одобряла детской роскоши, по он мечтал о них и разлюбил всякие камушки, которые прежде собирал. Это очень огорчало Тигренка, потому что Небесный дар часто жаловался ему:

— Другие у нас так богато живут, что даже наручные часы имеют!

Тигренок решительно не мог понять, зачем человеку наручные часы. Он не знал, что такие ученики могут запросто ходить к учителям домой, разговаривать и смеяться с ними, а с Небесным даром школьные учителя никогда ласково не разговаривали, не жали ему руки и не гладили по голове. Конечно, это было ему не очень нужно, но все же человеку иногда необходимо задрать нос, чтобы сохранить уважение к себе.

Зависть и презрение всегда ходят парой: Небесный дар завидовал тем, у кого были наручные часы, и одновременно начал презирать детей Хэя. Он долго мечтал снова поиграть с ними, но, когда случай представился, понял, что больше этого по захочет. Раньше ему нравились их вольность, их голью ноги, их загорелые дочерна спины, а теперь они казались ему дикими, грязными и неинтересными. От них чем-то пахло, они постоянно ругались, а он был учеником привилегированной школы и больше не нуждался в их сомнительном опыте. Он знал много такого, о чем они понятия не имели. Да, они умели ловить стрекоз и сверчков, по он мог купить, к примеру, сверчков, которые кусались значительно сильнее обычных. У кого из однокашников не было сразу нескольких специальных сверчков, приготовленных для боя? Он не мог больше бегать босиком с детьми Хэя, потому что боялся, что его увидят однокашники или, еще того хуже, учитель! Дети Хэя ловили мух, а учитель рассказывал, что мухи переносят заразные болезни. Еще они ловили котят и щенков — уж не для того ли, чтобы продать их живодеру? Учитель говорил, что животных нужно любить.

Небесный дар с удовольствием замучил бы какое-нибудь животное, но притворялся добрым — ведь он ученик привилегированной школы. Не зная ничего доподлинно, он был напичкан разными правилами, воспринятыми от учителей и однокашников. Эти безошибочные правила гласили, например, что сласти, принесенные из дома, «занюханы», а купленные в шкале — единственно свежи и вкусны. Глядя на детей Хэя, евших кукурузу, Небесный дар глотал слюну, но не смел присоединиться к ним, потому что они нечистоплотны. По сравнению с владельцами наручных часов он был ничтожен, а по сравнению с детьми Хэя — велик.

В предчувствии окончания начальной школы он еще больше ощутил свою незаурядность. Шишковатый мальчишка, как говорили, должен был снова остаться на второй год, но все остальные имели шансы получить свидетельства. Небесный дар прекрасно знал, что он четыре года валял дурака и что окончить начальную школу не так уж трудно, однако на фоне Шишковатого он чувствовал себя почти героем. По арифметике Шишковатый вытянул всего пять баллов[13] — вместо десяти, которых было бы достаточно для окончания. А Небесный дар получил целых сорок пять! По родной речи у него вышло еще больше — семьдесят пять. Даже по ручному труду, за мозаику из горошин, которую кто-то выбросил, он получил шестьдесят баллов. Теперь он наверняка окончит.

И мама зауважала его: ну как же, выпускник! В награду он потребовал кожаные туфли и автоматический карандаш с зажимом, которые продавались в одной подарочной коробке, сверкавшей всеми цветами радуги. Мама на все согласилась. Более того, она захотела пойти на выпускной вечер вместе с папой и велела папе надеть шелковый халат.

— А папа окончил что-нибудь? — спросил Небесный дар.

Мать не решилась утаить правду:

— Нет, он не ходил в школу. Небесный дар был несколько разочарован отцом.

— Оказывается, папа даже родной речи не проходил! — пробормотал он с победоносным видом, свойственным всем школьникам.

Единственный, кого он не решался задевать, был Тигренок: во-первых, из-за их давней дружбы, а во-вторых, потому, что Тигренок знал его слабости. Лишь однажды Небесный дар спросил:

— Братец, а где находится Шанхай?

— Шанхай? Недалеко от Тяньцзиня.

— Не знаешь! Все, кончено!

— Ну и что из того, что не знаю? — огрызнулся Тигренок.

— Погоди, я принесу «Родную речь».

— Больно мне нужна твоя вонючая «Родная речь»! Скажи лучше, кто тебя носит на спине во время дождя?

— Ты, братец! — пошел на попятный Небесный дар, чувствуя, что без носильщика оставаться опасно.

— Все, кончено! — воскликнул Тигренок, нарочно подражая противнику. — И поменьше меня подкалывай, а то я как-нибудь сброшу тебя в реку, и будешь кормить черепах. Мне все равно, выпускник ты или нет. «Где находится Шанхай»! Экая брехня!

— А ведь все равно не знаешь! — вернулся к прежнему Небесный дар.

— Не зазнавайся — школьник размером с головку чеснока!

— Это ты чеснок, и даже не головка, а один зубок!

— Ну и иди своей дорогой, а меня не касайся!

— Нет, буду касаться! — Небесный дар подскочил к Тигренку и начал его щекотать.

Тот не засмеялся, но Небесный дар все равно чувствовал, что он не сердится всерьез. Тем не менее отныне Небесный дар больше не решался испытывать на Тигренке свою ученость. Ему искренне хотелось дружить с человеком, который так хорошо знал его, а не подчеркивать собственное превосходство.

В день выпускного собрания Небесный дар был особенно возбужден. Он воткнул в нагрудный карман автоматический карандаш, надел новые кожаные туфли и ходил с особым усердием, чтобы они погромче скрипели. К сожалению, из-за своего косолапия он быстро стер друг о друга носки туфель. Потом он принялся поторапливать маму и папу. Он знал, что школа ему мало что дала, но сегодня особенно любил ее, так как должен был получить свидетельство, которого нет даже у папы! Когда они выходили из ворот, Тигренок снова показал ему язык.

Почти все однокашники Небесного дара щеголяли в кожаных туфлях и прислушивались к их скрипу. Даже Шишковатый, вновь оставшийся на второй год, был в кожаных туфлях и делал вид, будто смотреть на чужой триумф для него — величайшая радость. Староста класса, маленький белый толстяк, посматривал в листок бумаги и что-то бормотал; его физиономия то краснела, то бледнела — это он готовился к «ответному слову». Небесный дар подвел родителей к выставке лучших достижений. Отец посмотрел его сочинение: семьдесят пять баллов.

— Ну, как ты считаешь, ничего написано? — тихонько спросила мать.

Отец что-то посчитал в уме:

— Неплохо. Семьдесят пять — это семь с половиной цяней, почти что лян[14]. Даже больше, чем юань!

Мозаику из горошин Небесный дар не решился показать родителям. Хоть он и получил за нее шестьдесят баллов, но фактически воспользовался чужим трудом, поэтому испытывал некоторые угрызения совести. Он поискал глазами свою контрольную по арифметике, однако не нашел и мысленно возблагодарил учителей: по-видимому, работы, получившие меньше шестидесяти баллов, вообще не были выставлены.

Другие ребята тоже подводили своих домашних к выставке. Те, обмахиваясь веерами, медленно разглядывали работы и хвалили их или кивали головами. Иногда они клали работы вверх ногами, и детям приходилось поспешно перекладывать их. Но в целом школьники вели себя очень свободно: все что угодно рассматривали и даже грызли засахаренный горох. Правда, чаще всего они ждали, пока он намокнет во рту, а потом уже жевали, чтобы не поднимать лишнего шума.

Вечер начался. В первом ряду сидели учителя, за ними ученики, а в конце родители. В президиуме восседали председатель торговой палаты, директор педучилища и другие важные лица. Возникало впечатление, будто детей учил председатель торговой палаты.

Государственный гимн и гимн школы ребята спели очень стройно. Потом все стали кланяться государственному флагу. Господин Ню снял было свою соломенную шляпу, по, увидев, что остальные кланяются в шапках, поспешно надел ее. Откланялись очень быстро: некоторые старушки даже не успели встать, как вынуждены были снова садиться, а женщины с маленькими детьми на руках и не думали вставать. Детишки, ничего не видевшие из-за чужих спин, заплакали от волнения, и соседи принялись их успокаивать.

Все это несколько отвлекло Небесного дара. Когда он снова взглянул на сцену, с докладом выступал директор школы, одетый в европейский костюм. Докладывал он целых сорок минут, при каждой фразе закатывая глаза и напирая на то, что сегодняшние выпускники — это стропила и балки будущего государства, что начальная школа — это только первый этап обучения, а вся наука неисчерпаема… За ним выступил директор педучилища. Он говорил очень тихо, как будто стыдясь выступать перед учениками начальной школы, но тоже проговорил минут тридцать: о том, что учиться нужно всегда, что начальная школа — только первый этан…

Когда объявили о выступлении председателя торговой палаты, аплодисменты были особенно бурными. Он сумел использовать многие выражения из «Четверокнижия» и учебника «Родная речь».

— Учиться и понимать, что ты еще недостаточно знаешь, важно не только для мудрецов, но и для управляющих байками. Где бы ты ни работал — на суше, на воде или в торговле, — ты должен учиться до старости, пока живешь. Вы будущие начальники уездов, будущие управляющие банками, по тоже обязаны понимать, что вы еще недостаточно знаете. И в науке, и в финансах получается так, что если ты владеешь десятью тысячами, то можешь нажить еще пять; если ты владеешь пятнадцатью тысячами, то можешь нажить восемь тысяч, а если ваши капиталы соединить, то вы можете нажить больше двадцати тысяч. — Аплодисменты загремели, как гром, даже маленькие детишки оживились. Воспользовавшись этим, председатель торговой палаты совершил новый поворот: — Вежливость, чувство долга, умеренность и стыдливость[15] — это четыре опоры государства! Все дела нужно делать, руководствуясь принципами священномудрого. Эти принципы можно уподобить уставу торговой палаты…

Небесный дар слушал и жевал засахаренный горох. В зале становилось все более душно, поэтому он закрыл глаза и жевал почти машинально. После председателя торговой палаты, говорившего больше сорока минут, выступило еще пять или шесть ораторов, по Небесный дар не слышал их. Внезапно прозвучала его фамилия, кто-то ткнул его локтем в бок, он очнулся и закричал:

— Я ничего по грызу!

— Получи свидетельство!

Прошли только одни летние каникулы, а положение Небесного дара значительно повысилось: он перешел в неполносреднее отделение той же школы. Он уже знал ее вдоль и поперек, сравнялся с теми, кто носил наручные часы, и мог не обращать внимания на учеников младших классов. Знал он и учителя, который им теперь преподавал. Этот учитель на первом уроке объявил, что, поскольку они уже большие, они должны относиться с уважением не только к учителям, но и к самим себе. Услышав это, Небесный дар вспомнил, что он действительно вырос да еще носит кожаные туфли, так что в самом деле достоин уважения.

Их новый учитель вообще очень хорошо относился к людям и стремился увидеть сильные черты каждого. Про Небесного дара он сказал, что тот изобретателен. Мальчик покраснел и, не чуя под собой ног от радости, решил как следует стараться. Во время ответов он напрягал все свое воображение и сыпал мудреными терминами — не всегда впопад, по достаточно для того, чтобы и учитель и ученики признали за ним свежесть мысли и ораторские способности. Кроме того, он часто ходил в библиотеку и брал там разные увлекательные книги, что помогло ему прослыть среди однокашников королем рассказа и завоевать себе несколько новых друзей.

Эти друзья были настоящими. Они вместе ели, ходили друг к другу в гости и даже заключили братский союз наподобие того, что когда-то был заключен в персиковом саду[16]. Правда, теперь героев стало не трое, а пятеро. Небесный дар считался Третьим и с гордостью носил это прозвище, воображая себя Чжан Фэем. Отец Старшего из названых братьев служил чиновником в уездном управлении, но когда Небесный дар бывал у Старшего, он видел, что дух чиновничьего дома совсем не похож на тот, какой постоянно рисовала ему мать. В этом доме царили такие неразбериха и грязь, что Небесный дар не мог понять, как Старший умудряется сохранять свою школьную форму белой. Мать Старшего с утра до вечера курила сигареты, лущила семечки, сплевывая шелуху прямо на пол, и играла в карты. Небесный дар не любил грязи и неразберихи, но вынужден был признать, что в этой жизни есть своя прелесть, так как мать его друга все же считалась чиновницей, а сам он в будущем имел шансы пойти по стонам отца.

Как бы там ни было, названые братья сдружились очень тесно, поверяя друг другу и семейные тайны, например то, что отец Старшего берет взятки, поэтому у его матери и есть деньги на карты, а отец Второго, хозяин ломбарда, пользуется чужими вещичками, поэтому от его сына всегда пахнет нафталином. Желая тоже что-нибудь поведать своим друзьям, Небесный дар начал расспрашивать у матери, сколько у них лавок, домов и денег, а потом для важности все сильно преувеличил, сказав, будто у его отца десять с лишним лавок, около двадцати домов и несметное количество денег. Он тут же представил себе, как ночь напролет вместе с отцом и Тигренком считает эти деньги, но никак не может сосчитать. Получилось не очень правдоподобно, зато приятно.

Его друзья опешили, но не остались в долгу. Тут же выяснилось, например, что отец Старшего за один вечер выиграл в карты тысячу юаней. И поскольку все их помыслы в то время были сосредоточены на деньгах, это нашло определенный практический выход: сегодня Старший приглашал всех на сласти, завтра инициативу перехватывал Второй, тратя на каждого по пять юаней, и так далее.

Не прошло и двух месяцев, как все это им немного наскучило. Старший начал коситься на Второго, а тут как раз Второй сказал Четвертому:

— Никому не говори, но мать Старшего вчера принесла нам в ломбард часы, причем довольно скверные. Только не говори никому!

Четвертый вначале действительно не хотел никому говорить, однако не вытерпел и поделился со Старшим. Старший со Вторым подрались, вспомнив все случаи, когда оказывали друг другу услуги:

— Кто тебя, бессовестный, конфетами угощал?

— А кто тебе бумагу для ручного труда давал?

Не в силах вынести этого, Небесный дар хотел помирить названых братьев, но они неожиданно набросились на него:

— А тебе какое дело, косолапый?

Так «союз верных» распался от первого же дуновения ветерка. Когда им пеняли за это, они еще пуще хорохорились, заявляя, что больше вовек не подойдут друг к другу. На самом Же деле они начали входить в другие группы и группочки, враждовавшие между собой. Домашние, услышав, что их сын поссорился с таким-то и сдружился с. таким-то, тоже не оставались в стороне:

— Не надо дружить с этим Шэнем! Его семья издавна торгует рисом, как и наша, и у нас с ними потомственная вражда. Ты разве не слышал?

Эта межпартийная борьба давала богатую пищу воображению Небесного дара: с кем объединяться, с кем ссориться, кого ниспровергать. Подражая древним богатырям и стратегам, он разрабатывал всевозможные хитроумные планы, разведывательные рейды, неожиданные атаки и засады. Правда, фантазировал он больше, чем делал, но и делал немало. Например, он разведывал, кто с ком вступил в новый союз, и тут же докладывал самому себе, что такой-то и такой-то заложили бомбу на спортплощадке. Затем он подготавливал контрудар, очень волновался по этому поводу, рассказывал все другим, а в результате атмосфера в классе сгущалась и учитель обзывал его лгуном. Сам Небесный дар тоже учился оценивать других. В его классе было несколько вечных неудачников, которые бродили за однокашниками как неприкаянные. Они никогда не могли сказать ничего толкового, а когда могли, никто их не слушал, потому что их отцы занимали невысокое положение. Имеющий небогатого отца был обречен на последние роли.

Небесному дару ни разу не приходило в голову как-то помочь им, по вскоре его взгляды изменились. Он начал сам читать «Дела судьи Ши» и ужо не зависел в этом отношении от Тигренка. Вслед за популярными героями ему захотелось искоренять зло, насаждать добро, вершить долг и справедливость. Когда имеешь деньги и помогаешь бедным, это благородно, а благородство гораздо интереснее, чем голое воинское искусство: удар мечом, отскок в сторону, прыжок в воздух и так далее. Однако, обладая этим искусством, легче истреблять злодеев, которые сами признают свое злодейство, и их кровью писать на стенах стихи! Он чувствовал, что в ссорах и объединениях его одноклассников нет никакого смысла — ценнее было бы убить нескольких из них или по крайней мере отрезать им носы. Но больших надежд на это но питал, потому что его ноги не годились для богатырских прыжков. Бывшая кормилица уже припечатала его своим определением:

— Ты похож на дятла: клюв сильный, а тело слабое!

У них в школе преподавалось традиционное воинское искусство — ушу, но Небесный дар умел делать лишь несколько движений из гимнастики Великого предела[17], плавно разводя руками в разные стороны, а наносить удары или ставить блоки было не для него. Преподаватель воинского искусства утверждал, что некогда служил охранником торговых караванов, с мечом в руках исколесил всю страну и сражался с самим Грозой юга. Когда Гроза юга замахнулся на пего мечом, преподаватель уклонился, подскочил и ногой выбил меч из рук разбой-пика! Преподаватель действительно мог это сделать, достаточно было поглядеть на его ноги, по Небесному дару оставалось только успокаивать себя и воображать, как он усмирит бандита мягкими методами, с помощью гимнастики Великого предела: когда бандит замахнется на него мечом, он правой рукой опишет круг, чтобы отвлечь внимание противника, и присядет, так что бандит проскочит мимо него, ударится о стену и рухнет как подкошенный. Да, гимнастика Великого предела тоже годится, она будет использовать силу самого бандита!

Небесный дар придумал немало великолепных приемов и решил испытать их. Для испытания он выбрал Шишковатого, потому что тот был слабым от природы. Но когда Небесный дар описывал круг правой рукой, Шишковатый въехал ему по левому уху. Небесный дар с трудом улыбнулся и присел:

— Ты ударил меня не вовремя, я еще не успел защититься. Попробуй лучше, сумеешь ли ты присесть так же низко, как я!

Шишковатый, конечно, не сумел присесть так же низко, но пылающую щеку Небесного дара это не охладило. Все, гимнастика Великого предела тоже по подходит, придется вершить благородство и справедливость только на словах. Он очень полюбил читать романы и единым духом, перескакивая через (границы, проглотил «Троецарствие». Тигренок уже не мог ему ничего рассказать, он сам рассказывал Тигренку. Самым приятным было то, что мама иногда просила его прочесть ей одну-две главы из «Вторичного цветения слив»[18]. Читал он звонко, изо всех сил, некоторые иероглифы были ему непонятны, но он ловко пропускал их или соображал, чем их заменить. В конце концов он оказывался весь мокрым от пота, и мать давала ему какой-нибудь фрукт со словами:

— Ладно, сыпок, завтра дочитаешь!

После зимних каникул, когда снова начались занятия, Небесный дар умудрялся читать еще больше романов. В класс пришли двое новеньких, в том числе Лысик, с которым он когда-то играл и которого так жестоко увела мать. Сейчас его звали Лу Бэньшань. Они были родственниками, по в обстановке, когда расколотые на группки однокашники выведывали семейные тайны друг друга, это сыграло роковую роль: Лу Вэньнань со слов своей матери сказал, что Небесный дар — незаконнорожденный. Это таинственное и в то же время унизительное слово всех всполошило и заставило взглянуть на Небесного дара совершенно другими глазами.

— Оказывается, Криволапый еще и Незаконный! А может быть, Плоскоголовый и означает Незаконнорожденный?

Эти слова были у всех на устах. Никто больше не хотел приближаться к Небесному дару, звать его к себе домой, слушать его рассказы. Школа превратилась для пего в огромный ледник. Все только смотрели на него издали, шептались и пересмеивались. Потом, увидев, что он не собирается кусаться, осмелели, стали подходить, но лишь для того, чтобы ткнуть кулаком или ущипнуть и сразу отойти:

— Смотрите, оказывается, Незаконнорожденный тоже из мяса! Сокровище мое!

Они толкали его, били, пинали ногами, показывали ему язык или просто глазели, а Небесный дар вспоминал, как когда-то был вынужден сидеть дома и делать фигурки из ваты. Никто с ним тогда не играл, но зато и не издевался над ним. А сейчас он целыми днями на виду. Небесный дар мог вынести одиночество, но не унижение. Он не знал, что такое незаконный ребенок. Иногда он готов был полезть в драку, хотя и понимал, что не справится со всеми. В глазах у него постоянно стояли слезы.

— Мама, мама! Они обзывают меня незаконнорожденным! Небесный дар был уверен, что мать поддержит его. Но она никак не реагировала, только сказала очень спокойно:

— Не обращай на них внимания. Тогда он пожаловался Тигренку.

— Дай им как следует! — воскликнул Тигренок. — Я помогу тебе. Выуживай их поодиночке за город и бей!

Небесному дару очень понравился этот способ, но практически он был неосуществим.

— Может, мне отпроситься на два-три дня из школы?

— Ни в коем случае! Стоит тебе показать свою слабость, как они начнут еще сильнее обижать тебя. Ходи в школу, каждый день ходи! Что серьезного они тебе могут сделать? А на пустяки настоящий человек плюет!

Небесный дар действительно побаивался, но под влиянием Тигренка осмелел. Он решил избрать пассивное сопротивление, которому научился еще в детстве, и приходить в школу не раньше звонка. Во время занятий он тихо сидел и слушал, а на переменах что-нибудь одиноко жевал в уголке. После уроков он скрывался в библиотеке или как можно скорее возвращался домой. Ему больше не хотелось ни с кем дружить. Он только читал, учил уроки и неожиданно почувствовал, что стал лучше учиться, хотя на душе по-прежнему было тяжко. Богатое воображение помогало ему, он создавал себе собственный и очень живой мир, душа у него была все-таки сильнее тела.

Только воскресенье несло ему радость. Папа, видимо, договорился с мамой и каждое воскресенье старался брать его на прогулку. Рядом с отцом он забывал о невзгодах, потому что отец ко всему относился беспечно. Они шли за город или в театр, там можно было вволю посмеяться, но, когда они возвращались домой, на сердце Небесного дара снова надвигалась черная тень. Он заговаривал с отцом, потому что в это время только отец мог без особых усилий утешить его.

— Пусть делают что хотят! — обычно говорил отец. — Пусть делают что хотят! Если человек уверен в себе, то даже злая собака виляет перед ним хвостом. Я всю жизнь был спокоен, и, как видишь, не без пользы. Правда?

В такие минуты отец казался ему солидным и мудрым человеком. Мальчик представлял себе, как он, Небесный дар, в один прекрасный день совершит какое-нибудь серьезное дело, его враги начнут заискивать перед ним, а он даже не обратит на них внимания. Он должен быть похож на Чжао Цзылуна, Цинь Цюна, Хуан Тяньба или Чжан Ляпа![19] Он будет учиться специально, чтобы злить своих недругов, сэкономит деньги на завтраках, купит маленький зажигательный пистолет и станет бесшумно выжигать каждого, кто решится досаждать ему!

Весенние экзамены он сдал очень хорошо и поглядывал на однокашников с презрением. Они совершенно осатанели. Но желая быть позади Незаконнорожденного, они объявили, что учитель не должен включать его в первые десять мост, если хочет работать дальше. А если включит, то они пойдут к директору или вовсе уйдут из школы. Директор, услышав об этом, приказал учителю поставить Небесного дара на пятнадцатое место. Он даже считал свой поступок очень справедливым, так как негоже выделять ученика, которого недолюбливают товарищи по учебе. Учитель сочувствовал Небесному дару, но не мог ничего сделать: он не решался обижать других учеников. К тому же в их школе существовала традиция произвольного выбора мест.

Небесный дар плакал. Он но хотел больше ходить в эту школу, но мать не соглашалась:

— Наоборот, обязательно нужно ходить! Ничего они тебе не сделают. А вот если не пойдешь, значит, сдашься! Чего нам их бояться? Погоди, я схожу к директору и сравняю эту школу с землей!

Госпожа Ню обычно делала то, что говорила. У нес были свои знакомые люди и в уездном управлении, и в торговой палате, да и до директора педучилища она могла добраться. Но Небесный дар, видя, как рассердилась мать, неожиданно смягчился и занял папину позицию. Ему не хотелось, чтобы мама шла в школу и устраивала там скандал. Воображение иногда воодушевляло, а иногда пугало его. Живо представив себе, как мать отвешивает пощечины директору, он согласился снова ходить в школу — тем более что это нужно было делать уже после лета.

Во время летних каникул никто из однокашников не навещал Небесного дара, и он снова вспомнил о детях Хэя. Все-таки они были симпатичными, ни над кем не издевались, а только играли. Он пошел к ним. Их было пятеро. Старшая — четырнадцатилетняя девочка с очень черными глазами и каштановыми волосами — особенно нравилась Небесному дару. Сейчас она уже не бегала обнаженной до пояса, по, когда оказывалась за городом, по-прежнему снимала чулки и туфли. Братья и сестра беспрекословно слушались ее и называли Пчелкой. Они снова целыми днями носились на свежем воздухе, занимались всякими интересными делами и даже не думали досаждать друг другу.

