Путешествие Кравцовых в Мюнхен заняло около недели. Прямого сообщения из Анкары не было и по прибытии в Истанбул они, не теряя времени, пересели на Ориент Экспресс. Прикоснувшуюся к европейской жизни Машу умиляло все: взаимная вежливость пассажиров и обслуживающего персонала, чистота в вагоне и в туалетах, удобство их отдельного купе, белоснежное постельное белье и элегантные теплые одеяла — с непривычки поезд ей казался роскошным. С широко раскрытыми глазами стояла она у окна, впитывая проносящуюся мимо неведомую жизнь. Горы, леса, мосты через реки, возделанные поля, солнце, облака, погода, строения, вокзалы, толпы на платформах — все удивляло ее, все выглядело не таким как на ее несчастной родине, все казалось ей лучше и правильней. Временами туман или капли дождя застилали проносящиеся мимо пейзажи, но она терпеливо ждала пока влага рассеется, чтобы увидеть больше. Сергей звал ее, пытался отвлечь и тщетно заводил разговоры, но она не отрывала глаз от стекла, и только долгие и глубокие пространства ночей заставляли ее возвращаться в реальность. Вечерами Сергей обучал ее немецкому языку; она оказалась способной и прилежной ученицей, на лету схватывающей премудрости морфологии и спряжения модальных глаголов. По утрам Сергей часто присоединялся к своей жене; сидя на диване и крепко обнявшись они всматривались в послевоенную Европу. По мере приближения к Германии последствия бомбежек становились заметнее. Вокзал в Мюнхене, где в полдень они покинули поезд, пострадал особенно сильно. Останки бетонных опор торчали из треснувшей мостовой, завалившаяся набок искареженная крыша сквозила дырами, в грудах мусора под ней скрывались бездомные собаки и кошки. Сергей не узнавал страну, в которой прошла его молодость. Бесконечная череда руин тянулась по обеим сторонам железной дороги. Они вышли на привокзальную площадь и, опустив свои чемоданы в густую придорожную пыль, осмотрелись в поисках пристанища. Погожий осенний день располагал к спокойному созерцанию. Солнышко ярко светило на разрушенный город, теплый ветерок лениво шевелил груды бумажного мусора, и безразличные к людским желаниям и заботам воробьи купались в лужах на днах многочисленных колдобин. «Куда ты меня привез? Мы здесь не сможем жить! Это хуже чем СССР!» Маша указала на нищету и разруху кругом. Понурив головы по тротуарам ковыляли одноногие, кривобокие и безрукие ветераны в потрепанных зеленых формах — остатки разбитых полчищ Гитлера. Изредка навстречу попадались их отцы и деды. Те были в штатском — как правило в пиджачных парах с оттопыренными плечами — они осуждающе смотрели на молодое поколение или старались их вовсе не замечать. Стайки хищных как акулы подростков обоего пола шныряли глазами, выискивая военнослужащих оккупационной армии и предлагая им всевозможные услуги. Однако улицы были уже свободны от завалов, мостовые отремонтированы и по ним плавно катились вереницы зеленых американских джипов, сверкающих мерседесов и юрких опелей. Обугленные остовы многоэтажных зданий, огороженные наспех сколоченными заборами, напоминали о недавних боях. Kругом продолжась работа. Население, преимущественно женщины, не унывало. Опрятно одетые, но с безрадостными лицами они выстроились в цепочки, голыми руками передавая друг другу обломки кирпича и бетона. Более тяжелые и крупные куски развалин вывозились мужчинами на тачках и сваливались на обочине. «Не волнуйся,» Сергей ободряюще улыбнулся своей подруге. «Ты не знаешь немцев. Страна будет быстро восстановлена. Без нацистов жизнь станет лучше прежней. Здесь нам не надо боятся ареста. Здесь не наказывают за вымышленные преступления.» Отель размещался в цокольном этаже трехэтажной облупленной постройки. Строительные леса, покрывающие фасад, не могли скрыть ее былого великолепия: потрескавшиеся мраморные колонны, арочные окна, затейливый лепной декор и рельефы на тему баварской истории. Прямоугольный лист фанеры с названием гостиницы, выписанным крупными готическими буквами, висел над чугунным козырьком подъезда. Сверху доносились стук молотков, визг пил и голоса рабочих. «Кommen sie, bitte!» приветствовал наших путешественников маленький сгорбленный человек с морщинистым лицом. Едва завидев Сергея и Машу в дверях, старичок приветственно улыбнулся. Коричневый шерстяной костюм хорошо сидел на его узких плечах. Он стоял за конторкой из массивного красного дерева, электрическая лампа под зеленым стеклянным абажуром бросала свет на его седую голову. Широкий вестибюль был пуст, вдоль голых замызганных стен разместилось несколько разнокалиберных кресел и диванов с провалившимися сиденьями. Сергей спросил комнату на три дня. «Конечно,» портье принял их документы и начал заполнять анкету. «Мы открылись неделю назад,» тараторил он, не отрывая глаз от бумаг. «Гостиница наполняется. Гости прибывают каждый день. Они помнят нашу отличную довоенную репутацию. Через три месяца мы откроем верхние этажи и все станет как прежде.» «Вряд ли,» Сергей насилу подавил желание возразить, но молча сгреб ключ со стола и прошел вместе с Машей в свою комнату. Затхлый воздух пахнул на них как только они вошли в помещение. Номер был просторный, тихий, но скудно меблированный и с низким потолком. Голые бледно-розовые стены блестели свежей известкой. Луч солнца, пробивающийся через щель в плотных, коротких гардинах падал на грубый квадратный стол и стеклянный графин посередине. Четыре венских стула с высокими сетчатыми спинками стояли вокруг. Вместительная кровать, застеленная клетчатым одеялом и увенчанная двумя объемистыми подушками, дополняли интерьер. На тумбочке у изголовья кровати стоял черный телефон, под которым лежала толстая справочная книга. Положив чемоданы на подставки, Сергей сразу потянулся к средству связи. «Попробую найти старых друзей,» его пальцы перелистывали страницы. Маша не могла услышать его, она переодевалась в ванной. Прошел час, на лбу Сергея собрались морщинки, глаза сузились от напряжения, он делал пометки карандашом на листке бумаги и набирал номера, один за другим; телефонная трубка прижата к его уху, покрасневший указательный палец неустанно крутил жужжащий диск на передней панели. Разомленная Маша вернулась в комнату; свежая и благоухающая цветочным мылом, закутанная в махровое полотенце, она уселась напротив своего мужа, не зная как ему помочь, ее рука лежала на его колене. Сергей не сдавался и прочесывал адреса, один за другим. До слуха Маши долетали нескончаемые длинные гудки, после многих попыток иногда кто-то отвечал, но ответ был всегда один: «Вы ошиблись номером.» Часы на ратуше прозвонили шесть, день за окном уже померк, Маша включила электрический свет, но Сергей продолжал свой поиск. «Нашел,» лицо его наконец озарилось улыбкой. «Фон Лампе, вот кто не сдал позиций! Послушай!» Со счастливой улыбкой он было протянул своей жене рокочущую басом трубку, но потом продолжая разговор, опять прижал ее к уху. «Да…Прибыли сегодня…В гостинице возле вокзала…Deutscher Kaiser…С удовольствием…Ваш адрес…Где это?» Его рука, схватив карандаш, заскользила по бумаге. «Хорошо…Одну минуту. Я спрошу у своей супруги.» Прикрыв трубку ладонью Сергей перевел глаза на Машу. «Алексей Александрович приглашает нас к себе. Когда мы сможем придти?» «Если это недалеко, то не раньше, чем через два часа,» Маша была обескуражена переменой планов. «В восемь тридцать не поздно?» Сергей обратился к невидимому собеседнику и, получив утвердительный ответ, положил трубку.

Человек-рикша, мускулистый мужчина с резкими чертами лица, одетый в вытцветшую форму полковника вермахта подрядился отвезти их по указанному адресу. Сергей и Маша уселись на скамеечке позади него. Зашуршали шины, сильные ноги полковника закрутили педали, от напряжения чуть поскрипывала цепь. По мере удаления от вокзала разрушений становилось меньше, во множестве начали попадаться уцелевшие дома, они сливались в нетронутые, молчаливые, тускло освещенные уличными фонарями кварталы. На тротуарах изредка попадались пугливые прохожие, вздрагивающие и оглядывающиеся на проезжающих; там и сям в вышине горели разноцветные квадраты окон, в опустевших комнатах за задернутыми шторами ютились человеческие жизни. Ночь была глухая и беззвездная; рикша снизил скорость и силился разглядеть эмалированные таблички с названиями улиц. «Es ist hier,» после поисков в темноте объявил он. Сергей проверил адрес, согласился и расплатился с ним. Дул свежий, влажный ветер и Маша невольно запахнула свое пальто, прежде чем они вошли в подъезд серого пятиэтажного здания. По широкой лестнице с чугунными завитушками они поднялись на нужный им этаж и позвонили.

Дверь распахнулась, в проходе стоял улыбающийся хозяин. Он был похож на свои портреты: большая лысая голова на богатырских плечах, эспаньолка, лихо закрученные усики, могучие руки и ноги, высокий рост. Пиджак на его старомоднoм костюме-тройке был застегнут на все пуговицы, галстук с сине-красными полосами был повязан на накрахмаленной сорочке, такой же платочек высовывался из кармана. Казалось, он весь искрился и был чудом довоенной элегантности. Хозяин сделал приглашающий жест рукой и гости по коридорчику прошли в столовую, скромную комнату, обставленную сильно потрепанной мебелью. Пятирожковая латунная люстра излучала мягкий ровный свет. На стене над комодом, уставленным статуэтками и выцветшими фотографиями, висел портрет грациозной белокурой девушки в траурной рамке. Печальная седовласая женщина, имеющая сходство с девушкой на портрете, расставляла чайный сервиз на белой бумажной скатерти. На ее длинном темном платье не было никаких украшений, на пальцах она не носила колец, на коротко подстриженных ногтях отсутствовал лак, а зачесанные назад волосы были закреплены простым костяным гребнем. «Пожалуйста познакомьтесь, это моя супруга Наталья Михайловна,» фон Лампе был несомненно светским человеком. Сергей шагнул вперед, поставил на стол коробку с пирожными и бутылку вина, которые они успели купить по дороге, и протянул руку немного оживившейся хозяйке. Ее заплаканные глаза на бледном лице почти равнодушно скользнули по Сергею, но с интересом задержались на Маше; должно быть она уже слышала ее историю. Все представились и уселись за стол. Хозяин благословил трапезу, угощение было разложено по тарелкам, чай дымился в чашках, домашнее яблочное варенье было предложено гостям, на несколько минут разговоры утихли и воцарилась относительная тишина, прерываемая звяканьем ложечек об фарфор, скрипом стульев и веселым журчанием кипятка, наливаемого из самовара. «Наслышан о ваших подвигах, Сергей Павлович,» начал беседу фон Лампе. Он сидел во главе стола, сдержанно жестикулируя. «Через границу бежали, береговую охрану одурачили, переполох у чекистов устроили, они небось после этого друг друга перегрызли — кто виноват?!» Негромкий, но веселый смех заполнил комнату. «Это не только моя заслуга,» Сергей прикоснулся к плечу своей подруги. «Без Маши ничего бы не вышло.» «Мы с Сережей все делаем вместе,» улыбнувшись, она допила чай и осторожно вернула чашку на блюдце. «Варенье у вас просто замечательное,» похвалила Маша. «Как вы его варите?» Ее глаза остановились на Наталье Михайловне, сидящей напротив. «Это не мое. Когда же нам варить и кухарить? Да и негде,» объяснила та. Тоска не покидала ее; слезы подступали к ее глазам. «Кругом война шла. Людям было не до варенья. Эту баночку нам бесподданные русские подарили. Мы их семью в Линдау приютили, в нашей конторе Красного Креста. Из под самого Курска следовали они за немцами; все надеялись на лучшую долю. Мы помогли им выправить паспорта и отправить во Францию. Может там им полегче будет. А варенье из курских яблочек наливных они нам на память оставили. Пожалуйста, возьмите еще.» «Так вы Красным Крестом заведовали?» изумился Сергей. «Не совсем так,» фон Лампе положил руки на стол. «Великая княжна Вера Николаевна руководила работой по спасению русских беженцев. Мы присоединились к ней в апреле 1945 года. Открыли офис и регистрировали всех наших, но советский Красный Крест чинил нам препятствия.» «Алексея Александровича заключили в тюрьму по подозрению в шпионаже. Насилу французы его вызволили,» в негодовании Наталья Михайловна всплеснула руками, лицо ее покраснело, но она скоро успокоилась — дело прошлое. «Как РОВС пережил войну?» озаботился Сергей. «Ведь казалось, что крушение большевиков так близко.» «Союз понес большие потери,» неохотно, сдержанно, глухим голосом отвечал фон Лампе. «В начале войны мы горячо принялись за работу и были полны надежд, но планы Гитлера шли вразрез с нашими. Наиболее активным членам удалось пересечь линию фронта и перейти в СССР, к сожалению связь с ними вскоре оборвалась. Оставшиеся в Германии члены союза ушли в подполье, тех же, кому не удалось скрыться, гестапо отправило в лагеря.» Надолго воцарилось молчание. Слышно было как где-то в глубине квартиры звучно капала вода из незакрытого крана, по улице внизу проехал тяжелый грузовик, лязг и дребезг трансмиссии на минуту наполнили весь квартал. «Знаете ли вы что-либо о Никите Калошине? Он был один из наших,» Сергей осведомился о судьбе друга. «Конечно,» фон Лампе облокотился о стол. «Он пропал еще до войны. Мы послали его в Ленинград вести разъяснительную работу среди заводских рабочих. C той поры ничего о нем слышали. Жена его Анна погибла в 1944 году в Пенемюнде во время советского наступления. У них осталось двое детей в Берлине. Родственников у них нет и судьба детей неизвестна.» «Какой ужас,» содрогнулась всем телом Маша. Сергей от душевной боли закрыл глаза. Ему вспомнились веселые рождественские вечеринки с Аней и Никитой. Как они были счастливы! «Мне нужно поехать в Тюрингию и навестить маму и тетю,» промолвил он после продолжительного молчания. «Неплохая идея, но это в советской зоне оккупации. Хотя у вас хорошие документы. Bы можете ехать,» обнадежил его хозяин. «Столько несчастий выпало на Германию за прошлые пять лет,» вступила в разговор Наталья Михайловна. «Иногда живые завидуют мертвым. Наша дочь скончалась задолго до начала войны и избежала ужасов выпавших на долю немецких женщин. Это служит для меня хоть каким-то утешением.» Она промакнула глаза салфеткой. «Надеюсь, что вы найдете родительский дом в порядке, а ваших родственников в добром здравии.» «Как Бог даст,» фаталистически прошептал Сергей. «Я не получил от них ни одного письма.» Oн перекрестился. «Но вы и не могли. Вы ведь были в советском тылу. Ваши близкие — люди немолодые. Возможно, что с ними все в порядке,» фон Лампе подвинул вазочку с вареньем ближе к гостям. Разговор опять замер. «Ну, а как ваши родственники, Марья Григорьевна?» ласково обратилась к ней хозяйка. «Они в Петрограде?» Маша понурила голову. «Я сирота,» неохотно признала она. «У вас такой замечательный муж,» Наталья Михайловна постаралась загладить неловкость. Опять воцарилось молчание. Гости сидели с опущенными глазами, казалось говорить было больше не о чем. Остатки скромного ужина стояли на покрытой крошками и пятнами скатерти — пустые тарелки и блюда, бутылка с остатками вина, недопитый ликер в рюмках, розетки с размазанным вареньем, кусок недоеденного эклера на блюдце. Только медный самовар не унывал, булькая и пуская пар, он как бы предлагал собравшимся продолжить чаепитие. «Нам пора,» Сергей начал подниматься из-за стола. «Посидите еще,» в один голос упрашивали хозяева. «Давайте-ка еще раз чайку со свеженькой заварочкой,» Наталья Михайловна приподнялась и наполнила всем чашки. «Фашизм исчез, а социализм живет и здравствует!» громко заявил фон Лампе, начиная новый разговор. «Я смотрю скептически на вероятность свержения советской власти в ближайшие сто лет. Уж если война не смогла свернуть большевикам шею, то на Руси они надолго. Они так задурили народу головы, так запугали его, что они, бедняги, примирились с новым режимом.» Сергей сделал протестующее движение и отрицательно покачал головой. «Я с вами не согласен,» руки его сжались в кулаки, «вы не забыли миллионы в исправительно-трудовых лагерях? Именно они строят социализм и выполняют экономические задачи кремлевских вождей. Именно они страдают больше тех, кто остался на воле. В 1941-42 годах значительная часть военных действий происходила в западной части СССР. Лагерей там не так уж и много. Если бы подобное случилось на востоке Сибири, то картина была бы иная. Мы бы взбунтовали миллионы рабов. Мы бы организовали их и сформировали из них армию. Восстание охватило бы бассейн Колымы, Чукотку, Камчатку и Приморский край.» «Вы фантазер, Сергей Павлович,» фон Лампе прервал его. «А где оружие? Где средства? Где организация?» «Я считаю, что это вполне реальный план. Еще не поздно. Сталин опять проводит массовые аресты и лагеря пополняются новыми жертвами. Как только мы перережем Транссибирскую магистраль, уничтожим все аэродромы в Забайкалье и продержимся хотя бы полгода Япония и США признают нас независимым государственным образованием. Они дадут нам поддержку.» Разгоряченный Сергей вскочил и заходил по комнате. Глаза его метали молнии, ему казалось, что он может летать, могучая сила наполняла его. Он давно вынашивал этот план, тщательно продумывая и постоянно дополняя новыми деталями. Фон Лампе, откинувшись в кресле и положив ногу на ногу, с непроницаемым видом наблюдал за ним. Тем временем дамы, быстро подружившись, придвинулись друг к другу и дуя на горячий чай, вполголоса обсуждали житейские заботы, скорби и трудности бытия. Напольные часы в углу столовой пробили полночь и оторопевших Кравцовых осенило, что они слишком долго задержались. «Ничего, все хорошо,» уговаривали их хозяева. «На улицах небезопасно. Оставайтесь у нас до утра.» На том и порешили. Молодые супруги уместились на узкой раскладной кровати в гостиной, так им было слаще спать. Наутро при расставании долго жали руки и обнимались. Провожать гостей хозяева вышли на тротуар. Начал моросить мелкий дождик, но на него никто не обращал внимания. «Вы нужны России!» напутствовал их фон Лампе. «Не пропадайте!» Сергей обернулся и резко взмахнул рукой сжатой в кулак.

«Россия — то Россией, а на что жить будем?» спросила его по дороге в гостиницу практичная Маша. Она начинала беспокоиться, оказавшись в чужой стране без денег и без языка. Чтобы немного сэкономить, они решили идти пешком. Утро было раннее и по улицам катился поток велосипедистов. Каждый раз заслышав автомобильный гудок, они расступались, освобождая дорогу грузовикам и легковушкам. Дождик утих, небо посветлело и стало припекать. «Мы будем работать,» щурясь от солнечного сияния ответил Сергей. «Мы поедем в Гослар, найдем компанию, где я служил до войны, там я предложу свои услуги. Тебе тоже, возможно, там найдется место. Твой уровень владения разговорным языком резко повысится при общении с немцами. Заучивай новые слова и записывай в тетрадь.» Приняв к сведению, Маша кивнула и добавила, «Ты никогда не говорил мне о Госларе.» «Это в горах Гарца. Там много полезных ископаемых. Я там три года работал геологом после окончания университета. Оттуда перед началом войны меня призвали в армию. B Госларе в окрестных шахтах мы добывали серебро, медь и свинец. Серебро и медь требуются всегда, а вот свинец после войны идет только в автомобильные аккумуляторы. Текущий экономический подъем создал спрос на металлы. Поедем туда завтра. Посмотрим, что нам скажут.»

На следующий день встали рано. Поезда в ту пору ходили медленно, паровоз весь в клубах дыма, пыхтя и задыхаясь, тащил десять вагонов запачканных сажей; шестисоткилометровый путь в северную Германию казался пассажирам бесконечным и только вечером они прибыли в пункт назначения. К югу на фоне темнеющего, фиолетового неба вырисовывалась молчаливая гряда невысоких гор. Слабые, редкие огоньки мерцали на ее склонах. На востоке поднимался однобокий ущербный месяц, бросая сумеречный, неживой свет на обширное плоскогорье, на котором находился город. Разрушения, причиненные бомбежками американских летающих крепостей в 1943–1944 годах были к тому времени частично восстановлены на средства тех же американцев. В густеющей темноте угадывались множество домов под островерхими крышами, каналы с горбатыми мостиками, строительные леса вокруг поврежденных зданий, а также пустые еще кварталы новой жилой застройки. Лишь празднество на привокзальной площади разгоняло всеобщую тоску и уныние. Она гремела музыкой, сверканием мишуры и суетой. Люди хотели веселиться. Из шумных баров и кафе доносился смех. Огненные звуки джаза рвались из окон и дверей танцевального зала. Бешено вертя бедрами, топча каблуками и подбрасывая друг друга выше голов молодежь отплясывала румбу и свинг. Калека на костылях в поношенной шинели и с желтым, одутловатым лицом лавировал между столиками, продавая фиалки влюбленным парам. С усилием пробившись через радостные толпы к дверям отеля Кравцовы сняли комнату на одну ночь.

Спалось им плохо, шум и мелканье огней проникали сквозь жидкие шторы. Поднялись они ни свет, ни заря и, наскоро собравшись, вышли на улицу. Идти было недалеко. Под хмурым предрассветным небом на площади у заводской конторы уже толпился народ. Ожидая открытия, пришедшие поеживались от холодного ветерка и, подняв воротники плащей и курточек, переминались с ног на ноги. Тяжелая дверь в Personalabteilung (отдел кадров) растворилась в восемь и толпа двинулась в зал ожидания быстро выстроившись в чинную, молчаливую очередь. Стоя, они заполняли анкеты, стопка которых лежала на столике у входа. В основном здесь были молодые беженцы из ГДР, разочаровавшиеся в жизни под советской оккупацией; из местных жителей присутствовало несколько подростков и женщин зрелого возраста, которым по семейным обстоятельствам был нужен заработок; но не было здесь ни калек, ни инвалидов — они находились дома или в больницах под присмотром врачей. Служащая отдела кадров, чопорная, сухая дама с седыми буклями и затянутая в синий деловой костюм, приняла Кравцовых в своем кабинете. Супруги заняли указанные им места в глубоких кожаных креслах возле громоздкого дубового письменного стола. «Guten Morgen, Mein Name ist Frau Weber,» женщина поднялась со своего места и протянула им руку. Кравцовы представились и подали ей свои анкеты. Поправив пенсне на напудренном носике, госпожа Вебер углубилась в чтение. Несколько раз одобрительно покачав головой, она удалилась в соседнее, тесно заставленное шкафами, помещение, где через открытую дверь ее можно было видеть сверяющейся с картотекой. Вскоре она вернулась с сияющей улыбкой. «Вы наш герой, г-н Кравцов. Вас прекрасно характеризуют ваши бывшие коллеги и полиция. У нас есть место старшего геолога в Раммельсберге.» Она перечислила обязанности и назвала оклад. «Устраивает ли вас?» «Несомненно,» Сергей перевел свой взгляд на Машу, которая сидела бледная, с потерянным лицом. Ее глаза были расширены, брови приподняты, губа слегка закушена — она явно была не в своей тарелке. «Можете ли вы подобрать работу моей жене? Вот ее анкета.» «Wie lange sind Sie schon in Deutschland?» обратилась она к Маше. Та, оцепенев, сидела с непонимающим лицом. «Г-жа Вебер спрашивает: Bы давно в Германии?» подсказал ей муж. «Eine Woche,» бодро ответила она и сквозь силу улыбнулась. «Я вижу, что по специальности вы музыкант. С этим вам следует обратиться в консерваторию. Мы заняты добычей руды. Также вы работали на стройке в Якутии. Какие обязанности вы выполняли?» Маша опять ничего не поняла. Сергей перевел и она внимательно выслушала. «Ich habe die Häuser gebaut,» попыталась произнести она, но запуталась в словах. Она чуть не плакала. Г-жа Вебер озадаченно смотрела на Машу. «У вас нет специальности пригодной для нашего предприятия.» Затем она обратилась к Сергею. «Я бы посоветовала вашей жене поступить на курсы немецкого языка.» «Г-ж Вебер, прошу извинения,» Сергей замялся с неловкой улыбкой. «Прежде, чем приступить к моим новым обязанностям, мне необходимо поехать в ГДР и повидаться с матерью. Я не видел ее пять лет.» «Конечно. Сколько времени вам понадобится?» «Не больше недели.» «Прекрасно. Счастливого пути.» Они обменялись рукопожатиями. На этом прием закончился. Попрощавшись, Кравцовы покинули кабинет.

Сказать по правде Сергей хотел по соображениям безопасности оставить Машу на несколько дней в ФРГ, но она так сильно возражала… «Я хочу поехать с тобой,» надувала она губки, поправляя волосы перед зеркалом и искоса поглядывая на своего мужа. «Неужели ты не хочешь познакомить меня со своей мамой?» «Ты рискуешь. Если советские узнают, кто ты такая, то пощады не жди. Тебя легко разоблачить и твой западногерманский паспорт тебе не поможет — ведь ты почти не знаешь языка.» «Я им не скажу ничего. Я буду молчать. Может быть я глухонемая? У меня прекрасные документы и достаточно выдержки. Возьми меня с собой!» «Ну, хорошо. Пеняй на себя.» Они отправились в дорогу в тот же день. Оставив чемоданы в камере хранения, налегке с одним портфелем в руках Кравцовы заняли места в поезде. Никакого сравнения с респектабельным Ориент Экспресс вереница этих дребезжащих вагонов не выдерживала, но тем не менее после трех пересадок и пяти часов в пути наши герои прибыли в Майнинген. В 1949 году режим еще не ожесточился и внутренную немецкую границу было нетрудно пересечь. Никто не не принимал ее всерьез и ласково называлась она «зеленой границей». К тому времени около миллиона немцев перебежалo в ФРГ, а милионы, оставшиеся на востоке, симпатизировали ушедшим, паковали чемоданы и откладывали свою эмиграцию на завтра. Было так легко и весело, что позволялось жить на одной стороне границы и работать на другой: крестьянин отправлялся ухаживать за своим полем в Восточную Германию, а вечером возвращался Западную; служащий банка по причине дешевизны жилья ночевал в ГДР, а днем обслуживал вкладчиков в филиале Commerzbank в ФРГ. В дополнение к этим прелестям, процветали контрабанда и подкуп пограничников. Как известно долго это не продлилось, после 1952 года правила посуровели, а после 1960 года попытки пересечь границу наказывались смертью. Но во времена нашего повествования порядки были еще детские и патруль Grenzpolizei, состоявший из двух волосатых парней в синевато-сизой форме, прошел по вагонам, быстренько проверил документы всех пассажиров и отпустил их на волю. Наши герои вышли в город. Вокруг были те же дома, те же люди, то же небо, но люди здесь были одеты попроще, дома никто не ремонтировал, возле лавок стояли очереди и даже небо нахмурившись, подернулось облачной хмарью, как бы протестуя против властей. Большой портрет Сталина едва умещался на фронтоне пятиэтажного здания, коммунистические плакаты и лозунги усеивали крыши и фасады домов, от множества красных флагов рябило в глазах. Из будки телефона-автомата, стоявшей у входа в магазин политической книги, Сергей позвонил в резиденцию своей мамы. «Hallo, Matilda,» ответила незнакомая девушка-подросток. «Guten Tag, kann ich bitte mit Frau Kuntze sprechen?» Сергей попросил Наталью Андреевну. «Warten Sie!» Воцарилось молчание, через минуту прерванное приглушенным возгласом, «Мама, тебя кто-то спрашивает!» В отдаленном пространстве послышалась нарастающая дробь шагов и до боли знакомый мамин голос ответил, «Guten Tag. Ich höre Ihnen zu.» Сильное чувство пронзило все существо Сергея. Его глаза осветились счастьем. «Это я, Сергей…» сдерживая сердцебиение, выдохнул он. «Сережа, дорогой, где ты!» «Мы на вокзале в Майнингене. Только что приехали из ФРГ.» «Это совсем рядом. Что же делать? Ты сказал «мы». С кем ты?» «Я с женой. Ее зовут Маша.» «Как я рада!» Она раздумывала. «Я попрошу тетю Магду. Ты помнишь ее? Она приедет за вами. Это будет недолго. Я приготовлю вам обед.» Прежде, чем она положила трубку, Сергей успел услышать, «Матильда, нашелся твой старший брат!»

Ждать пришлось меньше часа. Знакомый черный Maybach выкатился на пустынную площадь, объехал ее кругом и остановился возле пологих ступеней вокзала. Всмотревшись Сергей узнал сидевшую за рулем Магду Зиглер. Сквозь блики и переливы ветрового стекла лицо ее казалось молодым и свежим, каким он видел ее последний раз на рождественной вечеринке в Айнхаузен незадолго перед началом войны. Сергей помахал и под руку с Машей подошел к автомобилю. «Willkommen zurück!» услышали они голос водителя. Сергей улыбнулся, открыл заднюю дверь и они заняли места. «Guten Tag, г-жа Зиглер, вы прекрасно выглядите.» «Конечно, как же может быть иначе в моем возрасте.» Годы не изменили ее. Черты лица ее немного потускнели, сеть морщинок залегла под глазами, но седину было трудно разглядеть в ее желтоватых волосах. Так же гордо держала она свою голову, так же самоуверен был ее взор, с тем же достоинством она держала себя. Сергей познакомил Магду и Машу. «К сожалению не могу подать вам руку,» объяснила Магда, делая сложный поворот на шоссе, запруженным потоком советского автотранспорта. Рев моторов армейских грузовиков, торивших свой путь на запад и гарь их выхлопных газов, проникали внутрь лимузина. Солдаты с оружием в руках сидевшие за высокими зелеными бортами, смотрели на них сверху вниз и о чем то шептались. Магда закашлялась и подняла все стекла. Они пристроились к хвосту колонны и следовали за нею несколько километров, пока не свернули на проселочную дорогу, ведущую к их деревне. «Как поживает дядя Вилли? Ведь ему уже за семьдесят,» вспомнил Сергей, когда мимо замелькали домики Кюндорфа. «Мой муж скончался год назад. Не выдержал гнусностей новой власти. Они отобрали у нас ферму и землю. Оставили лишь один квадратный километр. Я не могу его продать. Мы разорены.» «Какой ужас,» у Сергея не было слов от возмущения, он лишь до бела сжал свои губы. «Вам надо переехать в ФРГ.» Казалось, что Магда не слышала его слов. «Мы приехали,» она остановила автомобиль у аккуратного деревянного забора, за которым стоял одноэтажный белостенный домик с синими ставнями. Из трубы над красной черепичной крышей струился легкий дымок. Газон был ровно подстрижен, плоды сверкали в купах яблонь, на клумбах колыхались цветы. По узкой, вымощенной камнями дорожке они втроем подошли к дому и позвонили. Полукруглая дубовая дверь стремительно распахнулась, за нею с протянутыми вперед руками стояла Наталья Андреевна. Сергей не видел свою мать десять лет и с трудом узнавал ее. Перед ним стоял призрак, тень, подобие прежней энергичной и жизнерадостной Натальи Андреевны. Померкли от горьких слез светлые очи ее, годы и переживания согнули ее спину, она как бы ссохлась и уменьшилась, а очень красивое и явно дорогое платье висело на ней, как на вешалке. Позади ее показалась девушка-подросток, должно быть Матильда. И она была не весела. Не по-детски серьезен был ее внимательный взгляд, не по-возрасту было удручено хорошенькое ее личико; школьное синее платье с фартуком облегало ее; ей было тринадцать, но нужда и лишения военных лет оставили ее тело хрупким и легким. ««Познакомьтесь, это моя жена Мария Петровна Пушкарева-Кравцова,» Сергей ласково взглянул на супругу и погладил ее по спине. «Какая красавица,» одобрила Наталья Андреевна, подав ей руку. «Где вы устроились?» «Не волнуйся, мама, с нами все в порядке. Я получил работу в Госларе, в той же компании, где работал раньше. Они меня помнят и уважают. Мы снимем какую-нибудь квартиру на первых порах. Я привез тебе денег.» Сергей достал пачку банкнот из кармана и протянул ее матери, но та отказалась замечать его руку. «Потом,» промолвила она немного погодя. Наталья Андреевна представила себя и свою дочь. Матильда была по плечо Маше и похоже, что это сравнение смущало ее. Поправив грациозным движением свои густые темные волосы и, не сказав брату ни слова, она беззвучно отошла вглубь дома. Оттуда доносились дразнящие аппетит запахи пищи. Хозяйка поманила гостей за собой. Остановившись на пороге в столовую, они залюбовались праздничным столом, накрытым на восемь персон. В фарфоровой посудине посередине дымился суп, рядом на овальном блюде соседствовала фаршированная рыба, нарезанный ломтями капустный пирог уместился с краю, а в центре сверкал шнапс в стеклянном графине. Через боковую дверь в комнату вернулась Матильда с подносом в руках, тяжело нагруженным тарелками с холодными закусками. Она поставила его на сервировочный столик и вместе с матерью начала расставлять их перед каждым прибором. Маша бросилась ей помогать. «Вы гостья. Мы справимся. Пожалуйста садитесь,» остановила ее Наталья. «Откуда такое богатство?» удивился Сергей. «Я думал, что в ГДР нехватки продуктов питания. ««Это Отто. Он что-то делает на рынке. Он мой новый друг. Я тебя с ним сейчас познакомлю. Ты ведь не знаешь, что я овдовела четыре года назад. В конце войны Эберхард был призван в Volkssturm и погиб под советским танком.» Гримаса тоски и страдания исказили ее заострившееся лицо. Глаза потускнели, углы губ опустились, брови сошлись к переносице. «Он не выпустил из руки свой фауст-патрон. Мой муж погиб как герой. Он отдал свою жизнь за фюрера и за отечество.» «Никакого фюрера!» загрохотал голос седого одноного мужчины, внезапно вошедшего в столовую. Его костыль стучал о паркет. «Гитлер погубил Германию! Потому-то мы все страдаем!» «Познакомьтесь, это мой верный друг Отто Крюгер. Я вам говорила о нем,» попыталась успокоить его Наталья Андреевна. «Отто — функционер Социалистической единой партии Германии и боевой соратник Эрнста Тельмана.» «Маньяки развязали войну! Они получили свое в Нюремберге! К стыду среди нас еще остались приверженцы фашизма! Чтобы избежать повторения ошибок мы должны дружить с СССР! Это оплот мира и прогресса!» Капельки слюны, вылетали из его рта. «Я несогласна,» Магда упрямо шагнула вперед. «Советская оккупация разоряет нашу страну,» голубые глаза ее смотрели с ненавистью. «Keine Politik!» хозяйка подняла руку, пытаясь утихомирить бушующие страсти. «Пожалуйста садитесь за стол.» Она первая заняла место во главе его, за ней последовали остальные; Матильда стала разливать фарфорофым черпачком суп по тарелкам. Наступила тишина, все жевали и наслаждались кулинарным творением хозяйки. Но не надолго. С опущенной головой, мрачный как туча Отто, с ложкой, крепко зажатой в кулаке, выдержал не больше минуты. «Я отказываюсь разделять трапезу с антисоциальными элементами!» взорвался он, вскочил из-за стола и, помогая себе костылем, покинул комнату. «Что с ним?» спросила Маша. Она плохо ориентировалась в окружающем и Сергей шептал ей на ухо перевод. «Отто очень хороший, заботливый человек и переживает за немецкий народ,» Наталья Андреевна наклонилась к снохе. «В Дрездене во время бомбежки погибла вся его семья и там он потерял ногу. С тех пор он немного не в себе.» «Неудивительно,» посочувствовал Сергей. «Я слышал, что бомбили с чудовищной изощренностью. Горело все. Плавился даже камень.» Опустив голову он задумался. «Германия уже не та, какой была до войны,» изрек он. «Особенно сильно изменились немецкие женщины,» вставила свое замечание хозяйка, зорко следя за тем, чтобы у обедающих были полны тарелки. «Мы больше не покорны и не послушны своим мужьям, какими мы были до войны. Они воевали на фронте, а мы трудились в тылу на заводах и фабриках, изготовляя оружие для солдат… Все сражались за родину!» «А где они сейчас, наши мужчины?» с горечью заметила Магда. «В могилах или в плену и некому было нас защитить. Вражеские полчища ворвались в нашу страну и мы оказались в их полной власти.» «Это было ужасно,» Наталья Андреевна поежилась от боли дурных воспоминаний. «Советские вломились в наш дом и изнасиловали нас всех до единой. Я кричала им по-русски «Прекратите», но они только смеялись. Их был целый взвод. Я поседела, слыша стоны моей дочери на полу, но ничем не могла ей помочь. Нас крепко держали и передавали из рук в руки как свиней для обмена. Когда они насытились, пришли другие. Так продолжалось до 1946 года, пока советское командование не заперло своих солдат в казармы. Однако, мы и сейчас их боимся.» Слезы закапали из ее глаз, а Матильда, услышав рассказ, перестала есть и негромко всхлипнула. От стыда лицо девушки передернулось и покраснело, она прикрыла веки. «А меня не трогали,» похвалилась Магда. «Я переоделась в мужскую одежду, остригла волосы и вымазалась в дерьме. От меня все шарахались,» засмеялась она. «Ты всегда была горазда на выдумки,» грустно проговорила Наталья Андреевна и отложила ложку. «Я совсем одна. У меня остались лишь дочь и ты,» тихонько она положила свою маленькую руку на руку сына. «А где тетя Зина?» «Сестра скончалась еще в 1941-ом. На кладбище ее положили рядом с мужем. Их флигель сгорел во время боев. Хорошо, что там никто не жил. Два года спустя в секретной операции их сын Борис отдал жизнь за Германию.» Сергею оставалось лишь с печалью развести руками. «Дни человека — как трава; как цвет полевой, так он цветет. Пройдет над ним ветер, и нет его, и место его уже не узнает его. Милость же Господня от века и до века к боящимся Его,» вспомнилась Сергею заповедь из Писания. Прошел еще час, обед был закончен и приступили к десерту. Разговор полушепотом вертелся вокруг городских новостей, сплетен и цен на продукты питания. Обсуждались также скандальное празднование дня рождения бургомистра и любовные похождения его жены. От скуки подперев голову руками Маша не знала куда себя деть, а Матильда, положив перед собой тетрадь, что-то записывала простым карандашом. От напряжения ее тонкие, изогнутые брови сошлись на переносице, алые губы беззвучно шептали, нежная шея изогнулась гибкой лозой. В ней угадывалась на редкость чистая, возвышенная душа и она записывала свои стихи в дневник, который всегда тщательно прятала.