За северными воротами городской стены Юньчэна текла речушка — неглубокая, по очень чистая. По обе стороны от нее раскинулись поля. У берегов шевелили зелеными стеблями водоросли, ближе к середине как будто плыли по течению золотые и серебряные лилии с закругленными листьями, напоминающими нефритовых бабочек. По обоим берегам росли ивы; их длинные сережки, сплетаясь с неумолчным треском цикад, образовали какую-то зеленую симфонию. В воде плавали рыбки, над ними носились разноцветные стрекозы, в невысоких камышах вспархивали водоплавающие птицы. Пчелка со своими братьями и сестрой играла на берегу, и им не нужны были никакие игрушки — сама природа была для них лучшим развлечением. Они знали, на каких мух ловятся самые жирные лягушки, какие стрекозы являются излюбленной приманкой для рыб, на каких деревьях растут «цветочные быки» с самыми длинными «рогами». Небесный дар бегал вместе с ними и забывал про все спои школьные неприятности. Он был совершенно счастлив. Дети Хэя уже не казались ему грязными, да они и не были такими: напротив, их ноги мылись в речке по многу раз в день. Из обыкновенных штанов эти ребята делали так называемого водяного верблюда — что-то вроде двух горбов на воде — и катались на них. В прохладной воде отражались деревья, их тени падали на разгоряченную спину Небесного дара, он бегал но мелководью и громко кричал от восторга. Дети Хэя тоже кричали. Потом они затевали водяные бои, в которых очень пригождались воображение и изобретательность Небесного дара. Пчелка ценила его тактическую сметку, а он уважал ее за смелость.

Он не мог расстаться с этими ребятами, они тоже но отпускали его, как-то раз зазвали на обед.

За обедом Хан не заметил его и, только когда еда подходила к концу, спросил у Пчелки, почему детей стало на одного больше. А оказывается, Небесный дар пришел! Вы представляете, как все смеялись.

Когда наступил новый учебный год, Небесный дар все-таки не хотел идти, но тут у матери началась одышка, и она объявила, что это из-за пего. В его планы не входило становиться виновником смерти матери, поэтому он сдался и пошел. Как ни странно, однокашники действительно уже не так преследовали его — их внимание переместилось на двух новичков, у одного из которых, как говорили, была сестра красавица. После уроков старшеклассники и студенты педучилища нередко ходили к его дому поглядеть на нее, а его самого прозвали Второй красавицей. Он действительно был красив, но очень наивен и безответен. Одноклассники трепали его по лицу, таскали его носовые платки, притворно гладили по голове, даже нюхали его волосы, потому что они всегда были политы маслом и блестели, как фаянсовая миска. Он ни на что не отвечал — только часто стоял у дверей учительской, чтобы скрыться от всеобщих нападок. Небесному дару были противны эти нападки, по он не осмеливался ни протестовать, ни действовать, понимая, что, если он вступится за Вторую красавицу, о нем снова вспомнят. Во имя собственной пользы ему пришлось отказаться от борьбы за справедливость, о которой он еще совсем недавно мечтал. Сочувствовать тоже нужно осторожно: он должен быть хладнокровен. Однажды он излил Свой гнев в сочинении, точнее, какую-нибудь десятую часть своего гнева, так учитель написал на полях тетради: «Открыто выражать возмущение не приличествует школьнику. Только спокойствие воспитывает таланты». Учитель не обращал внимания на то, как все издевались над Второй красавицей, и похоже, считал это естественным. В результате Небесный дар снова возмечтал вершить долг и справедливость. Он хотел в одну прекрасную ночь снять обидчикам головы, а рядом оставить бумажку с каким-нибудь символическим изображением, например сливы. За десять медяков он даже заказал себе соответствующую печатку.

Тем временем в школе началось очередное волнение — сместили директора, а учителя отказывались признать нового. Прежний директор мало сталкивался с учениками и не вызывал у них никаких чувств, но, поскольку учителя начали твердить о нем в классах, ученики дрогнули, а некоторые даже прослезились. Учителя говорили, что директор владеет десятью лавками, что в его семье пять или шесть чиновников, а он во имя просвещения согласился занять этот жалкий пост, отказавшись стать начальником уезда. Как можно не поддержать такого человека?

К тому же новый директор — голодранец, всего лишь сын плотника!

Тут ученики сразу решили, что такой претендент ни в коем случае не может стать директором привилегированной школы. Любой из их отцов был выше плотника, даже отец Второй красавицы! В Юньчэне плотник не считался человеком. Надо защитить прежнего директора, его уход будет равносилен вечному заходу солнца! Родители учеников тоже разом взорвались: «Как? Сын плотника? Ничего себе! Еще немного, и директорами школ будут золотарей назначать? Нет, не выйдет!»

Уроки прекратились, на стенах появились огромные лозунги: «Клянемся до последней капли крови выступать против маленького плотника! Защитим революционного директора!» Но хотя уроки и прекратились, все должны были ходить в школу: на каждом углу несли пикеты бойскауты со своими дубинками. Те, кто по приходил, считались прихвостнями маленького плотника, которого необходимо свергнуть. Вся школа, даже первоклассники, разделилась на восемь отделов: канцелярский, общественных работ, внешних сношений, пропаганды, бухгалтерский, разведывательный, здравоохранения, связи. Небесного дара определили в разведывательный отдел. Хотя функции этого отдела были еще не вполне определены, главная его задача представлялась достаточно ясной: собирать информацию в школе и за ее пределами и своевременно докладывать обо всем учителям. В отделе состояло больше сорока человек, в том числе патрулирующие туалет, поскольку о задерживающихся там надлежало докладывать.

Небесный дар презирал подобную работу, но в то же время она будоражила его воображение, и он доискивался до таких опасностей и заговоров, до каких не мог доискаться никто. Он должен был патрулировать перед окнами директорского кабинета и постоянно боялся, что с крыши в них может проникнуть убийца. Чем больше он смотрел на крышу, тем реальнее становилась такая опасность. Он тайком оттиснул на нескольких бумажках свою печать с изображением сливы, приписал: «Меч в брюхо собаке-директору!» — и наклеил на директорский кабинет, на учительскую и другие видные места. Потом взял одну из этих бумажек и помчался докладывать: «Тревога! Убийцы!» Все учителя и ученики побледнели от ужаса, а Небесный дар мигом превратился в героя. Его наперебой спрашивали:

— Ты видел этих убийц?

Небесный дар сжимал свои тонкие губы и чеканил:

— Да, видел. Двоих с мечами, на крыше, как раз над кабинетом директора!

Один передавал десяти, десять — сотне, и вот уже пополз слух, что убийц было десятеро. Все новые слушатели прибегали, чтобы лично удостовериться:

— Ты видел десятерых с мечами?

Небесный дар не отрицал:

— Может быть, их было и одиннадцать. Они так быстро бежали, что трудно было сосчитать. Да, пожалуй, действительно одиннадцать.

Слава Небесного дара восстановилась, никто больше и не думал называть его незаконным ребенком; напротив, он стал богатырем. Его назначили заместителем начальника разведотдела, а директора теперь даже в туалет сопровождали десять патрульных, боясь, что там притаились убийцы. Небесному дару еще никогда но дышалось так легко, и радовало его вовсе не новое назначение, а то, что он мог дать волю своей фантазии. Его выдумка испугала не только других, но и его самого. Игра превратилась в нечто серьезное, и он сам поверил, что вокруг бродят убийцы. Он предложил учителям поставить во главе всех патрульных преподавателя воинского искусства. Это было неожиданно, никто до него и не вспоминал об этом преподавателе, к которому коллеги относились свысока. Учителя еще больше зауважали Небесного дара.

Как раз в это время пришла действительно серьезная весть: новый директор уже утвержден в уезде и скоро должен прибыть сюда с двадцатью вооруженными охранниками! Все обратили спои взоры на преподавателя воинского искусства, а он сказал, что один может справиться с сорока противниками, потому что у пего железная ладонь, стальная грудная клетка, и пи мечи, ни пули его не берут. Но вскоре после этого он куда-то скрылся. Все испугались и устроили общее собрание, на котором первоклассники даже описались. Пришлось оказать им срочную помощь силами отдела здравоохранения. Учитель физики выдвинул прекрасную идею: устроить в воротах электрическое заграждение. Ученики младших классов получили трехдневный отпуск, а старшеклассникам было поручено вооружиться и держать оборону за электрическим заграждением. Старшеклассники тут же отправились домой за оружием, но некоторые почему-то не вернулись. Небесный дар был на вершине блаженства и назвал электрическое заграждение небесной сетью, через которую не может прорваться ни одно чудовище.

Отыскав свой старый бамбуковый меч, он тайком от матери вернулся в школу. В воротах уже была натянута проволока, по ток по ней еще не пропущен. Небесный дар встал за воротами с поднятым мечом, стиснутыми зубами и горящими глазами, полный решимости убить всякого, кто нападет на него. Входящие в ворота с опаской поглядывали на проволоку, слышался шепот: «Электрическая сеть! Электрическая сеть!» Все это было так здорово, что сердце Небесного дара прыгало от радости, он чувствовал себя настоящим героем.

К двум часам дня вернулось не более половины старшеклассников, по ждать дольше уже было нельзя. Ворота закрыли, через проволоку пустили ток, и Небесный дар стал внимательно прислушиваться к звукам за воротами, как будто на школу должно было напасть само небесное воинство.

Вплоть до четырех часов он не обнаружил никакого шевеления и несколько устал. Хватит, пора отдохнуть, в нем взыграло отцовское начало. Он отправился в учительскую — ведь он был заместителем начальника разведотдела! — взял чашку, из которой пили учителя, выпил чаю и разомлел. Нашел укромное местечко и сел, поставив меч рядом с собой. Его стало клонить ко сну. Он закрыл глаза и, казалось, едва задремал, как вдруг кто-то разбудил его. Перед ним стояли два охранника:

— Как тебя звать?

— Небесный дар, — ответил он ошеломленно.

— Что здесь делаешь? — спросил один, в то время как другой что-то записывал в книжку.

— Я заместитель начальника разведотдела!

— Заместитель начальника? Ну и ну! — засмеялся охранник, смерив Небесного дара взглядом. — Уходи, убирайся домой!

— Но ведь я на посту, — нерешительно возразил Небесный дар.

— Убирайся, щепок! — Охранник схватил его за плечо и подтолкнул к выходу.

Во дворе Небесный дар совсем обомлел: повсюду были охранники. Оказывается, новый директор, узнав, что ворота загорожены электрической сетью, перелез через школьную стену по приставной лестнице. Небесному дару пришлось вернуться домой, хотя он и жалел, что ему не удалось вступить в смертельную битву.

Через два дня мальчик решился заглянуть в школу. Лозунги на воротах там уже сменились: «Приветствуем нового революционного директора!», «Долой старого директора — прихвостня империализма!». Он узнал почерк: эти лозунги писал их классный руководитель. Рядом с воротами было приклеено объявление, где сообщалось, что десять учеников, в том числе Небесный дар. исключаются из школы!

Небесный дар обомлел. Что это за шутки, уж не ошибся ли он? Нет, и объявлении было ясно написано его имя. Он не посмел зайти в школу и расспросить — тем более что возле ворот стоял вооруженный охранник. Матери он тоже не посмел ничего сказать, потому что в последние дни она плохо себя чувствовала. Но и не сказать нельзя — это ведь не утеря какого-нибудь карандаша. Что же делать? Размышления не помогали, от них он, казалось, еще больше глупел. Незачем размышлять, лучше пойти к маме и, если она будет в хорошем настроении, чистосердечно во всем признаться. Напустив на себя беззаботный вид, он вошел в комнату матери, но растерянное выражение лица выдало его, она сразу все заметила:

— Что-нибудь в школе случилось?

Небесный дар хотел улыбнуться, но ничего не получилось. Ведь для ученика нет большего позора, чем исключение.

— Нет, нет… — пролепетал он заикаясь. Лицо матери стало почти страшным:

— Тогда что же?

— Меня исключили из школы! — Голова Небесного дара неестественно дернулась.

— Кого? Тебя?!

— Да.

Мать долго не могла произнести ни слова. Готовила сына в чиновники, страдала больше десяти лет, и вот результат! Исключили из школы, как последнего хулигана. По почему все-таки исключили? Она хотела знать причины, чтобы «вода спала и камни выступили».

Небесный дар не мог сказать ничего вразумительного. Тогда она решила пойти в школу. Не желая разочаровываться в сыне, она надеялась, что это ошибка школьного начальства. Если действительно так, она этого без внимания не оставит, у нее в городе есть возможности!

Небесный дар не хотел, чтобы мать шла в школу, боялся за ее здоровье и в то же время хотел, жаждал ясности.

— Идем! Идем вместе со мной! — решительно сказала мать. Небесный дар знал ее характер и не посмел отказаться.

Какой ужас: она сейчас будет скандалить с учителями, не сможет не скандалить! Мать и учителей полагается уважать больше всего, а они сейчас будут лаяться у него на глазах!

Мать взяла его за дрожащую руку и важно повела в школу. Небесный дар готов был провалиться сквозь землю от стыда: он не выдержит этой битвы. Он любил играть, любил давать волю воображению, но, когда это не удавалось, плевал на все. Он боялся суровости матери, ее чересчур практических шагов.

Полицейский, охранявший ворота, задержал их.

— Я госпожа Ню, мать Небесного дара, иду к директору! — единым духом, но очень четко выпалила мать.

— Он не принимает, — надменно ответил полицейский.

— Ты смеешь со мной так обращаться?! — Госпожа Ню впилась глазами в лицо полицейского. — Хорошо, тогда поговорим в уездном управлении!

Полицейский смутился. Он еще раз оглядел госпожу Ню и начал, что называется, отводить войска:

— Я пойду спрошу, может быть, он примет.

— Может быть?! Пусть благодарит за честь, которую я ему оказала, и выйдет сам!

Небесный дар чувствовал, что мать еще крепче сжала его руку. Он очень хотел преклоняться перед мамой, но не мог, потому что она была слишком сурова.

Директор вышел и пригласил госпожу Ню в приемную.

— Я вас слушаю, — сказал он с придыханием, потирая руки. Он был совсем не стар, тридцати с небольшим лет, одет в европейский костюм, но почему-то напоминал лягушку, особенно своей головой.

— Это вы директор, проникший в школу через стену? — Госпожа Ню говорила негромко, сощурив глаза и положив руки на колени, как могущественная императрица. — Имейте в виду, я пришла вовсе но для того, чтобы умолять вас снова принять Небесного дара, а для того, чтобы спросить: за что вы ого исключили?

Директор снова потер руки, вдохнул в себя воздух и приоткрыл свой лягушачий рот. Он был доволен тем, что мальчишку не требуют принять снова, это уже неплохо. А слова не имеют особого значения. Тем не менее он не смог сразу ответить что-нибудь подходящее. Небесному дару стало даже жаль его.

— Да, да, — произнес наконец директор, еще раз потирая руки и вдыхая в себя воздух. — Пустяки, вы можете идти.

В глазах госпожи Ню загорелся мрачный огонь:

— Вы еще не объяснили, почему исключили моего сына!

— Ах, да, за это стояли преподаватели. Я только что заступил на должность и еще ничего как следует не знаю.

— Да при вашем дурацком виде вы никогда ничего знать не будете!

Директор решил рассердиться:

— Госпожа, пожалуйста, не…

— Чего «не»? Чего «не»? Радуйся, что я сегодня решила поучить тебя! Погляди, на кого ты похож! А заодно расспроси у людей, кто я! Меня здесь все знают, и будь я проклята, если дам тебе спокойно директорствовать! — В последнем госпожа Ню была не совсем уверена, но знала, что обычно преподаватели не решаются задевать чиновников и торговцев.

Действительно, директор перестал сердиться; он боялся затевать ссоры с родителями учеников. На преподавателей можно найти управу, но родители — дело другое. Воспитатели, которые не потрафили родителям, были в Юньчэне кончеными людьми. Он снова потер руки и стал похож уже не на лягушку, а на большую муху, остановившуюся в растерянности:

— Да, да, госпожа, вы можете идти. Мы тут посоветуемся и найдем какой-нибудь выход!

— Не нужны мне твои выходы! Даже если меня отсюда восемь человек на роскошном паланкине понесут, я и то не позволю своему сыну у тебя учиться! Ты, я вижу, не только сам глуп, но еще и от глупого отца родился! Спрашиваю тебя: почему исключил Небесного дара, ты и то ответить не можешь! Ладно, хватит с меня. Небесный дар, поклонись директору, и пойдем!

Директор шумно задышал, по тем не менее проводил их до самых ворот:

— Счастливого пути, госпожа, до свиданья! Небесному дару все это было чрезвычайно неприятно. Он вспомнил, как вместе с детьми Хэя ловил лягушек за городом. Польстившись на муху, лягушка повисала на крючке, выпучив глаза, дрыгая лапками, надувая брюшко. Директор был похож на такую лягушку. Наверное, он даже ел недосыта.

Хотя битва с директором и по увенчалась успехом, госпожа Ню потратила на пес слишком много сил, а она и так уже была больна. Моральная победа осталась за ней, по фактически ее гордость позволила директору добиться своего. Если бы дело происходило лет двадцать назад и директор был совестливым интеллигентом, которые придерживаются правил, он умер бы от позора, как Ван Лан, когда его обругали[20]. Но он был совсем другим, современным человеком и придавал значение только делам: раз ученика исключили, его неприлично принимать назад, а брань можно и стерпеть. В результате госпожа Ню лишь зря потратила силы. Она проклинала себя: всю жизнь прожила по старым правилам, которые для нынешних людишек как будто и не существуют! Чем больше она думала об этом, тем больше злилась.

Небесный дар тоже был опечален. Он никак не ожидал, что мать из-за него совсем расхворается. Когда дело доходило до практики, воображение не помогало ему, потому что все становилось слишком конкретным. Болезнь матери была серьезной, и он не знал, как излечить ее. В школе он мог фантазировать, будто видел на крыше десяток убийц с мечами, потому что это мало его касалось, а стоны матери были вполне реальными, да к тому же она заболела из-за него! Он совсем потерял голову: носил для нее лекарства, воду, мечтал, чтобы она поправилась, но болезнь становилась все серьезнее. Ему хотелось спросить, как она себя чувствует, может быть, помассировать ей спину, по он не смел и только слонялся по комнатам. Мать называла его бесчувственным, кормилица — бестолковым, а он по-прежнему не мог вымолвить ни слова. Он уже привык к тому, что и дома и в школе у него было больше тоскливых, чем радостных минут. Только общительные люди вызывают к себе сочувствие, а с одинокими оно не любит встречаться. Он умел рассказывать разные истории, но не подлаживаться к людям и всего реального боялся. Тут он не мог быть серьезным и, стало быть, не мог по-настоящему успокоить свою мать.

Как всякая больная женщина, которой уже перевалило за шестьдесят, госпожа Ню думала о смерти и очень страшилась се. Смерть страшна не только тем, что человек лежит в гробу и не дышит, но и тем, что после пего остаются живые. Умирающий всегда беспокоится о живых, чувствует свою важность для них — иначе ему казалось бы, что жизнь прожита зря. «Если я умру, — думала госпожа Ню, — что будет с Небесным даром? Кто позаботится о муже? Куда пойдет все наше добро?» Она невольно преувеличивала свою значимость, и от этого смерть представлялась ей еще более неотвратимой, еще более ужасной, а болезнь усиливалась. Почти каждую ночь госпожа Ню видела во сне призрак смерти.

В глазах родственников было вполне естественно, чтобы она умерла раньше мужа. При жизни они не могли справиться с ней — следовательно, она должна была облегчить их миссию. Конечно, родичи не решались сами убить ее, но ее болезнь означала, что небо следует человеческим желаниям — их желаниям. Они приходили к ней с подарками, утешали ее, а сами лишь хотели убедиться, что она действительно умирает. Если ее состояние соответствовало их надеждам, они чувствовали, что их подарки преподнесены не напрасно. Родичи приходили каждый день и все внимательнее разглядывали Небесного дара. У него волосы вставали дыбом от страха, потому что в их глазах читалась уверенность: если госпожа Ню больше не поднимется, то они сумеют сделать так, что ее имущество достанется родным, а не кому-нибудь другому.

Господин Ню привел к жене врача, тот осмотрел ее и сказал, что ничего страшного: достаточно выпить две-три дозы легкого лекарства и все пройдет. Но лекарство, видимо, оказалось слишком легким, потому что болезнь после него осложнилась. Вызвали другого врача, тот снова выписал лекарство, однако на этот раз чересчур сильное — больная начала заговариваться. При свете лампы она казалась просто страшной: глаза закрыты, губы быстро шевелятся, руки шарят по кровати:

— Правильно, возьми эти двадцать, а тридцать не трогай! — Тут она открывала глаза и лихорадочно оглядывалась по сторонам. — Ушел? Пусть возьмет деньги и уходит! Я давно знала… Дайте ему поменьше! — Она останавливалась, а затем бормотала уже совсем другим голосом: — Пить! Дайте воды!

Небесный дар смело подносил ей воды, она отпивала глоток:

— Невкусная!

Мальчик не знал, что делать. Он не испытывал к матери особенно нежных чувств, но и не ожидал когда-нибудь увидеть ее такой. Она держала все в руках, без нее было невозможно… Тут мать звала его:

— Небесный дар, подойди! (Он подходил.) Я, наверное, уже не поднимусь. Дай мне белый полотняный узелок из выдвижного ящика!

Небесный дар находил узелок, пытался заговорить с матерью, по не мог и только плакал. Ведь она никогда не говорила с ним задушевно.

— Развяжи. Там маленькая печать, печатка. Видишь? Возьми ее, это печатка твоего дедушки. Ты должен быть сильным, должен учиться, стать чиновником, и тогда мне под землей будет хорошо. Твой дедушка был чиновником. Всегда храни ее. Как взглянешь на нее — все равно что увидишь меня. Понял?

Небесный дар по-прежнему не мог вымолвить ни слова. Он не знал, что такое быть чиновником, и не хотел думать об этом. Он видел смерть. Мама говорила еще что-то, но он не слышал. Эта женщина не была похожа на маму, мама никогда не заговаривалась. Наконец она заснула, чуть приоткрыв рот и тяжело дыша. Она все меньше походила на маму, у нее не было никаких правил, никакого вида, один скелет, обтянутый кожей. Все в ней как будто уменьшилось. Это не была мама, которая управляла всем. Он но мог больше смотреть и отвернул лицо к лампе, потом побежал звать отца.

Когда пришел отец, все вдруг изменилось, хотя в воздухе по-прежнему стоял запах лекарств. Круглая голова и большой живот отца как будто добавили света и тепла. Небесному дару показалось, что в комнате столкнулись две волны — материнская и отцовская. Ему было жалко смотреть на съежившуюся, неподвижную фигуру матери, отец тоже плакал, но его глаза были красивыми, живыми.

Мама открыла глаза, посмотрела на них и тут же беспокойно закрыла, как будто захватив с собой что-то еще не увиденное, не высказанное. Больше ее глаза никогда не откроются.

Небесный дар плакал беззвучно. За несколько лет своих мытарств в школе он приучился так плакать. Его сердце было расколото пополам, но не кричало, а лишь сухо дышало. Маму уже обрядили в белое траурное платье, он не решался смотреть на него, потому что это нарядное платье никак не сочеталось с неподвижным телом.

Проститься с ней пришло немало людей, но никто не выражал особой печали. Среди разноголосого гомона Небесный дар чувствовал себя особенно одиноким. Многих он никогда до этого но видел, а они почти не интересовались им. Одетый в траурную одежду, он стоял растерянный, но понимая, почему все ведут себя так оживленно, будто смерть — это что-то приятное. Мама умерла, и правила умерли вместо с ней. Гости как ни в чем не бывало пили чай, разговаривали, словно демонстрируя свою неприязнь к его матери.

Некоторые, войдя в дверь, плакали, но затем тоже начинали есть и разговаривать. Одна мама в гробу не издала ни звука, а остальные, казалось, специально искали возможности поболтать, посмеяться, и их притворный плач ничем не отличался от смеха. Даже музыканты, игравшие у входа, смеялись. За дверью были расставлены бумажные повозки, лошади, сундуки, фигурки людей[21] — некрасивые, но очень яркие. Во дворе стояли столы, и все гости поглощали еду, как бездонные помойные ведра. Многие с наслаждением курили. Буддийские монахи, отбивая такт, нараспев читали молитвы. Кругом сновали дети, а за ними нередко пробирались и бродячие собаки. Перед гробом стояли свечи и различные сцены, вылепленные из клейкого риса: огненная гора[22], хитрость с пустой крепостью[23] и другие. Дети, войдя в дом, сразу тянулись к забавным фигуркам из риса, а взрослые занимались тем, что церемонно уступали друг другу места. Поплакав и вытерев слезы, они говорили: «Нет, пусть другие сядут!» — а через минуту: «Пейте, пожалуйста, вино хорошее!» Траурные пологи и эпитафии, жертвенные бумажные фигурки, золотые и серебряные «слитки» из бумаги, тушеное мясо с перцем, сигареты, большие оловянные чайники — все это пестрело, сверкало, шелестело, звенело, пахло, соединяясь в какую-то странную игру. Небесный дар, стоявший на коленях у гроба, почти не мог думать о матери, печалиться о ней: ему тоже хотелось смеяться и играть.

Отец в темно-синем халате, подпоясанном белым траурным кушаком, бессмысленно бродил по двору. Он предлагал пришедшим чаю, сигарет, вина, через силу улыбался, поблескивая покрасневшими глазами, и никто не утешал его. Гостьи выглядели в траурной одежде как-то по-особенному кокетливо, хотя некоторые из них были предельно уродливы. Они выпрашивали вещи матери, якобы на память, бросали друг на друга приветливые взгляды, в которых сквозила ненависть, и все сообща презирали отца. Небесного дара разбирал неудержимый смех, ему хотелось придумать что-нибудь еще более забавное, раз уж похороны должны быть забавными. Почему бы, например, отцу не устроить вечер самодеятельности, на котором все бы плясали и пели перед гробом? Почему бы не посостязаться, кто быстрее съест сотню фрикаделек или проплачет без передышки полчаса? От этих мыслей растерянность покинула его, он всерьез признал, что смерть забавна. Каждый человек должен со временем умереть и доставить радость другим. Небесный дар подумал, что и ему самому было бы неплохо умереть, прокрутить дырку в гробу и понаблюдать за всеобщим весельем. Может быть, и мама сейчас так делает? Может быть, она стучит в крышку гроба и просит: «Дайте мне чаю!» Ему стало страшно, воображение завело его слишком далеко. Он не понимал, зачем он должен стоять здесь на коленях: уж лучше развлекаться или зарубить мечом нескольких монахов; начать стоит с того жирного — крови будет больше.

Но воображение воображением, а факты фактами. Он услышал, как одна старуха, которую словно только что похоронили, а затем выкопали, недовольно спросила:

— Что делает перед гробом этот мальчишка?

Женщина средних лет с большим белым носом ответила:

— Покойница всем была хороша, только глупости делала. Вместо того чтобы взять себе наследника из собственного рода, усыновила этого пащенка!

Все дружно вздохнули. Небесный дар понял, что речь идет о нем — тем более что взгляды женщин давно уже сверлили его и обдавали холодом, как колючие льдинки. Он снова растерялся.

Многое все-таки оставалось ему неясным. Однажды он спросил у мамы, почему его называют незаконнорожденным, но она не ответила. Он продолжал допытываться: действительно ли он незаконнорожденный. Она сказала, что нет, что она сама родила его. А что плохого в незаконнорожденном ребенке? Она снова не захотела ответить. Кормилица, Тигренок, отец тоже ничего не говорили. Небесный дар не мог понять, в чем тут дело. Самому себе он казался очень сильным человеком вроде Хуан Тяньба или Чжан Ляна, но когда заходила речь о том, кто же он в действительности, он терялся — в полном смысле слова терял себя. Сейчас его опять ругали. Он был не очень расстроен этим, но, конечно, и не обрадован, а главное, не знал, что ответить. В такие минуты он не мог фантазировать и воображать себя Хуан Тяньба или кем-нибудь подобным; жизнь казалась ему неустойчивой и ненадежной, как узенький деревянный мостик.

Было десять с лишним часов, на столах сменилось уже много закусок, когда за воротами снова прозвучал барабан, извещающий о приходе посетителей. Вошла женщина с четырьмя детьми _ видимо, из деревни, потому что их траурная одежда была забрызгана желтой грязью. Все они очень походили на изображения Бога грома, но Небесный дар заметил главным образом их большие рты. Войдя, женщина сразу заплакала как-то особенно жалостливо и сказала:

— Эх, опоздала я! Только вчера вечером мне сообщили, что моя невестка…

Четверо маленьких громовержцев, взявшись за руки, стояли за спиной матери и не произносили ни звука. Женщина подробно рассказала, вернее, даже проплакала, как рано она сегодня встала, как трудна была дорога из деревни, как ее четверо детей до сих пор не ели. Потом неожиданно, словно какой-то камешек, отшвырнула Небесного дара от гроба и подтолкнула вперед своих детей:

— Становитесь здесь на колени! Слышите? И не шевелитесь, а то головы поотрываю! — Она повернула ко всем заплаканное лицо и продолжала: — Эй, человек, давай сюда еду! Пять мисок с фрикадельками и пять пампушек! — Затем она развернулась к господину Ню: — Братец, я никак не могла почтить кончину невестушки, кроме как надеть траур, прийти сюда с детками и встать на колени перед гробом! Твой младший брат заболел, но смог прийти, вот и послал меня. А этот малый кто такой? — Она указала на Небесного дара. — Это ты, братец, неправильно себя ведешь: родных племянников забросил, а какого-то безродного приемыша привечаешь. Что это такое? Мы бедны, но свою бедность в сердце носим, никогда ни у тебя, ни у невестки даже горошины не попросили! Но сегодня я скажу тебе всю правду, перед всей родней скажу… Родню нужно уважать, твои племянники — это твоя кровиночка, хоть и не совсем родные тебе детки, но и не такие уж далекие. А всяким приемышам нечего здесь кривляться! — Она обернулась к своим детям: — Ешьте как следует, не позорьтесь перед людьми!

Ее монолог вызвал всеобщее сочувствие. Старухи, в том числе и только что выкопанная из могилы, белоносая и красноглазая, немедленно взяли господина Ню в кольцо и наперебой загалдели. Что именно они говорили, понять было невозможно, да и необязательно, потому что все они порицали его. Господин Ню аж вспотел от напряжения, но ответить ничего не мог. Мужья нападавших держались в стороне, предоставив передовые позиции своим женам, а остальные стояли и не без удовольствия глядели на это представление. Белоносая, не переставая тараторить, поставила у гроба своего ребенка, красноглазая выпихнула сразу троих, другие женщины тоже не отставали, так что вскоре весь гроб был окружен коленопреклоненными детьми. Тут снова подала голос громовержица:

— Надо выкинуть отсюда этого подкидыша!

Небесный дар тем временем стоял поодаль. Он чувствовал, что эти люди страшны, но еще не понимал всей их жестокости. Унижения были для него не в диковинку, одиночество тоже, поэтому он не очень взволновался и только не знал, что ему делать. Мама умерла; отец был по-прежнему окружен и не мог подойти; никто из остальных ему не сочувствовал. Напротив, один из громовержцев постарше, услышав призыв матери, встал с колен и грозно воззрился на Небесного дара. Тот не шелохнулся. Тогда громовержец начал засучивать рукава. Неожиданно он получил звонкий удар по шее. Тигренок схватил Небесного дара и двинулся с ним к выходу.

— Что? Драться? — завопили окружающие.

— Суки вонючие! — бросил им Тигренок, продолжая продираться сквозь толпу.

Те не знали, кто это, и не посмели дать волю рукам, а когда узнали, было уже поздно. Все очень опечалились.

Только за воротами мальчик начал мелко дрожать. Тигренок, не говоря ни слова, повел его к Хэю. Дети Хэя оказались дома и радостно встретили Небесного длра, но тот не был настроен на игру. Выслушав сбивчивое объяснение Тигренка, Хэй кивнул головой:

— Правильно, оставь его у нас! Когда стемнеет, я схожу к старине Ню. Все правильно!

— А ты куда? — спросил Небесный дар Тигренка. — Не возвращайся домой, а то они изобьют тебя!

— Не беспокойся, не вернусь. Ты здесь играй себе, скоро увидимся!

После ухода Тигренка Хэй велел своим детям не выпускать Небесного дара на улицу, и они целый день играли во дворе. Дети Хэя уже приобщились к цивилизации, потому что старший из мальчиков пошел в школу, а остальные помогали ему учить уроки.

Пчелка схватывала все быстрее других, второй брат почти так же быстро. Когда старший брат не мог запомнить текст в школе, он повторял его дома и снова шел в школу главным образом для того, чтобы сообщить остальным продолжение. Иероглифы ему плохо давались, он запоминал только их звучание, но это не было помехой. Все начинали фантазировать, поэтому «Троесловие» у Хэев получалось не вполне обычным. И хотя учился он один, кисти были у всех, а стены в доме Хэя были сплошь исписаны и изрисованы: он любил, чтобы в его семье царил книжный дух.

За игрой Небесный дар постепенно забыл о своих бедах и начал рассказывать друзьям увлекательные истории. Они очень любили слушать о Хуан Тяньба, но по любили диалога лягушек, так как знали, что лягушки не умеют говорить. На сой раз, послушав Небесного дара, они решили провозгласить его своим учителем. Небесный дар был глубоко растроган: он еще никогда не получал таких почестей. Поскольку учитель должен преподавать, он придумал для них небольшой текст: «Хуан Тяньба в красной шапке и зеленых штанах играет мечом». Его ученики немедленно вызубрили этот текст наизусть, а потом обнаружили, что учитель имел в виду их младшую сестренку, у которой как раз были красная шапочка и зеленые штанишки. Все еще больше зауважали Небесного дара за изобретательность.

Дети Хэя не знали никаких часов — ни настенных, пи настольных, ни карманных, пи тем более наручных — и ложились спать сразу, как стемнеет. Ложились там, где сморит их сон. Обычно они спали на одной большой кровати, и Пчелка пересчитывала их, но иногда собрать всех было слишком трудно, если кто-нибудь засыпал, к примеру, в корзине из-под угля. Сейчас они спали, а Небесный дар сидел в одиночестве за прилавком и хмурил свои редкие брови, вспоминая утренний скандал. Он не понимал его глубинных причин и лишь чувствовал, что должен поскорее стать взрослым, а для этого — прекратить играть с детьми и радоваться.

Отец пришел только после восьми. Он тоже изменился: морщины на лице стали глубже, в них притаилось что-то болезненное, словно какие-то насекомые высосали из него кровь, а он не может даже сказать об этом. Он долго сидел, потом промолвил:

— Давай выйдем на улицу.

Казалось, он был не расположен говорить. Наконец Небесный дар не вытерпел и потянул его за рукав:

— Папа, скажи, ты действительно мой отец? Тот кивнул головой:

— Да, действительно.

— Ля тебе еще нужен, па?

— Конечно!

— Почему же они выгнали меня? — Денег хотели.

— А если им дать, они отстанут?

— Нет, решат, что мало.

— А нельзя им больше дать?

— Нельзя. Деньги мои.

Это было не похоже на папу. Почему же он вдруг к деньгам так серьезно относится? Что в них приятного?

— Деньги мои, — повторил отец. — Кому хочу, тому и даю, а кому не хочу, ничего по получит!

— Но ведь если им не дать побольше, они не уйдут, и я тогда но смогу вернуться домой.

Ничего, вернешься. Как это не вернешься?! Плевал я на них — деньги мои.

Небесный дар не мог попять отца. Неужели деньги так хороши, что ради них стоит отбросить беспечность? Он впервые видел отца таким серьезным. Мальчик не решился спрашивать дальше, но почувствовал, что мама продолжает жить в отце, что они с ним одинаково свирепы.

— Пойдем домой! — проговорил отец.

Его морщины при свете уличного фонаря казались еще глубже, еще некрасивее. Небесный дар боялся возвращаться, но идти было необходимо. После смерти мамы у отца остался только он, и он не может огорчать отца.

Тигренок ждал их у ворот. Небесный дар приободрился. Во дворе было почти пусто, большинство гостей и монахов уже ушли, лишь два или три человека готовились к ночлегу. Перед гробом горели свечи, их пламя колебалось в воздухе, по дальше царила темнота, и сам гроб казался огромным зверем, приготовившимся к прыжку. Небесный дар почувствовал себя ужасно одиноким и заплакал: мама лежит в гробу, а отец готов подраться с другими из-за каких-то денег.

Тигренок подошел и начал успокаивать мальчика:

— Не плачь, парень! Погляди на меня: ведь я не плачу. Твоя мама скончалась, и ты ужо не ребенок. Мы еще с ними повоюем!

Мама часто говорила: «Веди себя как взрослый!» Теперь она умерла, а Небесный дар и сам почувствовал, что стал старше, что он уже больше не сможет играть с детьми Хэя, не имеет права плакать по каждому пустяку, а должен походить на взрослого. Но как на него походить? Придется притворяться, притворяться серьезным. Он, казалось, понял отца: деньги нельзя отдавать, ни одной монеты нельзя, он уже большой. А большой, увидев нищего, говорит: «Уходи, у меня ничего нет!» — даже если у него в кармане много денег. Именно так ведут себя взрослые, и он должен так себя вести. Не удивительно, что у отца изменился характер; наверное, отец только после смерти мамы стал взрослым. Небесный дар вытер слезы и спросил Тигренка, что тут произошло в его отсутствие.

— Они требовали у твоего отца денег, а он давал, но мало. Тогда они сказали, что устроят скандал в день похорон. По-моему, есть только два способа избежать скандала: либо дать им побольше денег, либо держаться до конца. Они знают, что твой отец прост, но, если он будет стоять на своем, им придется взять то, что он им даст!

В душе Небесный дар был готов отдать хоть все деньги, но он должен притворяться взрослым, значит, не может отдавать лишнего. «Деньги наши, отец совершенно прав». Небесный дар сжал свои тонкие губы, прищурил глаза, важно сложил руки за спиной и стал покачиваться взад и вперед. Теперь он крепко стоял на земле, чувствуя свою силу. А если они посмеют устроить скандал во время похорон… Но денег добавлять нельзя, нельзя! Отец вовсе не беспечен, он достоин уважения, и нужно помочь ему сопротивляться. Небесный дар заснул, и даже молитвы монахов не могли разбудить его. Он наконец обрел веру в себя.

Похороны прошли спокойно, потому что обе стороны решили обойтись без эксцессов. Сначала господин Ню упорно не желал добавлять денег, а родственники хотели поднять шум и не позволить Небесному дару участвовать в похоронах. Все сверкали глазами и готовы были съесть друг друга, но постепенно поняли, что бить ближнего по голове небезопасно — можно и самому получить, а головы у всех не железные. Тогда встал вопрос, как красиво выйти из конфликта, ибо если сделать все красиво, то можно и остановиться вовремя. Короче говоря, утром в день похорон обе стороны наконец договорились о цене и с дружным плачем вынесли гроб из дома. Громовержица так шумно убивалась о покойной невестке, что даже у зевак исторгла слезы, а сама между тем ощупывала стоюаневую банкноту, лежащую в кармане. Белоносая тоже истошно вопила, оросив слезами весь платок. Гроб несли на шестах сорок восемь человек под красными балдахинами с изображением серебряных драконов. За ними шли музыканты, включая двух барабанщиков, тринадцать буддийских монахов в полном облачении и с посохами, четыре пары мальчиков и девочек, несших золотые и серебряные горы из бумаги, зеленые паланкины, фигурки коней, снежно-белые траурные надписи и прочее. Жертвенные деньги усыпали всю улицу, а иногда поднимались в воздух вместе с жаром от сжигаемых бумажных предметов. Но самым впечатляющим был почтительный сын — Небесный дар, за которым следовали четыре маленьких громовержца. Тигренок поддерживал его за плечи, и под взглядом сотен глаз он даже забыл, кто умер, а только помнил о своей роли. Он шел медленно, склонив голову, плача и благодаря за соболезнования, — очень серьезный, потому что это была игра. Он слышал, как прохожие говорили: «Поглядите на этого почтительного сына, совсем как взрослый!» — и его лицо становилось еще тверже. Только когда гроб опустили в землю и все начали расходиться, он вдруг очнулся: «Мамы больше нет!» — и заплакал по-настоящему. Он сидел на могиле, смотрел вокруг, и все казалось ему пустым, холодным, ненужным.

Когда вернулись с кладбища, уже стемнело. Небесный дар чувствовал себя совершенно разбитым, но тишина в доме обдала его, словно ледяной водой. Его глаза, уши, нос искали знакомые образы, звуки, запахи и не находили. Все вещи в комнатах были прежними, но атмосфера изменилась. Никто не звал его ужинать, никто не кричал на него. Он вспоминал достоинства мамы: даже ее недостатки превратились в достоинства. Сдерживая слезы, он сел, полный решимости вести себя как взрослый, и думал, что маме в могиле еще холоднее, чем ему в этой комнате. Казалось, он понял кое-что.

Отец, не сияв одежды, измазанной желтой глиной, лег на кровать и так заснул. Небесный дар понимал маму, но не понимал отца, который за эти дни сильно изменился. В его короткой выцветшей бородке появилось немало седых волос, на лице прибавилось морщин, даже во сне он вздыхал. И это его добрейший папа? Небесному дару стало немного страшно. Он пошел к Тигренку и спросил:

— Что мне делать?

— Прежде всего поесть, а потом спать.

— Где же мне спать? — снова растерянно спросил мальчик.

Все для него утратило определенность. Когда мама была жива, он ненавидел ее правила, а теперь искал их и не мог найти, точно собака, потерявшая своего хозяина.

— В комнате отца! — ответил Тигренок, как бы взявший на себя функции госпожи Ню.

Постепенно отзвуки похорон стихли. Господин Ню заплатил по всем счетам и, казалось, остался без дела. Он часто бывал с сыном, разговаривал с ним и находил в этом некоторое утешение. Небесный дар тоже немало извлекал из этих бесед, потому что отец рассказывал ему о торговле. По словам отца получалось, что он всю жизнь занимался одним — делал деньги. В любой обстановке — только деньги. Когда мальчик отправился с отцом в лавку, приказчики встретили его очень почтительно, величая молодым господином. Все там получали деньги, отдавали их, считали, торопили с уплатой долгов — словом, буквально стояли на деньгах. Печатку, которую подарила ему мама, он привязал к пуговице нательной рубашки, но не видел в этой печатке большого смысла, как и в самой чиновничьей службе. Деньги — вот единственный кумир. Они помогают отцу быть добрым (покупать все, что захочет Небесный дар) и в то же время суровым (усмирять всяких громовержиц). У Тигренка и Цзи нет денег, поэтому они и страдают.

Небесному дару захотелось, когда он вырастет, стать человеком, делающим деньги. Он купил себе копилку и начал бросать туда часть монет, получаемых у отца. Иногда он встряхивал копилку, прислушивался к звону монет и чувствовал, что они его собственные. Он спрашивал у Тигренка стоимость разных вещей, а потом подсчитывал, может ли он их купить. Оказывается, ему по карману даже большой воздушный змей с музыкой! Обычным ребятам он был недоступен.

Небесный дар ощущал свое положение, возможности и очень гордился. Он спросил у отца: сколько стоит их дом? Отец ответил, что больше трех тысяч юаней, потому что он хоть и невелик, но крепок. Три с лишним тысячи! Это было уже за пределами воображения Небесного дара. За семь мао можно купить прекрасный воздушный змей, а тут три тысячи юаней! Выходит, отец вовсе не беспечный, а очень могущественный человек. Нужно учиться у отца.

— Па, как ты думаешь, сколько я буду зарабатывать, когда вырасту? Тысячу юаней в месяц!

— Умница, — радостно отвечал отец. — Умница!

— А сколько ты зарабатываешь?

— Я? По-разному. В торговле бывает то прибыль, то убыток.

— А разве не лучше торговать только с прибылью, без убытка?

— Конечно, лучше! — кивал отец, наслаждаясь мудростью сына.

— А как получать эту прибыль?

— Для этого нужно глаз иметь! — загадочно отвечал отец, хотя его собственные глаза были не так уж красивы. — Когда товару не хватает, его нужно попридержать, а когда слишком много — поскорее сбыть с рук. У торговца должны быть быстрые руки и крепкое сердце. Он должен перебрасывать товары с места на место, а если он будет торговать самыми обычными товарами да по рыночной цене, он никогда не разбогатеет!

Небесный дар сделал вид, что понял, хотя на самом деле понял далеко не все. Побежав на задний двор, он обратился к бывшей кормилице:

— Тетушка Цзи, чего у нас больше: риса или муки?

— А тебе зачем?

— То, чего мало, нужно попридержать, а чего много — сбыть с рук! — ответил Небесный дар, гордясь не только тем, что узнал кое-что новое, но и тем, что может поучить Цзи.

— Иди-ка ты отсюда подальше!

— Смотри, пожалуюсь на тебя!

— Иди, иди! — заворчала Цзи, зная, что он никуда не уйдет. После смерти матери Небесный дар в еде и питье целиком зависел от нее. — Послушай лучше: хочешь съездить со мной в деревню?

С тех пор как Цзи из кормилицы превратилась в служанку, она ежегодно ездила в деревню на три-четыре дня. Сейчас как раз настало это время, но она боялась, что в ее отсутствие некому будет присмотреть за мальчиком, поэтому и предложила взять его с собой.

Небесный дар, конечно, хотел: он никогда не видел деревни.

— Погоди, я скажу об этом папе, пусть он даст немного денег, и мы купим твоим родственникам сластей! — сказал он, невольно подражая своей матери.

Отец согласился и еще добавил кое-что из одежды жены. Лучшую ее одежду уже разворовали громовержица и другие дамы, отцу эта одежда была не нужна, но воров он не любил, поэтому все оставшееся сгоряча отдал Цзи:

— Кому хочу, тому и дарю. А воровать у себя не позволю! Смерть жены явно укрепила его характер.

Зима была в самом разгаре, наступил декабрь. На Небесного дара надели уйму одежды, рукавицы, на шею повязали шарф, и он в своих ватных брюках стоял, смешно растопырив ноги. Вышли еще до восхода солнца. Погода была неплохая: хоть и теплая, но, к счастью, неветреная. Глаза Цзи сияли от радости. Она несла узел с одеждой и предвкушала скорую встречу с домом, а Небесный дар нес узелок со сластями, купленными отцом. Когда вышли за городские ворота, Цзи наняла двух осликов. У Небесного дара затрепетало сердце: он еще никогда не ездил верхом. Цзи, как бывалый человек, спокойно села и поехала, покачиваясь взад-вперед и даже не ставя ноги в стремена. А Небесного дара в седло посадил погонщик.

Осел медленно двинулся, но толстые ватные брюки не позволяли мальчику обхватить бока животного ногами. Он съезжал по спине осла то вперед, то назад, то вообще оказывался лежащим поперек. Весь раскрасневшись и вцепившись в мягкое войлочное седло, он видел перед собой только ослиные уши, а осел, чувствуя, что на нем сидит профан, то поднимал голову, принюхиваясь к каким-то запахам, то поворачивался назад, чтобы поглядеть на собственный хвост, то раскачивался, то останавливался как вкопанный, то взбрыкивал задом. Неизвестно, как его зад, но зад Небесного дара очень быстро одеревенел. Цзи посоветовала ему следовать движениям осла, мальчик попытался сделать это, но у него ничего не получилось. Погонщик и Цзи тоже потеряли терпение, а осел радовался.

Небесному дару стало стыдно: он всегда хвастался перед Цзи, что умеет то, умеет другое, а сам с обыкновенным осликом не может справиться! И есть очень хотелось. Вообще-то он был не так уж голоден, перед выходом из дома съел целых два яйца, но сейчас из-за тряски, холода, запаха ослиной мочи ему чудилось, будто его желудок прилип к позвоночнику и стал бездонным, а все тело — прозрачным.

К счастью, на дороге показался лоток, на котором продавались жареные лепешки и хворост. Мигом скатившись с осла, Небесный дар ухватил лепешку и тут только понял, что они уже находятся в деревне: по дороге он не видел ничего, кроме ослиных ушей. А, так это и есть деревня! Ему не очень понравился се вид: ни лавок, ни повозок — одна серо-желтая земля да несколько сухих деревьев вдали. И куда ни взглянешь — все то же самое: земля, деревья, слабый солнечный свет. Случайные прохожие либо несут бамбуковое коромысло с поклажей, либо тащат на спине корзину с навозом. Он вспомнил о городе: какие там вкусные жареные лепешки, не то что здесь! Ему уже расхотелось есть, и он отдал надкусанную лепешку погонщику.

К полудню они наконец прибыли на Шестнадцатую Версту. Это была маленькая деревушка, одиноко стоявшая в поле. Рядом с ней проходила дорога на село Хуанов. У въезда в деревушку стояла лавчонка, на обшарпанной каменной стене которой красовалась реклама: «Какие сигареты ты куришь? Конечно, «Ворота добродетели»![24]» Вообще камня здесь было очень много, в том числе и на дороге, где он смешивался с землей и конским навозом. Возле дороги высилось нечто вроде речной дамбы, тоже из камней, среди которых виднелись остатки фуража, обломки жерновов и прочее. Из-под ворот вылезали собаки; рядом с ними иногда стояли дети, засунувшие палец в рот и глядевшие на проезжих. Дома здесь редко были крашеными, крыши плоские, стены по большей части из камней — ни одной веселой краски, если не считать четырех красных иероглифов с пожеланием счастья на воротах одного дома. И тишина, лишь изредка прерываемая петушиными криками. У некоторых ворот грелись на солнышке старики с длинными курительными трубками и опять же не произносили ни звука. Все было разрушенным, бедным, беззвучным, бесцветным, словно ждало какого-то ветра, который снесет деревню единым порывом. Бедными казались даже полосатые, наполовину облысевшие деревья, с которых ослы вечно сдирали кору. Вода в придорожной канаве замерзла и превратилась в черный лед с торчащими из него обломками кирпичей.

Дом Цзи стоял справа от канавы под одиноким старым ясенем, вокруг которого копошились несколько кур и утка. Ослы устремились к канаве, а навстречу им — любопытные дети. Взрослые сразу узнали Цзи, начали радостно окликать ее, но смотрели в основном на Небесного дара.