Раздались четыре коротких звонка в дверь. Oт счастья расплывшись в улыбке, Матильда подпрыгнула и бросилась к двери. «Мы кого-то ждем?» с недоумением спросил Сергей. «Внуков Магды, Курта и Гюнтера. Они соседи и друзья нашего дома,» объяснила на ходу Наталья Андреевна, направляясь в прихожую встречать новоприбывших. «На столе восемь приборов, а нас шестеро,» подтвердила Магда. «Вот теперь все в сборе.» Не выдержав, она пошла навстречу двум подросткам в клетчатых рубашках и коротких штанах, появившимся в столовой. Они были похожи друг на друга: оба среднего телосложения, но довольно крепкие, на русых головах нахлобучены тирольские шляпы, ноги обуты в поношенные кожаные ботинки, руки, локти и колени в свежих царапинах. К губам их прилипли легкие, кривые ухмылочки; войдя они внимательно осмотрели комнату острыми, цепкими взглядами. «Почему так поздно?» укоряла их Магда. «Вы должны были быть здесь два часа назад.» «Бабушка, нас в школе обязали слушать лекцию по денацификации. Был полный зал. Мы не могли уйти.» «Ну, хорошо. Познакомьтесь с Сергеем и Машей.» Мальчики вежливо представились. «Теперь мойте руки и марш за стол,» шутливо скомандовала Матильда. «Я вам сейчас разогрею суп.» «Что было в классе?» заботливо спросила Магда. «Все то же самое,» отмахнулся Гюнтер. «Утверждали, что блокада Берлина, разработанная по инициативе и заданию товарища Сталина, усмирила распоясовшиеся фашиствующие элементы в городе.» «Еще говорили, что убийство генерала Берзина в советском секторе Берлина — дело рук нацисткого подполья. Вервольф обвиняют во всем,» раздраженно тряхнул своей шевелюрой Курт. «Во взрывах складов советских боеприпасов, в поджогах комендатур, в нападениях на патрули оккупантов.» «Ешьте, герои,» в столовой появилась Матильда с кастрюлей горячего супа на подносе. Мальчики, схватив по куску пирога, ложками начали жадно хлебать горячую похлебку. Но ненадолго. Требовательный, властный звонок в дверь заставил всех замереть. Встревоженная Наталья Андреевна побежала в прихожую. Раздался скрип отворяемой двери, донесся чей-то возбужденный шепот и неясный стон хозяйки, дверь опять затворилась, наступила полная тишина. Все обратились в слух, пытаясь понять что происходит. Братья же словно окаменели и прекратили жевать, они застыли с помертвевшими лицами. Пошатываясь Наталья Андреевна вернулась в комнату. Лицо ее превратилось в маску отчаяния. Ноги не держали ее и она села на первый попавшийся стул. «Приходила г-жа Шнайдер,» произнесла она слабым голосом. «Она видела имена Курта, Гюнтера и Матильды в списке лиц подлежащих аресту. Они числятся в вервольфах.» Услышав это, Магда с мягким стуком скатилась на пол и ударилась головой.

Вскочив со своего места, Сергей поднял пожилую даму, перетащил ее через комнату и усадил в кресло; ее голова безжизненно свешивалась на бок. Маша хлопотала вокруг, брызгая воду ей на лицо, но Магда не приходила в чувство. Губы ее посинели и через полузакрытые веки проглядывали неподвижные зрачки. Другая дама ничем не могла им помочь по причине плохого своего состояния, она едва сидела на своем стуле. Матильда подошла к матери, сострадательно обняла ее и предложила стакан воды. «Как ты могла?» стенание вырвалось из ее груди. Тем временем мальчики смущенно и стараясь не шуметь, продолжали свой обед. «Что такое вервольфы? Почему все так расстроены?» спросила Маша, обмахивая полотенцем женщину, которая стала подавать признаки жизни. «Вервольф — это организация созданная Геббельсом в 1944 году,» отвечал Сергей, прощупывая пульс у своей матери. «Ее цель оказание сопротивления захватчикам. Плох тот народ, который мирится с оккупацией. Назывались партизаны по-разному. В России народные мстители наделали много бед тылам фашисткой армии, во Франции маки взрывали железнодорожные пути и стреляли в немецких офицеров, в Югославии в лесах против гитлеровцев сражались целые армии четников, в послевоенной Прибалтике и в Западной Украине лесные братья и бандеровцы борются против советских поработителей. Что же удивительного, что рядовые немцы поднялись против мародеров и насильников, терзающих их родину?» «Г-жа Шнайдер не ошиблась? Ты действительно вервольф?» обратилась Наталья Андреевна к своей дочери. Силы постепенно возвращались к ней, она сделала несколько глубоких вдохов и села поудобнее. «А что здесь такого?» ответили за Матильду братья. «Вот смотрите,» они отвернули воротники своих рубашек, где у каждого за обшлагом обнаружился значок гитлерюгенда — «Wolfsangel», символизировающий волчий крюк. «Мы никого не убивали и ничего не поджигали,» оправдывались братья. «Мы нарисовали красной краской наш знак на двух-трех витринах в центре города. Другие вервольфы поступают гораздо хуже. В Хинденбурге ночью они закидали гранатами школу, в которой спали советские бойцы. Здание загорелось и обрушилось. Погибло 60 солдат. Мы ничего подобного не делали. Нам нечего бояться.» «Кто-то вас видел, выследил и донес,» Магда неожиданно подала голос. Машины усилия оказали благотворный эффект, лицо старой женщины порозовело и держала теперь она голову прямо. Так в праздных разговорах, долгих раздумьях, бесконечных сомненьях и колебаньях прошел остаток дня, за ними последовали тягостный вечер и ночь. Решение — прятать ли детей? — так и не было принято. Магда давно отвезла своих внуков к их матери Фредерике, 35-и летней вдове, безутешно оплакивающей смерть своего мужа на Курской дуге, их дом был неподалеку; Наталья Андреевна, вся в слезах маялась с головной болью в спальне с зашторенными окнами; а Сергей собирался в дорогу — он торопился вернуться в Гослар, чтобы пройти процедуру оформления на производство и подыскать подходящее жилье. На семейном совете решили, что опасения их напрасны, тревоги необоснованны, страхи нерациональны и все, конечно, обойдется.

Сергей и Маша прибыли на вокзал за полтора часа до отхода поезда и заняли места в очереди для предпосадочной проверки документов. Очередь начиналась на тротуаре, змеилась по ступеням и упиралась в портал, за дверьми которого у выхода на перрон находился пропускной пункт. Скоро с серого неба закапал мелкий нудный дождик. Мостовая и крыши домов заблестели от влаги. Намокшие красные флаги поникли, а на портрете Сталина появились потеки и большое сырое пятно. Люди в очереди стали ежиться, подняли воротники плащей, но бодрились и не унывали. Маша прижималась всем телом к Сергею, обнимала за талию, дышала ему в ухо и шептала, «Я хочу быстрее вернуться домой.» «Куда домой?» Сергей обернулся к ней с полуулыбкой. «Куда же еще? Конечно в ФРГ.» «Напоследок ты поняла, где ты в безопасности.» Магда и Наталья Андреевна, стоявшие внизу возле автомобиля и наблюдавшие за своими близкими, накрылись зонтиками. Входя в подъезд вокзала Сергей обернулся и помахал женщинам рукой, полагая, что расстается с ними надолго. Однако случилось неожиданное…

В зале с высоким потолком и мраморными колоннами царила чинная тишина, прерываемая шарканьем ног, вежливым покашливаньем и отрывистыми командами погранофицеров. Их было шестеро в формах Grenzpolizei, двое слонялись возле касс, пытливо разглядывая публику; один сидел за столом, сличая фотографии с оригиналами в паспортах и передавая их другому с погонами майора и дьявольским лицом, перерезанным глубоким шрамом наискось от уха до подбородка; тот, впивался взглядом в каждый паспорт, едва слышным голосом задавал отъезжающему несколько вопросов и, если документ не вызывал у него подозрений, давал команду пропустить двум рядовым, заграждавшим выход на перрон. Все oни были вооружены автоматами StG 44, доставшимся им от вермахта и повиновались, не раздумывая. На паспорте Сергея майор задержался на несколько секунд и пропустил его без заминки и без вопросов. Сделав несколько шагов к выходу на платформу, Сергей замешкался у дверей, не желая оставлять Машу одну. «Ihr habt einen ungewöhnlichen Namen, (у вас необычное имя, г-жа Кравцова),» расслышал Сергей слова пограничника со шрамом. «Судя по вашей фамилии вы должны говорить по-русски. Карашо?!» он неприятно засмеялся. «Где вы получили паспорт? Здесь указано, что вы родились в Кельне.» Лоб Маши покрыл липкий пот, дыхания было почти не слышно, она не понимала вопросов и оцепенела. «Это моя жена. Она глухонемая,» Сергей опять подошел к столу. «Вернитесь!» остерег его злодей-майор. «Ваша проверка закончена. Не нарушайте правил, а то мы вас арестуем.» «Она выглядет очень подозрительной,» поделился майор со своим коллегой, сидящим за столом. «Глухонемая? Если это так, то как она могла получить документы? В прошлом году мы задержали диверсанта из Америки. Он притворялся слепым, а на допросе оказался зрячим. Он показал, что намеревался плевать отравленными колючками в руководителей партии и правительства на первомайском параде в Берлине.» С торжеством майор взглянул на свой трофей. Маша стояла перед ним с растерянною улыбкой, не веря, что так глупо попалась. Ее точеные брови слегка приподнялись, лоб наморщился, в расширенных зрачках метались огоньки смятения и беспокойства. «Может и она такая же? Ты говоришь, что в ее паспорте печати нечеткие и фотография плохо приклеена? Все ясно, паспорт поддельный и данные о личности не совпадают! Молчит и объяснить ничего не хочет? Ей есть что скрывать! Ее отъезд отменяется! Отправляем ее в комендатуру для дальнейшего расследования. Там работают товарищи из Москвы. Они разберутся какая она такая Кравцова. Зови конвой!» Сидящий за столом пограничник подвинул ближе к себе громоздкий черный телефон, снял трубку и несколько раз покрутил жужжащий диск на передней панели. Ответили сразу и он понизив голос долго с кем-то переговаривался. «Сейчас они будут здесь,» доложил он своему начальнику. Маше было приказано отступить лицом к стене и двое рядовых с оружием наизготовку встали по ее бокам. Обернувшись, она бросила взгляд на мужа, в нем Сергей прочитал, «Умоляю, сделай что нибудь!» Сергей было бросился к ней, но на него нацелились дула автоматов. Раздался грубый окрик, «Halt! Не приближаться!» Остановленный, Сергей замер на полпути, понимая, что сейчас сила на их стороне. Его глаза горели, дыхание участилось, мышцы напряглись — глубоко вдохнув, он подавил стон и попытался обуздать себя. Мир вокруг него изменился, превратившись в ожидание. Свет, казалось, потускнел и звуки поредели. Силы покидали его, у него засосало под ложечкой и задрожали колени. Глаза всех присутствующих в зале были устремлены на него и на Машу, большинство смотрело с симпатией и состраданием, но некоторые — с насмешкой. Через короткое время открылась высокая входная дверь и пропустила внутрь двух советских офицеров. Козырнув немецким пограничникам, они вывели задержанную на площадь и усадили в открытый зеленый «виллис».

Сергей со ступеней вокзала беспомощно взирал на происходящее. Ее поместили на заднее черное сиденье и лейтенанты заняли места по бокам. Голова ее была опущена, а на запястьях одеты наручники. Вездеход тронулся, набрал скорость и скрылся за поворотом. Все плыло в глазах у Сергея и вселенная вокруг крутилась, разбитая вдребезги на тысячи кусков. Маши с ним больше не было! Это было непереносимо! Он вспомнил недолгие годы счастья, ее беззаветную отвагу и пылкую любовь. Он не оставит ее одну! Сергей обвел глазами сонную площадь. Несколько велосипедистов кружили по ее ровной мощеной поверхности. Очередь перед лавкой давно рассеялась, нижнее белье и носки были уже распроданы, и залежалый товар, оставшийся на полках никого не интересовал. Понурившись, куда-то брели немногочисленные пешеходы; двое рабочих в синих спецовках приставили стремянку к разбитому уличному фонарю; напротив двухэтажного здания почты стоял советский военный фургон. Он бросился к телефоной будке и лихорадочно набрал номер своей мамы. «Сережа, это ты?» удивилась Наталья Андреевна. «Я никуда не уезжал,» его голос хрипнул и слабел. «Я по-прежнему на вокзале. Машу арестовали,» выпалил он и замолчал. «Какое несчастье! Представь себе, что внуков Магды забрали час назад. Все домочадцы в истерике.» «А Матильда?!» «Она дома. Сочиняет поэму, как ни в чем не бывало.» «Мы должны что-то предпринять. Я не брошу здесь вас.» «Я сейчас приеду за тобой. Мы это обсудим.» Через двадцать минут скромный опель с Натальей Андреевной за рулем появился на площади и остановился возле Сергея. Бледное, заплаканное лицо матери ничего не выражало, немощные руки ее едва держали рулевое колесо, она с трудом сидела на своем месте. «Какое утешение, что хотя бы Матильда уцелела,» промолвил Сергей, занимая место рядом с нею. «Что будем делать?» спросила Наталья Андреевна. Они выехали из города и катились по шоссе, оно было почти свободным, дождевые облака уплывали за горизонт, светило солнышко, денек выдался погожим, птички щебетали наперебой, но настроение у матери и сына было скорбным. Сергей угрюмо молчал, стиснув зубы. Свернув на узкую двухполосную дорогу, ведущую в Кюндорф, они с трудом разминулись с несущимся им навстречу по осевой линии черным блестящим лимузином. Протяжно загудел клаксон, протестующе завизжали покрышки, нога Натальи Андреевны уперлась в тормозную педаль, она успела свернуть на обочину вправо — аварии чудом миновали. Чья-то тень, чья-то рука промелькнули за стеклом и вмиг унеслись вдаль, пропав в голубой толще воздуха. Они были опять одни на дороге. Под колесами разматывалась серая лента асфальта, окруженная картофельными полями. Зловещее предчувствие сжало сердца Сергея и его матери. «Кто это мог быть?» задала она себе вопрос. «Таких машин у нас не было.» Раздумывая, Наталья Андреевна замолчала. «А вот и мои владения,» завидев родные пенаты, оживилась она. «Сейчас спросим соседей.» Запарковавшись во дворе, они прошли к дому. К своему ужасу они нашли входную дверь открытой. Она зияла темной бездонной ямой под голубым бескрайним небом. Несмазанные петли скрипели, ветер раскачивал створки взад и вперед. На ручке и на полу прихожей блестели капельки свежей крови. У Сергея застучало в висках, он бросился вперед, за ним его мать. Вбежав в дом они застали Отто, стоявшего посредине гостиной. С задумчивым видом он, поглаживая подбородок, рассматривал толстую тетрадь; костыль, зажатый подмышкой правой руки, подпирал его долговязое худое тело. На нем была его обычная коричневая пиджачная пара с пустой штаниной, подколотой булавкой выше колена; на шее топорщился красный шелковый галстук. Внутренность помещения выглядела плачевно: обшивка дивана распорота, кресла перевернуты, стол сдвинут, картины, снятые с крючков, валялись вдоль стен, пол усеян бумажками, журналами и кучами книг, на светло-желтом ковре расплылось алое пятно. «Что здесь произошло?!» взревел Сергей. «Где Матильда?!» «Не надо так громко. Я хорошо слышу,» поморщился Отто. «Двое из секретной полиции только что забрали ее. Они искали оружие, взрывчатку и литературу. Девчонка ваша не давалась, царапалась и кусалась. Она разгрызла артерию на запястье одному из агентов. За это ее побили.» «Почему вы не защитили ее? Она — невинное дитя,» обхватив голову руками усталым голосом спросила Наталья Андреевна. «Ваша дочь обвиняется в покушении на государственный строй Германской Демократической Республики. Это тяжелое преступление,» Отто пожевал губами и протянул ей тетрадь. «Возьмите. Это стихи. Они так торопились, что позабыли ее дневник.» Ноги Натальи Андреевны подкосились, но Сергей успел подхватить мать и усадить на диван. Не сходя со своего места Отто швырнул тетрадь на стол. Она упала с громким хлопком, собрав морщины на плюшевой скатерти. Ее кожаная обложка распахнулась, обнажив страницы странного желтоватого оттенка, исписанные прекрасным каллиграфическим почерком. Невольно для всеобщего обозрения предстали плоды сокровенных размышлений, потаенные мысли и секреты юного девичьего сердца, а сама владелица дневника вся в слезах была в тот момент на пути в тюрьму.

«Keine Sorge, Frau Kuntze, ich werde helfen, Ihre Tochter zu retten (Не волнуйтесь, г-жа Кунце, я помогу спасти вашу дочь),» решительно шагнул вперед Отто и положил руку ей на плечо. «Матильда напоминает мою дочь Emely. Такая же светленькая, сероглазая, непоседливая. Emely погибла четыре года назад почти в моем присутствии.» Глаза его затуманились, лицо исказила гримаса душевной муки. Ноздри раздулись, побелевшие губы изогнулись в оскале, обнажив стиснутые зубы, лицо покраснело. Он застыл, задрав голову, как бы вслушиваясь в потусторонние голоса. Сергей и Наталья Андреевна с изумлением взирали на него. Так простоял он минуту, потом тряхнув головой, обвел окружающих тяжелым взглядом, возвращаясь в реальный мир. «У меня сохранились связи в Тюрингском ландстаге. Не забудьте, что я честный старый коммунист. Посмотрю, что можно сделать.» Стуча костылем, он прошел в свою комнату и вернулся с откупоренной бутылкой дешевого виски и тремя стопками. «Не желаете принять? Это зелье успокаивает,» предложил он и поставил стаканчики на стол. Сергей и Наталья Андреевна подвинулись ближе и Отто разлил всем до краев. Выпили не закусывая и калека повел свой рассказ. «Прежде всего я немец, а только потом член партии. Это важнее всего. Коммунистическая Германия станет самой счастливой страной в мире и за это мы боремся. Гитлер думал иначе. В молодые годы дрался я бок о бок с Эрнстом Тельманом на улицах Берлина. Многим фашистам разбил я скулы, но коричневые все же одолели и повели за собой немецкий пролетариат. Когда началась война по возрасту не подлежал я призыву в армию и всю войну проработал сварщиком на судоверфи в Гамбурге. Однако в итоге вышло, как мы предсказали: в мировой бойне Германия оказалась поверженной, но верю, что под солнцем марксизма наша страна обязательно возродиться. В этом не сомневаюсь.» «Откуда вы знаете, что социализм приносит людям счастье? Советский народ живет при социализме тридцать лет, но кроме голода и расстрелов ничего не видел,» усмехнулся Сергей. Отто пропустил этот вопрос мимо ушей. Он утер обильные слезы, опять наполнил всем стопки, не дожидаясь остальных, проглотил свою порцию и продолжал, «В военные годы я много передумал и изменил свои взгляды. Родина и народ выше всяческих идеологий. Немцы героически защищались. Гитлер заставил нас сражаться против всего мира и весь мир трепетал перед нашей мощью.» Он еще добавил себе в рюмку и выпил до дна. Не обращая внимания на своих слушателей и уставив взгляд на полупустую бутылку, он говорил, «15 февраля 1945 года англо-американцы бомбили нас в Дрездене в четвертый раз. Тот день я никогда не забуду. Никакой противо-воздушной защиты у нас не осталось и мы, как крысы, прятались в казематах под городским музеем. B темноте и грязи нас копошилось несколько сотен. На третий день потолки не выдержали жара фосфорных бомб и в них появились трещины. Я отошел по нужде в тот момент, когда та секция подвала, где находилась Emely обрушились и завалила насмерть всех прятавшихся там. Я пытался копать голыми руками, но посыпались кирпичи и меня еле выудили. В подземелье я потерял всех своих близких.» Он всхлипнул, утер рукавом слезы и замолчал. Никто не хотел прерывать тишину. О чем думали Сергей и его мать? Их лица были сосредоточены и напряжены, глаза сухи, но полны тоски и отчаянья. «Меня подобрали санитары и отправили на излечение в Майнинген. На мое счастье в больнице я встретил вас, г-жа Кунце,» c восторженной благодарностью Отто посмотрел на Наталью Андреевну отчего она, смутившись, опустила глаза. «Вы были сестрой милосердия и круглосуточно ухаживали за ранеными. После выздоровления вы пригласили меня жить в вашем доме. У меня никого нет и я с радостью согласился. Огромное вам спасибо.» Он с трудом держал голову, кисти рук его подрагивали и через приоткрытый рот он шумно дышал. «Много пить нельзя,» наконец осенило его. «Это очень вредно,» заплетающимся языком сделал он важное умозаключение. «Завтра отвезите меня в Веймар,» Отто решительно заткнул бутылочное горлышко пробкой. «В управлении я узнаю о судьбе наших детей.» Он произнес «наших», как если бы пропавшие дети стали частью его семьи и он теперь отвечал за них.

Его пьяная голова совершенно забыла, что бензин в послевоенной Германии как и продукты питания и гигиены, выдается строго по карточкам. Это расстроило план. Великолепие их вчерашнего обеда было мимолетным; на следующее утро завтрак состоял из типичной кормежки жителей побежденной страны: нескольких ломтей поджаренного хлеба, столовой ложки маргарина и немного мармелада. Запивали скудную еду кофе с цикорием. Отто сидел напротив хозяйки не поднимая глаз — пожелтевший, отекший, по-видимости у него болела голова. Вдобавок его мучила жажда. Он чувствовал себя неловко, что вчера распустил язык; но держал свое слово. «Wann farhen wir? (Когда мы поедем?)», неохотно обратился он к хозяйке. «Наверное поездку придется отложить,» Наталья Андреевна пожала плечами и сморщила носик. «Бензобак почти пуст. Мы едва дотянем до ближайшей колонки, а купонов у меня очень мало.» «Остается только поезд. В таком случае я поеду один,» поразмыслил Отто. «Веймар отсюда недалеко.» «Верно, я куплю вам билет в оба конца,» предложил Сергей, тряхнув своим тугим бумажником. На том и порешили. Старый партиец принарядился, побрился, сбрызнул шею, волосы и плечи туалетной водой — он хотел произвести наилучшее впечатление на своих однокашников в ландстаге, взобравшихся выше его по карьерной лестнице. Даже костыль его прошел инспекцию: был помыт, почищен и подвинчен. Сергей отвез его на вокзал к 10-и часовому поезду, проводил до перрона, обнял и пожелал счастливого пути. Посвежевший Отто пообещал навести справки о всех пропавших, включая Машу. Ее русское имя трудно держалось в голове инвалида, он тут же забывал его и Сергей записал имя своей жены на клочке бумажки, которую сунул ему в карман. Отто вошел в вагон и через минуту помахал ему из окна своего купе. Поезд тронулся, оставив полного сомнений Сергея в одиночестве. После отъезда Отто мать и сын находились в тягостном настроении. Разговаривать им не хотелось. Небольшой их домик опустел и стал казаться большим. Все здесь напоминало Наталье Андреевне о пропавшей дочери и о странном человеке, взявшемся спасти ее. Через полурастворенные двери из их комнат проникал колеблющийся свет, ветер шевелил оконные занавески и причудливые тени скользили по паркету; неприбранные постели, предметы одежды, забытые на стульях, разбросанные тетради, книги и карандаши ворошили недавние воспоминания. Сергей же метался из угла в угол раздираемый болью неизвестности. «Где сейчас Маша? Как вызволить ее из плена? Через что она сейчас проходит?» эти вопросы терзали его. Нo скоро Сергей обуздал себя и перестал бегать, он занялся уборкой, его мама пошла на кухню. Внешне мать и сын не проявляли своих страданий. Замкнуты были их лица, спокойны голоса, мягки их жесты. «Как ты думаешь, когда вернется Отто?» спросил он ей вдогонку. «Поезд идет туда полтора часа. К полудню он доберется до управления. Сколько он там пробудет? Два-три часа максимум, а впрочем не знаю. Когда вернется, он позвонит нам с вокзала. Мы его встретим,» ровным голосом отвечала Наталья Андреевна. Прошло несколько часов, обитатели дома были заняты своей повседневной работой — мать зашивала обшивку дивана, сын развешивал картины по местам — но мысли каждого из них были прикованы к Отто. Яркий солнечный день за окном постепенно угас и завершился роскошным закатом. Солнце садилось за лесистые холмы, освещая землю последними лучами уходящего дня, потом окончательно стемнело и на темно-синем небе высыпали звезды. Телефон иногда оживал, пробуждая бурю надежд, но каждый звонок оказывался горьким разочарованием — то были подруги Матильды, ее школьный учитель или соседи. И опять повисало молчание неизвестности. «Кажется последний поезд из Веймара приходит в 9 часов,» Сергей попытался припомнить расписание, но договорить не успел, раздался долгожданный звонок. Наталья Андреевна схватила трубку. «Да, это я… Как доехали?… Сейчас будем…» Она вернула трубку на место и стала собираться. Через короткое время Отто сидел за обеденным столом напротив них. Его утренний лоск сошел на нет и он опять выглядел заморенным калекой — неудачником. Осунувшееся лицо его блестело от пота, зеленоватые глаза хмурились, на бескровных губах играла натянутая улыбка. Расстройств сегодня с ним случилось предостаточно, но он не хотел огорчать своих милых хозяев, потому молчал и тянул до последнего. Неяркая электрическая лампочка под цветастым абажуром освещала головы обедающих. Перед ними стояли три тарелки жидкого капустного супа без малейших признаков жира, горстка ржаных сухарей в хлебной корзинке и кастрюлька с тремя вареными картофелинами в качестве второго блюда. Отто жадно всосал свою порцию щей, машинально обвел глазами стол, желая добавки, но не найдя ее, смирился и, обиженный, положил на скатерть свою большую ложку. «Что-нибудь удалось узнать, г-н Крюгер?» прервала молчание Наталья Андреевна. Ей стоило нечеловеческих усилий казаться равнодушной, сердце колотилось и в глазах рябило от волнения. Она не могла понять своего постояльца. Она и Сергей ожидали, что с первой минуты появления в доме Отто рассеет их тревоги и успокоит их, но взамен он лишь сопел и отводил взгляд. Только дымящаяся чашка контрабандного чая развязала ему язык. Поднеся ее ко рту и наслаждением вдохнув аромат, Отто отхлебнул из нее глоток, блаженно закатил зенки и прислушался к своим ощущениям. Немного погодя он начал свой рассказ. «Время сильно меняет людей,» Отто сокрушенно покачал головой. «Было раньше у меня три друга — Зигфрид, Вольфганг и Питер — все ребята достойные, все коммунисты со стажем. Пиво вместе пили, на губной гармошке играли, в кегельбане шары катали, книги Ленина и Клары Цеткин запоем читали, но самое главное, никогда мы фашистам спуску не давали и били их и в хвост и в гриву; но вот теперь все переменилось, и не поймешь, что…» Он раздраженно махнул рукой. «Зигфрид и Вольфганг знать меня не хотят, носы задирают, только Питер меня поприветствовал и участливо разговаривал. Питер объяснил, что те коммунисты, которые войну провели в СССР, заслужили хорошую репутацию у московских властей. Они всегда были у НКВД на виду, они ясны и прозрачны. Такие же, как Питер и я, боровшиеся с фашизмом в подполье в оккупированной Европе, теперь вышли из доверия. Советские власти сомневаются в нашей благонадежности — вдруг мы за годы оккупации были завербованы разведками буржуазных стран? Забыта наша работа: листовки, расклеенные на улицах Гамбурга; саботаж, который мы устраивали на судоверфи; секретные сведения, которые мы передавали советским братьям по классу. Многих из нас, старых коммунистов, уже сместили со своих постов и отправили в отставку.» «Знакомый почерк. Москве вы больше не нужны,» поморщился Сергей. «В СССР в 1930-е годы происходили то же самое. Революция была сделана, ее исполнители больше не нужны, Сталин расстрелял конкурентов и свидетелей. В ГДР повторяется то же самое, но на 15 лет позже.» «Извините, удалось что-либо узнать о наших?» Наталья Андреевна теряла силы. Политический разговор ее совершенно не интересовал, она ожидала слов надежды. Глаза ее блестели; рука, сжатая в кулак, подпирала голову; она изнывала от нетерпения. «Разве я вам ничего не сказал? Они живы, находятся в следственной тюрьме, там где раньше было гестапо. Сейчас тюрьмой распоряжается МГБ. Советские многое переняли от прежнего режима: казнят той же гильотиной, что и гитлеровцы, и помещают своих противников в спецлагеря, созданные на месте бывших нацистких лагерей — в Бухенвальд, Заксенхаузен и тому подобное.» Отто допил последний глоток чаю и отодвинул чашку. «Не пугайте нас. Как наши близкие?» Сергей тоже терял контроль над собой. «Их допрашивают и по окончании следствия отправят во Франкфурт-на-Одере. Все идет по шаблону. Все известно наперед. Там их осудят на 15 лет исправительно-трудовых работ в советском Заполярье. Однако вашей жене, г-н Кравцов, грозит самая плохая участь. Обнаружилось, что она беженка из СССР и ее, возможно, расстреляют. За ней скоро приедет особый следователь из Москвы.» Услышав это, Сергей сжал голову руками. Наталья Андреевна стала задыхаться, она раскрывала рот и судорожно хватала воздух. Увидев это, Отто поднялся, прошел на кухню и принес ей стакан воды. «Могли бы вы сообщить мне имена и звания офицеров и надзирателей в тюрьме? Также понадобится план здания и охранного периметра,» Сергей вопросительно посмотрел на инвалида. Тот запнулся и смерил Сергея внимательным взглядом. Он тут же смекнул, что было у русского на уме. «Побег им устроить хотите? Как коммунист я возражаю, но как немецкий патриот — приветствую. Я помогу вам. Что от меня требуется?»