Он слез с осла, взял из рук погонщика узелок со сластями и тоже стал смотреть на деревенских. Все чувствовали себя довольно глупо, точно незнакомые собаки, случайно встретившиеся на дороге.

Из дома вышел свекор Цзи — старик семидесяти с лишним лет, несколько сгорбленный, глуховатый, но с целыми зубами и очень живыми глазами. Глазами он все время зыркал по сторонам, боясь, что кто-нибудь заговорит с ним, а он не услышит. Его короткая синяя куртка на вате была не застегнута, а только подпоясана, обнажая морщинистую медно-красную грудь.

— Отец! — громко крикнула Цзи.

— Ай, ай! — Старик засмеялся надтреснутым смехом, и на его глазах выступили слезы, явно предназначенные не для плача. — Приехала наконец! Вот хорошо.

— Это Небесный дар! — прокричала Цзи.

— Ай, молодой господин приехал! Хорошо. Какой большой вырос! Входите, входите.

Небесный дар сразу почувствовал симпатию к этому старику, протянул ему узелок со сластями, но не мог сообразить, что сказать.

— Это он тебе сласти привез, отец! — пояснила Цзи.

— Ай, хорошо, спасибо! — С глаз старика скатилась слезинка. — Ай, молодой господин даже позаботился обо мне. Это хорошо. Заходите!

На шум вышел и муж Цзи — высокий рябой молчаливый человек сорока с лишним лет. За ним появились трое детей: все всклокоченные, в ветхих коротких курточках и ватных штанишках.

Едва Небесный дар вошел во двор, как перед ним показалась большая куча навоза, а рядом с ней женщина, которая выглядела старше Цзи, хотя была младшей невесткой.

— А, свояченица приехала! Скорее заходите в дом! — промолвила она и откинула циновку из толстого тростника, служившую дверью. Соседи, тоже вошедшие во двор вместе с приехавшими, остановились у навозной кучи. Старик с улыбкой сказал:

— Заходите все, посидим! Заходите!

Но соседи не двинулись с места, как их ни звали.

В хижине оказалось три комнаты: две темных и одна светлая, но фактически тоже темная, так как хижина была очень низкой. Пол земляной, напротив входа — оклеенная бумагой ниша для поклонения Богу богатства. Цзи ввела Небесного дара в светлицу, где у одной стены стоял кан[25], а у другой — длинный дощатый стол. На столе лежала грубая лепешка, похожая то ли на крышку от котла, то ли на толстую подошву. Не найдя стула, Небесный дар был вынужден сесть на край кана. На стенах виднелись следы от раздавленных клонов и закопченная новогодняя картинка «Деревня злого тигра» с изображением его любимого Хуан Тяньба. Мальчик был немало растерян, когда заметил, что на мече героя блестит свежая клопиная кровь, — он не думал, что в мире есть такие дома.

Старик засуетился между каном и столом:

— Ай, надо дать молодому господину что-нибудь поесть. Сынок, для начала свари несколько куриных яиц.

Муж Цзи, по-прежнему ничего не говоря, отправился за яйцами. Дети, решив, что их дед сошел с ума, затеребили свою мать:

— Мама, мама! Почему дедушка велит сварить яйца?! Ведь они оставлены для продажи!

Мать отмахнулась от них. Дед ничего не расслышал, но кое-что понял и, не без основания считая, что дети хотят есть, забормотал:

— Ешьте лепешку, ешьте! Бедность есть бедность, хорошо еще, что лепешка есть. Дедушка никогда не оставит детей голодными.

Дети взяли по куску лепешки и снова уставились на Небесного дара. Цзи тоже села на кан.

— Отец, ты бы поел сластей, которые привез тебе молодой господин!

Старик заулыбался:

— Поем, обязательно поем! Молодой господин позаботился обо мне. С тех пор как твоя мать умерла, я даже кусочка сладкого не съел. Ну что за время! Ай!

Однако к сластям не притронулся. Вместо этого поискал глазами младшую невестку:

— Доченька, вскипяти воды!

Та, потрясенная видом синей полотняной куртки Цзи, отороченной фальшивой парчой, наконец очнулась и пошла исполнять приказ свекра. Старик нащупал под циновкой на каие пять медяков:

— Внученька, сбегай скорее в лавку и купи две пачки чая подешевле! Ай, разве прежде мы живали без чая?!

Он снова сел на край кана и замер.

— Отец, от деверя есть вести? — спросила Цзи.

Старик мотнул головой. Его младшего сына, плотника, забрали в армию носильщиком, и с тех пор о нем не было ни слуху ни духу. Жена этого сына держалась неплохо, но страдала падучей и не могла работать вне дома.

— А как урожай в этом году?

— Что? — Старик не расслышал, и Цзи повторила вопрос. — Эх, нашу тощую землицу снова затопило, даже хворостины с нее не собрали. На арендованной земле урожай получился хороший, но когда сдали аренду… Ай, и говорить неохота! Деньги, что ты присылаешь, для нас все равно что золото. Золото! Но сама-то ты все время вдали от дома, на что это похоже! А я уже поглупел от старости, придумать ничего не могу…

Цзи промолчала. Старик потеребил бородку и обратился к Небесному дару:

— Сейчас выпьешь чайку, съешь пару яиц… Эх, молодой господин, у нас ведь тут деревня, есть больше нечего!

Из тридцати му[26], которыми когда-то владела семья Цзи, у них осталось лишь несколько му болотистой, никому не нужной земли. Немного земли они арендовали, но урожай с нее почти ничего не стоил. Небесный дар слушал все это и не очень понимал. У них в доме отец постоянно говорил о деньгах, но о сотнях и тысячах, а здесь под циновкой всего пять медяков, яйца оставляют на продажу! Он пошарил в кармане, нащупал юань, долго не решался вынуть его, потом все-таки вытащил и взглянул на Цзи:

— Можно ему отдать?

Старик все заметил, блеснул глазами и повысил голос:

— Нет, молодой господин, спрячь его! Ты уже привез мне сластей, а эти деньги я принять не могу: мы — люди гордые. Ну что это такое? Спрячь, спрячь, я все равно не возьму! — Он обернулся к двери: — Ну где чай? Что там с вами стряслось?

Небесный дар еще больше изумился. Эти люди были бедными, но гордыми и очень симпатичными, они не дрожали при виде денег, как городские. Но почему они так бедны? Кто их довел до этого? И он снова взглянул на Хуан Тяньба, на мече которого застыла клопиная кровь.

Деревенские яйца были только что снесенными и невероятно вкусными. Лепешка тоже оказалась совсем не такой грубой, как на первый взгляд: снаружи поджаристая, а внутри пушистая, так что ее хотелось жевать без передышки. Старшая девочка приветливо протянула Небесному дару еще кусок батата, но он не взял из боязни, что у нее грязные руки.

Едва стемнело, как все легли спать. Старик уложил Небесного дара на кан рядом с собой, поближе к топке, и добавил:

— Устал, наверно, молодой господин? Отдохни! Керосин дорогой, даже лампу не зажжешь! Ох!

Только улегшись, Небесный дар почувствовал, что кан не просто теплый, а горячий. Сначала это ему даже понравилось, он терпел, но вскоре весь покрылся потом. На спине лежать невозможно, на боку тоже… Он тихонько подложил под себя ватные штаны, однако их хватило ненадолго: глаза слипаются, нос горит, руки положить некуда. Пришлось опереться руками о штаны и время от времени отжиматься, как будто делая зарядку, — тогда между животом и каном хотя бы ветерок продувал. Но руки быстро заболели. Он положил на штаны еще и ватную куртку, забрался на все это сооружение: теперь стало не очень горячо снизу, зато холодно сверху, потому что накрыться было уже нечем. Так он промучился от жары, холода и дыма целых полночи, но подать голос стеснялся. К утру кан немного остыл, и Небесный дар забылся.

Проснулся он с воспаленными глазами и заложенным носом. Нет, так дело не пойдет, он не вытерпит подобной жизни! Небесный дар не хотел капризничать, однако здесь слишком неуютно, грязно, и вообще в деревне ничего нет. По утрам бывают только разносчики мяса и соевого творога, да и те, говорят, появляются лишь раз в три дня. В единственной лавке не продают ничего вкусного. Старик Цзи с ног сбился, чтобы ему угодить, но и то сумел организовать только поджаренные кукурузные хлопья и горох. За деревней тоже нет ничего интересного: одна желтая-прежелтая земля да вдалеке три-четыре дерева. Небесный дар вспомнил новогоднюю картину «Радость в крестьянской семье», которую он когда-то видел: там деревня была совсем другой. Здесь же вообще нет радости. Здешние дети знают только заботы да экономию — даже сухую ветку тащат в дом. И холод тут какой-то особенный, будто его надувает неведомо откуда. За целый день, проведенный здесь, Небесный дар ни разу не улыбнулся. Он думал о доме.

Еще через день они наконец отправились в город. Старик Цзи провожал их и подарил Небесному дару двадцать самых крупных яиц.

Дома Небесный дар сразу успокоился. Правда, некоторое время он еще не мог забыть невыразимую бедность семьи Цзи и даже во сне видел трех детишек с кусками лепешки, особенно самого маленького в рваных ситцевых штанишках. Он начал расспрашивать Цзи о деревенских делах и узнал очень много интересного. Это был особый мир — с людьми, но без денег.

Он попросил отца прибавить Цзи жалованья, тот согласился. Почему он согласился так охотно? Небесный дар не понял этого. Он только воображал себя Хуан Тяньба, который ночью приносит старику Цзи несколько юаней. Старик Цзи очень хорош и симпатичен, но и он, Небесный дар, хорош. К счастью, он живет в городе, имеет отца и деньги. Но почему у него есть деньги, а у Других нет? Этого он но понимал и лишь радовался своей удачливости.

В следующем году ему исполнилось пятнадцать лет, он превращался из подростка в юношу. Даже в его внешности произошли перемены: пушок на верхней губе стал гуще, а один-два волоска уже можно было ущипнуть; кадык начал выдаваться вперед и ходил под кожей вверх-вниз, как живой финик; голос стал уже не таким звонким; на лице появились красные пятна.

Вытянулся он не очень сильно, но чувствовал, что стал крепче и вообще растет, что иногда несколько волновало его. Он начал прихорашиваться, тайком купил жидкость для ращения волос и не показывал ее никому, кроме Цзи, которой изредка позволял нюхать свои волосы. Полюбил смотреться в зеркало, но девочек стеснялся, хотя и считал, что в зеркале выглядит очень красивым. Долго не ходил к Пчелке именно потому, что она была девочкой. Некоторые вещи тревожили его, но он не решался ни у кого о них спрашивать, даже у Тигренка.

Из-за постоянных мыслей о себе он постепенно забыл о деревне Шестнадцатая Верста. Сам он был гораздо интереснее, во всяком случае, изменялся в мире только он один. Он разлюбил прежние игры, но полюбил красивые носовые платки, зеркальца с изображением девушек, сигареты «Ворота добродетели», которые он тайком выкуривал до половины, долго мучаясь потом головной болью. Когда ему нечего было делать, он чистил до блеска кожаные туфли. В такие минуты он еще чаще предавался запретным мыслям, чувствовал свое одиночество и мечтал кого-нибудь обнять.

Отец хотел, чтобы он учился торговле и продолжал его дело, но Небесный дар помнил завет матери и считал, что чиновничья служба лучше торговли. Точнее, он колебался. Порою он любил поразмышлять о своем будущем, однако серьезных размышлений избегал. Он был барчуком и предпочитал притворяться беспечным. «Учиться торговле? — усмехался он. — Нет, неинтересно!» Ему нравилось выпросить у отца два или три мао и всласть побродить по улицам.

Поскольку торговле он не учился, а чиновником стать не так просто, он все же должен был придумать себе какое-нибудь дело, чтобы успокоить отца. Успокоить отца и вместе с тем не потерять свободу можно только одним способом — продолжить учение. Но не в школе, потому что там и учителя плохие, и однокашники не лучше. Нынешний Небесный дар был не таким, как прежде, и не собирался снова становиться закуской для всяких обжор. Если он когда-нибудь вернется в школу, то только директором! Он уже повидал жизнь: испытал смерть матери, похороны, поездку в деревню, тряску на осле, жидкость для ращения волос. Нет, он не такой дурак, чтобы снова становиться школьником. Откровенно говоря, он просто боялся. О двух вещах он всегда вспоминал со страхом: о смерти матери и о своих школьных невзгодах. Лучше всего пригласить частного учителя — тогда можно не учить арифметику, не ходить на физкультуру, а заниматься чем угодно.

Но он не решался прямо сказать об этом отцу: жизнь научила его осторожности. Надо попросить о посредничестве Тигренка: пусть он в случае чего напарывается на шипы. А чтобы Тигренок согласился, надо подарить ему какой-нибудь подарок. Да, после подарка легко разговаривать, мама всегда так действовала!

— Господин Тигр. — Это новое обращение, недавно придуманное им, звучало очень мужественно. — На Новый год я еще ничего не подарил тебе. — Небесный дар лихо подкручивал на верхней губе волосок, символизирующий собой ус. — Что ты сам хочешь? Скажи!

— Не болтай чепухи, у меня сейчас плохое настроение! — довольно грубо оборвал его Тигр.

— Почему?

— Почему! Потому что я ухожу от вас, не хочу больше прислуживать! — еще сердитее бросил Тигр.

Небесный дар остолбенел. Тигр был самым давним его другом, целым миром для него. Без него все рухнет! Тот, видя его реакцию, несколько смягчился:

— Послушай, что я тебе скажу. В том самом году, когда ты родился, покойная госпожа обещала женить меня. Сколько лет прошло с тех пор?

— Пятнадцать.

— А я женат? (Небесный дар покачал головой.) Ну вот и хватит с меня! Когда деньги в чужих руках, жену не получишь. Я уже все это понял и работать здесь больше не хочу! Неужели ты думаешь, что я в другом месте не прокормлюсь?

Небесный дар чувствовал, что его родители сплоховали, но не совсем понимал, зачем обязательно жениться, почему Тигр из-за этого так разволновался. Если ему непременно нужна жена, то он, Небесный дар, тоже не должен отставать. Жена — это ведь девушка, а девушки обычно красивы.

— Тигр, давай я попрошу отца, чтобы он нас обоих женил!

— Не болтай чепухи! — повторил Тигр, но засмеялся. — Я тебе дело говорю. И только тебе, как старому другу. А другим не рассказывай, ладно?

Небесный дар посерьезнел. Ему было очень приятно, что Тигр назвал его старым другом.

— Конечно, не расскажу. А с отцом действительно поговорю.

Теперь Тигр смутился:

— Только не говори, что это я тебе сказал, а то неловко!

— Откуда же я об этом узнал?

— Ну сам догадался, вспомнил, что у меня жены нет. В общем, ври напропалую.

— Ладно. А еще лучше пусть Цзи с ним поговорит! Послушай, друг, — мальчик кивнул головой, подражая старику Цзи, — я тоже хочу попросить тебя об одной вещи…

— Пожалуйста, все сделаю, мы ж друзья до гроба! Небесный дар рассказал ему о своем намерении пригласить частного учителя. Тигр тут же согласился посредничать, и оба остались чрезвычайно довольны друг другом. А в качестве новогоднего подарка Небесный дар купил Тигру две палочки засахаренного боярышника.

Когда оба плана дошли до ушей отца, тот, по обыкновению, согласился, только не знал, кого приглашать в учителя и кого сватать в невесты. На вторую роль Небесный дар сразу предложил свою единственную знакомую — Пчелку. Отец одобрил это, потому что ей было уже шестнадцать, то есть, по юньчэнским понятиям, вполне достаточно для вступления в брак. Но Хэй не согласился, сказав, что Тигр чересчур стар. Он был готов отдать ее за Небесного дара, однако тут не согласился господин Ню, так как положение Хэя в торговом мире было слишком низким. В конце концов невесту для Тигра вызвалась найти Цзи, которая присмотрела ее в своей родной деревне и сказала, что девушка всем хороша, только рот у нее немного косит. Тигра это не остановило, его интересовали главным образом человеческие качества. Небесный дар был не в восторге от такого варианта, потому что воспоминания о Шестнадцатой Версте повергали его в тоску, но раз друг согласен, говорить больше нечего. К тому же он вспомнил и о преимуществах Шестнадцатой Версты:

— Послушай, Тигр, там действительно неплохо, там ослы есть!

Вскоре сговор состоялся, и Цзи почувствовала себя свахой, что еще больше возвысило ее в собственных глазах.

В марте Тигр женился, а Небесный дар нашел себе учителя только в апреле. Этого учителя звали Чжао, он окончил университет, очень любил читать, писал стихи, по был безработным и страшно бедным. Голова его походила на луковицу с несколькими перышками. Он не раз преподавал в школе, но все неудачно — не мог справиться с учениками. Однако к Небесному дару он сразу нашел подход: договорился с ним, что тот будет читать что хочет, а о непонятных местах спрашивать… или не спрашивать. Небесному дару очень понравилась такая методика. Ежедневно они устраивали «уроки размышления»: сидели друг напротив друга и думали каждый о своем. В конце урока обсуждали свои мысли — или не обсуждали, как придется. Если Небесный дар хотел преобразовать Шестнадцатую Версту и первым делом проложить к ней приличную дорогу, то учитель дополнял: рядом с дорогой должны быть деревья и река. Небесный дар проникся уважением к такому учителю и спрашивал его решительно обо всем: тот постоянно имел свой ответ. Например, Небесный дар любил читать романы, а учитель Чжао, оказывается, мог цитировать наизусть «Сон в красном тереме»!

Когда отец приходил с проверкой, учитель показывал Небесному дару надписи на стелах эпохи Вэй, и ученик прилежно переписывал их. Но едва отец уходил, как учитель с учеником начинали оживленно обсуждать характер и привычки Линь Дайюй[27]. Учитель говорил:

— Ты закрой глаза и представь ее!

Небесный дар закрывал глаза, представлял себе Линь Дайюй и хотел тут же отправиться к Пчелке. Нет, она не такая; наверное, на свете нет второй Дайюй. Придется представить еще раз. Он снова представлял, начинал лихорадочно писать, и у него получилось стихотворение «Пчелка». Учитель его похвалил, сказав, что ему действительно нужно еще раз увидеть Пчелку и тогда исправить стихотворение. Небесный дар пошел. Пчелка уже стала взрослой девушкой, ее лицо красиво удлинилось, черные глаза по-прежнему блестели, но как-то непонятно. И вообще она уже не была такой естественной, даже в ее смехе таился какой-то загадочный смысл. Ходила она очень легко, точно не касаясь ногами земли. Небесный дар почти не решался смотреть на нее, а когда пришел домой, задумался, нахмурив свои редкие брови: «Если бы Пчелке рот сделать поменьше, а нос побольше, они лучше подошли бы к се черным глазам. Тогда она была бы еще красивее! Но Пчелка должна ходить босиком по берегу реки в прохладной зеленой тени, ходить легко и беззвучно!» Так он и написал. Учитель еще сильнее похвалил его:

— Вот это правильно, это настоящая литература! Ты сам-то хоть понимаешь? Но ты не выделил главного. Что самое красивое в Пчелке? Конечно, ее черные глаза. А как ты поэтически изобразишь черноту?

— Я могу сравнить ее с тушью. (Учитель замотал головой.) Тогда с… ночью.

Учитель в восторге хлопнул рукой по столу:

— Правильно! На берегу реки, в прохладной зеленой тени, глаза черные, как ночь! Небесный дар, ты молодец, ты превзошел меня! Догадайся, какое сравнение я подобрал? Черные жемчужины. Но жемчуг мертвый, а ночь живая, подвижная, текучая, она может тянуться бесконечно, правда?

Небесный дар понял, что он тоже может писать стихи — сам писать, без посторонней помощи. Достаточно только как следует понаблюдать, а затем подумать. Жену Тигра он назвал Лунной госпожой, потому что рот у нее был кривой и немного походил на косо висящий серп луны. Тигр даже рассердился на друга и объявил, что у его жены самый красивый косой рот в Поднебесной, но Небесный дар уточнил, что луна — тоже единственная на свете, поэтому они остались друзьями.

Подозревая, что Чжао учит сына черт знает чему, господин Ню как-то заговорил с учителем. Тот похвалил Небесного дара, заявил, что у него талант. Отец не поверил. Только когда учитель показал ему последнее сочинение сына, господин Ню убедился, что платит деньги не напрасно: шесть листов бумаги в красную клетку были целиком заполнены иероглифами. Отец не решился бы сказать, о чем они, но быстро подсчитал их количество, и у него получилось около полутора тысяч.

— Полторы тысячи иероглифов! — довольный, рассмеялся Чжао. — Это же настоящая статья! Еще года три, и он все что угодно научится писать.

— Но вы уж не слишком его мучайте! — сменил тон отец. — У меня ведь только один сын. Как бы он не надорвался!

С тех пор господин Ню уверовал в учителя и стал гордиться сыном, направо и налево рассказывая, что его сын пишет статьи. Небесный дар тоже возгордился и каждый раз, когда отец просил его что-нибудь сделать, отвечал:

— Нет, нет, не мешай мне думать! Я сейчас сочиняю очередную статью.

Проучившись у Чжао год с лишним, Небесный дар сделал немалые успехи в иероглифике и стал писать настолько красиво, что отец даже поручал ему изготавливать праздничные надписи в своих лавках. Приказчики лишь вытягивали вверх большой палец, а Небесный дар смущался и радовался.

Отец окончательно признал, что Чжао — хороший учитель, видел, что в комнате для занятий прибавляются книги, но при этом обнаружил, что из нее пропадают вещи. Например, со стола исчезли фарфоровая ваза и медная тушечница, а Небесный дар растирал тушь в обыкновенной тарелочке. Господин Ню спросил Тигра, что это значит, — тот ничего не смог ответить; спросил сына — тот усмехнулся и объяснил, что у учителя нет денег на книги и другие вещи, вот он и вынужден продавать кое-что.

— Почему же он не попросил денег у меня? — оторопел отец.

— Учитель говорит, что в комнате слишком много вещей, из-за них беспорядок.

— Но это же мои вещи! — Отец не выносил таких поступков, хотя не был жаден.

— А какая разница: попросить у тебя денег или продать что-нибудь?

Это было уже слишком. Небесный дар против своей воли топил учителя.

— Продавать вещи из моего дома?! — закричал отец.

— Но учитель считает, что необходимо кое-что продавать, чтобы не забывать о бедности. Бедность располагает к труду! — продолжал упорствовать Небесный дар. — Недавно я тоже продал свои кожаные туфли за полтора юаня и пригласил учителя в харчевню. Он был очень доволен.

— Ты мой сын или его? — помрачнел отец. Он мог стерпеть все что угодно, но это уже была прямая порча сына.

Небесный дар не нашелся с ответом. Он, конечно, знал о материнских и отцовских правилах, но поведение учителя было гораздо интереснее. Оно позволяло человеку притворяться бедным и в то же время не беднеть до такой степени, как родственники Цзи. Именно из-за этого он продал свои кожаные туфли. Раз учитель беден, Небесный дар должен подражать ему — тем более что эта бедность проявлялась очень забавно: Чжао мог продать тушечницу и купить книжку, а потом продать книжку и купить сигареты. Благодаря отцу и семье Цзи юноша узнал силу денег, а Чжао научил его сопротивляться этой силе, играть с ней. Деньги, конечно, — штука хорошая, но слишком спесивая, а учитель сбивал с них спесь и, обменяв книгу на сигареты, как бы плевал деньгам в лицо. Когда он был голоден, он продавал ватный халат; когда замерзал — крал уголь и согревался, — таких веселых способов у него было сколько угодно.

— Ничего себе! — цедил отец. — Учитель крадет вещи, учит ребенка продавать туфли… Я привык покупать, а не продавать — торгую только в лавках!

Он стоял за увольнение Чжао. Цзи считала, что хозяин прав, потому что учитель и ученик воровали у нее уголь, бросали на пол недогоревшие свечи, плодя тем самым мышей, использовали тарелки в роли тушечниц, а палочки для еды — в роли кочерги, так как настоящая кочерга и совок для угля давно исчезли.

Небесный дар не хотел расставаться с учителем и решил сопротивляться. Он был уже почти семнадцатилетним парнем, со своими пристрастиями, и не мог полностью подчиняться отцу. Пушок на его верхней губе стал еще гуще, голос — почти как у взрослого. В принципе он любил чистоту и порядок, установленные в доме еще матерью, но не меньше ему нравилась и неопределенность во всем, характерная для учителя. Разве есть время вытирать со стола, когда пишешь на нем стихи? Они с учителем были поэтами, а отец — торговец, это ясно, но поэзия не должна подчиняться торговле, это тоже ясно.

Тигр, видя, что дело плохо, выступил примирителем, пообещав пресечь продажу вещей и обыскивать провинившихся каждый раз, когда они выходят из дома. К тому же он утверждал, что сочинения, которые они пишут, помогут Небесному дару стать чиновником. Отец немного успокоился и не выгнал Чжао.

С тех пор учитель сам заявлял Тигру, подойдя к воротам и не дожидаясь обыска:

— Иду добыть немного денег. Но не бойся: продавать буду далеко, а не возле дома!

Тигр не очень доискивался, что он несет, так как сам считал, что от лишних вещей нужно избавляться: они только место занимают. Кроме того, совершив свою торговую операцию, учитель всегда угощал друзей. Тигр постоянно получал от него фрукты или какие-нибудь другие вкусные вещи, а когда рыльце в пушку — почему глаза не закрыть?

Еще отец был недоволен тем, что Небесный дар часто ходил к Пчелке. Юноша особенно любил ходить к ней потому, что теперь она превратилась в «ночную Пчелку». Супруги Хэй не успевали следить за детьми и предоставляли им делать что хотят, и Небесный дар продолжал играть с ними. Они вновь перестали казаться ему грязными, так как он, подражая учителю Чжао, разлюбил прихорашиваться и подарил свою еще не до конца использованную жидкость для ращения волос жене Тигра. Ему очень нравилась наивность Пчелки. Он читал ей стихи, в том числе о ней самой, а она каждый раз округляла свои черные глаза и говорила:

— О, какие красивые!

Он шептал ей, словно герой романа:

— Наши судьбы связаны неразрывно… А она, ничуть не смутившись, отвечала:

— Это прекрасно!

Кое в чем она, конечно, усовершенствовалась — например, научилась шить и частенько штопала братишкам носки. Иногда у нее в волосах застревала нитка, Небесный дар снимал ее, прикасался к ее волосам, но она не протестовала. Во время дождя она по-прежнему бегала босиком.

Однажды, заглянув к Хэю, отец увидел их вместе и тут же позвал Небесного дара домой. Юноша, заметив на лице отца сумрачное выражение, не стал с ним спорить, но дома рассказал все учителю.

— Без женщин нет поэзии! — воскликнул Чжао. — Поэт всегда должен любить. Ведь женщина — это ива, а поэт — ветер. Что еще он может теребить, как не иву, откуда еще может черпать красоту?

Небесный дар спросил, почему же тогда у самого учителя нет женщины. Чжао ответил, что когда-то одна женщина отвесила ему очень звонкую пощечину, а это уже неинтересно — как неинтересно, когда ива хлещет тебя ветвями по голове.

Отец не упоминал о встрече у Хэя, но втайне решил подыскивать для Небесного дара невесту.

В последнее время отец стал раздражительным, часто ворчал. Вообще-то он любил поболтать с сыном, однако случалось это все реже. Отец чувствовал, что порою Небесный дар нарочно бегает от него, и нервно теребил свою бородку. Он как будто утратил прежнюю беззаботность. Господин Ню все больше беспокоился о своей торговле, а она шла как раз хуже. Когда в конце года подбили счета по трем лавкам, выяснилось, что одна из них принесла убыток. Это было впервые в его жизни. Откуда вдруг убыток, где корни беды, отец установить так и не смог. Он видел, что другие ведут торговлю неумело, без правил, однако они почему-то богатели, а он беднел! Конечно, он чувствовал, что обстановка в городе стала напряженнее, чем прежде, все торговцы отчаянно конкурируют друг с другом, и никто уже не вспоминает пословицу о том, что множество лодок не запрудит реку. Каждый старался придумать что-нибудь хитроумное, но он не мог угнаться за остальными да и не хотел гнаться. С деньгами стало совсем туго, деревенские почти не приезжали в город за покупками. Господин Ню верил в свои старые методы и по-прежнему пытался продавать настоящий товар за настоящую цену, но… терпел убыток.

Всякие контрабандисты или торговцы фальшивым товаром богатели. Они устанавливали связи с властями, даже с иностранцами, гнались за быстрой прибылью и норовили оторвать разом тысяч двадцать — тридцать, а иначе, как говорится, «собирали котлы» и не брались за дело. У него же была старая, почтенная фирма, известная своей дальновидностью, большим числом приказчиков, солидным доходом. Что все-таки случилось? Он не понимал этого, как старик Цзи не понимал, почему нищает деревня. Другие торговали японскими товарами, он тоже взялся за это, но прогорел. Другие снижали цену, он тоже снижал, но у него не покупали. Он выложил за эти товары свои кровные денежки, с болью думал о том, что они покинут его страну, надеялся получить возмещение из деревни, но оттуда шло только зерно, а не деньги. Деревенские, продав зерно, шли к уличным лоткам, покупали там старую одежду, дешевую материю, японскую вермишель, а в его лавки не шли.

Господин Ню уже совсем не мог быть щедрым, как раньше, ему приходилось торговать в какой-то лихорадке, но эта лихорадка не приносила ему пользы. Недавно его конкуренты выбросили на рынок большую партию туфель на резиновой подошве и за неполный месяц загребли за них не то тридцать, не то сорок тысяч, а он попробовал продать немного — не берут. Откуда поступила эта партия, он не знал. Стал торговать по более низкой цене, тоже почти ничего не получил. Ему приходилось содержать лавки, а конкуренты нанимали несколько десятков человек и все распродавали прямо на улице. Он должен был платить налоги за помещение, за право торговли, за городское самоуправление, на помощь пострадавшим от стихийных бедствий и бог знает за что, а многие его конкуренты не имели лавок и стало быть, ничего не платили. Раньше он закрывал на это глаза, но тем не менее богател; теперь сидел с вытаращенными глазами, сам считал на счетах — бесполезно. Он мог только повздыхать вместе с другими старыми торговцами, которые не хотели стариться, а пытались двигаться вперед: ремонтировали свои лавки, устраивали большие стеклянные витрины, оклеивали рекламой весь город, рассылали товары на дом, организовывали новогодние распродажи… Все было тщетно. Богатели только японцы, у которых маленькие лавчонки на глазах превращались в большие магазины, да табачная фирма «Ворота добродетели», рассылавшая свои сигареты целыми ящиками даже в деревню. Единственным утешением для господина Ню было то, что многие лавки лопались так же быстро, как создавались, а его фирма выдержала длительное испытание. Но если эта фирма будет постоянно приносить убыток, она тоже лопнет! Всю жизнь заниматься торговлей и вдруг на старости лет обанкротиться — такое он даже представить себе не мог. А сын тем временем не желает учиться торговле. Как тут не ворчать?

Услышав, что их торговые дела идут неважно, Небесный дар сказал об этом учителю, но тот очень развеселился:

— А какое это к нам имеет отношение? Напротив, мы должны радоваться гибели торгового духа. Не устроить ли нам пирушку по этому поводу?

Небесный дар был чуть более сдержан:

— Ладно, только чтобы отец не узнал!

— Мы должны даже радоваться по этому поводу! — повторил учитель. — Деньги сковывают мысли. Если лопнут все три лавки, мысли полностью освободятся, и только тогда вы сможете наслаждаться духовной свободой!

Идея Чжао была очень интересна, но Небесный дар все же немного забеспокоился:

— А что мне делать, если отец действительно обеднеет?

— Ничего особенного! Станешь вместе со мной бродячим поэтом, и все. На свете очень много бедняков, чего же нам бояться?

Эти слова опять всколыхнули фантазию Небесного дара. Он представил себе, как вместе с учителем, Пчелкой, Тигром и его женой бродит по свету. Вот они, босые, сидят в тени деревьев; Пчелка ловит для всех рыбу; они едят и чувствуют себя на вершине блаженства. Во всяком случае, это гораздо лучше, чем постоянно страдать от правил и ограничений.

Особенно радовало юношу то, что учитель как-то отправил один его небольшой очерк в тяньцзиньскую газету, и его там неожиданно напечатали — в литературной рубрике. Увидев свое имя в газете (ему прислали три экземпляра), Небесный дар буквально задрожал от восторга. С детства он терпел унижения от всех, кроме Тигра; его дразнили криволапым, незаконнорожденным, исключили из школы, и вдруг такой триумф! Он решил, что имущество отца действительно ничего не стоит. Главное — это слава, а не выгода. Теперь, когда его напечатали в газете, о нем, наверное, знает вся страна. А может быть, и нет, к сожалению, потому что в деревне вообще не видят газет, а в доме Хэя их используют только на обертку. Даже в городских семьях, насколько он знал, очень мало газет, журналов или книг. Из двух юньчэнских газеток люди иногда читали лишь разные мелкие новости, объявления о распродажах да отрывки из авантюрных романов. Учитель Чжао называл эти романы «литературой Хуан Тяньба» и считал, что их распространителей нужно сжигать. «Но какой смысл имеют его собственные сочинения, не принадлежащие к «литературе Хуан Тяньба», кто их читает? — сомневался Небесный дар. — А если никто не читает, стоит ли их писать? Нет, деньги, пожалуй, все-таки полезнее литературы!» Впрочем, учителю он об этом не решался говорить.

После праздника Середины осени снова подбили счета, и выяснилось, что все три лавки просто ничего не дали. Это было еще хуже убытка, потому что в душе торговца всегда живут два понятия, равносильных дню и ночи: заработок или убыток. А если нет ни того ни другого, что это значит?! Даже говорить стыдно! На господина Ню страшно было смотреть. Его круглое лицо осунулось, спина сгорбилась, но он продолжал бороться: ночью почти не спал и все время думал. Ему очень хотелось стать таким же беззаботным, как прежде, однако это не получалось. Приятно было вспоминать о своих былых успехах, которые давались ему без малейшего труда, но мысли о настоящем повергали его в растерянность и тоску. Иногда он вообще не мог уснуть, вставал среди ночи, до рассвета бродил по двору и кашлял.

Небесный дар устыдился своего поведения. Он должен помочь отцу, проявить к нему сочувствие: он не может быть только поэтом. В конце концов, пристрастие к поэзии возникло у него лишь в последние годы, а до этого его больше десяти лет воспитывала мать, которая всегда знала, что делать. Он поговорил с отцом, сказал, что хочет помочь ему. Отец усмехнулся. «Да и в самом деле, — подумал Небесный дар, — чем я могу помочь? Я же ничего не понимаю, зря прожил семнадцать лет!

Ни силы, ни умения, ни знаний — обыкновенная пустышка. Хорошо еще, учитель Чжао натаскал меня в письме, а другие вообще ничему не научили. Наверное, в будущем я смогу стать только чиновником или поэтом!»

Признав таким образом свою никчемность, он решил, что самое лучшее — улечься в кровать, тут же закрылся с головой и уснул сладким сном.

После Нового года учитель Чжао сам уволился. Ему удалось напечатать свой роман, получить за него двести пятьдесят юаней, поэтому он решил заняться творчеством и переехать в Шанхай. Небесного дара он позвал с собой, тот чуть было не соблазнился, но все-таки не поехал, стесняясь оставить отца. Кроме того, он умел считать и понимал, что двести пятьдесят юаней — не бог весть какая сумма. Когда хоронили маму, истратили больше тысячи, один гроб и траурное платье сколько стоили! Та же мама научила его отличать свое от чужого, поэтому он еще сильнее стыдился уехать с Чжао — ведь по крайней мере первое время пришлось бы жить на его деньги. Если бы учитель жил за его счет, он стерпел бы: он все-таки богаче Чжао, хоть деньги пока и не в его руках. Но проедать чужой гонорар он не может.

— Чудак, на двести пятьдесят юаней в Шанхае можно прожить не больше нескольких дней! — воскликнул учитель, бросая недокуренную сигарету. — О Шанхай, твои вина и женщины заранее ласкают мою душу!

— А когда все деньги будут истрачены? — невольно вырвалось у Небесного дара.

— Пустяки! Деньги существуют именно для того, чтобы их тратить. Я уже немало их спустил. После смерти отца мне остался порядочный капитал, но я все растратил. Когда были деньги, наслаждался; когда не было — тоже: наслаждался бедностью. Какая разница, куда идти: от богатства к бедности или от бедности к богатству? Единственное, чего я боюсь, — что не истрачу этих двухсот пятидесяти юаней и, сохранив деньги, потеряю душу! Ну так не едешь? А я еду. И еще: передай это, пожалуйста, господину Тигру!

Он оставил Тигру пять юаней, а Цзи не оставил ничего, потому что ее он не любил.

Небесный дар думал, что учитель приоденется по случаю отъезда или хотя бы починит свою старую одежду, раз уж он «разбогател», но Чжао не выказывал никакого желания действовать, долго курил, а потом вышел из дома с пустыми руками.

Не дождавшись его к ужину, юноша обнаружил в комнате для занятий коротенькую записку: «Прощайте, растлители собственных душ!» Тигр сказал, что когда учитель уходил, у него были немного покрасневшие глаза. В тот день Небесный дар не ужинал.

Пустота казалась невосполнимой. Небесный дар был уже не маленьким ребенком и не мог забыться в какой-нибудь игре. Он нуждался в друзьях, и не в таких, с какими он заключал союз верности в школе, а в настоящих друзьях. Конечно, Тигр или Цзи могли считаться его друзьями, но с ними было не очень интересно разговаривать. Пчелка тоже утратила для него притягательную силу, и он уже больше не воспевал ее в стихах: ее прелесть была по крайней мере наполовину создана его собственным воображением. Учитель Чжао уехал, и теперь ему не с кем было грезить средь бела дня. Прошлое вызывало в нем главным образом страх, а о будущем он предпочитал не задумываться, во всяком случае, оно рисовалось ему не в радужных красках. Он не понимал этот мир. Город такой, деревня другая, но почему? Только Чжао давал ему немного радости, хотя и она была пустой. Небесный дар, казалось, осознал, что не интересуется практическими проблемами. Лишь в минуты раздумий он чувствовал себя активным и свободным, а когда сталкивался с действительностью, невольно следовал маминым правилам, папиному безразличию или городским традициям. Сам он не мог придумать ничего хорошего, потому что не умел волноваться. Наибольшим протестом с его стороны было зарыться с головой в одеяло и спать.

В зеркале он уже почти не узнавал себя. Брови стали гуще, рот тверже, волоски на верхней губе начали немного завиваться, нос не так стремился ввысь, как прежде. Но глаза слегка выцвели, а на лице нельзя было уловить определенного выражения. Он словно потерял себя и не мог найти. Иногда он долго сидел в комнате для занятий и вспоминал всех своих учителей. Зачем они существовали, в том числе и последний его учитель? Беспрерывно двигавший челюстями господин Ми по-прежнему вызывал в юноше страх, но одновременно и Садех. Он пробовал написать о них, истратил массу бумаги, но ничего не получилось. Часто он целый день ломал себе голову над каким-нибудь одним иероглифом, а в результате засыпал, и этот злосчастный иероглиф губил большое произведение, наверняка прекрасное произведение!

В это время — ему было уже восемнадцать — в Юньчэне произошли колоссальные перемены: женщинам разрешили учиться вместе с мужчинами и подавать властям жалобы на своих отцов и мужей. Конечно, в места, где практиковалось совместное обучение, не шли ни мужчины, ни женщины, а в уездном управлении пока не появилось ни одной женской жалобы, но новый ветер повеял. В Юньчэне новшества всегда возникали значительно позже, чем в других городах, и даже это веяние нанесло серьезный урон старикам, потому что они в гневе вырывали волоски из своих бород. Матери целыми днями надрывали глотки, боясь, что их сыновья или дочери наделают что-нибудь непотребное. Многие даже забрали своих детей из школы, часть учителей уволилась и занялась домашней практикой.

Юньчэнские старики всегда свято соблюдали свою обязанность по хватанию денег и надеялись, что их отпрыски вовремя женятся или выйдут замуж, в свою очередь народят детей и будут послушно наслаждаться старыми правилами. Молодежь большей частью следовала по торговому пути отцов и тоже выступала против новшеств, но любила поглядеть на них. Когда по улицам парочками шествовали мужчины и женщины, покорные молодые люди буквально плакали, причем горючими слезами. Играли в эти новые игрушки лишь некоторые студенты и старшеклассники. Они не только ходили парочками, но и устраивали совместные собрания, в которых тайком участвовали даже ребята, против своей воли бросившие учебу. Все они вскоре получили прозвище «мятежные учащиеся» — по образцу мятежных ихэтуаней[28], или мятежных солдат. Учащимся явно нравились эти занятия. Было очень интересно выпросить у отца деньги, а потом наклеить на отцовские ворота лозунг «Долой капитализм!». И чем сильнее злились старики, тем больше старалась молодежь.

У Небесного дара аж сердце забилось, когда он увидел этих новаторов, свободно ходящих в иностранной одежде. Он даже сглотнул слюну. Вот это жизнь! Никаких семейных ограничений, сплошной протест, разговоры о государстве, обществе, обо всем мире. Что по сравнению с этим жалкий Юньчэн?

Юноша срочно пошел в парикмахерскую, сделал себе «революционную прическу» и, снова заведя кожаные туфли, отправился бродить по улицам. Теперь он решался смотреть на женщин, а женщины смотрели на него. Все это явно были учащиеся. По внешнему виду он не отставал от них, но, к сожалению, не учился и поэтому вряд ли мог участвовать в их деятельности.

Впрочем, вскоре они сами пригласили его. Некоторые из них читали его очерк, опубликованный в тяньцзиньской газете, и приняли его как литератора, а тут им понадобилось издавать собственную газету. Чем он не кадр для развертывания массированной пропаганды? Небесный дар почувствовал себя так, будто его посадили на облако. У него теперь есть друзья — и мужчины, и женщины. Одна девушка получила увесистую пощечину от матери, но все равно пришла — с еще вспухшей щекой. Это потрясло Небесного дара, и он сочинил стихи, в которых буквально пузырились переполнявшие его чувства:

Вскоре это стихотворение было уже у всех на устах. Некоторые говорили, что эпитет «драгоценная» здесь неуместен, по Небесный дар утверждал, что он употребил его в двойном значении, желая подчеркнуть общественный резонанс этой пощечины и в то же время намекая на женщин. Он спорил, гордился, ощущал свое величие. Да, он превзошел своего учителя: тот умел лишь терпеть нищету, а Небесный дар стал революционным поэтом, преданным обществу, государству, жалеющим бедняков. Такого в Юньчэне еще не бывало. Юньчэнцам не было дела до родины, а бедняков они презирали. Теперь они впервые получили по-настоящему дальновидного поэта, поэта-философа.

«Мятежные учащиеся» едва вошли во вкус, как на севере началась война между милитаристами[29]. Войн юньчэнцы боялись больше всего, потому что в это время не только затруднялась торговля, но и приходилось снабжать армии провиантом, платить чрезвычайные налоги, подписываться на военные займы. Хотя в ходе войны торговцы повышали цены и могли еще успешнее обдирать бедняков, доходы все же не превышали убытков да и противоречили торговым приличиям. А юньчэнцы почитали Конфуция, его многочисленных последователей и старались соблюдать правила святых мудрецов, если была такая возможность. Ну а если возможности не было, тогда дело другое, это уже не их вина. Они никогда не знали, между кем ведутся эти внутренние войны, кто в них побеждает, а кто терпит поражение, их интересовало только одно: чтобы войска не проходи через Юньчэн, а если уж проходят, то пусть поскорее. Они не жаждали ничего, кроме пощады, и в любую минуту были готовы вывесить любой флаг, хоть японский.

Говорили, что войска уже подошли к селу Хуанов, которое было на расстоянии всего одного дня пути до Юньчэна. Это очень расстроило Небесного дара. Учащиеся мигом прекратили свои волнения, но он еще пребывал в грезах, планировал разные пропагандистские статьи и не мог понять, почему все разбежались. Когда он грезил, реальность доходила до него значительно медленнее, чем до других. Только услышав от кого-то про первые орудийные выстрелы, он очнулся, но опять-таки не мог ничего придумать.

Отец очень всполошился. Он боялся не самих орудий — наслушался их за свою жизнь, — а того, что они расстреляют его лавки. Впервые попросил помощи у сына, но быстро раскаялся в этом. В такие минуты Небесный дар не умел ни действовать, ни даже сочинять стихов, он спотыкался на ровном месте и мог быть только обузой. Он нуждался в постоянном уходе, быстро начинал чувствовать себя голодным, в самые неподходящие моменты думал о приличиях. Материнские заботы и правила он забывал только тогда, когда воображал себя дикарем или поэтом. Правда, приказчики по-прежнему уважали его, прислуживали ему, но ведь он молодой господин. Это казалось ему даже забавным: почему для «мятежных учащихся» он был нужным человеком, а во время войны — снова барчук?

С тех пор как военные действия приблизились к Юньчэну, соперники наперебой стремились захватить этот жирный кусок мяса: он был не только богатым, но и покладистым, так что грабить его можно было не раз. Едва солдаты вступили в город, как многие лавки поспешно закрылись, однако торговцы жареными лепешками продолжали действовать вовсю, потому что уездное управление отправляло лепешки в военную ставку. В разгар этой деятельности издалека послышались новые орудийные выстрелы. Солдаты полезли на городские стены с винтовкой в одной руке и с лепешкой в другой. Некоторые держали лепешки в обеих руках, потому что на трех солдат была одна винтовка.

Орудийный огонь становился все сильнее. К полуночи армия, занявшая город, поняла, что не удержится, и начала грабить. Вокруг вспыхнули пожары. Господин Ню в беспокойстве ходил по двору и непрерывно кашлял. Когда вдалеке занималось очередное зарево, он пытался понять, где именно, и молился, чтобы небо уберегло его лавки. Небесного дара клонило ко сну, но он все-таки не ложился и с тревогой смотрел на отца, бессильный чем-нибудь помочь. Цзи, Тигр и его жена тоже высыпали во двор и подбадривали друг друга, хотя лица у всех были белые.

— Моя лавка горит! «Счастье и изобилие»! — вдруг вскричал отец, приподнимаясь на цыпочках и указывая на юг. Его колотило, как в лихорадке.

— Не может быть, это не она! — зашумели все наперебой.

— Это же моя лавка… Как мне не знать, где она?! Ей уже больше тридцати лет… Тигр, помоги мне подняться на стену, я хочу разглядеть получше!

Отца колотило все сильнее, он тяжело дышал, но не унимался. Слыша, как над стеной свистят пули, Небесный дар решил рискнуть сам и предложил:

— Папа, давай лучше я полезу!

— Ты? Разве ты разглядишь? — Казалось, отец не доверял даже его глазам.

Небесный дар не мог ничего с ним поделать — тем более что он действительно не знал точно, где искать «Счастье и изобилие». Отец рвался вперед. Если его лавка горит, ему наплевать на пули, он должен взглянуть на нее собственными глазами. Небесному дару пришлось принести фонарь. Тигр приставил к стене скамейку, но обессиленный отец не мог взобраться на нее: он по-прежнему дрожал, разевал рот, на лбу у него выступил холодный пот. Немного отдышавшись, он с помощью Тигра поставил на скамейку одну ногу, закрыл глаза и замер. Потом поднял другую ногу, и в этот момент снаружи застрекотала пулеметная очередь.

— Спускайтесь, пулемет! — в ужасе закричал Тигр, но старик но слышал его.

Держась одной рукой за стену, а другой — за Тигра, он продолжал лезть выше, наконец встал на обе ноги, кашлянул и ухватился за верх стены — ухватился крепко, намертво. Теперь он увидел, что зарево идет с восточной части Южной улицы. Большие клубы черного дыма вместе с искрами поднимались вверх, захватывали полнеба, затем опадали, а дымные струйки продолжали подниматься — то прямо, то наискосок, то извиваясь. Они теснили друг друга, пересекались, сплетались, снова разъединялись, меняли свой цвет, становясь из густо-черных светло-серыми. Внезапно снизу что-то вспыхивало, среди дыма рассыпался сноп искр, и дым светлел. Другие клубы, напротив, темнели и поднимались высоко-высоко, закрывая даже звезды. В воздухе пахло гарью. Это горели «Счастье и изобилие» и другие лавки — горели совершенно свободно, потому что их никто не тушил.

Господин Ню стоял возле стены как деревянный. Он уже больше не дрожал и, казалось, не жил: жили только его глаза, видящие, как плоды его тридцатилетних трудов превращаются в клубы черного дыма и, извиваясь, словно поворачивая назад головы, неудержимо плывут на север. Тигр обеими руками поддерживал хозяина, но все-таки не сумел его удержать — тот вдруг резко покачнулся и упал. Небесный дар вскрикнул от неожиданности, выронил фонарь, и все погрузилось во тьму. Лишь хлопья сажи летали кое-где на фоне более светлого неба.

Война кончилась, действительно принеся Юньчэну «полнеба в алой заре» — сбылись стихи Небесного дара. От лавки «Счастье и изобилие» осталась лишь куча золы и черепицы. Наиболее важные счета и бухгалтерские книги удалось вынести еще до прихода войск в город, но все товары сгорели. Господин Ню серьезно заболел. Это была самая главная его лавка, и теперь, после того как он собственными глазами видел ее гибель, ему не хотелось жить дальше. Последние несколько лет он отнюдь не хозяйничал спустя рукава, старался изо всех сил, и вот результат… Он уже не верил ни в торговлю, ни в самого себя. Огонь, пули, снаряды были безглазы и безжалостны, он никак не ожидал, что окончит среди них свою старость!