Через три дня Сергей вернулся в Мюнхен и по телефону испросил аудиенции с фон Лампе. Час был ранний, через окно телефонной будки Сергей видел мало изменившуюся городскую площадь, островерхие крыши зданий, голубей, парящих в высоте, маленький продуктовый базарчик, разместившийся под тентами на брусчатой мостовой, и серые облачка, плывущие по хмурому небу. Голос у собеседника был скрипучим и недовольным, Сергею казалось, что ему откажут и повесят трубку, но разрешение было получено и он, зажав под мышкой портфель, направился по знакомому адресу. Алексей Александрович встретил его в прихожей своей квартиры, поздоровался за руку, провел по недавно вымытому коридору в полутемное тесное помещение, которое находилась за запертой дверью в дальнем конце. «Прошу в мой кабинет,» хозяин любезно изогнулся, посторонился и усадил Сергея в скрипучее креслице напротив небольшого письменного стола. Сам фон Лампе уселся по другую сторону и скрестив руки на груди, приготовился слушать. Утренний свет едва пробивался через узкое оконце под потолком и полутьму рассеивали зажженный торшер в углу и настольная лампа под синим абажуром. Хозяин так спешил, что принимал гостя в своем домашнем халате, надетые на босые ноги разношенные шлепанцы еле держались. «Вы уверены, что можете верить Отто Крюгеру?» фон Лампе с сомнением провел рукой по затылку и слегка наклонил голову вниз. «Отто — заблудившийся человек,» объяснял его гость. «Всю свою жизнь Отто искал правду. Гитлер показался ему плох, тогда он переметнулся к Сталину. Там оказалось еще хуже. По всей видимости, он начинает понимать. У него наступает прозрение. Данные, которые он доставил…» Сергей осекся. Раздался короткий стук, дверь распахнулась и вошла Наталья Михайловна. В руках у нее был поднос с дымящимся кофейником, фарфоровыми кружками, молочником, сахарницей и корзинкой с печеньем. На ней было домашнее будничное платье, покрытое длинным фартуком. Она была расстроена. Брови ее сошлись к переносице, глаза потускнели и уголки губ несколько опустились, как будто ей хотелось плакать. Наталья Михайловна была потрясена, что Маша, с которой она неделю назад подружилась, попала к советским в лапы и сейчас где-то в подземелье сидит на нарах. Впрочем Наталья Михайловна верила в целебную силу кофе и, узнав о беде, тут же отправилась на кухню, где заварила крепчайший мокко. «Как такое могло случиться?» неустанно бормотала она себе под нос. «Маша не хотела расставаться со мной ни на час; потому и пошла на огромный риск,» Сергей ухитрился расслышать ее ворчание. «И то верно; без любви, как без солнышка, век не прожить,» посетовала пожилая женщина; поставила поднос и, ничего не ответив на слова благодарности, печально удалилась. «Прошу покорно. Будьте любезны, угощайтесь, пожалуйста,» фон Лампе сделал жест рукой и наполнил обе кружки. Облачко пара на мгновение заслонило его лицо. Сергей терпеть не мог кофе, но из вежливости взял горячий сосуд и осторожно пригубил огнедышающую жидкость. «Отто по моей просьбе передал мне массу материала,» продолжил Сергей, убедившись, что шаги Натальи Михайловны затихли вдали. «У меня в портфеле имена надзирателей и охранников, работающих в Веймарской тюрьме, их фотографии, их послужные списки, план тюрьмы и расположение камер, где находятся интересующие нас лица.» «Кто может проверить, что у вас правильная информация?» строго спросил хозяин. «Приходиться рисковать. Туда я пойду один. Друзья Отто в управлении сфабрикуют приказ о переводе подследственных в другое местоположение, я появлюсь в штабе как офицер советской армии и заберу их с собой. Мне не привыкать. Во время войны я три года изображал оперуполномоченного НКВД. Обошлось.» «Раз на раз не приходится. Очень рискованно,» покачал головой фон Лампе. «Малейшая неувязка и все пропало. Между тем РОВС имеет большие планы. Хотим послать вас в Москву расширять нашу агентуру.» «Я понимаю, но без Маши мне жизни нет. Что еще можно предпринять, чтобы спасти ее? У меня нет сил устроить штурм тюрьмы. Как РОВС может помочь нам?» сказал Сергей как можно мягче и закрыл глаза, не желая своим взглядом вынуждать ответ. «У нас есть форма полковника госбезопасности. Месяц назад один комиссар проиграл ее в карты в пивной в Эрфурте. Дружественные нам кельнеры переправили это добро в наши руки. Тот офицер чуть крупнее тебя, но портной подошьет китель и галифе. Сапоги не проблема. Погоны, кокарду, амуницию и остальную экипировку мы найдем. Тебе надо стать офицером НКГБ. Удостоверение — самое трудное. Официанты в Восточной Германии постоянно подбирают их за своими подвыпившими посетителями и мы знаем, как выглядит последняя версия.» «Мелочей нет. Cколько наших ребят погорело из-за скрепок в пропусках. Советские скрепки ржавели, немецкие — нет и это сразу выдавало подделку.» «Да-да, мы это знаем и стараемся предусмотреть все. Когда тебе нужно быть готовым?» «Сегодня!» в голосе Сергея послышалось рыдание. «Одним словом, чем быстрее тем лучше,» фон Лампе посуровел лицом, глянул коротко и тут же отвел глаза. Черкнув адрес на листке бумаги, он протянул его посетителю. «Иди туда. Там тебе сделают фотокарточку для удостоверения, снимут мерку и подгонят форму. Будешь выглядеть молодцом. Главное, не раскисай и держи себя в руках.» Они поднялись, прошли в прихожую и обменялись крепким рукопожатием. Открыв дверь, Сергей прыгая через ступени, устремился к парадной двери. Старый генерал с тревогой смотрел ему вслед.

Особенно трудно Маше было переносить ночи. Они были долгими и тоскливыми и ей всегда казалось, что рассвет никогда не придет. Чтобы не видеть свечения электрической лампочки под потолком, она натягивала себе на голову одеяло, но еще больше ее кусали насекомые и саднило тело от побоев. Она лежала с закрытыми глазами, пытаясь уснуть, а перед ее внутренним взором проносились багрово-красные от крови, неразборчивые и затуманенные сцены из прошлого. Вспоминалась ее коммунальная квартира в довоенном Ленинграде, внезапный арест и годы заключения, подруги, оставшиеся в Якутии, ее замечательный муж Сергей, их дерзкий побег в Турцию и ее трагическая оплошность, когда все неприятности давно остались позади. Она вздыхала и кривящимся ртом глотала слезы. Проходили часы, за зарешеченным окном начинало светлеть, возвещая о начале нового дня, полного ничтожной суеты, пустых хлопот и боли. Ее сокамерницы, несвежие женщины всевозможных возрастов и социальных положений, в потрепанной измятой одежде, поднимались со своих топчанов. Завшивевшие, нечесанные, неумытые, со спутанными волосами, они начинали препираться между собой из-за куска мыла или кружки воды из-под крана. Маша не понимала немецкий и происходящее выглядело кошмаром. Иногда к ней подходила Матильда, садилась рядом с нею, ища сочувствия и человеческого тепла; обнявшись, они тихо плакали. Коверкая русские слова, девушка объясняла Маше, что эти женщины были арестованы за экономические преступления — пытаясь прокормить свои семьи, они украли несколько овощей с полей сельскохозяйственного производственного кооператива или тайно копили запасы продовольствия на зиму. Две недели заключения плохо отразились на здоровье подростка. Матильда пожухла, поникла, ее когда-то опрятные косы спутались в паклю, покрытая пятнами кожа на лице и на теле постоянно чесалась. Маша тоже чесалась — вшей и клопов здесь было предостаточно. Пять раз ее вызывали к следователю, спрашивали по-немецки и по-русски, но она молчала, продолжая играть глухонемую. С нее сняли отпечатки пальцев и сфотографировали, пытаясь выяснить, кто она есть и как оказалась в Германии. Ее заставляли, ее били, ей угрожали отправкой на очную ставку в Москву — она не сдавалась. Однако с течением времени твердая решимость Маши стала убывать. Она ослабела, измучилась, ей становилось все равно, она задумывалась о полном признании на следующем же допросе, лишь бы что-то с ней изменилось. Камерная жизнь стала ее рутиной, нормой: всегда плохая, скудная пища, всегда вонь, грязь и теснота. Маша начала приходить в отчаяние. Прислонившись к каменной стене, вполуха она внимала звукам чужой речи, наполнявшим помещение до краев. После полудня женщины, как обычно, делились своими историями. Одна из них, по имени Хильда, повыше, покрепче и повальяжнее других, усевшись на скамье и широко расставив локти на столе перед собой, завела рассказ о своем муже-полицейском, который проходил по тому же делу, что и она. «Мой Фриц всегда говорил, «Почему мы должны работать на русских? Почему я должен охранять их склад? У нас они воруют гораздо больше. Посмотрите на железнодорожные эшелоны, уходящие в СССР. Они набиты нашей мебелью, одеждой и обувью. Они демонтируют целые заводы и фабрики и отправляют их к себе на восток. Что плохого если с их склада пропадет несколько штабелей сибирского строевого леса? Будьте уверены, мы эти пиломатериалы используем лучше, чем наше правительство… Таким образом мы помогаем Германии…»» Она засмеялась звонким протяжным смехом и ей вторил нестройный хор женских голосов. В безудержном веселье никто не обратил внимания на вошедшего в камеру надзирателя. «Sei ruhig! Ich spreche! (Молчать! Я говорю!)» закричал он и топнул ногой. Он стоял недалеко от двери, пожилой человек с угловатым мрачным лицом. Его седые брови торчали во все стороны, волосы были подстрижены коротко и сквозь них виднелась желтоватая кожа. Полицейский мундир топорщился на его нескладной фигуре. Всю свою жизнь он не знал ничего другого как сторожить арестантов и дышать затхлым воздухом тюрьмы, запирая и отпирая массивные замки. Он был воплощением устава и готов был умереть на своем посту. С важностью и достоинством он держал перед глазами бумажку, которую силился прочитать. «Кuntzе und Kravtsova!» с заметным усилием произнес он. «На выход с вещами!» В наступившей тишине Матильда спрыгнула на цементный пол, стуча каблучками смело подошла к Маше, которая, согнувшись, уныло сидела на скамье, и потянула ее за рукав. «Пошли,» сказала она по-русски. «У нас нет вещей, г-н офицер,» обернулась она к надзирателю. Тот презрительно хмыкнул и махнул головой в сторону выхода куда, трепеща от страха, подруги последовали. Через множество решеток, дверей и запоров, по длинным запутанным коридорам их привели к окошку в канцелярии, за которым сидел лейтенант МГБ. По неуловимым признакам — выражению глаз, манере держаться — Маша сразу узнала соотечественника из органов; но это был не худший образчик. На бесцветном лице его было написано усердие и послушание; он торопливо придвинул открытую книгу и стал задавать вопросы по-немецки, напряженно сличая их личности с фотографиями в своей картотеке. Маша молчала, за нее говорила Матильда. Получасовая проверка закончилась к удовлетворению офицера, он повеселел и кивнул головой надзирателю, который заломав подследственным руки за спинами и заковав их в наручники, толкнул по направлению к массивной, глухой двери, перегораживающей коридор. Стальной плитой возвышалась она непобедимо, как символ торжества государства над своими ничтожными и бессильными подданными. Кто-то невидимый резко выкрикнул команду, дверь лязгнув, отомкнулась и нехотя отъехала в сторону. Свежий воздух пахнул в лица наших героев, они вдохнули его полной грудью, ветер ласково теребил пряди их волос и лобызал их лица. Но это не была свобода. У Маши немного закружилась голова, покачиваясь она сделала еще один шаг вперед и оказалась во внутреннем дворе тюремного комплекса. Ряды зарешеченных окон окружали, теснили и уходили ввысь. Здесь в закрытом со всех сторон пространстве стоял черный фургон с работающим двигателем. Его тарахтенье отражалось эхом от стен зданий, а клубы выхлопных газов поднимались к квадрату серовато-голубого неба, очерченного верхушками бетонных корпусов. Появившиеся невесть откуда двое низкорослых, но крепких советских солдат, у каждого автомат за спиной, открыли заднюю дверь автомобиля и втолкнули женщин внутрь. Маша и Матильда были впихнуты в глубину фургона и за ними была заперта прочная дверца, отделяющая их от конвоиров. Те проворно заняли места у входа, лицом друг к другу и громко захлопнули за собой внешнюю дверь. Узницы оказались в тесноте стального ящика, в котором ощущалось чье-то присутствие, покашливания и вздохи. Маша не могла ни повернуть шею, ни сохранить равновесие, ни разглядеть; она бухнулась на чьи-то колени и повалилась на левый бок. Это напомнило ей давку в трамвае, но не было ни звонков, ни билетерши, было гораздо хуже. Пассажиры сидели приплюснутые друг к другу, ни пошевелиться, ни вздохнуть. «Achtung! (Осторожно!) Не отдавите мне ноги!» раздался возмущенный мальчишеский голос. «Гюнтер!» вскричала Матильда. «Как ты сюда попал?» «Не знаю. Мне все равно. Нам никогда не скажут — зачем,» его плечи поникли, взгляд потух, он опустил голову. «Где Курт?» в кошмарной тесноте Матильда была ограничена в движениях. «Я здесь,» раздался сиплый голос сбоку. «Немного простудился и сижу тихо,» прикрыв рот ладонью, он сдавленно кашлянул. «Кто нибудь из наших еще есть?» продолжала выяснять девушка. «Никого кроме нас нет и везут нас на каторгу, чтобы расстрелять, «мрачно предсказал Курт. Маша, втиснутая между братьями, задыхалась. Ее тряс озноб, она не понимала ни слова и не имела понятия почему она здесь оказалась. Тем временем фургон пришел в движение. Его покачивания и поскрипывания навевали сон. От усталости и переживаний глаза у сидельцев стали слипаться. Разговоры стихли, они склонили головы, покорившись судьбе. В тяжелой, болезненной полудреме им казалось, что впереди, кроме страданий ничего не осталось и их жизням приходит конец. Нелепые кошмары будоражили пленников, невольно проснувшись, они вскрикивали, озирались и опять проваливались в пучины сумбурных сновидений. Тянулись часы, пару раз автомобиль останавливался по требованию полиции для проверки документов, другой раз, чтобы наполнить опустевший бензобак, и снова возобновлялся его неторопливый бег. Стемнело, в стальном отсеке фургона ни зги не было видно, но мотор продолжал урчать, повинуясь чьей-то упорной воле.

Сидящий рядом с водителем Сергей в колеблющемся свете карманного фонарика рассматривал расстеленную у него на коленях карту. Сверяясь с ней, он искал кратчайший путь на запад. По его расчетам они находились недалеко от Альтмарк, лесистой области на реке Эльба. РОВС считал это место наиболее надежным для перехода в ФРГ. Здесь в дремучих лесах с середины 1945 года укрывались разрозненные остатки частей вермахта и правительственные воинские соединения нового режима осмеливались сюда заходить лишь в случае крайней необходимости. Узкая дорога петляла между вековыми деревьями, росшими на холмах. Хвойные великаны близко подходили к шоссе, раскинув свои мохнатые лапы, они почти цеплялись за проезжающую мимо машину. Яркие лучи фар выхватывали из темноты охапки шишек и высохших иголок, устилавших выщербленный асфальт. Словоохотливый солдат-водитель давно пересказал все свои истории, выдохся и замолчал, его профиль был едва различим в свете приборной доски, он клевал носом от усталости. Временами автомобиль подпрыгивал на выбоинах, тогда все незакрепленные предметы в кабине дребезжали, а карабин, притороченный ремнем в углу, стучал о железный пол. «Остановимся здесь!» скомандовал Сергей. Шофер притормозил и осторожно съехал на обочину рядом с обширной поляной. Широко распахнув дверь Сергей выпрыгнул из кабины, водитель выкарабкался на дорогу со своей стороны. Стояла глухая ночь. Из-за волнистого горизонта поднималась полная ярко-белая луна. В разрывах облаков проступали россыпи звёзд. Мрачно шумели деревья на ветру. Издалека из таинственной чащи доносился унылый волчий вой. Сделав для разминки несколько энергичных движений руками Сергей подошел к задней двери фургона и постучал конвоирам, «Вылезайте! Привал!» Дверь распахнулась, на скрюченных от долгого сидения ногах, морщась от боли, солдаты тихо и осторожно ступили на отсыревшую землю. «Разжигайте костер! Поужинаем и дальше в путь!» торопил он своих подчиненных. Сам он был в форме полковника НКГБ, лунный свет переливался на золотистых с голубым кантом погонах на его плечах, на фуражке с краповым околышем и голубой тульей искрилась темно-красная эмалированная звезда. Пока солдаты собирали хворост и сучья он сделал десяток шагов вглубь поляны. Оттуда Сергей разглядел огоньки человеческого жилья. «Все в порядке,» прошептал он. «На рассвете им окажут помощь.» Когда он вернулся к машине от кучи влажных веток уже валил горький дым, кружка бензина помогла костру загореться, в середине его алели жаркие угольки и плясали язычки пламени, на перекладине висел закопченный бывалый котелок, в нем булькали пищевые концентраты из солдатских сухих пайков. Из своего запаса Сергей добавил к столу шматок сала, головку чеснока и буханку черного хлеба. «Долго нам еще, тов. полковник?» почтительно спросил сидевший на корточках конвоир, которого его приятель называл Петро. Широкий рот Петро жевал хлеб с лярдом и ему пришлось проглотить все без остатка, чтобы задать этот вопрос. Его лицо покраснело и он чуть не задохнулся, пока его пищевод проталкивал в желудок слишком большую порцию харчей. Глаза его, полные слез, умоляюще смотрели на командира. «Почти приехали,» успокоил его Сергей и сильно похлопал между лопаток. «Но небольшой отдых всегда полезен.» Рыгнув и икнув, облегченный Петро утер ладонью потный лоб и показал глазами в сторону фургона. «Что будем делать с грузом? Давно они замолчали.» «А что им сделается-то?» вмешался шофер. «Их вози не перевози — никогда не убудет.» «Верно, врагов народа теперича развелось, как грязи. Убивать их надо,» вступил в разговор другой конвоир. Он сидел в густой траве, подтянув колени к груди и сонно облокотившись о ствол автомата. «Особливо после войны много их повылезало и все они козни нам строят и мешают мирному труду советских людей.» «Правильно рассуждаете, товарищи,» одобрил Сергей. «Однако наше задание довезти заключенных до места назначения живыми-здоровыми. Иди-ка Петро, поговори с ними, они там сладко дрыхнут без задних ног, а мы тут на партийной работе день и ночь горбим. Это несправедливо.» Петро без колебаний поднялся, высморкался, пятерней отер нос, подошел к фургону и трахнул прикладом o его стальной бок. Закладывающий уши грохот прокатился над холмами и замер в отдалении. Звук этот взбудоражил всю живность в лесном краю. Пташки и зверюшки, прикорнувшие было до утра в своих гнездах и норках, мгновенно пробудились, открыли бисеринки своих глаз, вздрогнули, встрепенулись, заквохтали кто-как горазд и в испуге осмотрелись. В отдаленном фольварке забрехала собака, тоскливо завыл какой-то болотный зверь, стая испуганных ворон взметнулась в воздух, их черные силуэты закружились над поляной, но из фургона не донеслось ни звука. «Померли фашисты! Ну-ка я их разбужу!» Петро занес приклад для повторного удара. «Отставить, рядовой Сивухин!» Сергей вскочил со своего места. «Возвращайтесь к костру и продолжайте прием пищи.» Солдат подчинился, нo брови его задрались в недоумении, сделав несколько шагов, он уселся у огня. «Я вам припас бутылочку любимого вина нашего дорогого вождя и учителя тов. Сталина,» объявил Сергей, порывшись под сиденьем в автомобиле. Он подошел к костру и протянул ближайшему к нему солдату запечатанную сургучом тяжелую стеклянную емкость. Тот взял ее в руки и посмотрел на свет. До горлышка она была полна светлой прозрачной жидкостью, а на боку была приклеена этикетка с надписью по грузински. Улыбаясь, солдаты передавали ее из рук в руки, пытаясь понять невиданную диковину. «Вот и русские буквы есть, только маленькие,» разобрался водитель. «Хванчкара,» с трудом прочитал он. «Правильно,» радостно подтвердил Сергей. «Хванчкара — любимое вино тов. Сталина. Угощайтесь и мне немного оставьте.» Второй раз повторять не пришлось. В мгновение ока бутылка была откупорена, содержимое разлито по кружкам и, булькая, опрокинуто в их глубокие глотки. Разумеется, перед этим не был забыт тост за здоровье вождя народов. Сергей держал свой полный стакан в руке. Убедившись, что солдаты уснули, он выплеснул содержимое на землю и взобрался внутрь фургона. Вежливо постучав во внутреннюю дверь, он произнес на двух языках, «Мои дорогие. Как вы себя чувствуете?» Ответом ему был лишь чей-то тихий стон. Сергей отодвинул задвижку и медленно открыл дверь. Отвратительный запах нечистот ошеломил его. Скрюченные человеческие тела, прижатые друг другу, создавали плотную массу. Сергей стал вытягивать страдальцев одного за другим, не всегда понимая кто из них кто. Он раскладывал их в ряд на траве под колесами фургона. К счастью для них помощь пришла во время, свежий воздух сделал чудо, они открыли глаза, неразборчиво что-то бормотали и, узнав своего спасителя, слабо улыбались; но встать или самостоятельно передвигаться, они еще не могли. Сергей массировал и растирал как умел каждому руки и ноги — нельзя было здесь долго оставаться, им следовало уходить. Маша обрела силы раньше всех. Помогая себе локтями, она приподнялась на коленях и потом встала в полный рост. Ее шатало, она с трудом сохраняла равновесие, платье ее было измято и разорвано, но глаза горели фанатическим огнем. «Сереженька, родной! Я знала, что ты найдешь меня!» Ее дивный, хватающий за душу, проникновенный голос остался таким же, каким он впервые услышал ее в Якутии в конце войны. Как и тогда внутри него все вспыхнуло и загорелось, он опять жаждал ее любви. Протянув руки, Сергей шагнул навстречу своей жене. «Не сейчас,» Маша отшатнулась от него. «Мы все полны вшей. Лучше оживим нашу молодежь.» Наклонившись, она стала приводить в чувство Матильду. Она поглаживала щеки своей маленькой подруги и разминала ее спину. «Где мы?» спросила Матильда открыв глаза. «Мы недалеко от границы, но все еще в опасности,» Сергей подошел к девушке ближе. «Нам надо идти в том направлении одиннадцать километров. Осилишь?» Он махнул рукой в сторону заходящей луны. «Мы осилим. В случае чего понесем ее на руках,» неожиданно раздались мальчишеские голоса. Гюнтер и Курт с трудом поднялись и еле держась на шатающихся ногах озирались кругом. Пахло сырым ароматом поздней ночи. Дуновенья северного ветерка ерошили их волосы и пронизывали до костей. Hоги, погруженные по колена в росистую траву, зябли. Чтобы унять дрожь и согреться, юноши засунули руки в карманы брюк. «Так вот вы какой?» в крайнем удивлении Гюнтер и Курт разглядывали советские награды, регалии и погоны на кителе Сергея. «Не беспокойтесь. Это камуфляж,» извиняющееся улыбнулся он. «Мы на пути к свободе. Как вы себя чувствуете? Вам всем необходимо подкрепиться. Пожалуйста, следуйте за мной.» Они подошли к костру, вокруг которого распластались тела советских солдат. Со счастливыми улыбками, не выпуская из пальцев своих алюминиевых кружек, они спали. Оружие валялось рядом. Кто-то из них мирно похрапывал, кто-то сопел. Источая блаженное тепло и сытный запах перед ними кипело варево. Языки пламени обхватывали закопченный объемистый котелок. «Всем надо поесть перед дорогой. Здесь суп, каша, сало, хлеб и чеснок,» наклонившись Сергей рассматривал содержимое своего вещмешка. «Виноват, чеснок уже съеден,» обнаружил он лишь горстку белой шелухи. Но это было не важно. Недавние заключенные набросились на провизию, они ели суп, пили родниковую воду, глотали пшенку с кусочками сала, они торопились насладиться вновь обретенной свободой. Насытившись, они начали зевать, потягиваться и у них стали слипаться глаза. «Скоро утро,» остерег их Сергей. «Солдаты очнутся. Пойдемте отсюда. Эльба недалеко.» «Вон тот насиловал меня,» посмотрев внимательно, Матильда указала пальцем на шофера. Солдат спал калачиком, подложив ладонь под щеку и причмокивал губами. «Ты ошибаешься,» твердо сказал Сергей. «Этот парень был призван в армию всего полгода назад. Твоя беда случилась гораздо раньше. Он был дома в Москве, когда на вас напали. Он не несет никакой ответственности.» «Давайте их всех убьем. Они враги,» предложил Гюнтер. Подняв автомат он прицелился в головы спящих. «Правильно, мы немцы, а они русские. Мы должны их убить,» Курт встал рядом со своим братом, плечом плечу. В руках он держал наизготовку второй автомат. «Акт о капитуляции Германии был подписан в мае 1945 года,» попытался остудить их Сергей. «Никто, кроме вас, не хочет воевать. Опустите оружие. Эти ребята не несут ответственности за грабежи и убийства. Или же вину их надо доказать. Они в армии принудительно, не по своей воле. Ты помнишь гитлеровских солдат? Их послали в Россию под угрозой смерти. Сколько немцев полегло по приказу нацистов и сколько советских полегло по приказу Сталина…Простым людям война не нужна. Правительства натравливают народы друг на друга. Это прописная истина, но люди забывают о ней.» Его слова произвели благотворное действие. Подростки расслабились и стволы теперь смотрели вниз. «Тем не менее возьмите автоматы с собой,» посоветовал Сергей. «Неизвестно на кого мы там нарвемся. Возможно, что придется защищаться. А вы ведь не знаете как стрелять из ППШ -41. Подойдите ко мне. Я вам покажу…»

Через десять минут, загасив костер, беглецы выступили. Они шли компактной группой, след в след. Сергей шел впереди с карабином на плече, освещая фонариком путь. За ним брела Маша, почти касаясь своего мужа. Замыкали процессию подростки. Воинственно подняв автоматы, они крались, вслушиваясь в шорохи сумрачной чащи, возможно изображая из себя великих воинов из легенд. Они получили обязанность охранять и добросовестно ее выполняли. Bезде им чудилась опасность. Каждая причудливая елка, каждый выпирающий сук могли оказаться засадой и братья были готовы вступить в бой. Через короткое время, приустав, юноши просто следовали за группой. Через бездорожье, продираясь сквозь чертополох и колючки, обходя заросли кустарников, овраги и болота, быстрым походным шагом беглецы продвигались к цели. Деревья вокруг них печально вздыхали, бескрайняя глухомань шептала, и где-то вдалеке зловеще и отчетливо ухал филин. Все устали, но ни одного слова жалобы не сорвалось ни с чьих уст. Сильное возбуждение от минувшей опасности, прохладный, напоенный запахом хвои воздух, недавний плотный ужин придавали им бодрость и оптимизм. Через два часа между стволов сосен завиднелась тусклая, изогнутая полоса многоводной реки. Лунный свет дробился на ее зыбкой безмятежной поверхности. «Это Эльба,» передал по цепи Сергей. «Сейчас нам предстоит самое трудное.» Они продолжали идти по направлению к ней. Лес кончился, группа вышли на широкий луг. Небо посветлело, луна зашла, но света было недостаточно, чтобы разглядеть другой берег, поросший густой паутиной древесных ветвей. Темно и жутко было на той стороне, ни огонька, ни человеческого жилья; беглецы не могли поверить, что там лежала свобода. Невольно опустив плечи, горбясь и озираясь, они пересекли открытое пространство и оказались на узком песчаном пляже у самой кромки воды. Легкий туман поднимался над ее спокойной гладью, затягивая дальние окрестности. Справа от них тлел недавно затушенный костер. «Может быть здесь был мой проводник. Он должен для нас приготовить лодку,» Сергей повел своих подопечных по течению реки, всматриваясь в землю под ногами, в окружающую местность и ища приметы. Путь им преграждали мелкие ручьи, перебираясь через которые путешественники вымокли по колени. Метрах в трехстах к северу они наткнулись на заросший камышами затон. Гнильем несло от его черных вод, замшелые бревна и коряги устилали низкие берега, оттуда при появлении пришельцев с хриплым, зловещим криком взлетели хищные птицы. Острые глаза Сергея заметили высокую охапку свежесрезанных осиновых веток, наваленных у подножья согнутой и наклонившейся на бок сосны. Он почти побежал туда и быстро стал разгребать осеннюю листву. Она плавно кружилась и сплошным ковром ложилась на землю. Скоро выступила зеленая квадратная корма, а за ней и вся гребная лодка. Пара весел и шест были аккуратно сложены на ее дне. Сергей помахал рукой наблюдающим за ним друзьям. «Идите сюда. Сейчас отправляемся,» не успел договорить он как низкий, протяжный гул проплыл над притихшей рекой. «Это патруль. Прячьтесь,» прошептал он и вытянулся за пнем. Остальные последовали его примеру, закрыв головы руками, лишь бы не слышать нарастающий вой. В нем таились побои, вторичное пленение, голод, холод и смерть. В бинокль Сергей рассмотрел белый патрульный катер и вьющийся государственный флаг ГДР на его короткой мачте. За стеклом рубки вырисовывались силуэты пограничников, два прожектора на его крыше посылали по сторонам слепящие лучи. Рассекая носом волны и оставляя позади вспененный след, катер промчался мимо. За ним, возмущая речную гладь, бежала высокая кильватерная волна. И она вскоре затихла вдали. Напуганные беглецы долго лежали вслушиваюсь в предрассветную тишину, пока Сергей не скомандовал, «Вперед!». Быстро и слаженно, как если бы они прошли многодневную тренировку, наши герои спустили плавсредство на воду, Сергей уселся на веслах, Маша, упершись ногами на корме, шестом выталкивала лодку на глубину. Стрелой понеслись они к другому берегу. Никто из них не подозревал, что несколько лет спустя подобный побег станет невозможным, граница ощетинится двойными заборами, минными полями и сторожевыми башнями. Но в 1949 году действительность еще не изменилась, хотя тогда большинству казалось, что хуже и быть не может… Вкладывая все силы Сергей греб, лодочный нос с журчанием резал воду, течение сносило, но берег приближался. Еще несколько взмахов и лодка уткнулась в песок. «Молодежи вылезать, Маша и я вытаскиваем лодку на берег; прячем ее для следующей партии искателей приключений. Таков был уговор.»

Эрик Шопенхауер, морщинистый и седовласый бюргер, проводил сочувствующим взглядом уходящих в ФРГ беженцев от коммунизма. Эрик устроился в развилке разлапистой сосны, росшей на восточном берегу, и уже битый час разглядывал через подзорную трубу ситуацию в окрестности. Его приземистое, грузное тело облаченное в брезентовую куртку и такие же брюки с трудом умещалось на дереве. Ему было неудобно сидеть, к штанам прилипла смола, тонкие, деликатные ветки щекотали лицо, чтобы не соскользнуть, он прочно держался своими башмаками на шершавой коре, оставляя на ней царапины. Он видел внезапно выскочивший патрульный катер, панику беглецов и их последующие слаженные действия на переправе. Он испытывал удовлетворение. Эти люди сделали все правильно, спрятали его лодку и тихо растворились в дремучем кустарнике. Эрик знал, что произойдет дальше. Он там бывал много раз, когда возвращался подобрать свою собственность. Через час-другой ходьбы по тропинке их группа выйдет на асфальтовую дорогу и усядется на обочине, ожидая попутного транспорта. Какой-нибудь сердобольный водитель отвезет эмигрантов в полицию, где их зарегистрируют и отправят в карантин. По получения пособия и документов начнется их новая жизнь. Вот и все. Для этого люди шли на смертельный риск. Свою же жизнь Эрик считал законченной. Ему было 60 лет и он успел повоевать в Первой Мировой, для участия во Второй Мировой он оказался слишком стар. В 1945-ом его призвали в фольксштурм, дали фаустпатрон, но к счастью американские танки прошли его окоп стороной, он уцелел и вернулся к своим. Жил он со своей старухой женой на фольварке в десяти километрах от Эльбы. К преклонным годам сохранили супруги хорошее здоровье, ворочали кувалдой, таскали мешки с картошкой и рубили дрова, но были они безутешны и всегда печальны — оба их сына погибли — один под Курском, другой под Орлом. Грозила им одинокая старость и винили они во всем русских. «От них все наши беды,» говорили они промеж собой. Вот и прошлой ночью брехала его собака, видел он фары фургона, остановившегося на краю поляны, свет костра, слышал шум и пьяный разговор. «Должно быть там опять хозяйничают русские,» поделился он со своей обветшавшей подругой, которая так же, как и ее муж, люто ненавидела оккупантов. «Вот свиньи,» плюнула она в сердцах. «Когда нас оставят в покое?» Супруги делали все возможное, чтобы навредить новому режиму: считали советский автотранспорт на шоссе, записывали номера грузовиков и грузы, подбирались к военному аэродрому, наблюдая и фотографируя самолеты и бомбы. Накануне Эрик получил весточку от oрганизации с указанием посодействовать врагам советской власти, убежавшим из веймарской тюрьмы. Немедленно отправился он в затон, где приготовил для них лодку. Это была его личная месть за погибших детей. Правда, вопрос почему его сыновья оказались под Орлом и под Курском и что они там делали, не приходил ему в голову; главная обида супругов была в том, что их дети погибли в России и с этим они не могли примириться до самой смерти. Эрик затек от долгого сиденья и опустил свою трубу. Чаща на противоположном берегу казалась монолитной, нетронутой и безмятежной, солнечные лучи играли на ее ветвях, ленивый ветерок шевелил желтеющие листья, ничто не говорило о драме, случившейся здесь четверть часа назад. «Завтра ночью я переправлюсь на ту сторону на надувном плоту и верну мою лодку на место,» сказал Эрик сам себе и, кряхтя, неуклюже слез с сосны.

«Как это у тебя все так ловко получилось с нашим побегом, Сереженька,» пахнущуя обворожительными духами голова Маши прижалась к его плечу. «Нам помогала хорошая организация,» на ухо ей прошептал Сергей и украдкой поцеловал. Они собрались за столом в скромном ресторане в городке Braunshweig, в Нижней Саксонии, празднуя свой успех. На столе красовались мясные блюда, закуски и сорта пива, о которых жители восточной зоны могли только мечтать. Матильда сидела слева от Сергея, Гюнтер и Курт напротив, Маша обнимала за плечи своего мужа справа. «Немцы достали нам необходимые документы и даже предоставили лодку. Без них ничего бы не вышло,» объяснил Сергей. «Замечательные люди; патриоты своей страны; я надеюсь, что РОВС имеет подобную организацию в СССР, а если нет, то ее необходимо построить.» Он энергично повел рукой. «Немцы против немцев,» расслышала Матильда обрывок разговора по-русски. «Советские науськивают нас друг на друга и заставляют убивать.» Она повторила последнее по-немецки, чтобы ее поняли братья. Те побагровели от злости, но не отвечали, их рты были набиты жареной телятиной и тушеной капустой с брусничным соусом; они прожили семь дней вне ГДР, но никак не могли утолить голод. «Жаль, что полиция конфисковала наши ППШ-41; оружие бы нам пригодилось,» прожевав, они зловеще переглянулись. Братья напоминали пару взъерошенных острозубых волчат готовых ринуться в бой. «Подождите с реваншем,» примирительно обратился к ним Сергей. «Военная мощь Запада, подкрепленная искусной дипломатией остановят наших врагов. Я верю, что однажды граница, разделяющая Германию исчезнет, и мы опять станем единой страной. Выпьем за этот день.» «Не думаю, что мы доживем до той поры,» Гюнтер и Курт были пессимистами. «За это мы должны бороться. Много крови и слез прольется прежде, чем придет освобождение,» Сергей назидательно поднял палец. Никому не хотелось продолжать тяжелый, безрезультатный разговор. Поджав губы, Маша и Матильда подошли к музыкальному автомату в углу зала и завели вальс. Его легкая, чарующая мелодия развеяла угрюмые мысли. Раздались восклицания публики, люди захлопали в ладоши и встав из-за столов, начали танцевать. Одна песня сменялась другой, с ними отлетали заботы и печали. Наши герои тоже кружились на площадке, пригласив друг друга и разглядывая смеющиеся лица незнакомцев. Задорные напевы влекли за собой. Это был их последний день вместе. Жизнь диктовала свои законы. Несколько часов спустя веселая компания проводила Гюнтера и Курта в интернат, где они должны были учиться и проживать до своего совершеннолетия. Матильда же, как родственница, была принята в семью Сергея и Маши Кравцовых. В тот же вечер поездом они отправились в Гослар. Письма были отправлены Магде и Наталье Андреевне, уведомляющие о благополучном исходе сногсшибательных приключений по прорыву через железный занавес и о том, что дети здоровы и продолжают образование; в целях конспирации все детали были опущены.

В установленный срок Сергей появился в конторе своего работодателя и приступил к исполнению обязанностей старшего геолога в Раммельсберге. «Никогда не вернусь в СССР,» заявила как-то вечером Маша, обосновавшись в новой квартире, которую они сняли в городе. «Мне здесь все нравится, а там находиться опасно для жизни.» Сергей сидел за столом на кухне и внимательно слушал, поглощая стряпню своей жены. «Не забудь, что у нас с тобой славянские корни.» Он сокрушенно вздохнул и наморщил лоб. «Тяга к родине беспредельна и неодолима. Hе зарекайся.» «Не поеду. Ни в коем случае. Только через мой труп. Здесь легко и привольно,» ее изящный носик сморщился от отвращения. Поговорив о пустяках и взглянув на настенные часы она развязала тесемку у своего халата. «Поздний час. Пошли спать, Сереженька.» Она легонько коснулась его плеча. «Я постелила кружевные батистовые простыни.» Так в любви, трудах и заботах пролетели два года. Матильда заканчивала школу, а Сергей и Маша обживались и привыкали к месту и к людям. У них появилось прибавление семейства. Маленький Ганечка лопотал и смеялся по-русски, но пришел день, когда рок позвал Кравцовых опять в Россию.

В бюро пропусков Касьянову было тесно и душно. Его зад покоился на скрипучем жестком стуле, локти опирались на заваленный справками и отчетами стол, стальные зубы его сжимали тлеющий Беломорканал, прищурившиеся желтые глаза всматривались во внутренний советский паспорт, который он держал в своих неуклюжих, заросших шерстью руках. Шел ему шестой десяток, был он коренным москвичом, любил рассказывать о боях с белыми в Кремле и на Садовом кольце в дни своей юности, но жизнь его никак не устраивалась и выше старшего вахтера он так и не поднялся — грамотухи не хватило. Со временем он привык, смирился и не ждал ничего лучшего. «Дормидонов, Анатолий Петрович, русский, 1905 года рождения, житель Ташкента, женатый с одним ребенком,» читал он про себя, разглядывая оттиски, подписи и печати, выискивая подчищенные и вытравленные места, удостоверяясь, что листы паспортной книжки пронумерованы и не заменены. «Документ подлинный,» сделал он вывод. «Все реквизиты в полном порядке.» Рука Касьянова потянулась к стопке бланков разовых пропусков, отщипнула верхний листок и стала заполнять его. «Запамятовал, к кому вы направляетесь?» в десятый раз обратился он через квадратное окошко к маявшемуся в коридоре просителю. «К вашему директору по закупкам, я ведь вам говорил,» лучистые глаза приезжего смущенно потупились. «Я из отдела снабжения в Узбекистане.» «Верно. Как войдете в вестибюль сверните направо, там лестница выведет вас на третий этаж. Нужный вам товарищ находится в комнате 356.» Касьянов дыхнул на штемпель и приложил его к пропуску; затем сунул паспорт и пропуск в ладонь их владельца. «С вами все. Проходите. Следующий. Что у вас, гражданин?» с оттенком раздражения обратился он к следующему просителю. Дормидонов отшатнулся, прижал портфель к своему правому боку и уступил место у окна. Поджарый и плечистый, неотличимый от миллионов совслужащих своим черным вытертым пальто, резиновыми галошами, мятыми брюками и облезлым заячьим треухом, он прошел через облицованный мрамором вестибюль по затоптанному слякотью каменному полу, предьявил свой пропуск молчаливому вахтеру и поднявшись по лестнице вступил в длинный коридор. Здесь было безлюдно и тихо; вереница безыскусных матовых люстр струила бледный свет. Мягко ступая по красно-желтой ковровой дорожке, уходящей вдаль, он шел вдоль закрытых дверей, читая номера на табличках. Найдя нужную комнату, он расправил свою одежду, снял шапку, откашлялся и костяшкой пальца вежливо постучал. Потоптавшись минуту и не дождавшись ответа, Дормидонов потянул ручку и шагнул вперед. Громкий взрывчатый баритон и снопы солнечного света ошеломили его. На мгновение вошедший замер на пороге, зажмурившись. «Никто иной как вы отвечает за реализацию вашего проекта!» грохотал в телефонную трубку гладковыбритый мужчина в коричневом отутюженном костюме. Быстрые плутовские глазки сверкали под мохнатыми черными бровями на его скуластом лице. Он сидел за письменным столом у окна. Ярче солнца над его головой сиял портрет Сталина. Почетные грамоты и красные вымпелы висели пониже, занимая все свободное пространство между множеством шкафов, заполняющих помещение. Некоторые из них стояли с распахнутыми дверцами, демонстрируя окружающим свои туго набитые картонно-бумажные потроха. «Ищите поставщиков и согласовывайте график завозов с вашими прорабами; производителям работ на объекте виднее, что им нужно.» Последовала пауза в словоизвержении, мужчина внимательно слушал собеседника; округлившиеся, возбужденные глаза ничего не выражали; пот блестел на его одутловатом лице, потом резко переложив трубку от одного уха к другому, он понессяя дальше, «Если бы вы разместили заказы за полгода вперед, то материалы были бы поставлены в нужный момент. Научитесь определять сроки закупок! Да-да и согласуйте график завозов с вашими людьми, тогда материалы пойдут по реальному графику!» «Вам кого?» неожиданно услышал Дормидонов мелодичный голос. Щурясь, он взглянул вниз. Его колени почти упирались в другой канцелярский стол, перегораживающий вход. За ним сидела миловидная секретарша средних лет и пилочкой чистила свои ухоженные ногти. Розовая крепдешиновая блузка хорошо шла ей. Гора раскрытых папок, скоросшивателей, бухгалтерских книг и груда нераспечатанной корреспонденции громоздились выше ее макушки. Стеклянный чернильный набор, ручки со стальными перьями, пресс-папье с промокашкой, бакелитовый роторный телефон и разнообразной формы фиолетовые кляксы на бумагах и столешнице дополняли картину. Блестящие лаком и никелем письменные принадлежности выглядели почти новенькими, как будто этими шедеврами очень редко пользовались. «Мне к тов. Бондаренко,» пролепетал посетитель. «Гражданин, разве вы не видите, что тов. Бондаренко занят?» возмутилась секретарша, сдувая пыль со своих пальчиков. Искоса метнув взгляд, он приказала, «Подождите в коридоре.» «Одну минуточку, Зина, не отпускайте его,» протестующе рявкнул Бондаренко, прервав свой разговор. Дoрмидонов непонимающе повернулся. «Перезвоните мне через неделю и предъявите данные о расходе штукатурки на квадратный метр печной поверхности,» продолжал Бондаренко долдонить в телефон, но взор его был устремлен на посетителя, он улыбался ему и приветственно махал рукой. «Не уходите,» как эхо вторила секретарша. «Тов. Бондаренко примет вас.» С лязгом Бондаренко брякнул трубку на рычаг, с облегчением утер свой лоб, глубоко вздохнул, теперь он был свободен, только уши его пунцово горели как пара спелых помидоров. Визитер пересек комнату навстречу ему. «Вы ведь товарищ из Узбекистана? Мне о вас сообщили,» Бондаренко привстал и они обменялись рукопожатием. «Так точно, я хозяйственник из Ташкентской области. Вот мое командировочное удостоверение.» «Прекрасно,» хозяин кабинета мельком взглянул на стопку документов, которые выложил перед ним Дормидонов. Протянув руку, Бондаренко открывал удостоверения и мандаты один за другим, бегло просматривая и иногда сверяя фотокарточку с оригиналом. Гость сидел перед ним на краешке стула, спина вытянута в струнку, руки почтительно сложены на коленях, глаза верноподанно устремлены на руководство. «Так вы знаете главного снабженца района? С кем вы работаете?» «Тов. Ниязов у нас в главных ходит, а подчиняются ему Иванов, Рашидов, Сидоров и Абдурахманов. Все работники проверенные, знающие и на большой идейной высоте.» «В этом-то и есть залог успеха — широта охвата жизни, верность учению Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина и преданность светлым идеалам коммунизма. Как говорит наш вождь и учитель великий Сталин — кадры решают все.» «Совершенно верно.» «Ну а Юсупов и Мухамеджанов? Они выполняют план?» Внимательные глаза Бондаренко скользнули по простодушному лицу посетителя. «Как указано в квартальном отчете план был выполнен на 114 %. Ставим новые рубежи и увеличиваем посевные площади на 20 %. Берем обязательство сдать государству в полтора раза больше хлопка-сырца.» «Это значит 60 центнеров за гектар? Молодцы. Похвально. В обкоме утвердили?» «Так точно,» услышав комплимент, Дормидонов раздулся от гордости. Вокруг глаз его пробежали мелкие морщинки и губы изогнулись в угодливой улыбке. «Наше министерство вам очень благодарно. Из вашего хлопка мы вырабатываем ткани и брезент для Советской армии, применяем его в химической промышленности для изготовления нитей и искусственного волокна, а самое главное, используем его в изготовлении взрывчатки.» Бондаренко заглянул в свой календарь. «Вас хочет видеть министр,» негромко сказал он. Дормидонов всем видом выразил полную готовность подчиниться и следовать куда угодно. Грудь его выкатилась колесом, волосы взъерошились, как гребешок у петуха, и он даже привстал. «Сидите — сидите, у нас целый час,» успокоил его хозяин движением руки. «Не хотите ли чаю? У нас всегда заварочка свежая и бутербродики с докторской колбасой.» «Не откажусь,» посетитель проглотил слюну. Ему это было очень кстати. С самого утра мыкался он по переполненной, обледеневшей столице, пересаживаясь с метро на трамвай, с трамвая на автобус, устал и иззяб на остановках и в очередях; кроме стакана простокваши, который он наспех проглотил на рассвете в своей каморке, больше ничего он сегодня не получал. В пустом желудке отчетливо урчало, но ему становилось весело. Дормидонов расстегнул пуговицы своего пальто и вытянул ноги. Он окончательно оттаял и согрелся. Пока секретарша ходила в буфет Бондаренко стал расспрашивать гостя о его житье-бытье в Узбекистане. «Вы там родились?» «Никак нет,» ответил Дормидонов с чарующей улыбкой. «Я потомственный ленинградец. В войну нас эвакуировали в Ташкент и там мы застряли.» «У вас большая семья?» «Нет. Жена и годовалый сын.» «Хотите переехать в Москву? Вы работник грамотный, толковый, мы вам устроим перевод.» «Спасибо. Я бы не возражал, но нужно поговорить с женой.» «Где она?» ««Где ж ей быть? Конечно в Ташкенте.» Бондаренко открыл было рот, чтобы спросить еще о чем-то, но в этот момент вошла секретарша с доверху нагруженным подносом в руках. Кабинет наполнился сложной смесью запахов горячего чая, капустных пирожков и бутербродов с колбасой. Осторожно поставив тяжелую ношу на край письменного стола, вышколенная Зиночка вернулась на свое место у двери и занялась просмотром служебных бумаг. Мужчины набросились на еду. Похоже, что у Бондаренко аппетит был такой же волчий, как и у его гостя, в минуту чай был выпит, ватрушки съедены, тарелки опустошены. В блаженной сытости замерли они, отвалившись на спинки стульев; потом хозяин достал коробку Казбека, предложил гостю, они оба закурили. «Тов. Устинов ждет вас в своем кабинете через пятнадцать минут,» не сходя со своего места напомнила преданная Зиночка. Клубы дыма не мешали ей, правда, она слегка покашливала и у нее слезились глаза, к которым она ежеминутно прикладывала белоснежный платочек. «Пошли, Анатолий Петрович,» позвал его Бондаренко. Он поднялся из-за стола. «Верхнюю одежду оставь здесь.» Дормидонов последовал за начальником, успев при выходе повесить пальто на вешалку и пригладить волосы перед зеркалом. Пешком отправились они на верхний этаж. Доступ в широкий сводчатый коридор загораживал военный пост, состоящий из двух лейтенантов МВД вооруженных автоматами, и пришлось опять предъявлять документы. Внутри было торжественно и чинно. Пробежала пара курьеров с запечатанными сургучом картонными портфелями, их лица были замкнуты и строги; проскользнула пожилая дама в черном деловом костюме; задыхаясь от одышки, продефилировал толстый, лысый ревизор. Вдалеке стоял гипсовый бюст Сталина на красном постаменте. Изречение вождя, начертанное на кумаче золотыми буквами, несомненно было важным и исторически справедливым, но к сожалению из-за дальности расстояния его невозможно было прочитать. Шедший впереди Бондаренко остановился у широкой двери с табличкой «Министр вооружений СССР тов. Устинов Д.Ф.» и смело повернул бронзовую ручку. Приемная была полна посетителей в военном и штатском, но в ней царила тишина. Скрипнула входная дверь, глаза всех устремились на вошедших и тут же опустились в разочаровании — министр задерживался. Многие из присутствующих ждали с утра; с унылым видом разместились они на стульях и на диванах, некоторые сосредоточенно читали газеты. Бондаренко с манерами завсегдатая вразвалку подошел к массивному столу в углу помещения, за которым восседал полковник внушительной внешности. Тонкий, неровный шрам пересекал его суровое, худое лицо; на месте правого глаза была черная повязка; кожа на лбу и на щеках хранила следы рубцов и ожогов; несколько пальцев на руке отсутствовали. Вполголоса Бондаренко обрисовал причину своего появления. «Тов. Устинов в Кремле и вернется позже,» таким же пониженным голосом ответил полковник. «Вас может выслушать его заместитель. Он же даст вам рекомендации. Хотите с ним встретиться или будете ждать?» Поразмыслив, Бондаренко согласно кивнул. «Тогда проходите в кабинет. Тов. Фусебякин встретит вас там.» Через обитые черной кожей двойные двери с тамбуром они прошли внутрь. Здесь никого не было. Воздух был прохладен, чист и свободен от табачного дыма. Плотно задвинутые шторы хранили тайны. В обширном сумрачном пространстве десяток плафонов бросали тусклый свет на длинные столы, выстроившиеся буквой Т, на поблескивающие на стенах портреты членов политбюро, на ряд кресел, вытянувшийся по периметру, на книжные шкафы с томами Ленина и Сталина в коричневых переплетах, на напольный бордовый ковер, растянувшийся от края до края. Вошедшие остановились на краю и замерли в ожидании. Через несколько минут боковая дверь на другом конце помещения беззвучно повернулась и в кабинет вошел живой, как ртуть, невысокого роста, чернявый человек в расшитом галунами мундире генерала. Пожав им обеим руки и представившись, Фусебякин уселся в большое кресло во главе стола и включил настольную лампу. Светильник под красным абажуром бросал яркое пятно на стол перед ним и на кисти его рук. Жестом генерал пригласил Бондаренко и Дормидонова занять места поближе к нему. Дормидонов достал бумаги из портфеля и начал объяснять. Фусебякин внимательно его слушал, подперев кулаком щеку, и согласно кивал головой. «Покажите мне сводки об увеличении урожайности,» внезапно затребовал он и резко вытянул руку. Дормидонову пришлось привстать, чтобы дотянуться до генерала. От вороха бумаг побежали причудливые блики. Окружающие предметы заискрились; зайчики проскользнули по батарее телефонов, сверкнула стеклянная пробка графина и на мгновение осветилась квадратная дверца массивного сейфа, вмурованного в заднюю стену. Эта дверца манила и притягивала Дормидонова. Замочная скважина, циферблаты шифрового замка, никелированная ручка и расположение сейфа на стене — все интересовало приезжего из Узбекистана. Огромным усилием воли оторвал он свой взгляд и, чтобы отвлечься, на секунду зажмурился, вслушиваясь в тираду замминистра. «Опытно-конструкторское бюро завода Љ 99 является головным предприятием в области исследования и создания индивидуальных систем жизнеобеспечения наших пилотов, летающих в стратосфере с грузом термоядерных бомб, спасения экипажей высотных летательных аппаратов и разработкой катапультируемых кресел. Нам нужен экологически чистый хлопок, выращенный из семян хлопчатника, не подвергавшихся генетической модификации, без химических удобрений, инсектицидов и пестицидов. Из такого высококачественного вещества мы изготовляем сверхпрочные материалы для парашютных строп и несгораемых прокладок. Можем ли мы рассчитывать на ваше участие в этом важнейшем задании родины? Враги мира и прогресса не дремлют и строят свои козни. Мы должны опередить их!» «Конечно, будьте уверены тов. генерал. Меры будут приняты,» заверили в один голос подчиненные. «Со своей стороны даю обязательство, что буду следить за их трестом, не позволю им лениться и никогда не дам спуску,» Бондаренко встал и даже топнул ногой от усердия. «Смотрите,» погрозил пальцем Фусебякин. «Если подкачаете, то оба расстанетесь с партбилетами.» Это было завершением аудиенции. Кланяясь, пригибаясь и пятясь назад, они выбрались из кабинета. Вернувшись на свой этаж и оказавшись наедине, раскрасневшийся Бондаренко утер вспотевший лоб и расстегнул пиджак. «Ну, а ты спокойный и прохладненький. С тебя, как с гуся вода,» с оттенком зависти взглянул он на безмятежного Дормидонова. «Планы партии — планы народа,» загадочно ответил тот, натягивая на свои плечи потертое черное пальто. «Давайте прощаться. Возвращаюсь к своим в теплые края.» «Желаю производственных успехов. Привет товарищам в главке.» На этом закончилась командировка Дормидонова в Москву. В тот же вечер он отправился на вокзал.

С 19-го века Россия путешествует на стальных колесах. Огромное улучшение со времен деревянного тележного обода, повозок, экипажей и саней с максимальной мощностью в шесть лошадиных сил. Огнедышащему паровозу не страшен ни дождь, ни снег, ни стужа и ни летний зной. Весело посвистывая, тянет он по рельсам череду дребезжащих вагонов, не всегда быстро и точно, но зато надежно и немного терпения, граждане, доставит он вас по назначению. Какие только типажи и человеческие характеры вы не увидите в этих ковчегах, но во времена к которым относится наше повествование в основном заполнены они были женщинами. Всевозможных возрастов, наружностей, разнообразнейших нравов и темпераментов своим трудом они сделали возможной победу. Шесть лет прошло после великой войны, но горе которое она принесла скоро не уходило. Наперечет оставалось мужиков на Руси, да и те были покалеченные ветераны с медалями на лацканах замызганных пиджаков и не все из уцелевших обладали исправной мужской амуницией. Детей было редко слышно и мало видно — женщинам почти не от кого было рожать. Пахло нищетой и горем, но отчаяния не было. Бывало им и похуже, но знали они, что справятся и с этим демографическим бедствием. Перед лежавшим на верхней полке плацкартного вагона Дормидоновым проплыли башенки Казанского вокзала, и поезд устремился по тысячекилометровому стальному полотну к Ташкенту. Несмотря на усталость, спать ему не хотелось, он продолжал обдумывать события прошедшего дня. В соседнем купе заиграла гармонь и женские голоса затянули знаменитое, «Вот кто-то с горочки спустился — Наверно, милый мой идёт. На нем защитна гимнастёрка, Она с ума меня сведёт…» Певуньи вкладывали в песню свои души, свои мечты, свои надежды. «Вот она какая сегодняшняя Русь,» глубоко тронутый, думал про себя Сергей Кравцов (читатель наверняка догадался, что это был он), «печальная, безропотная и измученная. Много плохого досталось этим женщинам при новой власти. Живут в тесноте, спят в холодных постелях, недоедают, а вкалывают на лесоповалах, колхозных полях и в шахтах не хуже мужчин. Такой же была моя Маша,» с грустью вспомнил он о своей жене. «Ничего, скоро я с нею увижусь,» под постукивание колес он задремал, но воспоминания обступили его.

Полгода назад знающие люди из окружения фон Лампе снабдили Сергея сведениями и инструкциями, продиктовали имена и нужные адреса, дали средства и оборудование необходимые для годичного выживания в СССР. Место для перехода было выбрано на крайнем юге страны, там где Советский Союз граничит с Афганистаном. Оставив сына в интернате и почти взрослую Матильду на попечение дальних родственников в Германии Кравцовы отправились на выполнение задания. Прохладная ночь была ясной и безлунной; в черной бездне над ними ярко горели роскошные созвездия; в их призрачном свете смутно угадывалась плоская равнина на горизонте, где перемигивались десятки бледных огоньков на афганской стороне и редкие купы деревьев на советском берегу. Там была тьма кромешная и казалось всё давно вымерлo. Был третий час ночи; близость опасности будоражила и не давала сомкнуть глаз; полную тишину нарушало лишь гипнотическое журчание речных струй, рассекаемых носом их байдарки. Груз был нетяжелый, двое взрослых с рюкзаками и маленький чемоданчик. Сидящий на корме с веслом Маматназар-Оглы, богатырского сложения пуштун из провинции Балх, в уме подсчитывал выручку. Обычно он переправлял через реку опиум и гашиш, 3–4 кг за каждую ездку, но сейчас за перевоз этих двух гяуров он получит гораздо больше. Посредник уверял, что поездка будет короткой и выгодной и никого там ожидать не придется. «Оставь их и уезжай,» твердил в чайхане приземистый, краснобородый толстяк в белой чалме и шелковом халате. «Ничего больше не требуется. Получай задаток.» Он сунул Маматназару в руку неправдоподобно толстую пачку афгани. Тот согласился. «Жизнь не могла быть лучше,» мечтал он сейчас, мощными гребками пересекая мутную, глинистую Аму Дарью. Он торопился отделаться от своих пассажиров и вернуться назад. В Хайратане в двухэтажном глинобитном доме его ждали три жены, куча ребятишек, вкусный плов и баранье жаркое на завтрак. Когда движение байдарки замедлилось и под ее днищем заскрипели камешки с песком, перевозчик прошептал, «دلته موږ یو — приехали.» Ни на каком другом языке, кроме своего, этот дремучий, заросший до самых глаз бородой человек не говорил и объяснялся он с пассажирами жестами. «Пора вылезать» — показали его руки. Сергей спрыгнул в мелкую воду и помог Маше выбраться из лодки. Навьюченные мешками и раздвигая камыши, они захлюпали к берегу и тут же исчезли из виду. Энергичным шагом, почти бегом уходили Кравцовы на север. Их ноги спотыкались о коряги и корни, они оступались, проваливаясь в колдобины, цеплялись за сучья деревьев и посохами ощупывали свой путь. На склоне бугра Маша разглядела пограничный столб с советским гербом; возле него нарушители границы остановились на привал. Куда идти дальше? Где проводник? Кравцовы тревожно озирались, подкрепляясь галетами и фруктовым соком, и рассыпая отбивающий нюх у собак порошок. Неподалеку раздался осторожный свист. Кровь бешено застучала в висках и лбы их покрылись потом. Кравцовы бросились на землю, сжимая оружие. Кто там, друг или враг? «Салям алейкум, далекие друзья,» донесся до них чей-то шепот. Это был пароль. Сергей прошептал отзыв, послышалось шуршание, перед ними появился зыбкий контур невысокого, щуплого человека. В смешении теней черты лица его невозможно было разобрать; он казался бесплотным призраком, парящим над землей. «Пошли,» сказал он по-русски и опять, сквозь кусты, шлепая по заросшему болотной травой полю, наши герои возобновили свой утомительный гон. Через пару часов они обессилили и валились с ног, ушибленные коленки саднило, жажда раздирала их пересохшие глотки, чтобы не заснуть на ходу, Сергей тряс головой и тянул за собой полуживую Машу. Взгляд Сергея были уперт в мелькающую черную спину проводника, бегущего впереди, иногда Сергей терял свой ориентир, тогда волна паники захлестывала его, но каждый раз тот, слегка покашливая и подбадривая, быстро появлялся вновь. Чуть забрезжил рассвет. Звезды побледнели, растворяясь в светлеющем небе. Перед ними предстала серая, бесцветная равнина, покрытая густым слоем тумана. Из его клубящихся сгустков выступали плоские крыши невысоких строений. «В этом кишлаке будем прятаться. Днем идти нельзя,» проводник указал рукой и осторожно ступая они приблизились к крайнему домику. Он стоял молчаливый и глухой, ни дверки, ни окошка не было видно в его растрескавшихся, шершавых поверхностях. Следуя каменистой тропинке Кравцовы, ведомые проводником, вошли в поселение. Оно состояло из кривых и узких улочек, вдоль которых стояли полуразрушенные дома без окон, окруженные глинобитными стенами. «Кишлак заброшен с 1922 года. Жители погибли или уведены в плен. Вот так красные усмиряли волю узбекского народа,» проводник горестно покачал головой. Bремя, ветры и подземные толчки частично развалили непрочные конструкции, открывая внутренности дворов. Оказалось, что все окна, как жилых помещений, так и хозяйственных построек, выходили только внутрь. Похоже, что у проводника была цель. Уверенно вел он своих подопечных вдоль поселка, пока не остановился и толкнул изукрашенную орнаментом деревянную дверь. Просунув туда голову и осмотревшись, он поманил Кравцовых за собой. Здесь был пустырь с кучами хлама; стены вокруг местами осыпались, но жилое строение под прохудившейся крышей еще не пришло в упадок. Сохранился красивый портал с навесом, поддерживаемый тремя изукрашенными резьбой и росписью колоннами; непонятного назначения возвышение из кирпича выделялось посередине заглохшего виноградника; хлев и конюшня с распахнутыми воротами уместились сбоку. Пройдя через портал, они оказались в небольшой квадратной передней, где, как объяснил им проводник, раньше оставляли обувь. За нею была просторная комната с нишами в стенах. Земляной пол был застлан истлевшей циновкой и остатками зеленого ковра. «Отдыхать будем до темна,» скомандовал проводник. «Потом опять в путь. Холодно, но сандалом пользоваться нельзя.» Он указал на низенький чугунный столик, установленный над углублением в полу. «Дым выдаст нас.» Кравцовым не надо было повторять второй раз. Сбросив поклажу, они, не говоря ни слова, завалились спать.

Спали долго, но чутко; пробудились от хруста чьих-то осторожных шагов. Встревоженные, они моментально вскочили. Вечерело. Предметы отбрасывали длинные тени; в углах комнаты уже скопилась темнота. Сжимая рукоятки браунингов, Маша и Сергей выглянули в окно. Наполненный угасающим солнечным светом воздух был чист и ясен. Они рассмеялись. Согнувшись под непосильной ношей, двор пересекал невзрачный худосочный паренек, одетый в черное. Он нес полное ведро воды, которое он перекладывал из руки в руку. Устав, он ставил его на землю и передохнув, продолжал свое движение вперед. Всмотревшись, Сергей узнал в нем проводника. Скоро заслышались шаги в прихожей и с лучезарным видом он вошел внутрь. При виде своих смятенных подопечных на его лице мелькнула растерянная улыбка. «Пить, купаться, мыться,» объяснил он, поставив груз на пол. «Спасибо друг,» сказал Сергей, пряча оружие. «Мы ведь не познакомились. Я Сергей Кравцов, а это моя жена Маша,» он протянул руку. «Фархад,» ответное рукопожатие было вялым и влажным. Последние лучи уходящего дня осветили его безволосое, смуглое лицо с выступающими скулами. Острые, внимательные глаза дружелюбно смотрели из-под узких темных бровей. Голову покрывала черно-белая узорчатая тюбетейка. Широкие парусиновые штаны и такая же куртка облегали его тонкое мускулистое тело; движения его были естественны и гармоничны. На вид юноше было семнадцать — восемнадцать лет. «Колодцы все-таки сохранились?» улыбнулся Сергей, зачерпывая кружкой воду. «Нет, все давно засыпаны, но я знаю где бьет родник.» «Откуда?» Маша обернулась к нему. «От своего деда,» неохотно ответил Фархад. «Эта усадьба была нашим владением. Я знаю здесь все.» Кравцовы непонимающе посмотрели на подростка. «Мой дед рассказал моему отцу; отец рассказал мне; я расскажу моим детям. Мы не забудем.» Он выпрямился и поднял голову, решимость и ненависть сверкнули в его глазах. «Во время гражданской войны мой дед Джафар сражался в армии Мадамин-бека. Народ хотел независимости. Вначале узбеки побеждали и освободили много городов, но потом понаехали красные отряды из Сибири и разгромили наши войска,» он вздохнул. «Я понимаю, что не все русские плохие. На стороне узбеков воевала русская крестьянская армия под командованием полковника Монстрова. Он был помещик из Ферганы. После поражения красные поймали его, пытали и расстреляли. Он был хороший, справедливый человек и друг нашего Мадамин-бека.» От переживаний лицо юноши покраснело, брови нахмурились, губы сжались в тонкую линию. «Садись, поешь с нами,» Маша достала из рюкзака съестное и разложила на салфетку. Вид немецких мясных консервов, галет и сладостей произвел впечатление на Фархада. Он с удовольствием жевал, рассматривая этикетки. «Где же была контрольно-следовая полоса?» спросил Сергей, поглощая ломоть хлеба с куском говядины. «Неужели мы не заметили ее в темноте?» Проводник отрицательно покачал головой. «Ее много раз пытались пoстроить, пахали плугом, на лошадях и тракторах, но ветер заносил борозды песком. Во многих местах граница проходит по скалам, барханам и каменистым плоскогорьям. Там не попашешь, там нет почвы; тогда пограничникам приходилось привозить ее издалека, строить широкие желобы и насыпать. Через год — другой суховеи выдували все и приходилось строить сначала. Москва далеко. Им оттуда не видно. Они всегда требуют и настаивают, присылают инспекции, начальству нужна отчетность. Пограничники рапортуют, что граница на замке и натягивают колючку. Но и столбы долго не стоят; клонятся на бок, проволока на них обвисает, ржавеет и местами ложится на грунт. Зато центральные газеты и радио трубят во весь голос, что рубежи родины незыблемы и неприкосновенны. Иначе население побежит. Вы же сами вчера ее пересекли и видели, что к чему.» «Большевики насолили всем,» сказал Сергей, закончив трапезу. Фархад не ответил. Он наслаждался мармеладом. Глаза его зажмурились от удовольствия. Он откусывал разноцветные кусочки и отправлял себе в рот. «Если нравится, то возьми,» Маша положила коробочку ему в карман. Вероятно, что это прикосновение пробудило подростка. «Пошли,» сказал он взглянув на потемневшее небо. В мгновение он изменился. Как и вчера он превратился в сурового вожака, не терпящего возражений. «К рассвету мы должны выйти к железной дороге. Оттуда вы будете добираться без меня.»