Небесный дар долго не мог писать стихов и даже не ходил в комнату для занятий. Он виноват перед отцом, виноват прежде всего тем, что написал эту фразу об алой заре в полнеба! Он виноват и перед Юньчэном, потому что самые оживленные его улицы — Южная и Северная — превратились в полосы пепла. Когда он писал свое стихотворение, он презирал родной город, а теперь, когда его действительно ранили, полюбил его. Он не смел даже выйти на его улицы. И торговлю он презирал, а кончилось дело тем, что сгорела не только отцовская лавка, но и чужие! Он никак не мог этого ожидать и раскаивался, что написал подобные стихи. Все-таки он любимец отца и должен больше жалеть его, помогать ему. Как бы отец не умер от этих переживаний, а то получится, что он и мать погубил своей глупостью, и отца! Небесный дар страдал от собственных противоречий, потому что он не считал идеалы отца достаточно высокими, но не мог из-за этого не обращать на него внимания, не был настолько жесток. Когда он слышал, как отец ворочается на кровати и стонет, его уже не тянуло в свой поэтический мирок, и он чувствовал, что жизнь и смерть еще важнее, чем ивы, ветер и луна, хотя он и не понимал как следует, что такое жизнь и смерть.

«Мятежные учащиеся» высмеивали его, заявляя, что он пошел вспять и ударился в сыновнюю почтительность; учитель Чжао прислал письмо, говоря, что он продемонстрировал свою слабость, не поехав с ним в Шанхай. Но Небесный дар решил не слушать их: будь что будет, а на двух лодках разом не устоишь. Что бы ему ни говорили, болезнь отца важнее, он должен быть рядом с ним, это его миссия.

Постепенно отец начал поправляться. Никто при нем не упоминал о сгоревшей лавке, и он даже сам посмеивался:

— Хорошо, что вы не говорите о «Счастье и изобилии»! Действительно, какой в этом смысл? Во время болезни я многое передумал и понял, что у меня нет никаких способностей. Я ни к чему не относился серьезно и богател только благодаря удаче. Потом решил стать серьезнее, а тут такой казус. Причин этого я не понимаю и не хочу понимать. Зачем, когда я уже состарился?

Но хотя он и притворялся беспечным, никто не верил ему. Тем более что, когда он снова начал выходить по делам, он всегда избегал того квартала, где находилось пожарище. Он шел, опираясь на палку, и разговаривал сам с собой, а его седая борода поднималась и опускалась, как белая бабочка. Потом выяснилось, что в такие минуты он вспоминал «Счастье и изобилие».

Когда отец снова начал трудиться, Небесный дар успокоился и тоже нашел себе занятие. Он вступил в «Юньчэнское общество» — поэтический союз, давным-давно созданный городскими грамотеями, служившими на разных чиновничьих постах. На воротах почти всех ведущих членов общества красовались таблички с надписями «бакалавр», «магистр» и прочее. Проходя мимо уездного управления, эти ученые мужи звонко и гордо откашливались, а возле торговой палаты презрительно плевались. Волосы они отпускали очень длинные, чтобы можно было сразу заплести их в косу, если вдруг восстановят систему государственных экзаменов[30]. Юность и старость они, как правило, проводили в Юньчэне, а зрелые годы — в других провинциях, где зарабатывали деньги и иногда даже удостаивались видеть императора (позднее — президента). С местными жителями они почти не общались, считая их «картофелинами». У Небесного дара не было бы ни малейших шансов попасть в «Юньчэнское общество», если бы его не рекомендовал один бывший однокашник, который сказал, что он почтительный сын, поэт, человек очень начитанный и, хотя происходит от торговца, начисто лишен торгового духа.

Звали этого однокашника Ди Вэньшань. Ему, как и Небесному дару, было всего около двадцати лет, но он уже ходил сгорбившись и важно покашливая, поскольку «Юньчэнское общество» особенно ценило старость. Ценило оно также сыновнюю почтительность, монархизм и поэтический талант, поэтому скрепя сердце и приняло Небесного дара в свои ряды. Общество заседало первого и пятнадцатого числа каждого месяца по лунному календарю, поскольку солнечного календаря не признавало[31].

Заседания происходили по очереди в доме каждого члена; на них занимались сочинением стихов, поэтическими играми, разгадывали старинные загадки на фонарях, а иногда баловались и восьмичленными сочинениями[32]. Для Небесного дара здесь открылся новый, очень интересный мир.

Все члены «Юньчэнского общества» были людьми зажиточными, но в своих стихах постоянно грустили и обожали такие слова, как «тоска», «беспокойство», «печаль», «страдание». Устремив глаза к потолку, они долго сидели, курили сигареты и «творили». «Творили» они все что угодно и грустили тоже о чем угодно.

Когда Небесный дар пришел к ним на заседание в первый раз, они сочиняли стихи о персиковых цветах. Подражая им, он устремил глаза к потолку, но персиковые цветы перед ним не появлялись, да он и не любил их. Ученые мужи моргали, мотали головами, однако не могли сочинить ни слова. Это показалось ему забавным, он начал фантазировать, грустить и вскоре выгрустил:

Небесный дар и сам понимал, что это стихотворение не имеет особого смысла — он просто намычал его, пока мотал головой. Если бы он мычал подольше, то и грусти получилось бы побольше, но он уже был не в силах мотать головой, потому что голова закружилась.

Едва он начал читать свое стихотворение вслух, как понял, что это победа. Все члены общества, до того почти не смотревшие на него, увидели в нем молодое дарование, которое они выдвинули собственными руками. Он уверовал, что его творение действительно интересно, и вновь пожалел, что недостаточно мотал головой. Особенно понравились «старикам» слова «грусть наслаивается на грусть». Один из них тоже сумел сочинить грустную строку, но гораздо слабее:

Тем не менее все закрыли глаза, долго думали, а потом разом воскликнули:

— И это стихотворение очень глубоко! Старый автор вновь задумался:

— А кто скажет, что нет?

Небесный дар тоже закрыл глаза. Пожалуй, на самом деле глубокое стихотворение, если ласточки действительно умеют грустить.

Кроме стихов, Небесный дар познал много других новых вещей. В доме каждого члена общества были антикварные предметы, картины, каллиграфические надписи, изысканные фрукты на подносе — типа «рука будды»[33]. Одежда тоже была изысканной, сшитой по разным древним фасонам. Чай пили крохотными чашечками и еще более крохотными глотками. Когда кто-нибудь хотел говорить, то разевал рот и долго молчал, а потом либо говорил, либо нет. Харчевню никто не называл харчевней, а только «местом для легких закусок». В сдержанном смехе каждого таилось жало или по крайней мере презрение. Все у них было изощренным, и даже Небесного дара они называли Небесным старцем.

Он, конечно, хотел походить на них. Эти люди были еще лучше учителя Чжао. Тот не отличался богатством одежды, они тоже одевались внешне просто, но в этой простоте все-таки была изысканность: верх они делали из бумажной материи, а подкладку из шелка. Учитель Чжао часто по три месяца не стригся, члены «Юньчэнского общества» тоже носили длинные волосы, совсем по-другому: их волосы были опрятны и хорошо пахли даже без одеколона. Они не признавали модных кожаных туфель, зато щеголяли в старинных парчовых туфлях с подошвой из прессованной материи, которые великолепно гармонировали с традиционными шелковыми чулками. Это был мамин стиль, только более эстетизированный, напоминающий о цветах коричного дерева — невзрачных, но очень ароматных. «Да, мама была права! — думал упоенный Небесный дар. — Человек должен избирать чиновничью стезю, служить вдали от родного города, видеть императора или президента — только так он может стать необыкновенным!»

Члены «Юньчэнского общества» презирали разговорный язык, стихи на нем и даже из старинной прозы предпочитали новеллы эпохи Тан[34], поэтому Небесный дар раскаивался, что до сих пор писал стихи на разговорном языке. Они не выносили женского равноправия, а любили брать женщин в наложницы и слагать о них стихи — таков был стиль просвещенных мужей древности. Они не спрашивали его о домашних делах, о денежном состоянии, потому что они вообще заговаривали о деньгах лишь случайно, например, когда хотели сказать, что такая-то антикварная безделушка стоит две с половиной тысячи, а еще не продана. Подлинную цену антикварной вещи они определяли безошибочно. Почти все они умели писать пейзажи и сами расхваливали их, знали толк в традиционной медицине и могли выписать рецепт. Упомянув о каком-нибудь человеке, они сразу начинали перечислять должности, которые он занимал, да еще с точными датами, и никогда не ошибались. Начальника уезда они называли не иначе как Собачкой — по детскому прозвищу.

Вернувшись домой, Небесный дар первым делом снял кожаные туфли и оглядел свою комнату. Фу, какое мещанство! Он встал на стул, сорвал со стены популярную картинку «Весенний рассвет на дамбе господина Су» и забросил ее в кухню. Он должен раздобыть настоящие произведения живописи и каллиграфии! Конечно, сразу на это денег не хватит, но уж плоды-то «рука будды» он должен положить на подносе. Самое сложное — проблема одежды. Даже если отец даст на нее денег, неизвестно, как ее шить, да и названия подходящих материалов он не знает.

Ди Вэньшань подал ему идею отправиться в лавку старьевщика и купить там несколько натуральных старых вещей вроде синего шелкового халата или белой чесучовой куртки для верховой езды, а потом перешить их. Получится и изысканно, и экономно. Ди отправился вместе с ним, помог ему выбрать вещи, оформить покупку в кредит, подсказал портного. Когда у Небесного дара не хватало денег, Ди одалживал ему — аж до самого Нового года — или предлагал позднее послать счет его отцу, поскольку радовать отца неожиданными счетами — это одно из проявлений сыновней почтительности. Небесному дару нравился такой выход: он позволял до поры до времени не вступать в непосредственные переговоры с отцом, а там видно будет. Ди Вэньшань, казалось, все знал и все умел, в любой лавке ему открывали кредит или продавали дешевле, чем обычно. Обращались с ним почтительно, называли господином, наливали чай, угощали сигаретами. Если он хотел что-нибудь купить, это воспринималось как величайшая честь, а господин между тем, сгорбившись, разглядывал товары и находил в них одни недостатки. Он кашлял, мотал головой, стучал пальцем по своему длинному мундштуку из слоновой кости. Выбрав вещь, он говорил только: «Сочтемся после Нового года!» И приказчики провожали его до ворот.

Когда Небесный дар приоделся и посмотрел на себя в зеркало, он пришел в ужас: плоская голова, кривоватые ноги, узкая грудь, просторная чесучовая куртка похожа на траурный балахон.

— А ты немного согнись, — посоветовал ему Ди Вэньшань, — и держись мягче, расслабься. А теперь начинай раскачиваться из стороны в сторону, вот и будет естественно!

Небесный дар послушался и в самом деле стал выглядеть лучше — точно даосский бессмертный, парящий в облаках. Когда он шел, раскачиваясь, по улице и все изумленно глядели на него, он немного стеснялся. Но после того как он раза два прошелся вместе с Ди Вэньшанем, его нос задрался выше макушек деревьев, и ему показалось, что он действительно чует волшебный аромат, доносящийся с небес. Теперь носки его ног уже не сталкивались друг с другом, потому что он широко раздвигал ноги и ставил их на пятки. Ходьба получалась очень медленной, но зато красивой. Поскольку веера и прочие мелкие вещи в юньчэнских антикварных лавках было нелегко купить, Ди Вэньшань давал или продавал ему свои. Продавая, он не требовал немедленно денег и даже не называл цену, как какой-нибудь торговец, а говорил:

— Возьми, пользуйся! Этот веер купил еще мой дед, когда служил чиновником в Ханчжоу. Картинка на нем хорошая и надпись тоже ничего. Каркас сделан из пестрого бамбука, но смотри не мочи его! Пестрый бамбук — не то что обычный, как бы пятнышки не смылись!

Ди Вэньшань был настоящим другом — всему его учил и тратил на это немало денег. Жизнь Небесного дара стала гораздо интереснее: он делал что хотел, говорил что хотел, и все это было исключительно изысканным. Вместе с Ди Вэньшанем они иногда отправлялись к северу от города удить рыбу. Именно удить, а не ловить, потому что главное заключалось в удочке Ди Вэньшаня, которая, по его словам, стоила больше тридцати юаней. А улов совершенно не имел значения, так как они удили рыбу только для воспитания духа[35]. Небесный дар чувствовал, что ему просто необходимо воспитывать свой дух, и именно в молодые годы, ибо когда еще его воспитывать? Ди Вэньшань умудрялся сохранять пойманных мальков больше месяца. Он сажал их в большую фарфоровую чашу с водорослями, подсвечивал красным, и тогда казалось, что рыбки плавают среди кораллов. Обычно за полдня друзья ловили всего одну крохотную рыбку под названием «ивовый листок», но зато сколько в этом было поэтичности!

Приглашал Ди Вэньшань Небесного дара и к себе домой. Сестра Ди, старше его на два года, была известна своими талантами: прекрасно рисовала, вышивала, играла на флейте, особенно хорошо рисовала пионы. Их матери очень понравился Небесный дар. После второго или третьего визита она позволила ему взглянуть на дочь. Та вошла, произнесла несколько церемонных фраз и исчезла, но Небесному дару показалось, что он увидел фею.

Фею звали Вэньин. У нее было тонкое удлиненное лицо с выражением, исполненным достоинства, и длинные, чуть изогнутые брови — тоже тонкие и очень черные. Одета она была просто, но с большим изяществом. Она родилась, когда ее отец служил в Кантоне, и поэтому умела говорить, помимо пекинского, на кантонском диалекте. В процессе беседы госпожа Ди непринужденно разузнала у Небесного дара о его семейных делах (именно разузнала, никоим образом не выспрашивая), а затем сделала сыну тайный жест, означающий, что этого юношу можно принять в их дом… С тех пор Небесный дар погрузился в атмосферу райского блаженства, снова вспомнил фразу: «Наши судьбы связаны неразрывно!» — но никак не мог передать ее объекту своего обожания, поскольку не видел его. Лишь один или два раза он издали слышал, как Ди Вэньин играет на флейте, и сложил по этому поводу такие стихи:

Он читал это стихотворение нараспев, мотал головой и, пытаясь воспитать свой дух, уронил на подушку немало слез, потому что не мог уснуть.

Госпожа Ди была очень добра к Небесному дару и, если он делал что-нибудь не так, мягко его журила, поясняя, что относится к нему как к родному сыну. Она учила его говорить осторожно, а действовать смело, чай пить медленно, одежду не пачкать и правильно складывать, подошвы туфель чистить по краям мелом…

— Здесь вы можете вести себя свободно, — говорила она, — потому что мы ваши друзья, но в других местах будьте осторожны. Хорошо?

Небесный дар понимал, что она хочет помочь ему, и был благодарен ей за это. Он очень боялся, что его будут высмеивать как сына торговца, и, когда оказывался в других домах, предпочитал вообще не пить чай — лишь бы не нарушить каких-нибудь церемоний. В семье Ди он чувствовал себя менее скованно. Если к Ди приходили гости, он уже имел право не уходить совсем, а скрываться в комнате своего друга. В такие минуты туда заглядывала Вэньин и приносила ему «похлебку из восьми драгоценностей» или засахаренные семена лотоса.

— Я принесла это сама, потому что боялась, что у служанки руки грязные! — говорила она, ставила чашку и на мгновение задерживалась, смело и со значением глядя на него. Потом легко поворачивалась и снова исчезала.

После этого Небесному дару вообще не хотелось уходить домой.

Обо всем этом он не решался рассказывать отцу да и свою древнюю одежду дома не носил. Однажды, когда Тигр застал его за переодеванием, он сказал Тигру:

— Она дешевая, из старой перешита. Потрогай, какой толстый материал, за целый год не износишь! Очень экономно!

Ему пришлось сказать эти совсем не поэтические слова, но Тигр все понял и молча показал ему язык.

Больше всего его беспокоили счета от торговцев. Что делать, если в конце года отец разом получит все эти счета и не пожелает их оплатить?! Он попробовал притвориться беспечным, но у него это не до конца получилось. Уж не воспользоваться ли методом, который он не любил, но которым иногда приходится пользоваться? Он имел в виду метод, коим добывал деньги учитель Чжао, — кража и продажа. Конечно, это метод некрасивый и даже несолидный, однако во имя положения, которое он завоевал в обществе, во имя красивой жизни, которая была ему так дорога, к нему придется прибегнуть. И хотя он вновь тем самым провинится перед отцом, он не может бросить эту прекрасную жизнь, эту жизнь среди облаков — она выше всего на свете! Небесный дар начал чувствовать, что у человека должны быть деньги, что отец правильно делал, гоняясь за ними, только не надо глупо их тратить. С ними нужно обращаться так, как члены «Юньчэнского общества», которые тратят деньги с умом, не оставляя от них ни звука, ни запаха. Деньги приносят им материал для поэзии.

Еще больше приковывала его к этой красивой жизни, естественно, Вэньин. Жена, умеющая писать и рисовать! Талантливые супруги, которые целыми днями вместе сочиняют стихи или грустят над персиковыми цветами, — как это восхитительно! Он был убежден, что Вэньин любит его. С ней не так просто общаться, как со школьницами или студентками, но зато у нее в каждом слове, в каждом жесте таится невысказанное чувство: ведь не случайна эта «похлебка из восьми драгоценностей». Ради Вэньин не жалко истратить хоть все отцовские деньги. Он вспомнил любовные сцены из пьесы «Западный флигель» и размяк еще больше. Ему казалось, что теперь он должен превратиться в некое подобие женщины — тихой, спокойной, чувствительной, умеющей рисовать пионы, часто болеющей от грусти, а ни в коем случае не подражать Хуан Тяньба, это просто смешно. Или быть мужчиной, но таким, как студент Чжан или Цзя Баоюй[36],— опять же чувствительным, отказывающимся от еды, худеющим и пишущим при этом стихи. Человек должен с утра до вечера порхать над цветами, словно мотылек. И он, Небесный дар, тоже хочет быть мотыльком — маленьким желтым мотыльком, стремящимся к пиону! Ради этого он готов даже воровать папины вещи.

Отец все-таки не поправился как следует и время от времени снова хворал. Он никогда не умел следить за собой: едва чувствовал себя лучше, как наедался чего-нибудь неподходящего и опять заболевал. Ему не хотелось восстанавливать «Счастье и изобилие», да и сил на это не было; двумя другими лавками он тоже не очень занимался. К нему вернулось безразличие, но уже иное, связанное с признанием своей старости и слабости. Это безразличие попахивало смертью.

Отцу скоро исполнялось семьдесят лет, и Небесный дар хотел торжественно отметить его юбилей. Он собирался попросить своих талантливых друзей написать стихи, картины и прописи с пожеланиями долголетия, чтобы компенсировать торговый дух отца и поднять собственное положение как истинного интеллигента. Отцу все это было ни к чему, но он решил не противиться инициативе любящего сына. Он уже заплатил за него немало долгов, в том числе и по счету за веер, присланному Ди Вэньшанем, и как бы развязывал ему руки на дальнейшее. Когда эти счета приходили, он, конечно, ворчал, но в то же время понимал, что сын тратит деньги не на выпивку, не на азартные игры, не на продажных женщин, а на всякие старинные вещи, хотя это старье ему и не очень нравилось. Он пришел к выводу, что сын для него нечто вроде расточительной игрушки, которая все равно будет тратить деньги — если не так, то эдак. Презирая этих «интеллигентных разбойников» из «Юньчэнского общества», он сознавал, что от них может быть некоторая польза: они в состоянии делать такие вещи, какие недоступны торговцам, и попасть к начальнику уезда для них легче, чем друг к другу. Если бы сын не водился с ними, было бы хорошо, но раз водится — тоже неплохо. Ведь в нынешнее время торговцу полезно иметь связи с разбойниками или властями!

Незачем зря мешать сыну, однако нельзя позволять, чтобы эти бандиты из «Юньчэнского общества» целиком съели его. Вот почему господин Ню в последнее время все чаще задумывался о том, чтобы женить Небесного дара. Если сын женится на девице из чиновничьей семьи, все пропало: он, господин Ню, уже вкусил сладость этого. В молодости он тоже был наивен, а отцу его будущей жены нравились его доброта и деньги, вот он и попался на всю жизнь. Нельзя сказать, чтобы господин Ню ненавидел свою покойную супругу, но при каждом воспоминании о ней он невольно вздрагивал. Самые лучшие браки получаются, когда жена беднее мужа и по положению ниже, а зависимый зять все время чувствует себя несчастным, как Четвертый сын, искавший мать[37]. Да, пока он еще держится на ногах, он должен устроить жизнь Небесного дара. Вот справит семидесятилетие и займется его женитьбой. Сплошные траты? Ничего, деньги с собой в могилу не унесешь. Все равно «Счастье и изобилие» сгорело, а когда в колодец падаешь, ушами за сруб не зацепишься!

Небесный дар, подражая матери, решил перед юбилеем выдрессировать Тигра:

— Если кто-нибудь станет спрашивать меня, ты говори: «Сейчас доложу!» — и бери у него визитную карточку. Понял? Потом, когда я тебе разрешу, вернешься к воротам и скажешь: «Прошу». Визитную карточку держи на уровне уха; сам иди впереди, а гость за тобой. Иди медленно, степенно, гляди в землю. Сможешь? Ну-ка, покажи!

Тигр задумался.

— Вот что я тебе скажу, братец, — произнес он после некоторого молчания. — Не умею я этого и не хочу уметь. Понял? Если я тебе не нужен, плевать, а превращать себя в обезьянку я не позволю. Имей в виду, что самую первую игрушку подарил тебе я, и это был не хлыст, а погремушка! Хоть я тебе и друг, а через обруч прыгать не буду. Понял?

Небесный дар позеленел от злости, но справиться с Тигром не сумел. В конце концов, Тигр действительно был самым старым его другом и в случае необходимости вполне мог вздуть его. Поскольку члены «Юньчэнского общества» не признавали драк, Небесному дару пришлось проглотить это унижение, а затем он даже возрадовался своему самообладанию.

Коллеги по обществу, очень уважавшие Небесного дара, решили на следующем заседании обсудить проблему юбилея его отца. Они отнеслись к этой проблеме очень горячо, выделили для украшения праздника лучшие картины и прописи, высказали массу ценных советов и так далее. Они очень любили, когда люДи действовали по их указаниям, и ради этого были готовы пожертвовать некоторыми суммами, даже довольно значительными. Но одновременно они намекнули ему, что в сам день юбилея прийти не смогут, так как им не пристало общаться с торговцами и они не хотят нарушать этого правила. Они могут прийти накануне, если Небесный дар пожелает приготовить для них какие-нибудь изысканные закуски. Юноша воспринял это как честь, а не позор и предложил им прийти с родственницами, втайне думая о Вэньин. Если она согласится прийти, их отношения станут еще прочнее! Сказать это открыто он, разумеется, не мог, а послать записку было еще опаснее. Лучше он для начала попросит ее нарисовать картину с пионами, а там видно будет. Он не смел сразу бросаться вперед, помня о поэтической грусти и «Западном флигеле».

За три дня до юбилея отец чувствовал себя очень хорошо. Он велел Цзи сварить суп с лапшой, поел немного и уже собирался сходить в лавку, как вдруг пришел приказчик и доложил:

— Меняльная контора «Источник благополучия» обанкротилась!

— Что? — Глаза отца застыли.

— «Источник благополучия» лопнул!

Господин Ню уже не мог ничего сказать: его разбил паралич. Всполошенный Небесный дар вместе с Тигром перенесли отца на постель, вызвали врача, но тот даже не стал выписывать рецепта, а сказал, чтобы они готовились к похоронам.

Отец лежал в забытьи и не двигался, только его белая борода слегка поднималась и опускалась в такт медленному, тяжелому дыханию. Он никогда не верил современным банкам и все свои деньги хранил в меняльной конторе «Источник благополучия», которую держал один старый шаньсиец. Другие шаньсийские фирмы лопались под натиском гуандунских и чжэцзянских предприятий, но эта стояла прочно. О ее банкротстве говорили уже не раз, но все это оказывалось слухами, которым господин Ню никогда не верил.

— Если уж «Источник благополучия» лопнет, то наступит конец света! — говорил он улыбаясь.

Господин Ню не признавал всяких новшеств вроде страховки от пожара или несгораемых шкафов, он верил только в «Источник благополучия», потому что эта меняльная контора существовала еще в его молодости. И она действительно никогда не подводила его, аккуратно принимая от него деньги, оплачивая все его счета, давая ему кредит хоть в три, хоть в пять тысяч, и притом без лишних проволочек, какие бывают в банках. Благодаря ей обе его оставшиеся лавки могли держаться даже без прибыли. И вот теперь она пала! Неужто на самом деле наступил конец света?

Небесный дар не думал об этом. Он, конечно, волновался, но все еще размышлял о том, как отпраздновать юбилей. Словам врача он поверил не больше чем наполовину, а сам надеялся, что отец сумеет встать и отметить свое семидесятилетие. Господин Ню несколько раз открывал глаза, но тут же закрывал их, так ничего и не сказав. К полуночи его дыхание стало еще тяжелее, глаз он уже не открывал. Небесному дару показалось, что он снова увидел лицо смерти. Это его отрезвило и испугало.

— Тигр, отцу плохо! — закричал он со слезами.

Он надеялся, что отец скажет ему хотя бы несколько фраз, как в свое время сделала мать. Господин Ню никогда не отличался красноречием, но он любил Небесного дара. Пусть скажет хоть что-нибудь, сыну нужны его последние слова! Беззвучная смерть даже страшнее обыкновенной. Да дышит ли еще отец?

— Папа, папа, — закричал юноша, — скажи что-нибудь!