Как и накануне они шли всю ночь, но окружающая местность сильно изменилась. Кравцовы безоговорочно следовали за провожатым. Склон становился круче и круче, и подниматься приходилось всё время согнувшись. Связавшись веревкой, они переходили вброд бурные речки, преодолевали заснеженные перевалы и карабкались по осыпающимся горным дорожкам. Нависшее черное небо дышало холодом, в высоте призрачно белели снежные вершины, путешественники зябли, их дыхания превращались в облачка пара, уплывающими в астральные черные дали. Отдыхали редко, подкрепляясь своими консервами, печеньями и запивая талой водой, текущей из ледников. Фархад хранил молчание и вел по звездам; по-видимости он был одарен звериным чутьем и необыкновенно острым зрением. Они ни разу не сбились и не сошли с тропы. В дополнение, он знал, где находятся пограничные заставы, возможные места засад и маршруты патрулей. Крадучись, они обходили такие места стороной. На исходе ночи они остановились у входа в пещеру. На фоне светлеющего неба ее черная пасть безмолвно смотрела на них. Место было открытое, холодный ветерок шевелил их волосы, внизу угадывалась долина. Hа склонах ее в угрюмом мраке мерцали огоньки человеческого жилья. Фархад сделал три шага вперед и остановился. «У вас должен быть фонарик,» прошептал он. «Посветите внутрь. Снаружи нас не заметят.» Сергей подошел ближе и отцепил со своего пояса красноармейскую зеленую коробочку образца 1944 года. Световое пятно упало на булыжники, разбросанные на песчаном полу, отразилось в граните сводчатых стен и свисающих с потолка острых пучках сталактитов. «Никого,» с облегчением выдохнул проводник. «Половину дня прятаться будете здесь. Город внизу в долине. До железнодорожной станции два часа ходьбы. Там вы можете купить билеты до Ташкента. Я вам больше не нужен. Прощайте. Счастливого пути.» «Мы тебе очень благодарны,» Сергей пожал ему руку. «Ты настоящий герой. Возьми от нас хотя бы денег.» «Не надо,» он сделал протестующее движение рукой. «Что от них толку? Кроме соли, галош и керосину на них ничего не купишь.» «Тогда возьми у нас продовольствия. Небось проголодался.» Фархад непроизвольно проглотил слюну. Маша развязала рюкзак и стала вынимать свои припасы, складывая их в протянутые ковшиком ладони юноши. Она добавляла больше и больше, пока руки его могли удержать консервные банки и пакеты. Прошло несколько минут, он сказал «Хватит,» и стал рассовывать жестянки и картонки по карманам. «Пока,» попрощался Фархад, но прежде чем уйти, напомнил, «Нет пощады большевикам. Бейте их до конца. Они ненавистны.» Сделав угрожающий жест рукой, он беззвучно растворился в темноте. Наступила тишина, прерываемая лишь воплями окрестных зверей и завыванием ветра на склонах. Издалека донеслось слабое эхо паровозного гудка и лязганье вагонных буферов. При свете фонарика Кравцовы подыскивали удобное место для отдыха на полу пещеры. «Я привязалась к нему,» Маша расскладывала спальные мешки. «Фархад — замечательная личность. Где он живет?» «Он упомянул, что его семья ютится в развалинах сторожевой башни где-то в горах. Он их единственный кормилец. У него тринадцатилетняя жена, детей у них еще нет, но мать и отец живы. Там же прячется еще одна семья из того же кишлака. Они ждут не дождутся падения большевиков; тогда они смогут вернуться в свои дома.» Маша сильно сцепила пальцы рук и разочарованно рассмеялась, «Это случится очень нескоро; однако мы здесь затем, чтобы приблизить этот день.»

«Чайку, кому горячего чайку!» расслышал сквозь сон Сергей. Он встрепенулся. Его воспоминания прервались. Попрежнему лежал он на верхней полке. Поезд покачивало, колеса стучали, вагон ритмично громыхал на стыках, паровозная гарь задувала в оконные щели, но главное, конечно, было то, что все они следовали по назначению. За окном стемнело, в стекле Сергей видел лишь темный силуэт своей головы и проносящиеся зеленые огни семафоров. Сутулый, усатый проводник шел вдоль вагона с подносом наполненных до краев стаканов с чаем. Сергей поманил его, дал тридцать копеек и получил взамен порцию огнедышащего напитка с кусочком сахара-рафинада. Осторожно дуя на дымящуюся жидкость, он смаковал маленькими глоточками ароматный чай. Мысли его вернулись в недавнее прошлое, когда Маша и он, перешли границу и продолжали свое опасное путешествие. Отдохнув в пещере, вечером того же дня переодетые, причесанные и помытые Кравцовы появились в городе, схему улиц которого они выучили еще в Германии. Своей внешностью они не вызывали недоуменных взглядов. Они напоминали процветающую супружескую пару из областного центра, навестивших своих провинциальных родственников. На Сергее был серый шерстяной костюм московского пошива, на ногах тупоносые коричневые штиблеты «Скороход». Маша щеголяла в темном консервативного покроя платье фабрики «Красная швея»; неуклюжие туфли на низком каблуке дополняли ее наряд. Все промтовары были приобретены исключительно в советских магазинах. Без затруднений купив билеты в вокзальной кассе, на утро следующего дня они прибыли в Ташкент. Здесь супруги встретили связного РОВСа, который включил их в подпольную группу, работавшую под прикрытием треста Фергана хлопок. Восемь месяцев спустя дав Кравцовым возможность обвыкнуться, отдохнуть и oсмотреться организация послала Сергея в командировку в Москву на выполнение первого этапа задания проникновения в министерство вооружения СССР. Сейчас сидя на полке в вагоне поезда, на обратном пути в Ташкент, Сергей мысленно складывал в голове отчет об увиденном. Он был доволен поездкой, но больше всего ждал встречи с женой. Сергей тревожился за нее. Как она приживается на чужбине да еще в таком странном климате и в таких странных условиях?

Средняя Азия была одним из главных регионов размещения эвакуированного населения и производственного оборудования во время Bеликой Oтечественной войны. Один только Узбекистан принял десятки тысяч беженцев и в панике вывезенные заводы. Глубокий советский тыл своим трудом внес вклад в победу. В 1951 году к моменту прибытия Кравцовых в Ташкент большинство приезжих уже вернулись в западные области СССР, но заводы остались, укоренились и давали продукцию — они требовали квалифицированных рабочих и инженеров. Пережив ту ненастную пору, преодолев трудности роста, город расширился и развился. Появились новые административные здания и улучшилась транспортная сеть. Правда при Сталине жилищного строительства не велось, кроме бараков в жилой фонд ничего не поступало, но тем не менее в конце войны местное население вздохнуло с облегчением. До этого их уплотняли многократно и безжалостно; в результате на одного жильца приходилось по 2 кв. метра площади; теперь же со слезами на глазах их гости уезжали, освобождая драгоценное жилое пространство. Они пожимали хозяевам руки, покупали дыни в дорогу и обменивались адресами для поздравлений с юбилеями великого октября. Барак, в котором поселили Кравцовых, по советскому паспорту Дормидоновых, находился в старом городе. Как семье средней руки ответственного работника исполком предоставил им отдельную комнату. Помещение в восемь квадратных метров совсем недавно вмещало четырех человек; все разных возрастов, разных полов и впервые в жизни встретившиеся в этой комнате. Они просуществовали и, прожив здесь войну, уехали, но их облупленные железные койки до сих пор стояли вдоль стен. С начала 1945 года в городе стало гораздо свободнее, хотя ни одной комнаты в бараке не пустовало. Строение было возведено в 1942 году спешно и на скорую руку, когда городской жилой фонд был насыщен до предела и впихивать вновь прибывших было некуда. В новостройке не было ни печного отопления, ни водопровода, ни канализации. Готовили во дворе на керосинках и керогазах. Маше, родившейся в СССР и прошедшей сибирские лагеря, все было нипочем, однако ее непривыкший муж страдал и морщился. «Ничего», задорно смеялась Маша. «Погляди кругом, какая экзотика!» Кругом был настоящий туземный город. В нем не было ни прямых улиц, ни просторных площадей и ни малейших признаков градопорядка. Сквозь невообразимую путаницу переулков, тропинок и проходов торжественно проезжали на верблюдах узбеки, сарты и другие живописные азиаты, одетые в длинные толстые халаты и тюбетейки; неуклюжие арбы с колесами в человеческий рост частенько застревали в тупиках и погонщики, проклиная все на свете, колотили дубинками ослов, пытаясь развернуть их назад. Тесной кучей примыкали один к другому массы глинобитных хижин, на плоских кровлях которых были навалены арбузы и неподвижно, как изваяния, сидели женщины в черных паранджах. Разноцветные халаты и тюрбаны мужчин, снующих на базаре, перемешивались в затейливый движущийся узор, но над кварталом висело пропитанное жженым кизяком и горелой бараниной облачко дыма; закопченный воздух было трудно вдохнуть. Бесконечное зрелище, разворачивающее перед глазами Маши, бодрило и развлекало ее, но мешало жарить картошку. Она разместилась снаружи возле стены барака и торопилась закончить стряпню, чтобы бежать на вокзал встречать мужа. «Пора идти», решила она, взглянув на наручные часы. Одной рукой прихватив сковороду, другой керосинку, Маша отнесла свои закопченные орудия производства в комнату и заперла дверь на ключ. Теперь она могла переодеться и прихорошиться перед осколком зеркала на стене. Гардероба в их жилище не было — одежда висела на гвоздях вколоченных по периметру. Стульев не было — сидели на застланных кроватях. Стола не было — на свободную койку настелили три короткие доски — вот и стол, на нем ели. Все равно Маша была довольна; у них было гораздо лучше, чем у других. Она хотела понравиться и одела его любимое черное платье и туфли-лодочки. Пробравшись между сараями, дворами и огородами, Маша вышла на улицу Навои и дошла до автобусной остановки. День был солнечный. Наступала весна и город тонул в свежей зелени. Приветливо шумели листвой акации и тополя, посаженные вдоль дороги. Мимо авангардных зданий кубисткого толка, витиеватых построек сталинского ампира и уцелевших строений царских времен катились троллейбусы, громыхали трамваи и прошмыгивали победы с шашечками на дверях. Подошел ее автобус. Публика оказалась разнообразная — здесь были и идущие в ногу со временем горожане, одетые в современное, пошитое на местных предприятиях, платье, но попадались и старые люди в традиционных народных костюмах, с которыми они не хотели расставаться. Свободных мест не было, схватившись за поручень, она стояла, стараясь сохранить равновесие; как вязанки дров, пассажиров со стуком потряхивало и колотило на ухабах, но внезапно ей показалось, что за нею следят. Чьи-то глаза сверлили ей затылок, чей-то запах лез ей в ноздри. Нервничая, она вышла из автобуса, но этот неприятный коренастый мужчина в синем ватнике и серой кепке, всю поездку маячившей за ее спиной, вышел там же. Он следовал за ней с самого начала и она не могла ошибиться. Она шла по улице и сердце ее трепетало. Неужели провал? Чтобы проверить, Маша резко завернула за угол и вбежала в какой-то двор. Спрятавшись за углом, она, пытаясь усмирить дыхание, ожидала услышать топот кирзовых сапог или узреть нахлобученную кепку преследователя. Проходили минуты, но ни единая душа не вошла в ворота и никто за нею не гнался. Бабушки, сидевшие на скамейке, с недоумением смотрели на молодую женщину, вплотную прижавшуюся к стене. Маша виновато улыбнулась, поправила платье и прическу и, вздохнув с облегчением, продолжила свой путь.

Одетой по-зимнему толпе, вышедшей из московского поезда, здешняя теплынь оказалась в диковинку. Самые искушенные задолго перед выходом упаковали в чемоданы свои шубы и шапки, они вышли налегке, подставляя лица горячим лучам солнца. Остальные, расстегнули свои пальто и тулупы; раскрасневшись и обливаясь потом, они тащили вдоль перрона свою поклажу. Издалека Маша заметила своего мужа. Уставший, побледневший, с темными кругами под глазами, он шел в массе пассажиров; его выношенное черное пальто и облезлая ушанка зажаты в согнутой левой руке. Маша расцвела в улыбке и бросилась к нему. Они обнялись. «Ты здоров?» она крепко прильнула к нему. «Да,» отмахнулся он. «Все в порядке.» Сергей внимательно оглядел ее. «Как ты? Справляешься?» «Все хорошо. Скучаю.» Оба замолчали, пробираясь через скопление человеческих тел. В толчее при выходе на площадь Сергей ощутил в кармане пиджака чьи-то ловкие пальцы, но не пытался остановить их. Он знал, что правый карман пуст. Лишь заняв очередь на автобус, он опустив руку, нащупал через ткань вложенный туда тонкий листок бумаги. Украдкой выудив его, Сергей прочитал письмо, которое показалось бы постороннему бессмысленными детскими каракулями. Написанное зашифрованными фразами, оно извещало получателя о встрече сегодня в полночь в известном ему месте. Вернувшись в свой барак, Кравцовы-Дормидоновы прошли по длинному заплеванному коридору, остановились перед запертой дверью в свою комнату и осмотрелись. Вечерело, все вернулись с работы и хлипкое строение было полно звуков. Обрывки фраз множества голосов, криков, споров, напеваний создавали уникальную акустическую какофонию, от которой с непривычки могла закружиться голова и выпрыгнуть сердце из груди. Кравцовы к этому притерпелись. Они жили здесь более полугода и знали в лицо почти всех обитателей общежития. Вот покачиваясь, вышел в коридор пьяненький дядя Костя, сварщик из Днепродзержинска. По зову партии Ленина-Сталина остался он со всей своей семьей работать в Средней Азии. Портрет его никогда не сходил с доски почета — такой он был передовой трудящийся. Из его комнаты доносились звуки патефона и распекания его супруги. Вот с кастрюлей в руках, направляясь во двор, прошествовала Евдокия Матвеевна, степенная, строгая дама из Белоруссии. В начале войны эвакуировали их фабрику в Узбекистан и здесь нашла она свое счастье — вышла замуж за жителя Ташкента. Ее узкоглазые, смуглые детишки наперегонки бежали по коридору за своей мамой. Из другого конца барака доносились шутки, звон стаканов, смех и переливы тальянки — там молодежь праздновала комсомольскую свадьбу. Ничего этого Маша не замечала. Ее внимание было обращено на замочную скважину и на ниточки, которые перед уходом она приклеила между дверью и притолокой. «Все в порядке. Проникновения не было,» решила она, увидев, что все сигнальные ленточки были на месте. Одобрительно кивнув, она отперла дверь и первая вошла в свою клетушку. Ломти картофеля, оставленные на сковороде, давно остыли, но проголодавшиеся супруги съели их без остатка, запивая холодным чаем. Между тем шепотом и знаками они обменивались новостями. «В 11-ом номере две недели назад арестовали и увезли мужа, а вчера пришли за женой,» прильнув к уху Сергея, рассказывала Маша. «Меня и другую соседку разбудили в полтретьего ночи и назначили понятыми при обыске. Все переворошили, ничего не нашли, пух и перья до потолка летали, а оставили годовалого мальчонку в кроватке. Мы за ним сутки всем общежитием ухаживали и кормили. Хорошо, что сегодня утром приехала милиция и забрала его в детдом. За то время, что мы здесь многих пересажали. На их место исполком присылает новых. Так и до нас очередь дойдет, если мы вовремя не вернемся в Германию.» «Задание выполним и уедем. Советское правительство начало новую волну террора, подобную той, что бушевала с середины 30-х годов. К чему все это? Какую кровавую баню власти готовят своему народу?» Его глаза гневно нахмурились, на лбу обозначились горизонтальные морщинки, плотно сжатые губы приоткрылись, обнажив стиснутые зубы. «Возможно об этом мы узнаем сегодня от нашего руководства.» Улыбнувшись, он взял ее за руку. «Сейчас нам следует отдохнуть. У нас есть еще шесть часов.» Немного погодя после страстных поцелуев и крепких объятий они забылись глубоким сном. Звон будильника грубо вернул их из мира сладких грез. Вздрогнув, они открыли глаза, не сразу вспомнив, где они. В комнате было темно и сыро. Тянуло из форточки и где-то в углу настойчиво скребла мышь. Дневной бедлам общежития утих, нo в дальнем конце коридора продолжали танцевать под гармонь. Тяжело вздохнув, оба начали одеваться.

Идти им было недалеко; они вышли за полчаса до указанного времени. Светила луна, заливая серебром уснувший тысячелетний метрополис; загадочно поблескивали изразцовые купола мечетей и угловатые порталы мавзолеев, теплый сухой воздух вызывал восторг, негу и счастливые слезы; хотелось поэзии и ритмичного звона дутар. Но на земле действительность была тревожной и пугающей. Ночной поход под покровом мрака сквозь лабиринт полуразвалившихся хижин и сараев средневекового города грозил ограблением и убийством. Милиция не появлялась здесь до утра. Кравцовы с браунингами наизготовку, спотыкаясь и путаясь, пробирались к цели. Наконец, они вышли на длинную и широкую улицу, уставленную монументальными общественными зданиями дореволюционной постройки. Вдоль проспекта кое-где горели неяркие электрические фонари. Свернув в переулок, они попали в примыкающий жилой квартал, застроенный двухэтажными кирпичными особняками. Сергей поднялся на крыльцо одного из них и условным образом покрутил рукоятку механического звонка. После короткого ожидания дверь открыл жилистый седовласый человек с европейскими чертами лица и очень белой кожей. Под широким залысым лбом близко сидели его проницательные глаза. «Прошу,» молвил он. «Мы рады вам.» Он посторонился и Кравцовы проскользнули внутрь. Дверь за ними захлопнулась. Они очутились в полной темноте. В неподвижном затхлом воздухе не раздавалось ни звука. Хозяин неизвестно куда провалился. Все чувства Кравцовых напряглись. Время для них остановилось; мир сузился до пределов ловушки, в которую они попали. Задержав дыханья, они превратились в слух, готовые к отпору. Их вспотевшие ладони сжимали рукояти пистолетов, ожидая чего угодно. Раздался скрип половиц, шарканье шагов и забрезжил тусклый, колеблющийся свет. В прихожей появился высокий молодой узбек со масляной лампой в руке. Он поклонился гостям и рукава его черного халата зашелестели, когда он прикладывал правую ладонь к сердцу. Следуя за ним Кравцовы осторожно ступили в большую, полутемную, почти пустую комнату. Колеблющийся язычок пламени терракотового светильника освещал зеленые гардины на стенах и ковер на полу, на котором было сервировано угощение: тарелки со сладостями и лепешками, вазы с фруктами, блюда с пловом и несколько керамических чайников, окруженных пиалами. Вдоль стен лежали расшитые бисером подушки; с одной из них поднялся им навстречу подтянутый человек в сером английском костюме и в тюбетейке на голове. Сергей сразу узнал его — это был узбекский националист, сотрудничавший по каким-то непонятным причинам с РОВС. Полгода назад его люди приютили Кравцовых, приняв на работу в трест, который являлся прикрытием для их подпольной организации. Фамилия его была Ниязов, больше ничего об этом замечательном человеке Сергей не знал. Внешностью напоминал он отпрыска из родовитой аристократической семьи: правильные и благородные черты лица, хорошее телосложение; в уверенных движеньях его чувствовалась пластичность и сила; пронизывающие черные глаза отдавали синевой закаленной стали. После короткого рукопожатия Сергей представил его своей супруге. «Это тов. Ниязов, директор нашего треста.» «Ну, какой же я товарищ,» шутливо ответил тот на превосходном русском. «Это только для партийцев.» По местному обычаю руки он Маше не подал, а только учтиво поклонился. В комнату вошел, мягко ступая, их давнишний знакомый, который отворил им входную дверь. «Юрий Иванович Глебов, хозяин квартиры,» он пожал обоим супругам руки. «Пожалуйста, угощайтесь. Чувствуйте себя как дома.» Все присели на подушки и стали чинно закусывать. Согласно обычаю Кравцовы попробовали все и хвалили каждый кусочек, который они съедали. Прошло полчаса и Сергей начал свой отчет. Вкратце он описал свою поездку в Москву и встречу с Бондаренко и Фусебякиным. «Министерство вооружения требует выполнения плана по производству экологически чистого хлопка.» Уголки рта Ниязова вздернулись в мягкой усмешке. «Продолжайте,» подкрепил он просьбу легким движением руки. Сергей прихлебнул зеленого чая из цветастой пиалы. «В кабинете министра я видел сейф и познакомился с охраной. Сейф старомодный, времен Первой мировой, однако модернизирован цифровым замком. Большой премудрости взломать его я не вижу, но окончательное слово за медвежатниками. Трудность в том, что охрана многочисленна. Если найдем способ как их отвлечь, то у наших мастеров появиться возможность проявить свой талант.» Все вполголоса рассмеялись, а Маша от полноты чувств даже хлопнула в ладошки. Глаза всех были прикованы к говорящему. Сергей не упустил ни одной детали, рассказывая о расположении кабинета на этаже и о здании в целом. «Там обязательно где-то должна быть электрическая сигнализация,» вставил Ниязов. «Найти и разгадать ее будет непросто.» «Наш центр пришлет специалистов. Они справятся,» Глебов с вызовом поднял голову, глаза его заблестели, подбородок упрямо выдался вперед. «Наша организация не посылает в Москву своих людей, однако наши цели совпадают,» густые брови Ниязова задумчиво сошлись на переносице. «Много столетий подряд белые сахибы пытаются завоевать Азию. После развала Российской империи и захвата власти в Туркестане в 1922 году они изменили обличье и реторику, но продолжают угнетать. Теперь они называют себя большевиками. Официальным языком остается русский и только члены компартии допускаются на руководящие посты. Однако и этим партийным узбекам тоже не сладко. Чтобы Москва оставила их родину в покое, они подкупают одного за другим функционеров в Политбюро ЦК КПСС. Не всегда у них это получается и иногда они теряют свои посты и головы. С 1925 по 1937 год Туркестаном правили неузбеки. Он был и остается колонией. Мы, узбекские националисты, действуем по-другому. Узбекский народ помнит отряды белых русских сражавшихся бок о бок с нами против террора красных захватчиков. Мы сотрудничаем с родственной нам по духу антисоветской организацией. В том сейфе должно храниться много секретов. Ваши усилия будут вознаграждены.» «Почему бы нам не отправиться в Кремль и не открыть сейф Сталина? Там мы найдем гораздо больше секретов,» сотрясаясь всем телом, Сергей беззвучно захохотал. «Надо будет, пойдем и туда,» веско сказал Глебов, поднимаясь с подушки. «На сегодня встреча закончена. Уже второй час ночи.» Потягиваясь и украдкой зевая, все последовали его примеру, готовые расходиться. «Чем можно объяснить исчезновения жильцов в нашем бараке?» улучила момент для своего вопроса Маша. «Это происходит только у нас или везде?» «Госбезопасность проводит массовые аресты по всему Туркестану,» поделился своим наблюдением Ниязов. «Не только,» брови Глебова изогнулись, лицо вытянулось, голова запрокинулась, на лице появилась гримаса презрения и гнева. «С 1948 года органы МГБ проводят широкую зачистку населения на всей территории СССР. Делается это по двум причинам. Первое — Сталину нужны козлы отпущения за поражения и ошибки в начале войны, он арестовывает своих генералов и командный состав. Второе — экономика страны не может существовать без рабского труда. Органы МГБ снабжают ГУЛАГ бесплатной рабочей силой. Вот так просто… Мы боремся за свободу и за уничтожение эксплуататорского, паразитического класса коммунистов.» В дверях, перед тем как Кравцовы растворились в ночной мгле, Глебов крепко пожал им руки. Пристально глядя каждому в глаза, он произнес, «Берегите себя. Скоро вы понадобитесь отечеству. Мы позовем вас.»

Одним прекрасным летним утром, когда раскинувшееся над Москвой голубое небо пылало зноем и на бульварах весело щебетали птички, по проезду Серова твердо и широко шагала высокая представительная особа. Вид у нее был неприступный и официальный; возраст ее определить было затруднительно, возможно около тридцати; но привлекала она мужские взгляды. Просторная синяя служебная униформа не могла скрыть ее высокой груди, округлых бедер и изящной талии, из-под трикотажного берета проглядывали короткие иссиня-черные волосы, телесного цвета чулки облекали плотные, стройные икры, казенные ботинки на ее ногах чуть поскрипывали и постукивали на ходу. Однако суровое, замкнутое лицо незнакомки метало молнии, размашистая походка ее пугала и пресекала всякие недозволенные поползновения и даже мысли.

Встречные прохожие уступали ей путь; дворники у парадных оробело смотрели ей вслед, а постовые, не выдерживав ее неистово-гневный взор, смущенно и растерянно отворачивали глаза. Женщина вошла в известное нам бюро пропусков на площади Ногина и предъявив дежурному свой мандат, уселась за боковой стол в углу канцелярии. Закурив папиросу, она углубилась в работу. Вахтер Касьянов, оказавшийся неподалеку, услужливо изогнув спину, подносил ей папки с документами и архивными делами. «Где отчет по сбору профсоюзных взносов за прошлый год?» потребовала она зловещим голосом. «Вы рапортовали ВЦСПС, что перевыполнили план!» Она гулко шлепнула ладонью по стопке бумаг, взбив тучу пыли. Кряхтя и нагибаясь, Касьянов, который одновременно был профоргом отделения, доставил затребованные документы. Пробежало много часов; ясный, солнечный день за окном потускнел; пепельница перед нею была полна окурков; истомившийся коллектив ходил вокруг на цыпочках и с трепетом ждал результатов. К концу рабочего дня инспекторша вызвала Касьянова и его свиту. «Какая жизнь при социализме может быть без профсоюзов?» вскричало это адское создание. «Ведь наше рабоче-крестьянское государство не обойдется без ВЦСПС. Это надо понимать, товарищи!» Голос у создания был визгливый и режущий; мало кто из прежних знакомых, кроме ее мужа, снарядившим ее сегодня в экпедицию, узнал бы в ней тихую и благонравную Машу Кравцову. «Своевременая уплата членских взносов есть важнейший вклад в построение нового общества,» без запинки вещала она собравшимся в комнате вохровцам. «Ответственное отношение к своим обязанностям подтверждает идеологическую стойкость вашего коллектива. Негодяев, уклоняющихся от уплаты, следует беспощадно выявлять и наказывать. Именно с этой целью райком послал меня провести у вас ревизию. Могу вас поздравить, товарищи, я передам руководству высокую оценку вашей работы.» Все захлопали и заулыбались, а профорг при прощании сунул ей в руку сверток с чем-то тяжелым и булькующим. «Никаких подношений,» изменившись в лице, сердито проворчала Маша. Больно отпихнув Касьянова к стенке, она вышла через парадную дверь на площадь и смешалась с толпой. Вечером того же дня, давясь от смеха, Кравцовы обсуждали ее «инспекцию». Они шли по бульвару, впитывая впечатления послевоенной советской жизни. Позванивая, катились битком набитые трамваи; у дверей магазинов терпеливо томились граждане в очередях; торжественно и важно дефилировали пешие милицейские патрули; обтрепанный московский люд скользил по тротуарам, зыркая из-под насупленных бровей и надеясь перехватить лишнюю порцию съестного; в подворотнях мужчины украдкой распивали водку; везде было множество плакатов, лозунгов и портретов славящих КПСС и Сталина. И верно, как символ торжества коммунизма, над неровной массой прогнивших халуп вздымалась непобедимой, надменной громадой желто-белая башня высотного здания; ее стрельчатые окна ярко сияли, ее острый шпиль с гербом СССР нацелился в вечное небо. Все здесь было омерзительно Кравцовым. Рискуя жизнями, они прибыли сюда исполнить долг перед отчизной. В любой момент они были готовы к самопожертвованию. Поразительно, но иногда они чувствовали себя своего рода туристами и верили, что в Советском Союзе они не на долго; через полгода они вернутся в Германию к своему годовалому сынишке. По приезде в столицу они устроились в гостинице возле Казанского вокзала. Их невысокий социальный статус не позволял им проживание в отдельном номере, то было зарезервировано для значительных партийных функционеров; Сергея поселили в комнату для четырех мужчин, Маше уготовили подобную участь — она оказалась в женском общем номере c шестью кроватями. Два дня назад Кравцовы прибыли в Москву, не откладывая приступили они к выполнению своей миссии, их каждый день был наполнен подготовкой к операции. Сегодняшняя вылазка Маши была особенно важной. Боясь быть услышанными, они замолкали при появлении каждого пешехода. «Я узнала личные данные всех вохровцев в министерстве, а также расписание их смен,» говорила она, прикрывая губы ладонью. «Молодец. Это уже половина дела. Завтра приступаем к изготовлению документов.»