Но отец молчал и не открывал глаз. Небесный дар чувствовал, что он во многом виноват перед отцом, что он часто недооценивал его, а сейчас даже не может сказать ему о своей вине!

Цзи и Тигр советовали обрядить отца, чтобы потом не теребить покойного. Небесный дар не соглашался: он не может относиться к живому, как к мертвецу, — отец еще дышит, — но перебороть их не смог. Когда отца обрядили, он уже не дышал. Небесный дар заплакал в голос. Во время смерти матери он так не убивался, и не потому, что отец был выше или умнее матери, а просто потому, что юноша любил отца.

Что же теперь делать? Он не знал. Он готов был вечно сидеть у тела отца, а мог и пойти спать. Нет, спать он не смог бы. Он должен что-то придумать. «Когда умерла мама, все взял на себя отец, а сейчас и отец умер — значит, остался я один?» Он знал это, но все равно не мог ничего придумать. Надо попросить Тигра: слезы у него не просыхают, но ему все-таки не так тяжело. Тигр его старый друг, с двенадцати лет был с отцом, потом вообще лишился родных, и семья Ню стала его собственной. Неужели он ничего не сделает?

Тигр предложил первым делом отправиться в лавку и взять денег, потом известить родственников. Небесный дар подумал об этих родственниках с ужасом, но не известить их было действительно нельзя. А денег нужно взять побольше, чтобы похороны вышли торжественными, как намечавшееся семидесятилетие. Деньги отца должны идти на него самого — только так можно оправдаться перед ним.

С утра Тигр ушел за деньгами и принес всего двести юаней! В лавках ему сказали, что от господина Ню остались одни долги. Конечно, многое ему должны и другие, потому что в торговле деньги постоянно обращаются, но сейчас, когда господин Ню умер, его долги надо обязательно отдать, а вот чужие долги можно и не собрать. На уплату долгов, вероятно, уйдут все товары, находящиеся в лавках. После банкротства меняльной конторы «Источник благополучия» кредит больше взять негде, так что обе лавки наверняка лопнут. Небесный дар был ошеломлен. Он ничего не понимал в торговле, думал, что это простое загребание денег, а как лопаются лавки, и подавно не знал. Правда, у него еще есть два дома… Их можно продать, но похоронить отца надо как следует, потом поздно будет проявлять свою любовь. Юноша послал Тигра к родственникам, а заодно попросил пригласить членов «Юньчэнского общества», особенно Ди Вэньшаня. Он был уверен, что, если его коллеги придут, родичи не посмеют снова скандалить, потому что члены общества накоротке с самим начальником уезда. Друзья наверняка подскажут ему, как продать или заложить эти дома, — на похороны нужно минимум полторы тысячи.

Тигр пробегал целый день. Небесный дар надеялся, что вечером кто-нибудь придет, но тщетно. На следующий день пришли несколько человек из лавок, однако вскоре скрылись, оставив в помощь лишь двух учеников. Юноша ждал хотя бы ближайших родственников, чтобы положить тело в гроб. Сам гроб был хороший, его заготавливал еще отец, но класть тело оказалось почти некому. Наконец положили, даже Тигр громко плакал при этом.

Весть о банкротстве меняльной конторы «Источник благополучия» давно облетела весь город — кому после этого было интересно идти на похороны господина Ню? Члены «Юньчэнского общества» к нему не имели отношения, они выдвигали Небесного дара только потому, что он был забавен и богат. Сейчас богатство улетучилось, так что говорить было уже не о чем. Собственно, они никогда не говорили о деньгах, но чуяли их лучше, чем кто-либо. Родственники семьи Ню тоже интересовались деньгами больше всего на свете, им не было расчета попусту тратиться на траурную одежду и жертвенные фигурки. Они ждали, когда Небесный дар начнет продавать свои дома. Если он будет их продавать, они ему покажут, а если не будет, они заставят его продать и тогда как следует растрясут. На фоне этих домов умри хоть несколько господ Ню — они не пролили бы и слезинки.

В день публичного объявления о похоронах Небесный дар, плача, одиноко облачился в траур и, поддерживаемый Тигром, вышел на пустынную улицу. За ним шли несколько приказчиков с тлеющими ароматными палочками в руках, подпоясанные белыми траурными поясами. Буддийские монахи быстро играли на своих музыкальных инструментах, как бы стараясь поскорее покончить с нудной церемонией. За всем этим наблюдала лишь кучка зевак — мальчишек. Вернувшись домой, Тигр, не спавший уже две ночи, заснул прямо на скамейке, а его жена, Цзи и двое учеников из лавки стали обсуждать, как провести последнюю ночь перед похоронами. Возле гроба плясал огонек свечи. Небесный дар сел рядом; его глаза, уже пересохшие, болели от слез. Сегодня он особенно ясно понял, что деньги — всё, именно на них стоит так называемая культура. Абсолютно все люди — торговцы, в том числе и члены «Юньчэнского общества», все они приспосабливаются, обманывают друг друга, занимаются вымогательством. Он не должен презирать отца за то, что тот был торговцем; напротив, отец был прав и к тому же добр — по крайней мере к нему, Небесному дару. Юноша не презирал никого, только самого себя — за отсутствие способностей, за бессилие, за то, что все время жил за счет отца и совершенно не думал о будущем. Он так молод, а уже пережил две смерти, предъявившие ему высший счет. Небесный дар вспомнил маму: оставляя дедовскую печатку, она завещала ему стать чиновником, а отец перед смертью не сказал ничего, — так кем ему быть? Не все ли равно, если конец один? Юноша не мог больше думать, смерть предъявляла слишком высокий счет. Он мог только сидеть и вглядываться в темноту, чтобы не заснуть. Он видел все прошлое и живого отца, правда очень смутно; потом его голова качнулась чересчур резко, и он проснулся: отец лежит в гробу, а он сидит рядом. Монахи вернулись, чтобы снова читать свои молитвы; он продолжал сидеть, но уже больше не видел ничего.

Похороны тоже прошли очень сиротливо. Отец всю жизнь зарабатывал деньги, а маму хоронили куда пышнее! Небесный дар уже не мог издать ни звука, только шел рядом с Тигром и тихо ронял слезы. Когда их маленькая процессия поравнялась с домом Ди, он заметил, что Вэньшань и Вэньин стоят у ворот, но не подают виду. Если бы Вэньин скрылась, это было бы хоть каким-то проявлением чувств, но она не шевельнулась. Она стояла так же равнодушно, как все остальные зеваки, и, казалось, даже не узнала Небесного дара. Зато он окончательно узнал цену себе: «У тебя не было ничего, кроме отцовских денег. Теперь их нет, а сам ты просто ничто!»

За городом процессия пошла совсем быстро. Отца зарыли рядом с матерью, словно два семени, которым суждено только гнить, а не давать ростки. Лишь эта могила будет говорить о том, что они прожили несколько десятков лет и все вокруг так же никчемно, как эта могила.

Небесный дар боялся возвращаться домой, в пустые комнаты. Конечно, это все-таки пристанище, но и оно скоро исчезнет! Он вернулся только благодаря Тигру, своему единственному другу. Тигр не умел сочинять стихов, не обладал благородными манерами, многого не понимал, но зато имел настоящее сердце.

Юношу поджидал старший приказчик с вопросом: будет ли он ликвидировать лавки. Если да, то нужно поскорее объявить об этом, а если нет, пусть дает деньги для оборота. Небесному дару неоткуда было взять денег, да он и не хотел заниматься торговлей. Итак, лавки ликвидировать! Но что делать с домами? Жить в них с Тигром и Цзи? А на какие средства? Нет, дома придется продать и купить маленький. Цзи лучше всего вернуться в деревню, хоть и жаль с ней расставаться. Небесный дар никогда не испытывал к Цзи особенно теплых чувств, но сейчас не хотел ее терять: ведь она его кормилица, вырастила его с пеленок. Будущее было слишком туманно, и он хватался за прошлое, он любил старых друзей. И все-таки ей придется уехать, другого выхода нет. Он сам проводил Цзи за город, нанял ей осла и долго еще видел, как она, закрыв лицо, заливалась слезами. Тигра он тем более не хотел отпускать, да тот и сам не хотел уходить.

— Не бойся! — говорил он, помаргивая покрасневшими веками. — Мы еще придумаем что-нибудь, так что не бойся!

Старый дом решили продавать. Он был так дорог им: каждый его уголок хранил в себе какое-нибудь воспоминание. Небесный дар мог с закрытыми глазами нащупать в нем любую вещь; все они имели свою историю, свою прелесть.

Но где купчая на дом? Тигр не знал, Небесный дар тоже. Когда была жива госпожа Ню, купчая была у нее, но куда ее мог положить господин Ню? Тигр пошел спросить об этом в лавку, там его подняли на смех: разве такие бумаги хранятся в лавках? Он вернулся, вместе с Небесным даром перевернул вверх дном все шкафы и сундуки, но ничего не нашел. Да, господин Ню был беспечным человеком.

Небесный дар впервые после смерти отца улыбнулся:

— Я вижу, наша здесь только мебель, а все остальное чужое!

— Не может этого быть! — решительно возразил Тигр. — Купчая должна быть в доме, постепенно найдем!

Но они так ничего и не нашли. Небесный дар даже забавлялся этим:

— Может быть, ее мыши съели?

Лавки ликвидировали, продали даже земли под ними, но этого едва хватило, чтобы расплатиться с долгами. А примерно через месяц Небесный дар узнал, что купчую на дом отец отдал на хранение старшему приказчику. Тот сбежал, предварительно заложив ее за три тысячи. Она была еще в городе, но если Небесный дар немедленно ее не выкупит, он должен выехать из дома.

Юноша снова развеселился:

— Что я говорил, Тигр? Нечего трепаться, надо другое место искать!

Тигр считал, что это Небесный дар накликал на них беду, но делать было нечего, поэтому он тоже скорчил веселую гримасу:

— Не бойся, будем вещи продавать, снимем маленький домик, еще что-нибудь придумаем! Мы ж здоровые люди, неужели с голоду помрем?

Небесный дар, не теряя присутствия духа, начал резать бумажки и наклеивать их на все вещи, которые стоит продать. На веер, «уступленный» ему Ди Вэньшанем, он тоже наклеил бумажку, но с одеждой отца расстаться не мог:

— Тигр, не надо ее продавать! Мне кажется, что она еще теплая!

— Ты играешь или делом занимаешься? — буркнул Тигр и, помолчав, добавил: — Ты всегда любил играть. Во время обряда хватания, когда ты был совсем маленьким, ты схватил погремушку!

Они собирали вещи, когда кто-то вызвал Тигра и сказал, что за городом его ждет теща по важному делу. Тигр ушел, а Небесный дар, оставшись один, продолжал наклеивать на вещи свои ярлыки.

Внезапно в дом вошла группа людей во главе с громовержицей. Небесный дар одеревенел, как лягушонок при виде змеи. Один мужчина связал жену Тигра, другой потащил юношу к воротам:

— Смотри, как мы будем таскать вещи, но если шевельнешься или издашь хотя бы звук, получишь вот это!

Он вытащил из рукава нож и приставил к боку Небесного дара. У ворот была приготовлена вместительная повозка. Юноша, не смея шелохнуться, смотрел, как пришедшие похищают его добро. Особенно быстро трудилась громовержица, надув губы, точно обиженная святая. Небесному дару стало смешно. Ему показалось, что все эти люди — его слуги, а он надзирает за переездом. И хотя нож по-прежнему был приставлен к его телу, он почувствовал, что не может не насладиться этой ситуацией, и бросил с улыбкой:

— Веер на столе, почтенная госпожа!

Не в силах справиться с грабителями, он должен был хотя бы вообразить себя веселым. Но это, разумеется, слабо утешало.

Когда народу много, дело спорится. Не прошло и нескольких минут, как все мелкие и мягкие вещи, которые легко было таскать, перекочевали на повозку, и мужчина с ножом ядовито сказал Небесному дару:

— Крупные вещи оставляем тебе. Мы ведь как-никак родственники и не можем забирать все подчистую. Правда? Счастливо!

Небесный дар подумал, что изысканностью своих выражений этот человек вполне может соперничать с членами «Юньчэнского общества», но тоже решил не оставаться в долгу и ответил:

— Благодарю вас! Если хотите, можете приехать снова!

— В этом нет необходимости. Мы все очень устали, да и времени нет, так что счастливо!

Казалось, что они просто не в силах расстаться друг с другом.

Столы, шкафы и сундуки стояли на своих местах, но ящики шкафов были пусты. Стула тоже ни одного не осталось, зато у стены лежал веер, который Небесному дару продал Ди Вэньшань. Жена Тигра, освободившись от пут, побежала на кухню: там все было цело, кроме двух мешков с мукой. Небесный дар не сердился и даже не грустил, но все-таки ходил по комнате с опущенной головой.

Тигр вернулся весь взъерошенный:

— Вот уж действительно «выманили тигра из гор»! Никакой тещи там, конечно, не было. Ты собственными глазами видел, как они грабили?!

Небесному дару понравилось, что он так уместно употребил поговорку насчет тигра и гор:

— Какая разница — собственными или несобственными? Мне под ребро был нож приставлен!

Тигр бросился проверять, сколько осталось мебели, что делается в кухне, но Небесный дар удержал его:

— Не надо, отдохни лучше! Кстати, может, они в самом деле вернутся за мебелью?

— Пусть только посмеют вернуться! Я их всех поубиваю! — побагровел от ярости Тигр.

— Еще неизвестно, справишься ли ты с ними! Давай лучше спать.

Небесный дар пошел в свою комнату. Одеяло, матрац и все остальное было утащено, поэтому ему пришлось лечь на голую кровать.

Тигр не боялся грабителей, но все же не стал разыскивать громовержицу. Она принадлежала к роду Ню, так что с ней было слишком рискованно связываться. Вместо этого стоило как можно скорее продать мебель, а то вдруг грабители действительно вернутся. Надо оставить только кухонную утварь, кровати и два сундука, а все остальное загнать. Он пошел на улицу искать старьевщика, поручив жене крепко запереть ворота и никого без него не пускать.

За мебель удалось выручить лишь сто пятьдесят с небольшим юаней, да и то сразу от трех торговцев. Было такое впечатление, что весь город обнищал. Тигр точно помнил, что обеденный стол стоил в свое время тридцать с лишним юаней, а старьевщики твердили:

— Кому сейчас нужна такая тяжелая мебель? Кто заплатит тридцать с лишним юаней за стол? Вещь действительно хорошая, но с ней намучаешься. За всю жизнь можно не найти покупателя. Вот как обстоит дело, почтенный!

Последняя фраза совершенно подкупила Тигра, и он едва не прослезился. Услышав, что его называют почтенным, он махнул рукой и решил продать мебель за сколько придется. Все лучше, чем быть ограбленным, хотя такая покупка почти не отличалась от грабежа.

Теперь Небесный дар тоже мог фантазировать и строить планы. Он представил себе, как вместе с Тигром открывает лавочку или (опять же вместе с ним) отправляется в Шанхай… Планов было так много, что он даже не знал, какому из них отдать предпочтение. Они по крайней мере веселили его, а при взгляде на мамины сундуки или отцовскую кровать, которые вот-вот могли утащить, хотелось плакать. Но Тигр не любил сорить деньгами и Небесному дару сказал, чтобы он поменьше выдумывал. Тигр собирался первым делом снять домик из трех комнат, а остальное сообразить потом. Он велел жене зашить ему деньги в подкладку куртки и пошел искать домик. Небесный дар чувствовал, что должен подчиниться ему: Тигр сильный. Хорошо, что хоть кто-то может действовать. Сам он способен только фантазировать.

Сняв домик, Тигр купил два стула, так как все стулья были утащены, а небольшой стол решил не покупать и использовать вместо него доску. Кухонная утварь совершенно не пострадала — перевози и хоть сразу стряпай. Дело было только за перевозкой. Тут Небесный дар снова побледнел и расплакался: неужели они действительно покинут этот дом? Он не мог расстаться с любимой айвой, с маленьким двориком, на котором он учился орудовать мечом и «боевыми топориками»… Ему не хотелось переезжать днем, потому что мама никогда не переехала бы средь бела дня с двумя пустыми сундуками да корзиной из-под угля! Мама была симпатичной, и ее правила — тоже; сама она никогда не довела бы дело до такого состояния, никогда! Даже отец, если б был жив, не дошел бы до такой страшной пустоты. Небесный дар сопротивлялся матери, недооценивал отца, а сам до чего докатился? Нет, он не станет переезжать днем — лучше после захода солнца, все равно вещей немного. Он боялся главным образом того, что его увидят члены «Юньчэнского общества».

Но Тигр не желал слушать этого:

— Самое лучшее — не мешай! Мы все перевезем с женой, а ты сиди и охраняй дом. Пойдет?

Небесному дару пришлось подчиниться. Сидеть одному в пустом доме было настолько неприятно, что он вновь стал проклинать себя за никчемность, бессилие, способность только играть, тратить деньги да тянуться к дутой славе. Что это все ему дало? Нет, он должен научиться молча терпеть и страдать.

Вскоре Тигр с женой перевезли все вещи, а тут подошел и новый хозяин дома, пора было уходить. Небесный дар чувствовал, что не может переступить порог, этот шаг отделял все его прошлое, когда он жил в общем-то безбедно, от непонятного будущего. За порогом был совсем другой мир. Юноша не хотел плакать, но слезы сами лились из его глаз. Тигр, тоже с покрасневшими глазами, взял его, обмякшего, и почти потащил. Они не решались обернуться — слишком прочно запечатлелись в их сознании две каменные тумбы в подворотне, где когда-то нашли Небесного дара.

Домик, снятый Тигром, был всего лишь одним из домов в общем дворе. Здесь жили семь семей с тремя, если не больше, десятками детей. Самой состоятельной из них считалась семья почтальона, остальные занимались мелочной торговлей, был и один рикша. Все печки стояли во дворе, который, видимо, никогда не подметался; дети тоже играли там. Вход в домик был очень низким, обеденный стол туда бы не пролез, а если б и пролез, то все загромоздил. Тигр правильно придумал заменить стол доской. Но изнутри домик казался высоким, потому что у него не было потолка — одна крыша. На стенах виднелись следы от клопов. Одну комнату занял Небесный дар, другую — Тигр с женой, а третья стала кухней, столовой, гостиной и чуланом одновременно.

Небесный дар не мог вытерпеть этого. Оконная бумага была вся в дырках, а за каждой дыркой — блестящий глаз: наверное, добрая половина дворовых ребятишек собралась, чтобы полюбоваться на новоселов. «Голова плоская!», «Одет в траур!» — сообщали они друг другу свои наблюдения. Тигр, сильно уставший, повалился на постель и сразу уснул, как будто этот домик был сущим раем. Небесный дар тоже лег на кровать, но не мог уснуть, а глядел на черные балки под крышей, с которых свисали клочья пыли. Он вспоминал собрания в «Юньчэнском обществе», где он совсем недавно сочинял стихи, пил чай из крохотных чашечек, и готов был умереть от стыда.

Проснувшись, Тигр отправился купить чего-нибудь съестного. Себе с женой он взял колобки из мякины, а Небесному дару — три пампушки и поджаренных соленых овощей. Юноша был рассержен тем, что пампушки купили только ему:

— Ты что, презираешь меня? Я тоже могу есть грубую пищу!

— Ладно, в следующий раз буду покупать для всех одинаково.

Небесный дар откусил колобок из мякины и заявил:

— Вкусно. Наверное, в них такая же мука, как в лепешках на Шестнадцатой Версте? Вполне съедобно!

— Вот поешь дня три, тогда по-другому заговоришь! — промолвил Тигр, возвращая ему пампушку. — Скажи лучше, чем мы будем заниматься?

— Мы? — переспросил Небесный дар, собираясь блеснуть своими талантами.

— Только не болтай, а говори серьезно! — предупредил его Тигр.

— Серьезно? Тогда я не знаю.

— У нас еще осталось больше сотни. Может, откроем мелочную торговлю?

— Ты хочешь, чтобы я стал зазывалой на улице? — Возмущенный юноша даже вынул изо рта пампушку.

— Зазывать буду я, а ты будешь считать. Заведем лоток с фруктами! Я умею торговаться…

— Так ты хочешь, чтобы я торговал на улице? — возмущенно повторил Небесный дар.

— А ты что, в комнате собираешься торговать?!

— Я вообще не хочу торговать! Я умею писать, сочинять и буду искать работу, по меньшей мере секретаря.

— Где же ты собираешься ее искать? Небесный дар не знал.

— Я вижу, если придется умирать с голоду, то я буду первым, — сказал он наконец.

— Вот это правда! — без лишних церемоний ответил Тигр. — Ты барчук, а барчуки — это отбросы, хлам. Понял?

Небесный дар не стал сопротивляться. Он действительно хлам. Из его среды вырастали только чиновники, торговцы и отбросы. Ему не хотелось сердить Тигра, потому что тот — его единственный настоящий друг. Если и он отшатнется от него, ему в самом деле грозит голодная смерть. Юноша согласился заняться мелочной торговлей, да и не мог предложить ничего более реального. Он думал, что, если когда-нибудь найдет что-то свое, не касающееся других, он обязательно все как следует взвесит и постарается поставить себя на чужое место. Когда его направляют по определенному пути, он рано или поздно увлекается этим путем, будь то борьба за справедливость, сочинение стихов или торговля фруктами. Он начинает играть и забывает о положении, престиже и прочей чепухе. Так и сейчас он вспомнил, что к северу от лавки Хэя есть неплохое местечко, защищенное от ветра, где нет лотка с фруктами. А если начнется гроза, можно перенести товар к Хэю. Вспомнил он и о Пчелке — надо обязательно навестить ее, она его давняя подруга.

Поев, Небесный дар встал у дверей и начал наблюдать за соседями. Вскоре он решил, что все они очень интересные люди и должны стать его друзьями — ведь он тоже будет мелочным торговцем. Они не соблюдали никаких правил, говорили слишком громко, часто покрикивали на детей, но в то же время были добры и приветливы: кивали ему, приглашали в свои комнаты. Ели они во дворе и шумно обсуждали дела друг друга, не стыдясь ничего — даже того, что подсунули покупателю фальшивую ассигнацию или надули пятилетнего ребенка. Небесный дар лишний раз убедился в том, что в городе все обманщики. Только те, у кого много денег, — это крупные обманщики, а у кого мало, — мелкие. Он пришел к выводу, что на свете есть лишь один по-настоящему честный человек — старик Цзи.

Юноша вспомнил о его невестке: неужели она снова подалась в город?

Тигру некогда было смотреть на соседей, он спешил подготовить все для торговли. От Небесного дара мало проку, он умеет только придумывать всякие планы — привлекательные, но абсолютно нереальные, вроде того, чтобы превратить лоток в лавку, сделать Тигра ее хозяином, а самому писать стихи. Юноша считал, что если сохранить лоток, то надо по крайней мере как следует украсить его, и когда, например, пойдут арбузы, наклеить на них надписи в древнем стиле: «Арбузы медовые». Для лотка важно выбрать соответствующее название — скажем, «Кабинет холодного аромата», чтобы всем сразу было ясно, что это лоток поэта. Небесный дар остался чрезвычайно доволен своим изобретением.

Стоял апрель, так что фруктов на рынке было маловато. Тигр купил две корзинки вишен, немного груш, бананов и абрикосов, добавил изюма в красных коробках, конфет в ярких обертках, и получилось довольно неплохое сочетание. Небесный дар стоял за то, чтобы абрикосы положить на тарелочки и украсить листьями шпината, но Тигра это не увлекло. В свою очередь, Небесному дару не понравилось, как примитивно разложил товары Тигр. Когда тот ушел обедать, юноша снял с корзинок несколько бамбуковых обручей, разломал их в мелкие щепки и положил товар по-своему: в виде пагод и пирамид. Если фрукты не желали подчиняться ему и скатывались, он скреплял их бамбуковыми щепочками, как при создании натюрмортов на уроке труда. К желтоватым грушам он прикалывал красные вишни — получалось очень эстетично.

Когда Тигр вернулся, его чуть не хватил удар: — Ты что, рехнулся?! Ты же все груши испортил, да и вишен немало!

Небесный дар не стал больше заниматься украшательством, стащил немного денег, купил на них несколько книжек и в укромном месте принялся за чтение, провозгласив себя отшельником. Теперь он Отец Цзян[38], который в один прекрасный день встретит мудрого монарха и станет его первым министром. Но когда он дежурил у лотка один, он очень умело обращался с покупателями, отлично торговался и мог вместо одного мао получить четыре, а сдачу старался не отдавать. Этим приемам он научился у соседей по двору и считал, что они правильны.

Если все обманщики, то мелкие торговцы, которые даже едят недосыта, и подавно должны обманывать, это только справедливо. Отец имел немало денег, но хотел иметь еще больше и до седых волос все рассчитывал. Чего уж спрашивать с лоточника!

Когда на Небесного дара находило вдохновение, он неплохо говорил и мог так применить свой талант рассказчика к торговле, что у покупателей слюнки текли. Например, его груши лечили от всех болезней и не купить их было просто невозможно.

— Почтенная госпожа, возьмите кучку, в ней целых пятнадцать штук, прекрасно помогают от кашля! Посмотрите на эту грушу: какой цвет, какой запах… Да вы попробуйте сначала, можете даже не покупать! Клянусь, это настоящие белые груши с гор!