В ту роковую ночь дежурство шло как обычно. Касьянов и Петрович, сидя на табуретках, дули шестой стакан чая, прикусывая его приторно сладкими карамельками и слипшимися ирисками, горка их лежала на столе между блюдцами, чашками и пустой щербатой сахарницей с отбитыми ручками. В вахтерке стояла тишина, прерываемая нудным тиканьем стенных часов, поскрипываньем половиц и сопеньем охранников. Мир вокруг них спал и даже черная тарелка репродуктора замолкла до утра. Касьянов и Петрович знали друг друга многие годы и все разговоры между ними были пересказаны давным давно. Но было у Касьянова излюбленное воспоминание, которое не уставал он повторять вновь и вновь. Ему исполнилось шестнадцать, когда грянула революция, и события тех знаменательных дней никогда не изгладились из его памяти. Он очень гордился завоеваниями советской власти и был ей благодарен, ведь жизнь его чудесно изменилась с первого же дня победы октября. Толкнув в плечо задремавшего Петровича, Касьянов повествовал, «Жили мы тогда, как и весь рабочий люд, в лачугах на Остоженке, а рядом с нами господа во дворцах услаждались и заморские лакомства, обхарканные нашей кровью, с утра до ночи трескали. Ну, мы, пролетариат, взбунтовались, что за безобразие, и буржуазии хвост прикрутили. Как смыло их всех из Москвы и дома ихние остались пустые! Вот я и говорю Марфутке: «Женушка моя, пошли захватывать, пока не поздно. Наше советское времечко пришло.» Она у меня cо всем согласная; мужу не перечит. Hе робея, с сидорами на плечах, вошли мы вдвоем в доходный дом г-жи Кекушевой. Чуднὁ было! Все притихло и вымерло в страхе. Улица пустая, подъезд пустой, квартиры на всех четырех этажах — пустые; только эхо от наших шагов ухает да гугукает. Поднимаемся мы по лестнице, открывай любую дверь, выбирай любой этаж; в апартаментах полированные мебеля стоят, в хрустальных зеркалах отражаются; у комодов и шкапов дверки настежь раскрыты; наволочки, белье, бумажки, осколки, вилки с ложками всякими по паркетам валяются; видно торопились контрики от народного гнева cбежать. Толкнулись мы в квартиру на третьем этаже, понравилось и расположились в комнате, в которой кровати стояли; нам много не надо, мы люди сермяжные и стали там жить-поживать. Поначалу жутковато было одним во всем здании обретаться, замков нет, вот злодеи нежданно ломать начнут, нас никто не услышит; пустая была тогда Москва, но скоро товарищи стали подселяться и через полгода набралось нас в доме, как сельдей в бочке, да так, что трудно дышать — коммуна образовалась. Отбоя от жильцов не было, а они все шли и шли. Даже в ванной домовой комитет какой-то осиротевшей графине койку поставил. «Всем по справедливости, так напутствуют нас большевики,» просвещал я аристократку, а она, неразвитая, только морщилась.» «Ты про это раньше не рассказывал, что у вас в ванной графиня проживала,» встрепенулся Петрович. «Куда же вы ее во время водных процедур девали? Вместе, что-ль делали?» Он сластолюбиво осклабился. «Ничего подобного. Одни неприличия у тебя на уме, старый хрыч, хоть и заплешивел ты. Когда нужда приходила, мы графинечку за занавеской прятали. Она привыкла и не возражала. У нас железная партийная дисциплина и все по графику.» Ладонью отер он вспотевший лоб, задрав голову, прислушался к могильной тишине наверху и продолжал, «Я всегда числился старшим по общежитию и каждый раз НКВД назначало меня понятым при обысках. Я с чекистами завсегда друг-приятель. Еще с семнадцатого года, когда мы беляков с Провиантских складов ловили… Враг не дремлет. Он вокруг. Враг может быть такой, что никогда и не подумаешь. Один заговор врачей чего стоит. Ты же сам по радио слышал…» Похоже, что Касьянов хотел что-то добавить, но внезапно замер с открытым ртом, услышав требовательный стук в дверь. Вздыхая и с трудом разгибая ватные от долгого сидения ноги Петрович побрел в переднюю выяснять. Насторожившийся Касьянов остался на своем месте. Он расстегнул кобуру, висевшего под правой рукой табельного оружия, и левой рукой взялся за телефон. Краем глаза он заметил свое отражение в оконной поверхности, повторявшее каждое его движение, правда, он не мог разобрать собственного лица, но силуэт бдительного охранника, защищающего социалистическую собственность, выделялся четко. Одно это подбодрило и порадовало его; он повеселел и расправил плечи. Окно вахтерки выходило во двор-колодец. Там было черно, как в преисподней, и не зги не видно; еле слышно капал дождь, его струйки медленно стекали по стеклу; до рассвета было еще часа три. Касьянов застыл, как борзая собака, готовая помчаться по свистку хозяина. Изо всех сил вглядывался он в пустой коридор и вслушивался в тишину. Где-то в глубине скрипнула входная дверь, прозвучало резкое восклицание, раздался уверенный, бескомпромиссный топот многих сильных ног; этот звук был знаком Касьянову с первых дней революции — так шагала политическая полиция. Вихрем влетели они в вахтерку и остановились как вкопанные, сверля Касьянова острыми, злыми глазами. Их было двое в защитного цвета офицерских мундирах с пятиугольными погонами майора и капитана на плечах, синие бриджи заправлены в хромовые сапоги, на головах сидели фуражки с васильковыми околышеми; позади них уныло плелся Петрович; третий чекист замешкался в дверях с чемоданом в руках. Молча козырнули они, предъявив свои красные книжечки, и продолжали угрожающе молчать, рассматривая вохровца. Касьянов вытянулся, руки по швам, у него тряслись коленки. «Неужели за мной?» металось в его сознании. Неожиданно лицо майора смягчилось. Он был голубоглазый, жилистый и седой, с очень белой кожей. «Тов. Касьянов, вы же советский человек. Как вы допустили, что в вашем министерстве орудует фашисткая банда? Мы пришли арестовать Алехина и Барсукова. Где они сейчас?» Касьянов ощутил, как по нему прокатилась волна невероятного облегчения. Ноги его подкосились и он присел на табурет. «Обошлось. Не меня,» с ликованием пронеслось в его сознании, но он тут же вскочил. «На боевом дежурстве. Охраняют вверенный им пост,» гаркнул он во всю мочь. «Пойдемте с нами,» поморщившись, позвал его капитан. Смуглый цвет лица, черные сверкающие глаза и орлиный нос выдавали его южное происхождение. «Вы оба понадобитесь нам при обыске врагов народа. На это время в вахтерке вас заменят наши сотрудники.» Между тем Алехин и Барсуков ничего не подозревали о грозящей беде. Опершись о свои автоматы, они считали в уме время до конца смены. В полной тишине последнего этажа трудно было сосредоточиться, окон не было, воздух был застоявшийся и ленивые мысли их уплывали вдаль. С их места за невысоким деревянным барьером тускло освещенный коридор казался таинственным и пугающим, а гипсовый бюст Сталина в конце ковровой дорожки зловеще улыбался. Они были двумя белобрысыми крепышами, верой и правдой служившими в полку МВД. Год назад перевели их за отличные показатели в Москву из Нальчика, где пять лет охраняли они заключенных в ИТЛ, там и насобачились эти крестьянские пареньки премудрости караульной и гарнизонной службы, там и получили звания старлеев. Не производя материальных благ, с юности оторванные от деревни и сельского труда, они жили на казенный счет на краю бездны сталинских концлагерей, полностью оболваненные и не понимающие, что творят. Ни тот, ни другой не были женаты, пользуясь обилием невест гуляли напропалую, однако оба были отличниками боевой и политической подготовки, читали газеты и журналы и на политзанятиях всегда задавали грамотные вопросы о происках вражеских элементов, пытающихся сорвать мирный труд советского народа. Потому-то Алехин и Барсуков бдительно несли свое нелегкое дежурство, не отвлекаясь на пустячные разговоры — они охраняли кабинет самого тов. Д.Ф. Устинова! И глаза у них никогда не слипались, и руки крепко сжимали боевое оружие. Они слегка пошевелились. Неожиданный мягкий шум поднимающегося лифта привлек их внимание. На его верхней панели вспыхнул красный огонек, неяркая белая лампочка прибывшей кабины осветила густую металлическую сетку, за ней обрисовались фигуры каких-то людей. Лязгнув, дверь открылась и выпустила двух военных в форме офицеров МГБ. С пышущими от бешенства лицами, они подбежали к их посту, предъявили свои удостоверения и сунули им под нос ордера на арест. Пушистые ресницы охранников растерянно заморгали, краска бросилась им в лица, они вспотели и затряслись, в глазах заблестели слезы: они так верно служили… «Сдайте оружие! Руки назад! Лицом к стене!» Часовые с готовностью повиновались, отдав свои автоматы и почувствовав холод стальных наручников на запястьях, в миг превратились они в безвольные куклы. Узкие лбы их упирались в бумажный лист первомайской стенгазеты, рапортующей о достижениях на полях страны; они не могли разобрать в ней ни строчки, так их обидели. Ведь раньше это были они, кто задерживал, арестовывал и отдавал приказы; Алехин и Барсуков никогда не предполагали, что сами окажутся на месте отверженных. Опять потянулись минуты, внутри них всё жгло и клокотало; как сквозь туман, услышали они голоса понятых; в их присутствии арестованных обыскали; содержимое карманов вывернули на стол; капитан составил список нехитрых предметов, которые там нашлись. В числе ключей, зажигалок, горстoк раскрошившегося табака, смятых бумажных рублей, медных и никелевых монет обнаружились фотокарточки двух девушек недурной наружности с надписями на память. «Кто такие?» зыкнул майор, да так, что в ушах заложило. «Что, просто девушки?!» Он хрястнул кулаком об стол. «Знаем мы какие тут девушки! Имена, адреса, явки?! Это ваши связные с троцкистким центром!» Понурившись, пареньки дали сведения. «Увести предателей прочь!» вскричал майор и провинившихся часовых отконвоировали вниз под дулами их собственных автоматов. Их вывели из подъезда и втолкнули на заднее сиденье стоявшей неподалеку эмки. Происходящее казалось ребятам наваждением, они трепетали и стонали, скрученные назад руки ломило, на головы им одели по черному мешку, они потеряли счет времени и перестали что-либо соображать. В таком состоянии они не могли заметить молчаливую женщину-водителя за рулем и усатого старшину МГБ на переднем сиденье, который тут же взяв рюкзачок, неслышной походкой понес его в здание. Ноша была тяжелая и неудобная, в ней что-то позвякивало. Перемигнувшись с заменивших вохровцев Сергеем, который на этот раз выглядел заправским чекистом, старшина, беззвучно ступая, устремился по лестнице на последний этаж. Здесь все уже было во власти заговорщиков. Преград больше не существовало — опустевший КПП никто не охранял; дверь в кабинет Устинова стояла распахнутой настежь; в соседней комнате слышались сдержанные голоса, оттуда доносился шелест страниц журналов и книг, скрежетали ящики столов, скрипела передвигаемая мебель — там проходил тщательный чекисткий обыск в присутствии понятых Касьянова и Петровича. Как искушенный читатель должно быть догадался офицерами МГБ были Глебов и Ниязов. В глубокой секретности прибыли они в Москву за неделю до начала операции и затаились на конспиративной квартире в трущобах Марьиной Рощи. Оба хорошо были известны органам НКВД-МГБ и появление их центре коммунистической власти представляло для них смертельную опасность; однако, операция имела огромное значение для подпольной организации, ожидался богатый улов, риск был оправдан. Их соратник, усатый старшина МГБ, на самом деле бывший врангелевский офицер, проживающий после поражения белых во Франции, будем называть его Мартынов, остановился на лестничной площадке в растерянности — его никто не встречал. Все до того шло как по писаному — поездка в качестве матроса на британском сухогрузе в Архангельск, ночная отлучка в город и прибытие в Москву — и тут в конце пути случилась досадная осечка, на кого пенять? В недоумении поводил он очами; ему, проведшему 30 лет за границей, никогда не доводилось видеть такое количество красных плакатов, лозунгов и призывов и сразу в одном месте, у него закружилась голова. Это был грузный, неспортивный мужчина лет пятидесяти, подверженный одышке и коликам; от избытка марксисткой пропаганды он пошатнулся и еле устоял. К счастью в этот момент в дверях кабинета показался Глебов и приветливо помахал ему рукой. Мартынов с облегчением кивнул и последовал за ним. Медвежатник был профессионалом с большим стажем; в годы войны открывал он сейфы и в Европе и в Америке, но в СССР оказался впервые. Как ни странно, он был честным человеком и в платежной ведомости числился как «профессиональный техник». Он не грабил взломанные сейфы, наоборот, передавал содержимое их владельцам. У него была хорошая репутация; его вызывали в экстренных случаях, когда были потеряны ключи или забыта комбинация кодового замка. Ему платили за то, что он открывая сейф, не разрушал его, сохраняя дорогостоящее хранилище пригодным для дальнейшей эксплуатации. Ситуация, в которой он сейчас оказался, была ему незнакома, щекотлива и опасна. Мартынов пошел на это задание бескорыстно и из патриотических побуждений. Войдя, он не бросился к объекту, но остановился на пороге, осматриваясь, нюхая воздух и запоминая пространство до мелочей. «Вначале следует обезвредить сигнализацию,» пробормотал он, сделав несколько шагов вперед. Развязывав свой мешок и немного в нем покопавшись, он вынул прибор, в котором современный читатель узнал бы бесконтактный тестер. Нацепив пару пластмассовых наушников, Мартынов стал делать кругообразные движения левой рукой с зажатым в ней тестером. Обследовав каждый квадратный сантиметр участка стены, в которую был вмурован сейф, он отмечал куском мела металлические предметы, оказавшиеся под штукатуркой: тонкую водопроводную трубу, несколько гвоздей и пару стальных креплений; к его разочарованию никаких медных токоносящих жил вокруг объекта не обнаруживалось. «Что же выходит? Сейф не защищен? Не могу поверить,» медвежатник в усталости присел на краешек стула. «Часовые на посту — это вся его охрана?» стоящий рядом Глебов удивленно развел руками. «Трудно в это поверить. Попробуйте изменить чувствительность и диапазон настройки,» посоветовал случайно вошедший в кабинет Ниязов. Обыск, который он проводил в соседней комнате был завершен, содержимое шкафов и полок, вываленное на пол, мешало ходить; понятые сидели за письменным столом и перечитывали протокол осмотра места происшествия и всех найденных улик; не должно быть не допущено ни одной ошибки прежде, чем они подпишут этот важнейший для следствия документ, разоблачающий троцкисто-фашисткий заговор. Растерявшийся медвежатник бросил беглый взгляд на Ниязова и, до отказа повернув ручку на панели, начал поиск заново. Прошло несколько мучительных минут. Его полное лицо выражало терпеливое страдание, обильный пот орошал его лоб, через приоткрытый рот вырывалось шумное дыхание. «Есть!» Oн поправил наушники. «Это здесь,» присев на корточки, Мартынов начертил линию, подходящую к сейфу снизу со стороны пола. «Наконец-то!» оживился Глебов. «Создайте нам условия,» обратился он к Ниязову. «Могли бы вы затворить дверь и не выпускать понятых пока мы не закончим?» Его коллега понимающе улыбнулся и на цыпочках вышел в коридор. Пыхтя и морщась, Мартынов встал на колени и, стамеской отколупал штукатурку, обнажив тонкий телефонный провод, прикрепленный стальными скобками к грязно-серому кирпичу. Острым ножичком он зачистил изоляцию и прикрутил шунт. «Должен ввести в заблуждение их станцию наблюдения или как они ее там называют,» с трудом поднявшись, Мартынов в изнемождении уселся на стул. Откинув голову назад, он закрыл глаза, его мучила жажда, сердце колотилось и давило в груди; волны паники накатывали на него, вдруг он не справится с заданием? «Попробуйте нашатырь,» Глебов протянул ему пузырек; готовясь к операции, он продумал все возможное и невозможное. Тот с благодарностью вдохнул прожигающее зелье, а также жадно выхлебал стакан воды, который Глебов наполнил из графина министра Устинова; несколько капель случайно упали на лежавший рядом блокнот с карандашными записями Дмитрия Федоровича. Мартынов приходил в себя. Серая мгла разошлась; тошнота отступила. «Теперь лучше, теперь вижу и слышу, теперь приступаем,» он поднялся на колеблющихся ногах и, наклонившись, приложил ухо к дверце сейфа. Внутри царила глухая тишина; Мартынов слышал только собственное сердцебиение. Броня и замки хранили вверенные им тайны и не готовы были легко уступить, но недаром его прозвали в Нью-Йорке «the safecracker», Мартынов заслужил свою славу. Достав из мешка связку инструментов, он вставил в замочную скважину шлицевую отвертку и, поколдовав со второй, третьей и четвертой отмычкой, вталкивая их одну за другой в замок, сумел повернуть барабан. Его чувствительные уши услышали шорох сдвинувшегося болта. «Ключевой замок устранен; теперь начинаем разгадывать кодовый,» с оттенком гордости отрапортовал он Глебову, который сидел за столом, обхватив голову руками. Куча искуренных папирос наполняла объемистую пепельницу. У них оставалось только три часа до начала рабочего дня. В окно Мартынов заметил, что небо над городом стало светлеть. На другой стороне площади погасли уличные фонари, проехало такси с зеленым огоньком, на тротуаре появился первый пешеход. C газетным свертком под мышкой, он исчез в подъезде, громко хлопнув тяжелой дверью. Ослабевшее эхо докатилось до обитателей кабинета и пробудило грезившего наяву Глебова. Он вскочил и, скрестив руки на груди, попытался унять волнение. Тем временем медвежатник, ссутулившись и раскинув руки, не замечал бега времени, погруженный в свои вычисления. Его тонкие пальцы вращали циферблат, ища малейшее сопротивление, его чуткие уши искали едва уловимые щелчки сцепных колес, но все было тщетно, запоры не поддавались. В дверь бочком вошел Ниязов и вежливо спросил, «Куда девать понятых? Они просятся домой.» «Заприте их в том же помещении, где они сейчас находятся и выключите телефон. Утром их найдут,» распорядился Глебов. «Как дела?» Ниязов с тревогой взглянул на медвежатника. «Я испробовал все сочетания,» Мартынов отвел взгляд; он выглядел очень усталым: глаза ввалились, лицо побагровело, на лбу пульсировала голубая вена. «Бывает, что код записывают на листочке бумаги, чтобы не забыть, и прячут где-нибудь рядом. Давайте проверим письменный стол,» предложил Ниязов. Бессонная ночь никак не повлияла на него, он как и прежде был бодр и энергичен. Все втроем со стуком начали выдвигать ящики, один за другим, но ничего, кроме вороха лежалых газет и журналов не обнаружили. «У меня есть идея,» Глебов задумчиво потер подбородок, «Министр открывает сейф каждый день. Человек он немолодой и код должен быть очень простым; наверняка он его заучил на память. Попробуйте дату его рождения. Кто-нибудь помнит, когда родился Устинов?» «17 октября 1908 года,» выпалил энциклопедически образованный Ниязов. «Феноменально,» ахнул Глебов. «Сейчас мы проверим. Иван Павлович, будьте добры, наберите 17-10-19-08.» В мгновение ока пожухший медвежатник, набрал указанную комбинацию, повернул циферблаты, сильно дернул ручку, но сейф не уступал. «С тем же успехом кодом могут быть даты рождения его жены или детей. Кто это может знать?» Мартынов отчаивался. «Остается крайнее средство — сверлить броню. Это шумно и долго, но другого выхода нет!» Понадобилось содержимое чемодана, доставленного его помощником. Мартынов извлек оттуда внушительного размера электрическую дрель и вставил в зажимной патрон тонкое сверло с алмазным наконечником. Адаптер был включен в розетку возле плинтуса; желтый провод соединял адаптер и мотор. Выбрав точку сверления рядом с осью циферблата на кодовом замке, медвежатник сделал зарубку в металле и, перекрестившись, приступил к работе. Невыносимый скрежет сверла заполнил помещение. Он раздирал уши и проникал на нижний этаж, к счастью пустой в этот час; он взбудоражил вахтеров, запертых в соседней комнате. Касьянов вскочил со стула и прислушался. «Говорил я тебе, что не настоящие они чекисты — уж шибко вежливые. Я в понятых с семнадцатого года хожу — много видал. Не по порядку это,» вздохнул он, хлопнув по плечу зевающего Петровича. «Теперь что-то бурить взялись. Ан метро роют? Сообщить куда надо требуется.» Он подбежал к письменному столу и схватил телефонную трубку; гудка в ней не было. Он рванулся к двери — и она была заперта! Касьянова прошиб холодный пот. «Караул!» завопил он во всю мочь. «Погибаем! Вышибай стекло, Петруха, ори громче, авось кто-нибудь услышит!» Конспираторы, находящиеся в кабинете Устинова, ничего не подозревали, они были поглощены работой. Только что Мартынову удалось пробить отверстие в обшивке и, вставив туда эндоскоп, он наблюдал внутреннее состояние кодового замка. Поворачивая циферблат, он рассмотрел бороздки, одну за другой, и вскоре открыл сейф. Он был наполовину полон папками с грифом «совершенно секретно». Не оставалось времени для восторгов и рукопожатий. Крики вахтеров действовали на нервы. Переложив содержимое в брезентовый мешок, среди которого оказалась пачка крупных банкнот и пистолет ТТ в кобуре, заговорщики помчались вниз по лестнице. «Взяли все!» выкрикнули они, завидев слоняющегося в вестибюле Сергея. «Освобождай машину! Уходим!» Сергей сделал знак рукой и вышел наружу. Предутренняя свежесть взбодрила его. Солнце еще не поднялось, но небо быстро светлело, появились перистые облачка. Шелестя шинами и блестя огнями, площадь пересек первый троллейбус. В его полупустом салоне пассажиры дремали, уткнувшись в свои газеты и книжки. Серые фасады зданий с глазницами черных окон выстроились вокруг. Как молчаливые свидетели они смотрели на происходящее, но не могли вмешаться. Лакированный корпус эмки, запаркованной у подъезда, лоснился от росы. Маша, сидевшая за рулем, улыбнулась увидев своего мужа. Позади нее бесформенные головы арестованных часовых неподвижно склонились на бок, их плечи поникли. Сергей открыл дверку и скомандовал им выйти. Спотыкаясь, парни исполнили приказание, но проковыляв несколько шагов, уселись на мостовую. Сатиновые мешки закрывали им головы, ткань возле их ртов намокла и обвисла, как будто задержанные пытались ее жевать. Бедные ребята вертелись, что-то мычали и им было очень неудобно на холодном, влажном асфальте. Издалека сверху утренний ветерок доносил отчаянные вопли Касьянова и Петровича. Что они кричали было совершенно непонятно, расстояние и эхо искажали звуки. Обойдя преградивших им путь беспомощных бедолаг, взломщики заняли места в автомобиле. Маша повернула ключ зажигания, мотор заработал, медленно и плавно они стали отъезжать. Помпезный вход с гербом СССР остался позади, когда внезапно наперерез выскочила патрульная победа ведомственной охраны. Ловко сманеврировав и взвизгнув тормозами, она преградила им путь. В салон машины набилось множество озлобленных военных; с их закушенных губ срывалась белая слюна, сузившиеся глаза источали ярость; один из них, с погонами капитана, выпрыгнул с переднего сиденья и побежал к эмке. Он был высоким, среднего телосложения, высокомерным красавчиком. В левой руке он держал пистолет, правую вытянул вперед, требуя документы. «Что вы здесь делаете? Куда направляетесь? Кто там кричит? Почему связанные часовые на мостовой?» Между тем его подчиненные, выбравшись из победы, рассредоточились вокруг, каждый нацеливая свое оружие. Сергей находился на переднем сиденье, между колен его был зажат ППШ-41. Выхватив автомат, он дал длинную очередь, повалив капитана и нескольких из его команды. Грохот был ужасающим. На автобусной остановке напротив забилась в истерике беременная женщина, от страха дунул в свисток обалдевший милиционер, остервенело забрехала чья-то собака и взлетела в воздух испуганная стая воробьев. Маша, вдавив до предела педаль газа, круто объехала препятствие и понеслась по Китайскому проезду. Вслед им раздавались выстрелы; пули разбили заднее стекло, осколки впились в Машину шею, охнул от боли раненый Мартынов, Глебов зажимал окровавленное плечо; вдалеке завыла сирена. «Не так быстро. Сюда,» Глебов нашел в себе силы давать указания. Они внеслись в пустынный, безмятежный двор трехэтажного лечебного заведения. В окнах мелькал бледный электрический свет, за волнистыми стеклами кое-где высовывались любопытствующие физиономии, обшарпанная и широкая входная дверь была чуть приоткрыта. «Сюда,» продолжал направлять их вождь. Маша послушно выполняла маневры. «Здесь.» Беглецы остановились за колонной фургонов скорой помощи. Автомашины находились тут всю ночь. Их белые борта с красными крестами сияли после недавнего дождя. В кабинах было пусто, шоферов и механиков вызвали на производственную летучку. «Все выходим. Следуйте за мной.» Глебов вышел первым, вытащив из-под сиденья машины железный лом. «Возьмите,» обратился он к Сергею. «Боюсь с поврежденным плечом мне не осилить.» Он подвел свою группу к канализационному люку, угнездившемуся между стеной больницы и замшелым бревенчатым флигелем. «Сергей Павлович, открывайте. Там наше спасение.» Сергей недоуменно взглянул на него. Глебов был плох, весь пожелтел, кровь просачивалась между его пальцев, с трудом он зажимал свою рану. «Мы попробуем уйти от погони через водостоки. У меня есть карта. Не откладывайте. Поднимайте.» Сергей вставил наконечник ломика в чугунный паз. Крышка со скрипом приподнялась. «Полезайте,» подтолкнул он Мартынова, «Я ухожу последним.» Один за одним смельчаки спустились в подземелье. Стоя на скобах, двумя руками Сергей ухитрился уложить над собою чугунный кругляк. Утренний свет померк; не успели они оглянуться, как их окружила кромешная тьма. «Куда дальше?» гулко раздался голос Ниязова.

Проиcшествие в министерстве вооружения прозвучало как удар вечевого колокола; в партийно-правительственном аппарате начался переполох; советские бонзы срочно слетались в Кремль. Конечно, до газет эти сведения не допустили, но в высших кругах смятение началось превеликое. Оснований для беспокойства было достаточно: попахивало политической близорукостью, обвинениями в халатности и подозрением в измене. За такие дела исключали из партии и давали расстрел; но если уж очень повезет, то оставляли в живых, правда отлучив от касты «небожителей». Провинившихся возвращали в ряды простых смертных, открепив от закрытых магазинов и распределителей; в дальнейшем их переводили на незначительные должности в тьмутаракань. Взволнованному начальству грезились кошмары; ответственным лицам угрожало судебное расследование; ведомственную охрану в тот же день расформировали, заменив курсантами из училища Ф.Э. Дзержинского — тяжело вооруженные, гусиным шагом маршировали они вокруг здания — завидев такую напасть прохожие испуганно шептались, «Батюшки-светы! Неужто опять война?» Гудели провода, трещали телефоны, сновали курьеры, сбивались с ног запыхавшиеся нарочные. В семь утра о факте вооруженного ограбления было доложено Берии, в семь тридцать — Устинову и в два часа дня — тов. Сталину. В то раннее утро разомлевший Лаврентий Палыч нежился на мягкой перине в спальне своего особняка на ул. Качалова. Патефон тихонько наигрывал Мерцхало, в вазе на тумбочке у изголовья красовался букет алых роз, их нежный аромат смешивался с запахом свежесваренного кофе, горячих булочек и французских духов. Телефонный звонок грубо прервал его экстаз. Отодвинув прелестницу, вчера выписанную из провинции для любовных утех, он прорычал в трубку, «Через пятнадцать минут выезжаю. Следователем по этому делу назначаю Шрагу. Он диверсантов хоть из-под земли вытащит. Жду новостей. У меня все.» Ночной отдых ему посмели испортить. Проклиная все на свете, Лаврентий Палыч коротко выругался и с грохотом брякнул телефон. Поспешно одевшись, вскоре он был в машине на пути в Кремль.

В приемной министерства внутренних дел яблоку негде было упасть. Гудело как в погожий день на пасеке. Помещение было забито людьми в генеральских мундирах. Не совсем так, между ними мелькали несколько расторопных полковников и даже одна заплаканная немолодая дама приткнулась на бархатной софе. Помятое розовое платье плохо сидело на ее расплывшейся фигуре, ее светло-серые глаза смотрели наивно и удивленно, наспех накрашенные губы плотно сжаты, лоб хмурился, из сумочки в ее руках высовывалось ходатайство об освобождении ее мужа, маршала Советского Союза, арестованного неделю назад. Адвокат, составивший это прошение, появиться с ней не рискнул, боясь оказаться там же, где сейчас «чалился» ее супруг. Но это было досадное исключение. В остальном здесь были все свои. «Кто ее пропустил?» ворчали между собой генералы и не желая замечать растерявшуюся женщину, поворачивались к ней спиной. «У нас в ГУЛАГе таких пруд пруди,» бормотали они, сердечно пожимая друг другу руки. Все они были здесь друзья-приятели, заплечных дел мастера, познакомившимися за годы «работы» в Управлении и регулярно видевшимися на квартальных совещаниях. Каждого из них привело сюда предложение или просьба; просьбы и предложения были разными, но суть их была всегда одинаковой — как можно больше выжать из населения труда без увеличения затрат на его содержание. За это рвение-старание о благе своего государства ожидали они от руководства премий и похвал. Вот, например, встретились здесь на вощеном паркете два закадычных приятеля, К.Л. Дундуков и Л.К. Сундуков. Оба десяток лет как в генералах ходили, оба комсомольцами в гражданскую кровь проливали, оба в годы великой отечественной в тылу победу «ковали». Правда, один «ковал» ее в Воркуте, а другой — в Караганде, но делу это не мешало. Переписывались, семьями дружили, вместе в Крым и на Кавказ в отпуска ездили. «Ну, как ты, с чем пожаловал?» вякнул Дундуков, дородный, мордастый дядька с проседью в густых волосах. «Больше заключенных требуется,» брякнул Сундуков, тощий как жердь, угрюмый верзила. «Цели у социализма грандиозные, но рабсилы не хватает. Буду просить министра увеличить аресты. Прошлый раз мне отказали, говорят, что полстраны уже сидит, а мы все не насытимся. Я думаю, что неправильно это. Для того мы атомную бомбу изобрели, чтобы победить страны капитала и там начать массовые посадки. Вот нам с тобой малина будет! Всех к ногтю прижмем!» «А у меня в лагере один чудак — академик полет на луну выдумал и чертежи ракеты-носителя составил вместе с жизнеобеспечивающим блоком; не надо говорю я ему, ты что-нибудь практичное изобрети. И изобрел. Большой проект состряпал: рассчитал как пробурить земной шар насквозь и выйти на другой стороне врасплох для классового врага. Нападем мы на них с тыла с пушками, танками, самолетами и развевающимися знаменами,» оживленно жестикулировал Дундуков. «Я его одобрил и в премию буханку хлеба выписал. Пусть кушает на здоровье. Такой проект надо хранить в тайне и передать нашей армии. Вот я и приехал в Москву, чтобы предложить. Уверен, что теперь мировая революция не за горами!» Довольные собой, оба генерала захихикали. Затесался в эту компанию и Monsieur Dumouchel, корреспондент французской газеты La liberté, томный юноша с подведенными синей тушью глазами. Битых три часа околачивался он в приемной, нервно выкурил полпачки дамских сигарет, ожидая интервью с министром внутренних дел, а тот никак не шел. Издатель парижской газеты, пославший его в СССР, так напутствовал журналиста, «Расскажите нашим читателям о благородной миссии страны победившего социализма, о ее борьбе за освобождение человечества от гнета землевладельцев, заводчиков и биржевых дельцов, о торжестве марксистко-ленинских идей.» Внезапный колокольный бой волной прокатился по залу; массивные напольные часы оглушающе прозвонили полдень; присутствующие в испуге вздрогнули, разговоры смолкли и наступила глубокая тишина. В ней отчетливо слышались быстрые шаги; они неумолимо приближались, вместе с ними нарастал ужас; двойные двери резко распахнулись и явился он… Над описанием внешности Лаврентия Палыча Берии достаточно потрудились художники, поэты, прозаики и музыканты, повторяться будет излишне; человечеству осталось множество фотографий этой уникальной личности — душегуба и убийцы, превзошедшей в жестокости величайших злодеев мира. Но в 1952 году о приговоре истории еще никто не знал; Лаврентий Палыч был на вершине могущества и славы. Он был и министром, и маршалом, и орденоносцем, и лауреатом. До краха ему оставался один год, но его современникам существующий порядок представлялся незыблемым и вечным. Его боялись и почитали. «Всем ждать!» раздраженно отрубил он, оставляя без внимания восторженные аплодисменты. «Первым делом мне нужен Шрага!» Почтительно склонив головы и затаив дыхания, толпа сановников расступилась. Поступь «небожителя» была тверда и горделива, модный костюм от парижского закройщика обхватывал упитанное тело, из-под пенсне яростно горели колючие глаза, он не хотел замечать угодливыx подданных. Строгий и недоступный, Берия прошел в свой кабинет и занял место за столом, начав просматривать утреннюю почту. За ним юркой змейкой проскользнул щуплый человечек с кучерявыми волосами, за которые в детстве его дразнили Пушкиным. Но то было в детстве, а сейчас Борис Николаевич Шрага в свои 40 лет стал уважаемым человеком, легендарным сыщиком, милицейским полковником, грозой воров и бандитов. Его колеги по МУРу не уставали восхищаться его внутренней силой, быстрым умом и кипучей энергией; несомненно Шрага был мастером своего дела. Дойдя до середины кабинета, он скромно остановился, ожидая, когда начальство соизволит обратить на него внимание. «Докладывай,» глаза хозяина смотрели мимо; он отшвырнул письмо, бледные ручки его сцепились в замок, холеные пальчики сжались и побелели. «Был, осмотрел, допрашивал очевидцев. Сильно они напуганы, тов. министр, особенно часовые. День, другой им нужнo, чтобы очухаться, тогда больше вспомнят.» «Создай им условия,» милостиво согласился Берия. «Есть создать условия, тов. министр,» от усердия Шрага дернул острым подбородком вверх. «Продолжай, не тяни. Сколько бандитов было?» «Вахтеры и часовые видели только двух, но думаю, что их было гораздо больше.» «Не говори загадками. Что они унесли?» «Кабинет тов. Устинова сильно раскурочили. Дмитрий Федорович расстроился и сказал, что из сейфа взяли его пистолет, 100 тысяч рублей и все до одной папки с военными секретами.» «Уголовникам военные секреты не нужны. Это шпионаж. Возможно придется подключить ведомство Игнатьева. Но это еще неточно,» рассуждал вслух Берия. «Что еще узнал? У тебя было целое утро.» «Стрельба была на рассвете. Убиты капитан Сивухин и лейтенант Греков. Двое гебешников было ранено.» «Ну, а бандиты?» «Бандитов преследовали. Они укрылись в канализационной трубе во дворе больницы имени тов. Луначарского. Пытаясь уйти от возмездия преступники отстреливались, были ранены и оставили за собой пятна крови. Кровь послали в лабораторию. Установили, что принадлежит, по крайней мере двум разным лицам. Более того. Мы продолжили преследование и вошли в трубу. Там мы нашли труп мужчины 50-и лет без документов. Смерть наступила недавно от ранения в область позвоночника. Скончался от пули, выпущенной с большого расстояния из пистолета Макарова, вероятно одним из сотрудников МГБ.» «То есть неизвестный причастен к ограблению?» «Не сомневаюсь. Во рту его обнаружены зубные коронки и протезы явно не советского производства. Белье на нем тoже иностранное.» «Час от часу не легче. Это точно?» Берия покрутил головой. «Вряд ли это наш дипломат, скорее всего заграничный гастролер. Проверьте все иностранные консульства. Не было ли заявок об исчезновении их граждан?» «Уже сделано, тов. министр. Во Владивостоке пропал заместитель японского военного атташе. До этого у него наблюдался бурный роман с гражданкой Воздыхаевой 18-и лет.» «А что умерший похож на японца?» «Никак нет.» «Тогда это не он. Что еще?» «Британское консульство в Архангельске сообщило об исчезновении моряка с сухогруза Lord Nelson. Я затребовал фотографию пропавшего. Документы будут доставлены ко мне завтра утром.» «Это может быть он. Я бы не спешил с выводами, что это шпионаж. Пусть дело пока побудет у нас, в МВД. Игнатьев еще слишком молодой, может напутать. Используй собак. Я дам тебе любые ресурсы, но максимум через неделю ты должен поймать негодяев.» «Так точно, тов. министр. Осмелюсь доложить, что взвод кинологов был задействован с самого начала. Однако овчарки теряют след из-за воды в туннелях. Но бандиты в отчаянии. Неподалеку от трупа мы нашли лужу свежей крови и обрывки бинтов. Они делали перевязку. Далеко не уйдут.» «Что предлагаешь?» «Расставить посты наблюдения возле каждого колодца в Москве и Московской области. Где-то они выйдут, а мы иx цап!» Шрага хлопнул ладонями, как будто ловил мух. Его бледные губы растянулись в подобие улыбки; почерневшие, крошащиеся зубы оскалились. «Не представляется возможным. У меня не хватит сотрудников.» «Тогда давайте запаяем все колодцы. Бандиты никогда не смогут вылезти на поверхность.» «Мне министр металлургии столько олова не отгрузит.» Берия умолк и задумался, подперев кулачком подбородок. «Запаять часть колодцев… На это олово найдется. Оставим открытыми колодцы возле вокзалов. Прояви инициативу. Не жди у моря погоды. Спусти под землю в районе железнодорожных узлов 10–12 патрулей. Дай им фонари и автоматы. Соедини их со штабом телефонной связью. Имей в виду — они мне нужны живыми! Куда же им деться? Там возле вокзалов мы их и сграбастаем. Смотри, не упусти…» Берия злобно погрозил пальцем.