Если выяснялось, что старушка покупает не для себя, а для детей, он тут же менял тон:

— Для детей эти груши самые лучшие, они очень помогают пищеварению!

Все должны были отведать его груш: старики, парни, девушки, потому что эти чудодейственные плоды лечили даже скарлатину. Чем больше он говорил об этом, тем больше верил и сам, а иногда и брал штучку, чтобы избавиться от головной боли. Съев грушу, открывал коробку с изюмом и машинально жевал его, пока читал книгу. Когда ему что-нибудь не нравилось, мог спустить все по одному мао; когда приходили дети Хэя, позволял им брать все бесплатно, поэтому они специально являлись в отсутствие Тигра. Если же тот заставал их на месте преступления, Небесный дар сразу говорил:

— Я запишу на их счет!

От этих детей юноша узнал, что Пчелка уже вышла замуж, а двое ее братьев постарше помогают отцу в лавке. У Небесного дара лакомились самые младшие — Хэй никогда точно не знал, сколько у него детей. Пчелка вышла за приказчика из писчебумажной лавки. Услышав об этом, Небесный дар был несколько обескуражен, но сдержал себя и протянул детям два кулька конфет:

— Передайте их Пчелке!

За время жизни в общем дворе Небесный дар понял многое. Самый почтенный из обитателей двора — почтальон — мало касался остальных и целыми днями ходил с опущенной головой, не иначе как повторяя про себя номера домов. Мелочные торговцы дружили между собой и к Тигру с Небесным даром отнеслись точно так же. Иногда они ссорились, но, когда ссора кончалась, никто не дулся друг на друга. Ниже всех стоял рикша, однако его не смели задевать, потому что, выпив, он мог полезть в драку. К Небесному дару все относились очень уважительно и называли его господином. Женщины при нем стеснялись ходить полуобнаженными. Он тоже стеснялся, но поделать с этим ничего не мог: видимо, от него исходил какой-то другой запах, нежели от остальных. Он обсуждал с ними всякие дела, учился их приемам, действовал по их обыкновению, и все-таки они не признавали его своим. Торговали они далеко не всегда честно и даже гордились своей хитростью, но между собой продолжали дружить. Могли подраться из-за мелкой монеты, но, когда приходила настоящая беда, никто не оставался в стороне. Они были благородны, сильны духом, обязательны и вместе с тем грязны, беспокойны, часто били детей. Небесный дар считал, что это из-за бедности, а вовсе не из-за природной скандальности или нечистоплотности. Своих многочисленных детей они любили, хоть и поколачивали их. Они были очень тесно связаны с обыденной жизнью, но то, что находилось чуть дальше, совершенно не понимали. Их будто сковывала какая-то сила, они не могли заниматься пустяками и все, что хватали, сразу тащили в рот. Небесный дар жалел и в то же время особенно остро чувствовал на их фоне свою никчемность. Он не мог понять: уважают они его или высмеивают, называя господином?

Когда подошел праздник Лета, Тигр решил взвалить на себя еще одну ношу: кроме фруктов, продавать пирожки из клейкого риса[39]. Его жена — Лунная госпожа — тоже была вовлечена в это дело, она варила рис с финиками, ошпаривала бамбуковые листья, лепила пирожки. Торговля шла неплохо, и вдохновленный Небесный дар, забросив свои книги, целыми днями торчал за лотком. Он загорел, окреп, ел с большим аппетитом и чувствовал, что в нем пробуждаются настоящие способности. Соседи тоже хвалили его: «Вы стали покрепче, господин!» — и он втайне гордился этим, хотя и не любил такого обращения. Незадолго до праздника, когда рядом с ними подрались супруги Тянь, он даже полез их разнимать, чтобы попробовать свои силы. Но супруги сбили его с ног, а в конце драки обнаружили, что он еще лежит на земле. Все почувствовали себя неловко перед «господином», а Небесному дару пришлось признаться, что он действительно «господин».

Накануне праздника люди просто исхлопотались. Лунная госпожа полночи готовила пирожки, Тигр еще до рассвета принес с рынка вишни, тутовые ягоды и румяные абрикосы, Небесный дар тоже встал очень рано. На улицах шла бойкая торговля, в воздухе плыл звон монет и запах мяса. В этой атмосфере Небесный дар забыл обо всем и сам полностью отдался торговле, которая стала как бы общей игрой. Лоб у него был потный, куртка расстегнута, на руках — пятна от тутовых ягод, на носу — мухи. Он торговал с упоением, затыкая бумажные деньги за пояс, ссыпая медяки в корзину, мимоходом жуя бананы. Улучив момент, пил прямо из носика чайника, потом упирал руки в бока и высоким фальцетом кричал:

— Здесь все дешево! Черные и белые тутовые ягоды, крупная вишня!

Не брезговал он и прямой конкуренцией с лотком, стоящим напротив:

— Не покупайте у них за мао, здесь всего восемь фэней![40]

Тигр, напротив, от волнения становился все молчаливее и часто ошибался в счете:

— У, чтоб тебе, лишних два фэня отдал! Небесный дар великодушно поспевал на помощь:

— Ничего, друг! Зато завтра мы с тобой мясной похлебки полопаем! А, почтенная госпожа, вы желаете вишен? Пожалуйста, точнехонько цзинь, или шестнадцать лянов, без ошибки!

В этот момент он повернулся и увидел, что поодаль от лотка стоит Ди Вэньин. Она была все так же изящна, длинноброва и спокойна. Не кивнула ему, не улыбнулась, а только взглянула и быстро отошла.

Небесный дар замер. Он забыл, что перед ним покупатели, не хотел даже думать о них. Молча снял свою дешевую соломенную шляпу и пошел. Он бродил целый день, вернулся только к закату. Тигр был готов съесть его:

— Ты куда провалился?!

Небесный дар не ответил. Снова надев свою соломенную шляпу и нахмурив брови, он собирал товар. На следующий день он сказал Тигру, что хочет отдохнуть.

— Как отдохнуть? Да я тебе все мозги выбью! Что с тобой?

— Ничего. Просто я не хочу торговать.

Лунная госпожа, боясь, что они подерутся, вмешалась:

— Хватит, помоги хоть во время праздника, а завтра отдохнешь. Когда же торговать, как не сегодня?! Видишь, сколько я возилась?

Юноша смягчился:

— Ладно, сегодня помогу!

— Подумаешь, расщедрился! — проворчал разъяренный Тигр.

— Не надо сейчас говорить, идите! — примирительно сказала его жена.

К десяти часам они продали уже почти все, что собирались, и Небесный дар вспомнил о мясной похлебке:

— Тигр, может, прервемся, сходим домой пообедать? А то потом еще торговать…

Тот хоть и продолжал злиться на него, но согласился, подумав, что Небесный дар не может забыть прежних счастливых праздников. В конце концов денег уже набралась полная корзинка — Тигр умел прощать людей.

— Хочется послать что-нибудь Цзи! — промолвил Небесный дар, собирая фрукты.

— Она сейчас наверняка справляет праздник в деревне. Всем ведь хочется денька два провести в родной семье! Если съездишь туда, заодно и ее повидаешь. Я тоже отдохну два дня, все равно теперь уже нечем торговать, а после праздника возьмемся за кислый сливовый отвар. Ладно?

Пока они так перебрасывались словами, мимо лотка прошел какой-то высокий человек с большими глазами и черной бородой, держа в руках две коробки со сластями. Его лицо показалось Небесному дару знакомым. Тот тоже пристально поглядел на Небесного дара, прошел дальше, но вскоре вернулся и начал вглядываться в Тигра. Решив, что он хочет что-нибудь купить, Тигр не стал окликать его, потому что лоток был уже почти собран. Вдруг верзила спросил:

— Почтенный серебряк, вы не Тигренок?

— Как, учитель Ван?! — разом воскликнули Тигр и Небесный дар. — С бородой вас и не узнать!

— Конечно, я! — ответил Ван, округлив свои большие глаза и подтягивая слишком длинные рукава халата. — Я вас всюду искал, да найти не мог. Все ваши лавки пропали, дома тоже, родители умерли. Что случилось, почему это?!

Небесный дар и Тигр наперебой принялись рассказывать, забыв про товар.

— Здесь неудобно говорить, пойдемте перекусим! Я приглашаю, черт побери! — Ван Баочжай выругался более красочно, но, к сожалению, непечатно.

— А можно мы сначала товар спрячем? — спросил Тигр.

— И скажем его жене, что не придем обедать? — добавил Небесный дар.

— Как, уже и жена есть? А как насчет маленьких тигрят? Ладно, ты, Тигр, уноси скорее товар, а ты, Небесный дар, беги к его жене! Надеюсь в следующий раз и ее увидеть.

Небесный дар помчался так быстро, как никогда еще не бегал, и даже ни разу не споткнулся — наверное, потому, что не боялся споткнуться. Добежав до дома, он крикнул через окно: «Тигра и меня пригласили на обед!» — и тут же помчался назад.

Тем временем Тигр занес к Хэю не только товар, но и сласти, которые Ван купил для господина Ню, еще не зная, что тот умер. Они стали искать подходящий ресторанчик, однако все оказалось закрытым; работала только харчевня, где кормили бараниной.

— Ладно, пойдем туда! — решил Ван. — В другой раз найдем что-нибудь получше.

Он предложил им выбирать кушанья, но друзья стеснялись. Ван заорал на них так, будто собирался драться. Тогда они выбрали немного, а Ван утроил заказ. То же самое повторилось с вином: Тигренок почти не пил, Небесный дар тем более. Поэтому Ван заказал себе гаоляновой водки, а друзьям немного рисовой.

— Эх, больше десяти лет прошло! — промолвил он, глядя на Небесного дара. — Если б встретил тебя одного, не узнал бы! Тигр тоже изменился, но его я все-таки узнал. Да и сам я изрядно постарел! — Он потрогал свою бороду.

Ван Баочжай действительно постарел, но был все так же энергичен, а борода его оставалась черной, не седой. Он пополнел лицом, походил на крупного предпринимателя и, как оказалось, в самом деле разбогател. С тысячей юаней, которые ему одолжил господин Ню, он отправился в Тяньцзинь, затем в Шанхай и занимался всем, что способно было принести деньги. Он промышлял контрабандой, иногда даже сбывал краденое, но к друзьям был по-прежнему добр, не забывал и о взаимовыручке. Именно поэтому он помнил о господине Ню и понимал, что без той тысячи он никогда бы не поднялся. Сейчас он специально приехал, чтобы повидать его. Конечно, он мог бы переслать долг и почтой, но он хотел видеть своего благодетеля.

В ответ на расспросы Ван Баочжая Небесный дар гладко, как будто рассказывая очередную увлекательную историю, поведал о своих злоключениях, а Тигр чем мог дополнил его.

— Нет, торговать фруктами несолидно! — громыхнул Ван Баочжай, продолжая угощать своих гостей. Он считал, что лавки уже невозможно восстановить, но вернуть дома надо. — Конечно, заклад имеет свой срок, так что купчую сразу не выкупить, даже если деньги будут. Да и стоит ли выкупать? Двое лоточников, живущие в большом доме, — это ни на что не похоже. Но вы не беспокойтесь, мы ведь старые друзья! Есть только один способ: плюнуть на этот дом, но потребовать с закладчика еще денег. Если даст много — хорошо, если не даст — продать дом другому. Дело это хлопотное, потому что купчая не в ваших руках. Но предоставьте это мне, а я в случае чего буду судиться! Я теперь и опытен, и богат, так что вряд ли проиграю тяжбу.

— А если родственники снова придут и потребуют свою долю? — спросил Тигр.

— Связать их и отправить в уездное управление! — Побагровел от выпитой водки Ван Баочжай. — У меня есть свои люди и в уездном управлении, и в армии, они нас не оставят. У старого шаньдунца сила бычья!

К концу обеда он взмок так, будто его куртку только что выстирали; для вытирания лица и рук ему понадобилось пять полотенец.

— Вот что мы сделаем, — предложил он. — Вы сейчас идите по своим делам, а завтра или послезавтра снова увидимся. За это время я переговорю с друзьями. Ищите меня в гостинице «Тысячный доход» на Южной улице. Сласти, которые я принес, возьмите себе, я к старине Хэю не пойду. Передайте привет госпоже Тигрице! Кстати, где вы живете?

Небесный дар написал ему адрес. Учитель, ставший в свои пятьдесят с лишним лет уже несколько подслеповатым, вытащил большие очки с темными зеркальными стеклами и начал рассматривать бумажку.

— Будь я проклят, если с твоим почерком не подыщу тебе какой-нибудь чистой работы! — Он заплатил по счету и заодно дал Тигру десятиюаневую ассигнацию. — Купи что-нибудь госпоже Тигрице!

Небесный дар так объелся, что по дороге домой клевал носом, но, когда лег на постель, заснуть не смог. Он вспомнил Ван Баочжая, встал и заговорил с Тигром:

— Как ты думаешь, учитель найдет мне работу?

— Еще неизвестно, — заплетающимся языком произнес Тигр. — Я отдал жене эти десять юаней и больше ничего не знаю! — Тигр с присущей ему честностью не хотел скрывать чужих денег.

— А если найдет, может быть, тебе тоже бросить торговлю?

— Еще ни одной черты не написано, а он уже целый иероглиф читает!

— Давай купим пачку мелкого чая, а то жажда одолела!

— Давай. Мне тоже ужасно хочется пить. Баранина была слишком соленой.

Лунная госпожа, рот которой еще больше стал напоминать лунный серп, купила им чаю — теперь у нее были свои деньги, целых десять юаней.

— Если ты их потеряешь, я тебя саму в чаинки изотру! — пригрозил Тигр.

— Не потеряю! Я хочу на них сшить себе куртку. Погляди, какая у меня сейчас!

— Вы оба друг друга стоите, модники, — проворчал Тигр, а Небесный дар нарочно поддразнил его:

— Госпожа Тигрица, если я стану чиновником, то подарю тебе шелковую куртку!

Попив чаю, все заснули. На кровати Небесного дара справляли праздник клопы, вылезшие средь бела дня, но он давно научился давить их спиной.

Лунная госпожа, проснувшись первой, отправилась покупать материал на куртки — сразу на три: она не была эгоисткой.

Прошло два дня, а Ван Баочжай не появился. Небесный дар был очень встревожен этим, но стеснялся сам идти к учителю. Если уж идти, то надо купить подарок, таков обычай. Тигр тоже боялся, что Ван улизнул, но считал, что можно обойтись без подношений. В конце концов решили понести ему корзинку оставшихся фруктов. В гостинице «Тысячный доход» друзьям сообщили, что господин Ван еще не съехал, но застать его очень трудно. Небесный дар немного успокоился.

Лишь на пятый день к ним пришел посыльный из гостиницы и сказал, что господин Ван ждет их в ресторане «Пять счастливых жителей». Друзья надели свои новые куртки и торжественно отправились — теперь даже Тигр не порицал своей жены.

«Пять счастливых жителей» был самым знаменитым рестораном в Юньчэне. Прославился он несколькими фирменными блюдами, особым количеством мух и мышами, которые бегали по полу даже днем. На этих мышах и мухах держалось все благополучие ресторана: их не разрешалось бить, иначе обязательно случится несчастье.

Ван Баочжай сидел в отдельном кабинете и смотрел на мух, весело гоняющихся одна за другой.

— А, пришли, ребята? Садитесь, расстегивайте свои куртки, чувствуйте себя свободно! Я уже заказал кое-что, а остальное вы сами выбирайте, к дьяволу церемонии! — Не отрываясь от вина и закусок, Ван начал свой доклад: — Дом пока в руках закладчика, это хорошо, хотя и потребует некоторых затрат. Вместе со вторым домом он по нынешним ценам стоит пять с половиной тысяч — до шести тысяч не дотягивает, Юньчэн обеднел! Заложен он за три тысячи, ну и черт с ними! Сейчас закладчик готов дать еще полторы, а это все-таки вещь, нам ведь нужны деньги. Об этом дополнительном закладе я договорился, нужна только твоя подпись, Небесный дар. Итак, полторы тысячи у тебя есть, правильно? Ешьте! Я должен господину Ню тысячу юаней — он даже процентов не взял, хороший серебряк! Но если все-таки проценты посчитать, то за столько лет получается больше двух тысяч, верно? Пейте! Я тебе лишнего не дам, у тебя тоже не отниму, а дам две с половиной, пойдет? Вместе с теми полутора получается четыре тысячи… — Ван Баочжай перевел дух и отправил себе в рот полную тарелку закуски. — Но эти четыре тысячи я тебе в руки не дам… Не зыркай на меня глазами, а ешь! Я для тебя кое-что придумал, а Тигру дам пять сотен, чтобы он открыл фруктовую лавку.

— Может, лучше все-таки лоток? — с трудом проговорил Тигр, потому что весь рот у него был забит едой. — Доставать фрукты сейчас трудно, а я еще не до конца навострился, еле на лоток хватает. К тому же большой лоток дает не меньше дохода, чем маленькая лавка.

— Это уж твое дело. Я тебе выделяю пять сотен, их и для лавки достаточно, а ты когда захочешь, тогда и возьмешь их. Итак, у нас остается три с половиной тысячи. Ты, Небесный дар, как я считаю, парень умный и должен учиться. Поедешь со мной в Пекин! Я тебя там устрою в институт, а сам буду заниматься своими делами. Деньги твои положу в банк, будешь брать из них по пять сотен в год. Итого на четыре года — две тысячи, их мы положим на обычный счет, а остальные полторы тысячи — на долгосрочный вклад, чтобы |у тебя были деньги после окончания. Деньги твои, но тратить их будешь по моему разрешению. Пятисот юаней с лихвой хватит на год, правильно?

Сердце Небесного дара радостно забилось. Пекин, институт, пятьсот юаней в год! Но…

— Я ведь даже среднюю школу не закончил…

— Это не имеет значения! — Ван Баочжай округлил свои большие глаза. — Я хоть и не больно разбираюсь в школах и институтах, но дело с ними имел, людей туда устраивал. В Пекине есть специальное место, где продают дипломы; можно там купить и аттестат об окончании средней школы. В свое время я раздобыл такой для сына одного батальонного командира. А с аттестатом да деньгами в любой институт попадешь наверняка! Торговлей тебе заниматься не надо, ты прирожденный бумагомаратель, правда?

— Когда же мы поедем? — не вытерпел Небесный дар.

— Через два дня, я дам тебе знать.

— А Тигра оставим здесь? — с некоторым сомнением спросил юноша.

— Зачем же его срывать с места? Можешь на каникулы к нему приезжать.

Все последующие дни прошли в сборах и хлопотах. Взяв у Тигра несколько юаней, Небесный дар отправился на рынок и по дешевке купил там парусиновый европейский костюм (правда, слишком просторный), японские воротнички и галстук под змеиную кожу. Лунная госпожа выстирала ему все это, Небесный дар положил влажные брюки под матрац и всю ночь гладил их своей тяжестью, соображая сквозь сон, что еще ему нужно купить: рубашку, ремень, кожаные туфли, носки… Ух, сколько! Тигр дал ему еще пятнадцать юаней. Он не одобрял всю эту дьявольскую одежду, но раз уж Небесный дар уезжал, не мог его сковывать. Двадцать лет парень рос на его глазах, а теперь исчезает — до денег ли тут?

Наконец вся одежда был куплена, и Небесный дар нарядился в нее. Белый парусиновый пиджак болтался на нем, как тряпка на бамбуковой корзинке, особенно нелепо свисали рукава; воротничок был по крайней мере на номер больше, шляпа тоже — она свободно вращалась на голове; из-под коротких брюк виднелись тонкие ноги, и стоило Небесному дару вздохнуть, как брюки поднимались еще выше. Но туфли скрипели отменно, да и галстук был великолепен.

— Вылитый иностранец! Как будто у собаки коровьи рога выросли! — выругался Тигр.

Все соседи были крайне возбуждены и решили, что «господин», разбогатев, уезжает за границу. Ребятишки начали разговаривать с ним на каком-то тарабарском наречии, думая, что они говорят по-иностранному. Небесный дар не знал, смеяться ему или нет. Он стоял, засунув руки в карманы, и чувствовал себя несколько растерянным. Тигр проводил его и Вана на вокзал, купил Небесному дару какого-то лекарства, боясь, что в поезде у него закружится голова. Потом он глядел, как эта огромная, длинная змея увозит его друга, и плакал, пока поезд не скрылся из виду.

Ли — китайская верста, около шестисот метров.

Тысячеверстный скакун — персонаж дальневосточных легенд, способный проскакать в день тысячу ли.

Цзинь — китайский фунт, около шестисот граммов.

Дамба Су находится в красивейшем китайском городе Ханчжоу на берегу Западного озера (Сиху) и названа в честь знаменитого поэта XI в. Су Ши.

Считалось, что монеты сулят богатство; лук — ум (оба эти слова по-китайски произносятся «цун»); полынная вода — способности, поскольку «полынь» и «талант» пишутся похожими иероглифами. Кроме того, полынь наделялась свойством отпугивать нечисть.

Чжугэ Лян — известный китайский полководец III в., знаменитый умом и хитростью, герой популярного романа Ло Гуаньчжуна «Троецарствие» (XIV в.).

Гуаньинь — китайская богиня милосердия. Считалось, что она особенно покровительствует матерям и детям.

Мао — китайский гривенник, одна десятая юаня.

Длина лапши символизировала пожелание долголетия.

«Дела судьи Ши» — китайский роман конца XVIII — начала XIX в. Хуан Тяньба — герой этого романа.

На самом же деле «Четверокнижие» и «Пятикнижие» — совершенно разные собрания конфуцианских канонических книг. А «Троесловие» не входит ни в одно из них. Это старинный китайский букварь, в котором каждая фраза состоит из трех иероглифов.

Вэнь Яньбо — сановник и ученый XI в., современник Сыма Гуана.

В школах старого Китая использовалась стобалльная система.

Цянь, лян — старинные денежные единицы в Китае.

Основные конфуцианские добродетели.

Имеется в виду союз героев Лю Бэя, Гуань Юя и Чжан Фэя в период Троецарствия (III в.). Впоследствии он был изображен в романе «Троецарствие» и многих других произведениях искусства.

Гимнастика Великого предела — старинная гимнастика, имеющая больше лечебный, чем спортивный характер.

«Вторичное цветение слив» — старинный лирический роман.

Чжао Цзылун — герой романа «Троецарствие». Цинь Цюн — военачальник VIII в., известный своей храбростью и непобедимостью; изображен во многих художественных произведениях. Чжан Лян — мужественный сановник и военачальник III в. до н. э.

Ван Лан — советник Цао Цао, правителя царства Вэй в период Троецарствия. Публично опозоренный своим противником Чжугэ Ляпом, тут же умер от стыда.

Все это во время похорон сжигалось и, согласно китайским поверьям, на том свете превращалось в настоящее и служило покойному.

Знаменитый эпизод из романа У Чэньэня «Путешествие на запад» (XVI в.).

Не менее знаменитый эпизод из романа «Троецарствие».

«Ворота добродетели» — распространенная в прошлом марка сигарет, названная по старинным воротам в провинции Гирин.

Кан — невысокая лежанка, обогреваемая изнутри и занимающая большую часть комнаты.

Му — китайская мера площади, одна шестнадцатая гектара.

«Сон в красном тереме» — любовный китайский роман Цао Сюэ-циня (XVIII в.). Линь Дайюй — героиня романа, известная своей красотой и поэтичностью.

Ихэтуани — участники антиимпериалистического восстания 1899–1900 гг., часто называемого боксерским.

В начале XX в. Китай был поделен на части кликами милитаристов которые враждовали между собой.

Имеются в виду экзамены на чиновничью должность, требовавшие знания только конфуцианского канона. Были отменены еще в 1905 г., в последние годы правления маньчжурской династии, которая насильственно насаждала в Китае маньчжурские косы.

В старом Китае был принят лунный календарь.

Восьмичленные сочинения — схоластические сочинения государственных экзаменах, состоявшие непременно из восьми разделов.

«Рука будды» — южный декоративный фрукт, действительно напоминающий человеческую руку.

Эпоха Тан — то есть VII–IX вв.

Конфуцианское и даосское понятие, близкое к духовному самосовершенствованию.

«Западный флигель» — знаменитая пьеса Ван Шифу (XIV?в.). Студент Чжан — главный герой пьесы «Западный флигель». Цзя Баоюй — главный герой романа «Сон в красном тереме».

Распространенный сюжет об одном из молодых военачальников рода Ян, который был вынужден жениться на киданьской принцессе, очень тосковал о своей матери, но потом все-таки сумел встретиться с ней.

Отец Цзян — прозвище Цзян Шана (Цзян Цзыя), или Люй Шана, — древнего отшельника. Царь Вэнь-ван, разговорившись с ним во время охоты, был восхищен его мудростью и сделал его одним из своих ближайших советников.

Такие пирожки, завернутые в бамбуковые листья, полагалось во время праздника Лета не только есть, но и бросать в воду, чтобы накормить голодную душу великого поэта Цьой Юаня, утопившегося в этот день еще в III в. до н.э. и отвлечь подводного царя-дракона.

Один фэнь — сотая часть юаня.