Подземные пустоты существуют не только под Москвой. Их причудливые переплетения тянутся на десятки километров под Парижем и Римом, Мадридом и Антверпеном, Киевом и Одессой. Порой они уходят на сотни метров в глубину, где в сырости, тишине и мраке, существует особая флора и фауна; но в отличие от заграницы, в СССР 1950-х годов их не показывали туристам, но запирали от посторонних, за исключением, конечно, метро. Чего только не было нарыто за 800 лет существования Москвы! Там помимо всем известного метрополитена, 200 лет назад были прокопаны и облицованы кирпичом коллекторы, которые до сих пор содержат воды протекавших в центре столицы речек и ручьев; там 300-летние секретные туннели соединяют подвалы знаменитых монастырей; там полуобвалившийся «тайницкий» ход выводил царскую семью из Кремля на берега Клязьмы; там и бомбоубежища со складами, оставшиеся после великой отечественной войны, но главным образом грунт изрыт всевозможными водостоками. Большое количество предметов, оставленных в подземных комнатах, гниет, разрушается и ржавеет. Никому нет больше дела до бесхозного имущества. Казалось, люди навсегда забыли о сумеречных и зловещих катакомбах под домами, улицами и площадями своего города. Именно в этих лабиринтах попытались спастись наши герои. Доведенные до отчаяния, уставшие и голодные, оглохшие от лая собак, они уже потеряли одного бойца, а двое других нуждались в медицинской помощи; особенно пострадал Глебов, он ослабел от потери крови и с трудом брел, покачиваясь и поддерживаемый своими спутниками. Маша выглядела немного лучше: на привале Сергей успел вынуть осколки стекла из ее шеи и перебинтовать царапины. Источником освещения служил карманный фонарик Глебова — их вождь был одарен исключительной проницательностью; много дней и ночей задолго до начала операции он обдумал и рассчитал все, что мог предугадать его блестящий, но тем не менее ограниченный человеческий ум. Трудная досталась Глебову жизнь. Заканчивал он войну подполковником Советской армии, когда в 1945 году за неуместный анекдот, рассказанный в неподходящем месте, был разжалован в рядовые и осужден на 25 лет каторжных работ. На пути в Сибирь бежал с этапа, скрывался под чужим именем, на счастье свое встретил русских патриотов, они приютили его и обогрели; с той поры работал он, выполняя задания РОВСа. Так и не узнал, сердечный, что сталось с его старой семьей, ночами во сне они являлись ему; а новой семьи заводить не хотел. Бросала его горемычная судьба, как перекати поле, от Бреста до Туркестана, и не оставалось ему места на земле, где преклонить свою скорбную головушку. Стиснув зубы и преодолевая ноющую боль в плече, уводил Глебов свою группу от погони. Труба была тесной и проходила неглубоко, шли они опустив головы, но сквозь слой асфальта в уши им проникал шум большого города: свистки милиционеров, гудки автомобилей, скрежет трамвайных колес и возгласы людей. Неожиданно раздался лязг и далеко впереди от них в трубу ворвался широкий сноп солнечных лучей. Он был так ярок, что беглецы на мгновение зажмурились. Погасив фонарик и остановившись, они пытались понять, что происходит. Гибкий силуэт человека проворно спустился внутрь, прислушался, осмотрелся и вылез обратно. Эхо захлопнувшегося люка прокатилось по трубе и опять навалилась темнота. Донесся оглушающий стук кувалды. «Они нас заколачивают,» высказался Ниязов. «Возможно, что это их план. Нам следует свернуть отсюда и искать выход к Неглинке,» объяснил Глебов. «Если найдем, то пойдем вдоль нее. Неглинка сбрасывает свои воды в Москву. Там мы сможем выбраться наружу, если выходная решетка ослабла и заржавела.» «А если нет?» в голосе Маши звучала досада. Она изрядно измоталась за прошедшие сутки, шею саднило, она была раздражена и еле держалась на ногах. «Будем искать другие пути,» поджав губы, Глебов отвернулся и поманил всех за собой. Вскоре они подошли к штольне и свернули в нее. Проход был узкий и невысокий; шли наклонив головы, их плечи задевали шершавые стенки; с низкого свода свисали проросшие корни, их влажноватые жгуты касались макушек, ушей и лбов. Ниязов шел впереди с фонариком в руке, левой рукой он раздвигал разрастания; потревоженные, они с шелестом возвращались в исходные положения. За ним следовал Глебов, за Глебовым Маша, Сергей замыкал шествие. Под ногами хлюпала мокрая грязь, из небольших дренажных отверстий по бокам сочилась влага, было душно и не хватало воздуха, от их дыханий вырывался пар, казалось, что время остановилось и нет их страданиям конца. Внезапно Ниязов застыл как вкопанный; шедшие позади, с трудом сохранили равновесие и чуть не попадали на него. Десятки пар злобных глаз горели и перемещались во мраке впереди; их становилось больше и больше; они подскакивали, делали выпады и крутились волчками. Лишь за несколько шагов Ниязов рассмотрел противника. Стая раскормленных крыс, угрожающе попискивая, понемногу подбиралась к людям, вторгшимся в их заповедный предел. Мнгновенно расcтегнув кобуру, Ниязов выхватил свой пистолет и выстрелил. Этого оказалось достаточно. Крысы бросились наутек, оставив на цементном полу труп убитого сородича. Путешественники с опаской переступали через него. Крыса была величиной с собаку; кровь, пульсируя, вытекала из ее головы. Наконец штольня перешла в вполне современную бетонную камеру, высокую и просторную; где-то отчетливо журчала вода. Пол был покрыт слоем влажного ила, их сапоги увязали по щиколотку в липкой массе. Высокий порог преграждал беглецам дальнейший путь. Позеленевший и скользкий, он блестел в свете фонаря. Препятствие почти достигало потолка. Помогая и подсаживая друг друга, они перелезли через него. Особенно плохо пришлось Глебову. Его тащили Сергей и Ниязов, Маша подталкивала снизу. Оказавшись на гребне, Глебов замолк и перестал отвечать на вопросы. Прошло полчаса, пока он пришел в себя и нашел силы спуститься. Было решено устроить привал. Из вещмешка появилась плитка шоколада и фляжка с коньяком. Передавая драгоценный запас из рук в руки, путешественники рассматривали странное место, в которое их занесла судьба. Монументальный арочный коллектор простирался по обе стороны бетонной площадки, на которой приютились наши герои. Свет фонарика был бессилен проникнуть в его таинственную глубину, скрытую вечным мраком. Сырой воздух был наполнен отдаленным рокотом водопада. Поток был быстрым и уносился вдаль. Пологие берега обрамляла пестрая канва городского мусора: бумажные стаканчики, фантики от конфет, обрывки газет и груды побуревших листьев. В пятне света сверкали капельки влаги, стекающие с торцов негабаритных кирпичей, из которых 200 лет назад было сложено русло этой подземной реки. Течение и монотонный шум завораживали. Утомленные и осоловевшие, наши путешественники удобно разлеглись и постепенно замолкли; их сморил сон. Прошел час, другой, третий… В кромешной тьме неслась река и только сладкие причмокивания, невнятные бормотания и легкое сопенье могли указать на их бивуак. Глебов очнулся первым и приподнялся на локте. Он почувствовал бешеную тревогу; она исходила непонятно откуда. В мгновение ока с него слетела дремота; рука его схватила оружие. «Чую опасность,» толкнул он в бок Ниязова, слегка похрапывающего рядом. Ниязов был его старый товарищ, вместе они прошли через много передряг; тот знал, что интуиция не обманет бывалого офицера. Оба вскочили, прислушиваясь. «Да нет, все спокойно, ложная тревога,» привстал пробудившийся Сергей, но тут же осекся; его прошиб холодный пот. Бесплотные эфемерные голоса перекликались в лабиринтах. Они приближались; по потолку камеры, из которой недавно пришли беглецы, скользнул яркий блик света. «Никому не двигаться. Нас услышат,» прошептал Глебов. Их отделяла только перегородка. За ней слышался топот сапог, невнятный разговор и поскуливание собаки. «Вот след, честное слово, тов. лейтенант!» раздался азартный молодой голос. «Полезай на стену, Пастухов, и посвети, я тебя поддержу,» ответил ему густой бас. Раздались возня, кряхтенье и отборный мат. Из-за стены показалась голова солдата в пилотке. Упершись локтями о гребень, сопя и пыхтя, он водил по сторонам луч своего фонарика; его автомат был в правой руке. Поочередно озарил он кирпичную арку, поблескивающую под ней мутную реку, замусоренные ее берега и глинистый край площадки, на которой застыли с оружием в руках наши герои. Маше случилось быть впереди всех. Широко расставив ноги, с автоматом наперевес она из темноты целилась в краснопогонника. «Найдет или не найдет?» бешено колотилось ее сердце. Толчками и рывками луч неуверенно приближался и уходил в сторону, кругами и зигзагами, взад и вперед, как будто солдат разыскивал и не знал, что искать, увлекшись увиденной картиной подземелья. Вдруг луч дернулся влево, коснулся кончиков Машиных сапог, потом передвинулся выше и выхватил из мрака всю группу! «Нашел! Здесь они!» вырвался из груди гебешника торжествующий крик. Залп из четырех стволов не позволил ему договорить. Он провалился вниз вместе со своим фонарем. Ниязов бросился вперед и, прижавшись к стене, сноровисто перебросил через нее лимонку. Последствия были ужасающи. От грохота заложило уши. Красная вспышка затмила все. Осколки хлестнули по бетону. На той стороне все затихло, лишь слышалось поскуливание раненой собаки; но свет не погас; оба фонаря уцелели и, брошенные в ил, продолжали светить. «Пойду посмотрю,» рванулся было Сергей, но Глебов остерег его. «Ни в коем случае. Они могут быть контужены и застрелят тебя. Быстро уходим!» Повернувшись, он решительно ступил в русло, остальные последовали за ним. Было неглубоко, гораздо ниже колен, но сильное течение тащило с собой и приходилось упираться. Сияние двух оставленных позади фонарей ослабевало по мере продвижения вниз; оно тускнело, становясь едва различимым, а потом и вовсе пропало. «Друзья мои,» на удивление бодрым голосом высказался их вождь. «Вы отдаете себе отчет, что после обильных дождей, русло, в котором мы находимся, затопляется выше наших голов? Нам очень везет. Надеюсь, что пока мы блуждаем, в Москве не выпадет осадков.» Эхо отразилось от липких стен и гулко вернулось к ним, несколько раз повторяя «осадков». Между тем коллектор раширился, раздвинулся в стороны, в кирпичной кладке появились другие тоннели, из которых вырывались клокочущие и пенистые массы помоев. Рев закладывал уши, несущаяся лавина влекла путешественников с собой к водопаду. Он был неподалеку; над ним стояло облако брызг; там с грохотом река низвергалась вниз. «Не приближайтесь! Слишком опасно!» пересиливая шум, прокричал Глебов. «Уйдем отсюда! План придется изменить!» Изо всех сил напрягая мышцы ног, цепляясь руками за неровности стен, они выбрались на берег и присели на кучу сырого мусора. Запах был омерзительный, но они потеряли способность замечать. Немного обсушившись, беглецы заметили прикрепленную к стене металлическую лестницу, уходящую в отверстие шахты на потолке. Глебов облокотился о ржавую перекладину. «Скажу вам откровенно, друзья мои, но я не знаю, что делать дальше. Мы убедились, что коллектор в Москву-реку непроходим. Возможно, что есть другие проходы, но мне они неизвестны.» Он достал из кармана карту и развернул ее. Сгрудившись вокруг, все вместе пытались понять схему лабиринта. Блики и зайчики освещали их чумазые лица, к испачканной одежде прилипла грязь, но руки их сжимали оружие; они не сдавались. «Мы вероятно здесь, но я не ручаюсь.» Глебов указал пальцем точку на карте. «Если мы действительно здесь, то эта шахта соединяется с системой кондиционирования воздуха в двухэтажном здании над нами. У меня обозначено, что там находится завод по производству боеприпасов. У нас нет выбора; попробуем пробраться туда.» «Я посмотрю,» вызвался Сергей. Возражений не последовало и он, как кошка, зажав фонарик в зубах, вскарабкался на 30 метров и добрался до железного люка, перекрывающего дальнейший путь. Сергей толкнул его, но старое железо не поддавалось. Упершись ногами в скобы, спиной в препятствие, Сергей напрягся изо всех сил — замок не выдержал, заскрипел и уступил — дверь, жалобно брякнув, откинулась и он оказался в запыленном, заброшенном помещении. Остатки разобранных электромоторов и механизмов, откупоренные жестяные банки и десяток бутылок зеленого стекла были разбросаны на столах. За проволочной сеткой в стене проступали лопасти большого вентилятора. Судя по закопченному потолку, когда-то здесь был пожар. На полу валялись замасленные тряпки, погнутое оцинкованное ведро и бумажный мусор. Низкая дверца напротив была приотворена, за ней открывался коридор. Сергей подошел ближе, просунул голову внутрь и посветил в проход. Оттуда тянуло чистым, прохладным воздухом. Волна надежды захлестнула его. Торопясь поделиться хорошей новостью, он подошел к люку. Его друзья, задрав головы, стояли на дне, ожидая вестей. Сергей помахал и спустился вниз. «Тот проем может вывести нас на поверхность,» передавал он увиденное. «Но туда нелегко забраться. У вас плохо действует левая рука,» Сергей с состраданием обратился к Глебову. «Мы поможем вам.» «Ничего, я матерый волк. Залезу сам,» бравировал тот. «Если вы сорветесь, то погубите не только себя, но и поставите под удар всю нашу операцию. Мы не будем знать как поступать,» неожиданно заявил Ниязов. «Сергей и я поднимем вас на поясных ремнях.» Поколебавшись, Глебов согласился, хотя несмотря на ранение, он вполне мог передвигаться, антибиотики сбили ему жар. Петля, которую смастерили из трех ремней, поддерживала его торс; через десять минут его втащили наверх. «Не понимаю, что могло здесь быть? Механическая мастерская?» недоумевала Маша, переворачивая металлические детали, разбросанные на столе. «В шкафу сохранились инструменты,» сделала она открытие, раскрыв фанерные дверцы и указав на наваленные на полках изношенные и зазубренные орудия производства. «По всей видимости их оставили за ненадобностью,» в изнеможении Глебов прислонился спиной к сетке воздухозаборника. Несмотря на перевязки и лекарства, рана мучила его. Покой, хорошее питание и постельный режим, вот что ему требовалось, но эту роскошь приходилось откладывать до лучших времен. От голода и боли у него кружилась голова, но стиснув зубы, он молча терпел. На нем лежала ответственность за операцию и соратников. Между тем, в комнату вернулись Сергей и Ниязов. Они исследовали коридор, но ничего обнадеживающего не обнаружили. «Проход перекрыт толстой стальной дверью,» докладывал Сергей. «В ней нет даже замочной скважины.» «За дверью слышны женские голоса и шум машин,» поделился своими впечатлениями Ниязов. «Я думаю, что там цех. Если мы взорвем дверь, то пострадают работницы. Мы не воюем с мирным населением. Мы сражаемся против Совдепии.» «Правильно. Если все же попытаемся прорваться силой, то на нас донесут; начнется новая погоня,» подытожил Глебов. «Путь через коридор закрыт. Что дальше? Возвращаемся в коллектор, ходим-бродим и ищем новые шахты, ведущие наверх?» Наступило молчание. «Вы об этом не подумали?» Глебов кивнул на вентилятор позади себя. «За ним смонтирована система воздухопроводов. Вентилятор широкий, более метра диаметром; попробуем пролезть через него.» «Мы не знаем куда он ведет и где кончается,» попытался урезонить его Ниязов. «Не попробуешь — не получится,» загорелся новой надеждой Сергей. «Здесь есть отвертки и гаечные ключи?» Найдя их в ящике, Сергей и Маша отвернули болты, сняли заградительную сетку и поставили ее на пол. «Кто первый?» спросил Глебов. Чтобы сберечь силы, он уселся на ящик. «Вентилятор действующий,» Сергей подошел вплотную к электромотору и положил ладонь на его ось. «Он может придти в движение в любой момент. Его надо заклинить или он разрубит нас на части.» Сергей вставил толстое полено между лопастью и штангой опоры. «Всем сразу не лезть. Я схожу на разведку.» Не раздумывая, он исчез в тонкостенном, блестящем жерле. С его уходом свет в комнате померк; однако оставшиеся ощущали каждое движение смельчака. Воздухопровод, как грамофонная труба, резонировал и усиливал каждый вздох, каждый кашель, каждое движение Сергея. Труба продолжала подрагивать и вибрировать, хотя разведчика давно и след простыл. Так прошло более получаса; в трубе опять замелькали блики света, воздухопровод заходил ходуном и из него появились ноги Сергея, а за ними и весь он с фонариком в зубах. Поддерживая его за плечи, друзья помогли ему спуститься на пол. На коленях и локтях его рдели свежие порезы и царапины. «Ничего не выйдет,» были первые слова Сергея. «Я прополз через весь цех. Воздухопровод проходит под самым потолком. Через вентиляционные решетки я видел конвейерную ленту и женщин, работающих вокруг. Они делают снаряды. Но дело не в этом. Самое главное, что проход суживается и разветвляется. Там только кошка пролезет.» Расцарапанной, трясущейся рукой Сергей стряхнул пыль со своих волос. «Безнадежно,» разочарованно добавил он. Свет фонарика заметно побледнел и Глебов приказал для экономии его выключить. Они продолжали обсуждение в темноте. «Мы не можем вернуться в коллектор,» высказался Ниязов. «Я думаю, что скоро там появятся гэбэшники. Они найдут или уже нашли погибший патруль. Они будут прочесывать все шахты подряд. Это вопрос времени, когда чекисты придут сюда.» Так они сидели, пригорюнившись, казалось исчерпав все. «И невозможное — возможно; так говаривал мой отец,» неожиданно подала голос Маша. «Когда я сюда вошла, я сразу обратила внимание, что в местах, где обвалилась штукатурка проглядывают старинные кирпичи,» Маша произносила слова четко и ясно. Ее нежный, трепетный голос волновал души и вызывал надежду. «Кладка очень похожа на ту, из которой сложен свод коллектора. Эта комната может примыкать к другому зданию или быть его частью. Москве более восьмисот лет. Кто знает, что здесь существовало раньше?» «Что вы хотите сказать?» скрипнул своим ящиком Глебов. «Не зажигайте фонарь,» предупредила Маша. «Он мне не нужен. Я работаю наощупь. Если не возражаете, то я начну исследование. Не так много работы. Я заметила, что остальные стены построены из бетона.» Послышался шорох и деликатное постукивание рукояткой отвертки. Тук-тук-тук-тук. Маша методично обследовала поверхность. Минуты тянулись одна за другой. Все также стучал ее инструмент. Вдруг ей ответило гулкое эхо. «Там что-то есть,» возвестила она. «Я уверен, что там пустота. Ломайте стену,» Глебов поднялся и зажег фонарь.

В погоне полковник Шрага принимал личное участие. Пять часов назад ему доложили, что в сливной камере под Кузнецким мостом был найден погибший патруль и рядом полуживая служебная собака. Время было позднее, Шрага уже вернулся домой и в кругу семьи вкушал свой скромный ужин. Пронизывающий звонок нарочного в квартирную дверь заставил его поперхнуться. Бросив вилку, нож и недоеденную котлету, он наспех поцеловал огорченную супругу и помчался на место происшествия. Там стоял дым коромыслом. Сновали оголтелые младшие следователи, ослепляли вспышки фотоаппаратов, суровые санитары тащили через проход тела двух погибших товарищей, а труп крысы с простреленной головой был отправлен в лабораторию как важнейшее вещественное доказательство. Через стену в бетонной камере, где недавно лежали тела патрульных, был переброшен трап и гебисткая вражья сила широким потоком полилась в старинное московское подземелье. Потаенный, угрюмый канализационный коллектор, построенный нашими дальними предками, теперь преобразился: перемигивались сигнальные фонарики, лучи прожекторов ощупывали закоулки и кирзовые сапоги сотен краснопогонников вспенили воды Неглинки. Kазалось, что диверсантов и след простыл, пока один востроглазый и шустрый солдатик не догадался залезть по раскачивающейся железной стремянке в вентиляционный ход. Люк, ведущий наверх, долго не открывался, в нем что-то заклинило, в его замок несколько раз без толку стреляли, но когда крышку все-таки подняли, то оказалось, что она была завалена обломками чугуна и битых кирпичей. Помещение, в которое проникли преследователи, представилось им загадочным бедламом. Разобранный вентилятор с заклиненной лопастью, звездообразный проем в капитальной стене, закопченные створки распахнутых шкафов и куча наваленных на полу инструментов. Но оставалось неясным, по какому пути ушли диверсанты, да и были ли они здесь, воoбще? Сунулись туда и сюда. Вначале связались с заводским начальством и открыли дверь в цех. Опросили работниц вечерней смены. Те показали, что около 17-ти часов, заметили странное дрожание воздухозаборника, с него сыпалась известковая крошка на их головы и сборочные детали. Следователи всполошились и на проверку послали в трубу малорослого сотрудника МУРа. Попырхавшись полчаса, милиционер вернулся обескураженным: проход круто изогнут, сильно сужается и никакому человеку дальше не пробраться. Оставалось объяснить пролом в стене. Вызванный срочно начальник смены клялся всем на свете, что никаких повреждений никогда не было, и никто из них не знал и не ведал, что за стеной имеется пустота. Почивайлов, подающий надежды помощник Шраги, интеллигентный и начитанный молодой человек, задумчиво присел на корточки перед проломом. Прищурив глаза, долго и упорно водил он острым и мощным фонарным лучом, рассматривая сводчатые потолки и арочные прoходы, простирающиеся перед его взором. Под вековым слоем пыли трудно было разгадать назначение поломанных и искареженных предметов, захламивших это вместилище рухляди. «Похоже, что открылся подвал под доходным домом 19-го века,» рассуждал он. «Подвалы часто много старше домов, на которых они построены. Подвалы глубоки и могут простираться на сотни метров, переходя в другие, смежные подвалы соседних домов. Без собаки здесь не обойтись,» встав и отряхнув колени, заключил он. Год назад по путевке комсомола пришел Почивайлов в МУР, но романтики не нашел. Подростком зачитывался он Майн Ридом, Джеком Лондоном, Фенимором Купером и Дюма. Розыскная работа не имела ничего общего с идеалами, почерпнутыми из книг. В романах были благородные, великодушные персонажи, преодолевающие невероятные препятствия; здесь на работе вселенная Почивайлова был населена ворами, сутенерами и барышниками, пытающимися его убить, или в лучшем случае, подкупить. Однако он заметил, что сегодняшнее дело захватило его и накрыло с головой. В нем чувствовались свежесть и размах. «Кто эти дерзкие негодяи?» с долей восхищения задумывался он. Пройдя в цех, из кабинета начальника он вызвал по телефону кинологов. Они приехали быстро, но выбрали удобную дорогу, в обход канализации, через ворота номерного завода. Прошло около часа, пока несговорчивые вахтеры пропустили сержанта с собакой через проходную. К этому моменту в механическую мастерскую подоспел Шрага. Кинолог едва сдерживал злобное, рычащее животное. Шерсть дыбом поднялась на её загривке, верхняя губа оттопырилась и с клыков капала слюна. Шрага, окинув орлиным взором поломанный вентилятор, обгорелый инвентарь и дыру в стене, внимательно выслушал рапорт Почивайлова. «Молодец. Правильно думаешь,» похвалил он своего выдвиженца. «Начинайте преследование,» польщенный оперативник приказал сержанту. Как серая молния, овчарка ринулась в дыру, за ней с трудом поспевал ее хозяин. К сожалению, их резвый старт закончился плачевным финишем. Лапы собаки задели натянутую проволоку, прикрепленную к кольцу предохранительной чеки. Граната взорвалась. Град осколков сразил как овчарку, так и проводника. Гул постепенно утих и в подвал вернулась мертвая тишина; возможно, что оба преследователя были убиты наповал. Распластавшись по-пластунски, двое солдат поползли им на помощь. Мерзким чадом горелого мяса тянуло из пробоины. Непривычного Почивайлова стошнило, Шрага обнимал его за плечи и похлопывал по спине. Протирая запорошенные кирпичной пылью глаза, он заглядывал в отверстие. Оттуда выплывали клубы пыли, от которой у присутствующих начинался надрывный кашель. «Звони саперам. Надо разминировать,» распорядился Шрага, обращаясь к давешнему солдатику-герою, первым разыскавшего маршрут побега антисоветских элементов. «Ну, а свою медаль ты заслужил.» Тот растерялся — куда, откуда, что сказать? — гамма чувств отразилась на его простодушном, веснушчатом лице. «Нет, лучше я сам пойду,» передумал Шрага. «Ты стой здесь, гляди в оба,» он грозно прищурился. Солдатик вытянулся и отдал честь. «Поступаешь в распоряжение Почивайлова и чтобы ни-ни.» Сверкая глазами и насупив брови, полковник отправился в путь. Начальственной, уверенной походкой прошелся он по коридору и, громко стуча каблуками, пересек цех. Оробевшие женщины-работницы провожали его испуганными взглядами. В застекленном закутке, где размещался мастер, было пусто. Шрага уселся в протертое кресло, оперся локтями о стол и подвинул к себе телефон. «Попросите тов. Берию, пожалуйста,» заискивающе произнес он в трубку. «Это главный следователь Шрага беспокоит. Второй час ночи? У меня есть приказ звонить министру в любое время суток. Хорошо. Я подожду.» «Ну что, дорогой,» послышался через несколько минут характерный голос с грузинским акцентом. «Чем порадуешь? Поймал диверсантов?» «Еще нет, но мы у них на хвосте.» Шрага вкратце обрисовал погоню проходящую в кошмарных, антисанитарных условиях, угрюмую тоску канализационных тоннелей и проявления героизма личного состава министерства. Он упомянул о трагической гибели трех бравых сотрудников управления и двух служебных собак, но закончил отчет на оптимистичной ноте, «Мы знаем сколько их, у нас есть словесные портреты главарей, один бандит уже убит и его личность установлена, скоро поймаем оставшуюся шайку.» «Какие принимаешь меры?» «Я установил местонахождение преступников. Я поднял по тревоге полк МВД. Они оцепили большой квадрат между улицами Горького и Пушкинской и между Белорусским вокзалом и Охотным рядом. Сейчас ночь, общественный транспорт не ходит, мы проверяем каждого прохожего и каждую проезжающую автомашину. Поймаем, обязательно поймаем, тов. министр.» «Ну смотри. Они тоже не дураки и, увидев твой аврал, затаятся до рассвета. Когда утром все пойдут на работу, они смешаются с толпой и ищи ветра в поле.» «Не допущу, тов. министр. Если до утра не схватим, то блокаду района не снимем и в дневное время.» «Работай,» с этим указанием всесильный министр положил трубку. Oт дурного предчувствия у Шраги защемило сердце.

Xлопок отдаленного взрыва был едва различим в ночной тишине. Прежде чем достичь ушей наших героев звуковым волнам потребовалось долгих пять секунд, чтобы пробежать через череду замусоренных подземных залов, комнат и чуланов, обогнуть груды расщепленной мебели и полусгнившего тряпья, и проникнуть через толстые междуэтажные перекрытия. Беглецы только что выкарабкались на волю из- под последнего кирпичного завала. Они приходили в себя. Bеял легкий ветерок, пахло влажной свежестью ночи и поодаль мерцало несколько крохотных электрических ламп. Их окружала типичная городская постройка конца 19-го века. Серые, безликие здания в пять этажей уходили в вышину, формируя у своего подножия квадратный двор. Здесь не было никаких признаков зелени, только асфальт, железо и камни. Мусорный бак прислонился к каретному сараю. Скамейки выстроились у каждого подъезда. На детской площадке рядом с песочницей застыли качели. Жильцы безмятежно спали и над черными окнами их квартир в далеком небе сияли тусклые звезды. Дрожа от слабости и полузакрыв глаза, группа отдыхала, привалившись спинами к штакетнику. Свежий воздух пьянил и вливал в них силы. «Что это?» вздрогнула Маша, услышав слабеющий рокот, но у нее не было сил обернуться. «Скорее всего это сработала моя мина-ловушка. Я ее поставил у входа в пролом,» заплетающимся от усталости языком проговорил Ниязов. Пот орошал его лоб. Сейчас был его черед тащить брезентовый мешок. «Теперь мы знаем, что нас настигают,» уныло буркнул Сергей. «Это будет не скоро,» ободрил их Глебов. «Поиск противопехотных мин занимает много времени; без саперов они не пойдут. Тем не менее они получили представление о нашем направлении и могут начать облаву в городе. Ресурсы у них безграничны. Нам нельзя мешкать и следует немедленно уходить.» «Где мы?» Сергей повел головой. «Понятия не имею,» отозвался Глебов. «Для этого нужно выйти на улицу и посмотреть на табличку. Пока мы этого не можем сделать — вид у нас ужасный.» Он открыл свой рюкзак. «Я припас мыло, расческу, ножницы, зеркальцо, бритву и помазок.» «Как вы предусмотрительны,» похвалила его Маша. Глебов отрицательно покачал головой. «В Ташкенте у меня было достаточно времени продумать нашу операцию до мелочей. К тому же эти предметы необременительны.» «Может у вас в мешке найдется хасып?» смеясь, спросил Ниязов. «Нет, а что это?» «Это ливерная колбаса. Ее хорошо готовили у нас в кишлаке.» «Хасыпа нет, но есть немного шоколада. Возьмите для подкрепления сил.» Глебов протянул узбеку разорванную пачку. «Где мы возьмем воды?» обеспокоилась Маша. «Поищем ее у дворника,» у Глебова имелся ответ на любой вопрос. «Он наверняка привык к ночным визитам органов правопорядка. Мы не будем ему в тягость. Только он не должен нас всех видеть. Через сутки, другие дворник наверняка расскажет милиции о нашем визите. Они вполне могут догадаться, что это были мы. Идите вы, Сергей Павлович, вы менее заметны, а мы схоронимся за сараем,» инструктировал своего соратника Глебов. «Напугайте его хорошенько и потребуйте воды для системы охлаждения вашей автомашины. Запретите ему приближаться к окнам.» Сергей стряхнул пыль со своей формы, пригладил волосы и, повесив автомат на плечо, позвонил в обитую клеенкой дверь, ведущую в полуподвал. «Кого надо?» раздался заспанный дребезжащий голос. «Отворяй, госбезопасность!» зло выкрикнул Сергей. «Какая такая госбезопасность? К нам только один участковый ходит,» в дверном проеме показался испуганный босоногий дед. Синяя телогрейка, накинутая на исподнее, сползала с узких плеч и он постоянно поправлял ее. Сергей сунул ему красную книжечку чекиста. «Кто у тебя в квартире? Непрописанных прячешь?» «У нас незаконных нет. Все свои,» оправдывался дед. «Да вы заходите, тов. начальник, удостоверьтесь. У нас живет моя жена, дочка наша с зятем и двое внучат.» Сергей переступил порог и в нос ему ударило зловоние немытой плоти, грязного белья и гниющих отбросов. Он с трудом подавил позыв рвоты. «В сточных трубах было получше,» вспомнился ему недавний поход. Вся квартира состояла из одной комнаты с низким потолком. В свете лампадки можно было разглядеть широкую кровать, с которой натянув до подбородков залатанное одеяло, взирало на него трое человеческих существ. Округлившимися от страха глазами следили они за каждым движением незваного гостя. В колыбельке, придвинутой к беленой печи, безмятежно почивал младенец. Между маленьких окон, рядом с приколотым кнопками к фанерке портретом Сталина, громко тикали ходики. Сергею стало стыдно. Он решил побыстрее уйти. «Все ясно,» повернулся он к выходу. «Где у вас водопровод?» «Это у нас завсегда в исправности,» хозяин указал на замшелый, темный угол. За ситцевой занавеской находился привинченный к стене эмалированный умывальник. Из медного крана капала вода. «Внимание,» торжественным голосом циркового иллюзиониста отчеканил Сергей. «Советское правительство уполномочило меня начать химический экперимент по выявлению буржуазно-фашисткого отребья, угнездившегося в вашем доме. Прошу сохранять спокойствие, но будьте уверены; от нас ничего не укроется.» На кровати кто-то в ужасе пискнул. «Вот именно, всем накрыться с головой и не подсматривать. Тех, кто воспротивится может разбить паралич или поразит вечная слепота. Ты тоже,» обратился он к оцепеневшему деду. «Ложись лицом вниз на тот тюфяк. Без моего разрешения никому не двигаться.» Убедившись, что его приказание выполнено, Сергей высунулся из двери и помахал рукой. Его сигнала ждали. На цыпочках, стараясь не шуметь, один за другим принялись его друзья за туалет. Маловатная электролампочка светила над мутным волнистым зеркалом, в раковину гулко била водяная струя, мыльная пена летела по сторонам и случайные брызги падали на плиточный пол. Никаких разговоров заговорщики между собой не вели и объяснялись жестами; хозяева лежали пластом как убитые, прислушиваясь к каждому звуку; Сергей не питал иллюзий, что после ухода, они не заметят многолюдья в своем жилище. Тем не менее цель была достигнута: бойцы умылись, побрились, причесались, почистили свои сапоги и одежду, и утолили жажду, хотя по прежнему были зверски голодны. «Пора уходить,» прошептал Глебов. «Мы подождем вас на улице.» Подождав полминуты, Сергей встал посередине комнаты, его голова почти касалась потолочной балки, и объявил. «Через 10 минут возвращайтесь к своим обязанностям. О результатах научно-политического испытания вас в письменной форме уведомят через неделю.» Уже в дверях Сергей услышал вздох облегчения. Народ при социализме привык к подобному свинству.

Сергей нашел своих друзей собравшимися на тротуаре. К ним опять вернулся молодцеватый вид. Фуражки лихо сидели на головах, пуговицы на вычищенных кителях сияли, сапоги намазаны ваксой. Маша не уступала мужчинам в опрятности; юбка была отряхнута от пыли и темно-синий берет, натянутый на лоб, придавал ей официальный вид. Однако, чего-то нехватало. «Где мешок?» вполошился Сергей. «Мы его потеряли?» С улыбкой Глебов повернулся к нему. «Ходить по ночному городу с добычей в мешке небезопасно. В такое время чекисты ездят на лимузинах и вылавливают граждан. Мы сейчас, извините, как бельмо на глазу, заметны издалека любому милиционеру. Пока вы столь любезно доставали нам воду, мы спрятали мешок в кирпичном завале. Он находится неподалеку от того лаза, где мы выбрались во двор. Мы вернемся за ним, когда все утихнет. Чтобы сбить собак с толку, я насыпал вокруг табаку. Надеюсь, что это зелье поможет.» Он по-детски рассмеялся. «Взгляните, мы в административном центре Москвы.» Гирлянды неярких уличных фонарей освещали ровные и строгие фасады пятиэтажных зданий. В большинстве своем это были учреждения, замершие до позднего утра. Город спал и в темных окнах не было жизни. На булыжной мостовой случайный ветерок теребил бумажный мусор, блестели трамвайные рельсы, в подворотне скулила и плакала бездомная собака. «Вы отдаете себе отчет, что облава на нас уже началась или скоро начнется?» вполголоса спросил Глебов. «До нашей явки в Марьиной Роще мы не доберемся.» «Куда же нам деться?» опустив голову, пробормотала Маша. «Я прочитал на указателе, что мы оказались на улице Кирова. Очень удачно. Давайте быстренько прошагаем до Лубянской площади. Отсюда всего три квартала. Мы войдем в Министерство Государственной Безопасности и потребуем срочную встречу с его главой. Чекисты мы или не чекисты?» «Вы с ума сошли! Вы, что с повинной захотели?» Ниязов остановился, его руки обвисли и лицо помертвело. «Ни в коем случае,» поманил его Глебов. «Сейчас это самое надежное место. У милиции есть наши приметы; нас схватят через короткое время. В МГБ же нас никто искать не будет. Там мы пересидим всю облаву.» «Что будет дальше?» изменившемся голосом спросил Сергей. «Зная ночные повадки советских владык можно ожидать, что министр нас примет лишь завтра пополудни. К тому времени мы что-нибудь придумаем.» Шорох шин и клацанье мотора запоздавшей машины заставил всех вздрогнуть. Мимо в сторону Лубянки проехал опель с опущенными стеклами. Из салона доносились заливистый женский смех и танцевальные мелодии. Наши отверженные завороженно смотрели, как удалялся ее рубиновый огонек. «Потребуется исключительное мужество и самообладание,» излагал Глебов. «Прежде чем броситься головой в омут давайте испросим помощи у Всевышнего.» Все замолчали. Каждый молился по своему, зная, что не каждый человек может назваться верующим. «Готовы?» вождь обвел их взглядом. «Тогда вперед.» Они ускорили шаг и вскоре различили светящиеся красным буквы М над арками метрополитена. Вот и сама площадь Дзержинского. Даже ночью это недоброе место было оживлено. В такт сигналам светофора центральную клумбу огибали торопливые легковушки, безликие фургоны и шустрые мотоциклисты. Из вознесенного над мостовой «стакана» следил за движением закутанный в прорезиненный плащ инспектор ОРУДа. Почти весь этот транспорт вливался и выливался из ворот прославленного учреждения, прекрасно известного каждому обитателю СССР и многим зарубежным лицам. По краям площади, за углами домов и в закоулках, зыркая глазами и насторожив слух, таились неприметные личности в надвинутых до ушей шляпах и в пальто с поднятыми воротниками. То были «топтуны» — краса и мощь советской системы. Их внимание было устремлено на затейливое и добротное многоэтажное здание с часами наверху. Построенное в начале 1900-х годов, как многоквартирное жилище для зажиточных москвичей, в 1918 году оно было захвачено ВЧК, а квартиросъемщики и арендаторы были в принудительном порядке выселены. Несмотря на поздний час многие окна здания были по-праздничному освещены. «Что там происходит?» сквозь зубы выдавила из себя Маша. «Там терзают наших товарищей,» cклонив голову, прошептал Глебов. «Все силы ада слетелись туда на шабаш. Там истребляют Россию.» Сжав кулаки, cплоченной группой они подошли к парадному. Идущий впереди вождь без колебаний толкнул холодную бронзовую ручку и отворил тяжелую дверь.

Друзья оказались в прихожей, разделенной надвое проволочной обезьяньей сеткой. Через окошко, проделанное в ее середине, на вошедших пристально смотрела пара желтыx глаз. Они завораживали, наводили тоску и отчаяние, и заставляли задуматься о бренности человеческого бытия. Глаза принадлежали не животному, а наголо бритому индивидууму — часовому, упершего на них свой немигающий взор. Он и сам был похож на скорчившуюся на табурете обезьяну, кривоногий и щуплый салага-первогодок, по направлению комсомола попавший в московские казармы и одурманенный марксистской пропагандой. Завидев вооруженных посетителей, его тело напряглось, палец левой руки лег на кнопку звонка, правая рука подвинулась к кобуре пистолета. Ни один звук не нарушал могильную тишину. Широкая беломраморная лестница, ведущая на второй этаж, была запачкана нечистотами. Под нею за витиеватой металлической дверью проплыла в подвальный этаж кабина перегруженного лифта. За решеткой на мгновение промелькнули отчаянные женские глаза и ухмыляющиеся рожи палачей. В глубине комнаты за ободранным столом сидело трое вооруженных солдат и равнодушно хлебали чай из граненых стаканов. Они были поглощены своим занятием и на Глебова и его группу не обратили никакого внимания. Укрепленный под потолком антикварный, 6-и рожковый шандельер, уцелевший от законных владельцев, заливал помещение ярким светом. Глебов подошел поближе и развернул удостоверение подполковника МГБ. Скупыми, четкими фразами он обрисовал цель своего визита. «Мы только что прибыли из Уфы. Поезд опоздал. Городской транспорт в этот час не работает; нам пришлось добираться пешком. Башкирский обком партии послал нас к столичным товарищам. Обком уполномочил передать тов. министру информацию первостепенной важности. Сведения не для разглашения и совершенно секретны.» «А это кто?» часовой обшарил глазами каждого вошедшего, как бы пытаясь проникнуть в их мысли. «Эти товарищи со мной.» «Пусть предъявят документы.» На прилавке перед ним тут же образовалась стопка красных книжечек. Посуровев и высунув от усердия язык, солдат занес данные в объемистую книгу приема посетителей. Закончив, он вернул удостоверения каждому владельцу и, подняв телефонную трубку, два раза крутнул диск. «Тут к министру на прием просятся,» чуть ли не шепотом доложил он. Через минуту со второго этажа к ним спустился средних лет, среднего роста, среднего телосложения человек. Все на нем было как у всех: в меру поношенная пиджачная пара, блеклая ковбойка с повязанным на нее полосатым галстуком и коричневые полуботинки на кожемитовых подошвах. Безмятежное лицо его не выражало ничего — таких лиц на свете множество и они тут же забываются — носик кнопочкой, губки стрелочкой, ушки бантиком и прическа бобриком. «Позвольте взглянуть на ваши документики,» не представившись, произнес он. Голос у него был бесцветный и невыразительный, как из граммофона. «Мы уже показывали,» возразил было Глебов, но чекист тут же осек его, «Надо еще раз.» Это звучало беспрекословно, как приказ. Наши искатели приключений замерли. Никогда они еще не предъявляли свои сфабрикованные удостоверения такому компетентному лицу. Внутри них все пересохло и холодный ужас сковал сердца. Прошло минут двадцать. Облокотившись о письменный стол, человек в штатском молча изучал каждую страницу, каждую подпись, каждую печать, иногда проницательно взглядывая в лица каждого из них и сравнивая с приклеенными фотографиями. Мертвая тишина прерывалась лишь позвякиваньем ложек в стаканах, бульканьем заварки и сопением солдат за дальним столом. Желтоглазый часовой смеривал Машу похотливым взглядом, похоже, что она пришлась ему по вкусу, но потея и часто дыша, oн не осмеливался сделать первый шаг. Маша заметила его внимание и не знала куда спрятаться, он был ей омерзителен; при других обстоятельствах она задушила бы желтоглазого голыми руками. Наконец, штатский поднял голову и вернул им их «корочки». Он чуть повеселел. «Семён Денисович будет после обеда. Здесь оставаться вам не положено. До утра я вас размещу в общежитии. Это в нашем здании. Если желаете, то можете воспользоваться столовой. Она на том же этаже. Буфет работает круглосуточно и для своих бесплатный. Но оружие вам придется оставить у нас в хранилище. По пути домой заберете его. Оно нам не нужно.» Чекист осклабился. «Меня зовут Никодимов, Ленинид Ильич.» Он протянул руку и все по очереди ее пожали. «Свинцов проводит вас,» чекист подозвал одного из солдат, любителей чая, и дал ему указания; в то время как двое других, открыв боковую решетчатую дверь, подошли сначала к Глебову, а потом к остальным, и разоружили их, выдав каждому взамен расписку. Следуя за Свинцовым, группа вошла в лифт, их провожатый уверенно нажал на кнопку и они стали плавно подниматься. Кабина была просторная, не качалась и сохранила следы былой роскоши, правда драгоценная фанера была сильно истерта и исцарапана, почти все медные завитушки были утеряны и на полированном рисунчатом потолке было вырезано неприличное слово. Они вышли на 4-ом этаже, оказавшись в длинном коридоре. Интерьер напоминал хорошую гостиницу. Нарядная ковровая дорожка расстилалась от края до края. Вдоль нее вытянулись два ряда одинаковых, затворенных дверей. Вереница матовых плафонов излучала мягкий, успокаивающий свет. Окрашенные в желтое стены были свободны от пропагандистских плакатов. Окон, однако, здесь не было и теплый, застоявшийся воздух слегка отдавал влагой и плесенью. «Кого опять привез, Свинцов?» прервал тишину сварливый голос, «Коек на вас не напасешься!» Прямо перед ними на приемной площадке за письменным столом разместилась седовласая женщина с утомленным, строгим лицом. Защитного цвета китель с погонами лейтенанта облачал ее грузное тело. «У меня направление,» озорно улыбнувшись парировал Свинцов. «Принимайте жильцов, Клавдия Петровна.» Положив возле ее локтей на стол бумагу, солдат тут же удалился. «Документы, товарищи,» раздраженно напомнила она. В этот раз проверка была пустяковой. Клавдия Петровна просто переписала их имена, отчества и фамилии в свою тетрадь, раздала ключи и указала кто в какой комнате помещен. «Мальчики — направо; девочки — налево,» проинструктировала она. «У нас все по порядку и все отдельное — туалет, душ и умывальная. Если голодны, милости просим — буфет открыт до 8-и утра, после 8-и идите в столовую; прямо по коридору, вторая дверь направо. Вещи есть?» уставила она на Глебова грозный взгляд. «Только рюкзачок,» бедняга виновато улыбнулся. «Рюкзаки разрешаются,» смилостивилась женщина, «а чемоданы нет. Что-нибудь еще неясно?» «Все ясно, спасибо,» ответил за всех Сергей и группа разошлась; каждый по своим надобностям. Буфет найти было очень легко; еще в коридоре он возвещал о себе запахами съестного. Отворив дверь в небольшую комнату с паркетным полом Маша была ошеломлена изобилием провизии, которой не было в свободной продаже: на прилавке покрытом белоснежной скатертью стояли блюда с осетриной, красной и черной икрой, всевозможными колбасами и мясными закусками; в стеклянных кувшинах белели молочные продукты; в самоваре кипел чай; в корзинке лежал порезанный хлеб и в вазы были навалены фрукты. Удивительно, что несмотря на продуктовое раздолье, помещение было пусто, но присутствие обслуживающего персонала угадывалось за приоткрытой задней дверью. Наполнив тарелку и чашку, Маша присела за столик и начала угощаться. Не прошло и пяти минут, как остальные члены группы присоединились к ней. Все ели молча, перекидываясь короткими междометиями, зная, что неосторожное слово может погубить их в один момент. Скоро Маша с трудом стала двигать вилкой и ложкой, ее одолевала сонливость, голова падала на грудь и глаза слипались. Насытившись, она встала и, попрощавшись, удалилась в отведенный ей покой. Идти было недалеко. С трудом сдерживая зевоту, она повернула ключ в замке и вошла в темную комнату. На нее обрушилась сизая пелена табачного дыма. Он лез в горло и щипал глаза, от него кружилась голова. Подбежав к окну, Маша рванула портьеру в сторону и распахнула форточку. Поток свежего воздуха успокоил ее. Она молча стояла, глубоко дыша. Прохладный ветерок шевелил её волосы, гладил лицо, успокаивал и утешал, но внимание Маши было поглощено зрелищем, открывшемся внизу. На площади Дзержинского образовался огромный и безнадежный транспортный затор. Милицейские патрули методично проверяли водителей и груз. Неторопливо и старательно они обшаривали и обстукивали каждую автомашину, что-то выискивая и вынюхивая. Орудовцы у светофора временами включали зеленый свет и тогда длинная грохочущая масса, содрогнувшись, продвигалась вперед на сто метров, чтобы потом опять замереть. «Они ищут нас,» осенило Машу. Ей расхотелось спать и страх сжал ее сердце. Ладонями она схватилась за виски. «Извините, мои папиросы вас не беспокоят?» позади нее раздался надтреснутый голос. Маша вздрогнула и обернулась.

В полумраке комнаты белели подушки и покрывала четырех застеленных кроватей. Они были свободны за исключением той, что стояла в переднем углу возле гардероба и тумбочки. На ней сидело закутанное в простыню человеческое существо. Черты худого и бледного лица ее были неясны, но в левой руке тлел малюсенький табачный светлячок. «Откуда вы?» надломленным, но несомненно женским голосом спросило существо. «Я из Башкирии,» солгала Маша. «Мы приехали сегодня.» «А я живу здесь месяц… И все одна,» в голосе ее послышались истерические нотки. «Нинель Ефнатьевна Полторацкая,» существо протянуло для рукопожатия свою холодную и слабую лапку. От вида ее морщинистой конечности Маше сделалось противно. Маша осторожно коснулась ее кончиками пальцев и представилась вымышленным именем. «Если вас угнетает мое курение, то не закрывайте форточку,» разрешила Нинель. «Когда я жила в Бронксе, то из-за дыма соседи ненавидели меня.» Маша сделала непонимающее лицо. «Не волнуйтесь, Нинель Ефнатьевна, я привыкла. Мой муж тоже много курит.» «Ааа…,» одобрительно протянула Нинель. «Кто ваш муж?» «Кем же ему еще быть?» притворно вздохнула Маша. «Охраняет священные рубежи нашей социалистической родины.» «Пограничник значит,» допытывалась Нинель. «Ну, а вы кто будете?» «Я по тому же ведомству, что и он. Куда муж — туда и жена.» «Это правильно. Так и должно быть — как нитка за иголкой.» «Откуда вы? Где это — Бронкс?» «Это очень далеко,» с удовольствием зажмурилась Нинель; бывалая рассказчица предвкушала внимание участливой и терпеливой слушательницы. «Я вам еще не говорила, что мы с мужем десять лет прожили в Нью — Йорке? У меня секретов нет. Бронкс это один из районов Нью-Йорка. Всем моим друзьям я рассказала об ужасных буднях тамошней жизни. Вы наша — вы умеете хранить тайны; с вами я поделюсь!» Она засмолила последнюю папиросу, достав ее из опустевшей коробки и, выпустив под потолок густой клуб дыма, немного раскачиваясь, монотонным протяжным голосом завела…

«Мой муж — негодяй, сукин сын и кавалер. Он всегда помыкал мной, бедной девушкой, и называл меня фригидной и сушеной воблой. Может годы спустя таковой я и стала, терпя его издевательства, хотя до рукоприкладства не доходило. Я всегда черпала поддержку в чтениях работ Ленина — Сталина и в беседах с парторгом. Они поднимали мою партийную мораль и дисциплину, и укрепляли веру в торжество коммунизма.» Существо смахнуло слезу и, пыхнув дымом, продолжало. «Женаты мы были уже 5 лет, как вдруг как раз перед самой Bеликой Oтечественной Bойной нас послали в Америку. Я ехать к капиталистам не хотела, но, надо значит надо. Партийный приказ не обсуждается. Прибыли, осмотрелись, обжились. Нас, советских, особенно никуда из посольства не выпускали, мы всегда за забором жались, но на годовщину великого октября вывозили нас на консульском автобусе за ограду; показывали и объясняли ужасы города желтого дьявола, и как отчаявшиеся безработные по улицам шастают и зубами от голода щелкают. Но муж мой с нами на автобусе не ездил. Ему было не до развлечений. Он был оперативником НКВД и ходил в одиночку, куда ему заблагорассудится. Он знал отлично, что такое разведывательная работа и конспирация, и его начальство за успехи хвалило. Пока я в бухгалтерии дебит с кредитом на счетах подгоняла, мой благоверный по Нью-Йорку рыскал и шпионов вербовал. За каждого завербованного ему давали премию и он из кожи вон лез, чтобы побольше иx навербовать. Дурковатых в любой стране хватает — один в карты проигрался, ему срочно деньги нужны; другой половой извращенец — ему надо себя реализовать; третий кокаину нанюхался и взбрендило ему весь мир перевернуть — вот такие красавчики и шпионили для коминтерна. Надо сказать, что контрразведка их быстро ловила и сажала, но мужу моему было до фонаря, премию свою он за них уже получил. Тем не менее, я за него волновалась. Я ему всегда говорила, «Боря, посмотри с кем ты имеешь дело, ведь они психопаты. На тебя враз набросятся, загрызут и ничего от тебя к утру не останется». «Ничего Ниночка,» успокаивал он, «у меня с собой пистолет десятизарядный и я по самбо тренированный; отобьюсь». Много их Боря перевидел, но все-же предпочитал работать с нелегалами. Он их всегда очень хвалил. Люди тихие, серьезные, вдумчивые, по вечерам или в шахматы играют, или на радиопередатчике морзянку отстукивают, но все до одного так законспирированы, что родная мама их не признает. Работают в подполье годами, жен в Америке заводят, хотя у всех в СССР семьи без них скучают, но за это начальство им аморалку не шьет. Хуже всего, когда кто-то из московского руководства к буржуям перебегает; он всегда с собой всю шпионскую картотеку прихватывает и сдает ее американцам. Тогда — пиф — паф! ой-ёй-ёй! — многих нелегалов арестовывают и переворачивают в двойных агентов; сколько трудов пропало, ведь с детских лет их к этим заданиям готовили, язык зубрили и к обстановке приучали, и оказалось все понапрасну; вместо пользы — вред.» Нинель заметно опечалилась и опустила голову. «По моему это ужасно несправедливо и с этим надо бороться. Я собираюсь написать письмо президенту США, чтобы он не принимал этих подлецов-перебежчиков, а топил всех подряд в озере Мичиган!» Наступило длительное молчание, Маше показалось, что рассказчица задремала, ее руки обвисли, донесся легкий храп, но нет, Нинель встрепенулась и вновь потекла ее речь. «Летели годы, я обвыклась и Боря стал привлекать меня к конспиративной работе — ходила я тайные знаки под мостами проверять, в подземке от слежки на платформы выпрыгивала и в парикмахерской микрофильмы украдкой мне в карманы подсовывали, в то время как наша агентша химическую завивку на моей макушке накручивала… Прекрасные времена! Какая романтика! Приятное с полезным, родина нам медали и ордена присваивала за то, что мы американским буржуям жизнь портили. Я расцветала, улыбалась, следила за модой и даже бросила курить, пока не случилось досадное происшествие. Год наступил 1951-ый и прислали к нам в консульство молодую супружескую чету из Ленинграда. По прибытии аппетиты у них разгорелись, в магазинах всего полно, очередей нет и всё они хотят сразу купить, да шишей на это, кроме скромного советского жалованья, нет. Но, я о другом. Мужа обязали шофером служить, а жену в столовой обеды подавать. Супружница его мне сразу не понравилась — писаная красавица, но тихоней прикидывается, глазки закатывает и лебедем ходит. Все мужики наши на нее облизываются и комплименты говорят, жены ихние на официантку бесятся, но мой Борис хуже всех учудил. Ах, мерзавец! Опоил он кралю эту неподступную в укромном уголочке. Наложил ей в стакан пилюль засекреченных, от которых у людей головы шалеют; его на работе такими снабжают. Она глотнула, тут же отключилась и он ею воспользовался. На следующий день муж ее все узнал, стал ругаться и трясти кулаками, «Что за безобразие», кричит, «я до тов. Берии дойду». Консул наш, птица стреляная, посмотрел на них и в тот же час выслал парочку эту назад в СССР, пока они к американцам не переметнулись. В Москве же было разбирательство и в результате меня с Борей тоже отозвали. «Достаточно вы в Америке жировали», сказали нам, «дайте и другим бабла набрать». Все, что мы заработали в США нам оставили: и на машину есть, и на шубы меховые, и на костюмы чесучовые и на провиант заморский, но счастья мне нет — ушел от меня Боренька. «Фригидная ты», говорит, «и бесчувственная как дохлая рыба; потому-то меня на других тянет».» Нинель опять утерла слезы. «Вдобавок пока мы по заграницам шлялись, московскую жилплощадь у нас отобрали. Эвакуированные в войну москвичи вернулись и нашу квартиру себе присвоили; вот с ними я сейчас и сужусь. Жить мне негде, хорошо, что товарищи из министерства сюда поселили. Я разузнала данные самозванцев и просигнализировала о том, что на моей жилплощади свила гнездо оголтелая банда белогвардейских фашистов. Их тут же арестовали и допрашивают с пристрастием. Меня в подвальный этаж МГБ два раза на очную ставку вызывали. Очень удобно, что мы все здесь. Товарищи уверяют, что они скоро сознаются и мой жилищный вопрос будет тут же решен. Вас, милочка, тоже могут вызвать по любому поводу, не думайте, что обойдется.» Нинель прищурила глаза и внимательно пригляделась к своей собеседнице, потом переспросила еще раз, но та не отвечала. Завалившись на бок и не разувшись, поджав под себя ноги, Маша крепко спала. В нагрудном кармане ее оттопыривались документы. На лице Нинель появилась маска размышления. Кожа на лбу собралась гармошкой, брови поднялись, зрачки раширились. Легко соскочив с койки, она нагнулась над спящей и, отстегнув пуговку, проворно вытащила содержимое кармана. Подойдя к окну, в мертвенном свете уличных фонарей она перелистывала страницу за страницей, читая и запоминая, ее губы шевелились. Тихое и размеренное дыхание Маши было едва слышно. Пробежало несколько минут. Удовлетворив свою любознательность, Нинель на цыпочках подкралась к соседке и вернула документы на прежнее место.

Свет настойчиво лез Маше в глаза. Напрасно она отворачивалась, зажмуривалась и накрывалась подушкой, солнечные лучи не отставали; они будили, теребили и щекотали ее, пока она не проснулась. Не сразу Маша вспомнила, разглядывая незнакомый потолок, где она оказалась, а когда осознала, то ужаснулась. «Ничего, мы пришли сюда добровольно, так же мы и уйдем,» успокаивала она себя. «Но как?» Полная беспокойства, она привстала. Комната была пуста; смятая и неубранная постель ее ночной собеседницы хранила очертания ее тела, оконная штора была по-прежнему отодвинута и в открытую форточку влетали порывы прохладного воздуха, в голубом небе сияло солнце, а на площади внизу, как ни в чем не бывало, катились автомобили и шли пешеходы. Маша подошла к раковине в углу, умылась и причесалась, осмотрев себя в зеркало. «Настоящая фанатичная большевичка,» с удовольствием отметила она. «Где моя группа? Пора их найти,» решила Маша, но в дверях столкнулась с Нинель. Tа превратилась почти в красавицу, так благотворно американский ширпотреб изменил ее. Пышные блузка и юбка от Macy» s скрывали ее торчащие кости и угловатый таз, кокетливая велюровая шляпка из Gimbels венчала ее шишковатую голову, приглаженные соломенные патлы мерцали лаком разработанным Helene Curtis, на угреватой коже лица поблескивал макияж и на ногах красовались кожаные туфельки из Калифорнии, купленные на уличной распродаже. «Милочка!» воскликнула она, раскрыв объятия. «Как я рада, что вы не ушли! Меня не выпускают на улицу. Говорят, что нехватает подписи на моем пропуске, а мой следователь сегодня отсутствует. Будьте ласковы, купите мне папирос. Это в гастрономе в Фуркасовском переулке. Два шага отсюда. Я вам дам денег. С вашим удостоверением не может быть никаких проблем.» Нинель неотвязно совала ей в руку смятую банкноту. «Денег не надо. Потом отдадите,» Маша шагнула к выходу. «Вначале мне надо позавтракать.» «Вы завтрак пропустили. Сейчас половина первого. Идите в столовую обедать.» «Хорошо. До скорой встречи.» Маша подошла к лифту и в этот момент в коридоре появились ее друзья. «Где можно пообедать?» спросил Ниязов дежурную по этажу. Место Клавдии Андреевны занимала серьезная женщина средних лет в длинном и глухом бумазейном платье. Красная косынка туго обхватывала ее голову, во рту дымилась самокрутка, сложенные на столе руки инстинктивно закрывали наблюдения, записанные в тетрадь. «Как ваша фамилия?» Ниязов назвал. Она заглянула в свой журнал. «Вы и ваши сослуживцы числитесь у меня только на один день. Вот вам талоны на питание и больше не будет. Распишитесь в получении.» Пальцами испачканными в чернилах женщина сунула им четыре бумажные полоски. «Столовая этажом выше,» звонким голосом отрубила она, сдувая табачные крошки с конторских книг. «Питание пойдет нам на пользу,» пошутил Глебов. Он, как и все члены группы, выглядел поздоровевшим и отдохнувшим. Рана в плечо больше не беспокоила его или он не подавал виду? Следуя указанию, они вошли в кабину лифта и поднялись на пятый этаж. Обеденный зал был огромен. Казалось, что в этот час всё министерство собирается здесь и для всех находилось место. Вошедших обдало горячим дыханием супов, жареной говядины и печеного хлеба. Посреди зала был длинный стол, покрытый белой скатертью, вдоль стен были расставлены столы поменьше, за ними с ложками и вилками в руках сидели насыщающиеся гебисты. Выбор еды и напитков на центральном столе был разнообразен — преобладали мясные блюда, овощные и фруктовые салаты, выпечки и запеканки. Кушанья в жестяных судках располагались в стороне на другом столе. Слева стояли стопки чистой посуды. Обедающие подходили к кастрюлям, приподнимали крышки и заглядывая туда, наполняли тарелки; обслуживая самиx себя, они с улыбками возвращались назад к своим сослуживцам. И радоваться им было отчего; цены были копеечные и вдобавок в открытой продаже такая роскошная снедь никогда не появлялась. Атмосфера братства и взаимопонимания царила здесь — ведь все они делали одно общее дело, хотя и «трудились» в разных отделах — они истязали Русь. Конечно, никто из них так не считал; им было сказано, что своими действиями они укрепляют могущество СССР. Многие из них торопились назад в свои застенки и кабинеты, чтобы продолжить избиения, фабрикацию политических обвинений или подслушивание телефонных разговоров. Приглушенный гул сотен голосов наполнял помещение. Отдав при входе девушке в белом халате свои талоны, друзья наполнили тарелки и чашки, и заняли отдельный стол. Kороткими, загадочными фразами, бессмысленными для непосвященных они строили дальнейший план. Смысл сказанного ими был следующим. Глебов: «На площади больше не видно патрулей, но это не значит, что нас перестали искать». Ниязов: «Со временем, убедившись, что поиск безрезультатен, ищейки устанут и забудут про нас. Сергей: «Верно, чем дольше мы здесь пробудем, тем лучше. Не вечно же нас будут разыскивать.» Маша: «Вы разве не слышали, что сегодня нас выселяют? Пора уходить. Что если я рискну и выйду на минутку в гастроном за папиросами?» Сергей: «Нельзя. Тебя могут опознать.» Глебов: «Нас не могут не искать; они просто изменили тактику.» Краем глаза Сергей заметил вошедшего в столовую невысокого прыщавого солдата. Встав на цыпочки, он кого-то искал и не найдя стал расспрашивать сидящую у входа девушку — проверяльщицу в белом халате. Поняв, она кивнула и, поднявшись со стула, пальцем указала на наших друзей. «Внимание, нас обнаружили,» прошептал Сергей. «Оставайтесь на своих местах.» С напускным безразличием и, опустив голову, он продолжал жевать телячью котлету, запивая ее абрикосовым компотом. Печатая шаг, солдат приблизился к столу, осведомился кто из них старший и, козырнув, передал конверт. Глебов открыл его, пробежал глазами и передал записку сидящему справа Сергею, тот, скользнув глазами, пустил ее дальше по кругу. В записке значилось: «Министр задерживается. Прошу вас всех немедленно явиться в мой кабинет для разъяснений. Мой вестовой вас проводит. Никодимов.» Друзья уронили головы. Наступило тягостное, неловкое молчание; никому больше ни есть, ни пить не хотелось. Солдат не уходил. «Будьте ласковы, подождите нас у дверей пять минут,» сладко зевнул Глебов. «Мы закончим прием пищи.» «Есть подождать!» солдат козырнул и удалился к лифту. «Что будем делать? Это ловушка,» прошептал Ниязов. «Вряд ли,» возразил Глебов. «Слишком вежливо для МГБ. Пойдем посмотрим.» «Может лучше убежать? Мы легко выйдем на улицу,» предложила Маша. «Все равно, далеко нам не уйти. Нас схватят через минуту,» протянул Сергей. «Я не вижу причин для беспокойства,» Глебов опять принялся за еду. «Спокойно доедаем наш обед и следуем за посыльным.»

Окна в кабинете Никодимова были зарешечены и выходили во двор. Прямой солнечный свет не проникал в этот широкий каменный колодец и лишь рассеянные, заблудившиеся лучики робко поблескивали на толстых решетках, привинченных к окнам напротив, отражаясь на белой краске стальных намордников внутренней тюрьмы. При появлении Глебова и его спутников Никодимов поднялся из-за письменного стола и радушно пожал всем руки. «Час назад я говорил с секретарем тов. Игнатьева. Семен Денисович затрудняется вас припомнить, хотя у него прекрасная память; под его руководством в Уфе работали тысячи человек. Тем не менее oн всегда рад увидеть своих подчиненных. Семен Денисович прибудет в министерство не раньше 17-и часов. Чтобы вам не скучать, он предлагает поездить по Москве, набраться впечатлений, посмотреть новостройки, метро и художественные галереи. Не пропустите Красную площадь, музей В.И. Ленина и мавзолей. Так время и пройдет, а к 17-и часам возвращайтесь и министр вас примет.» «С большим удовольствием,» все ответили разом и облегченно расплылись в улыбках. «Мы не знаем город и можем заблудиться,» озаботился Ниязов. «Мы можем не успеть осмотреть все достопримечательности за четыре часа, особенно ВСХВ.» «Знаю на что вы намекаете, но к сожалению с автотранспортом у нас туго. Впрочем, может быть вам повезет,» Никодимов вернулся к своему столу и, сняв телефонную трубку, набрал номер. «Дайте гараж… Левченко? Нужна легковушка на четыре часа… Любая… Все сегодня в разгоне? Что предлагаешь? Четверо пассажиров…Какой-нибудь автотранспорт у тебя имеется? Только служебный фургон?» Ленинид Иванович вопросительно взглянул на Глебова. Тот подтвердительно кивнул головой и засмеялся. «Годится,» чекист положил трубку и, нажав на кнопку звонка, вызвал вестового. Тот же самый солдатик появился в кабинете. «Отведи их в гараж к Левченко. Он знает зачем,» напутствовал наших героев Никодимов, помахав рукой. «Увидимся сегодня вечером. На вахте меня спросите.» Таким он и остался в памяти Сергея — неприметный чиновник, обслуживающий смертельную машину террора, радушный к своим, но беспощадно — жестокий к тем, кто не принадлежал к его чекисткому племени.

Они нашли Левченко стоящим к ним спиною посередине двора. Высокий и крепкий парень в форме старлея МГБ, он выяснял производственные отношения со слесарем в замасленной спецовке. С умоляющим видом тот выпрашивал у своего начальника, «Подшипники треба заменить. Не то машина вечно будет ржаветь у забора.» «Где я тебе их возьму, Иванов?» Последовала свирепая брань. Вытирая руки ветошью, рабочий угрюмо направился к выложенной керамической плиткой смотровой яме, где стоял черный лимузин. «Чем могу служить?» резко обернулся Левченко, заслышав стук шагов. В голубых глазах его застыло раздражение, ровный гладкий шрам от мочки левого уха до уголка рта пересекал бледное лицо. «Тов. Никодимов заказал для нас транспорт,» близко не приближаясь, солидно заявил Глебов. Последовало короткое замешательство и Левченко вспомнил. «Ах, да. Вот вам автобус,» старлей оскалил свои острые зубы и ткнул рукой в сторону голубого фургона с надписью Мясо на обширном боку. Подойдя ближе, Левченко открыл заднюю дверь, сунул голову в полутемное пространство и принюхался. «Неужто цветочным одеколоном пахнет?» он коротко хохотнул. «Молодцы, хорошо прибрали. Все чисто и не воняет. Здесь вам будет удобно. Полюбуетесь на нашу красавицу столицу. Не забывайте, что вы должны вернуть машину дотемна. Ночью у нас самая работа.» «Не сомневайтесь. Мы люди дисциплинированные. К 17-и часам будем здесь. У нас совещание с министром,» уверил его Глебов. «Я вам дам опытного шофера. Он знает Москву как свои пять пальцев. Селедкин, иди сюда!» гаркнул старлей в сторону веселой компании из трех солдат, усевшихся на наваленные на пол автомобильные шины. Балагурившие тут же смолкли и от них отделился слабогрудый, рыжеватый паренек в заношенной светлозеленой форме. Подбежав к командиру, он четким движением приложил ладонь к пилотке, «Слушаю, тов. старший лейтенант!» «Повозишь наших гостей по Москве куда они тебе скажут, но чтобы к вечеру привез их назад,» Левченко задумчиво поскреб ногтем переносицу и добавил, «Беги в канцелярию, принеси путевку, я подпишу и поезжай. Смотри, чтобы без наездов и аварий, а то на губу угодишь!» Солдат испуганно вытянулся, пятки вместе, руки по швам. Десять минут спустя фургон Мясо выкатился из ворот министерства госбезопасности. Селедкин внимательно рулил, справа от него сидела Маша, остальные заговорщики ерзали на жестких скамьях в грузовом отсеке. Обогнув площадь, фургон свернул на улицу Кирова, проехал три квартала и очень осторожно через закопченную и узкую подворотню протиснулся в загроможденный московский двор. Маша повернулась назад и костяшкой пальца энергично постучала в стенку. Мужчины внутри вздрогнули. Это был знак. Глебов решил заранее, что Сергей пойдет один. Попрощавшись, как перед смертью, и пожав каждому руку, он распахнул дверь, взглянул на голубое, в перистых облачках небо и легко выпрыгнул на твердый грунт. Здесь прошлой ночью их группа вышла из подземелий, но по видимости никто этого не заметил. Все было как и раньше. Уличный шум и суета почти не проникали в это сонное царство. На скамейках судачили бабушки; молодая мать, накрывшись платочком, кормила грудью своего новорожденного; двое карапузов копались в песочнице; на веревках, натянутых на металлических штангах, сушилось белье и у сарая трое оборванцев распивали портвейн. С появлением Сергея несколько любопытных лиц мелькнуло и исчезло в раскрытых окнах верхних этажей. Oн осмотрелся. Дворника нигде не было видно и встав на карачки, под изумленные взгляды жильцов, Сергей полез в тесную дыру под домом. Oн прополз метра полтора и спустился на пол сводчатого помещения, засыпанного всяким городским мусором. Когда Сергей встал, то макушка его задевала потолок и ему приходилось нагибаться. Здесь было тихо, как в могиле, и шорoх малейшего его движения казался раскатом грома. Сергей тут же узнал это несчастливое место; с самого утра его томили дурные предчувствия и прошлой ночью снились кошмары. «Все ерунда, мнительность и предрассудки,» разом отмел он сомнения и тряхнул головой. «Но где спрятана наша добыча? Глебов сказал, что надо искать заброшенный электрощит.» Он обвел подвал глазами. Не та ли прямоугольная мраморная доска с позеленевшим, проржавевшим рубильником и рядами обгоревших фарфоровых пробок? Он подошел вплотную и преодолевая отвращение, стал рыться в покрытой плесенью груде щепок, резины и вонючего тряпья. Он засунул руки по локоть и его пальцы нащупали брезентовый мешок; поднатужившись, он его вытащил. Отряхнув материю от приставшей грязи, Сергей взвалил добычу на спину и направился к лазу. «Вот ты где! Стой, стрелять буду!» взвизгнул истерический голос и раздался пистолетный выстрел. Пуля ударила в стену над головой Сергея, осыпав его острой кирпичной крошкой. «Бросай награбленное! Подойди к стене! Обопри об нее руки! Теперь стой и не шевелись! Где остальные?!» Сергей безоговорочно повиновался, покорно опустив голову, но на вопросы не отвечал.

Почивайлов был потомственный сыщик. Отец его более пятнадцати лет отслужил на должностях младшего начсостава внутренней службы и погиб при задержании уголовной группы в Мытищах в мае 1945 года. Остался восемнадцатилетний Витя с матерью и бабушкой. Ютились они, как и все тогда, в одной комнатушке. Жилище представляло собой утепленный отсек веранды загородного дома одного из дореволюционных воротил. Почивайловы были не единственными в подобных условиях. Вдоль их поселковой улицы в сосновом бору вытянулся ряд живописных дач, хозяева которых давно сгнили в исправительно-трудовых лагерях за свою принадлежность к неправильному классу. Тридцать лет после победы октября эти обветшавшие строения все еще держались, но трудно теперь было назвать их дачами — они пришли в упадок и были набиты рабочим людом до отказа. Потому то, победившему пролетариату в погоне за квадратными метрами жилья приходилось переоборудовать террасы, подвалы и чердаки. Бабушка Вити посещала церковь и, несмотря на возражения его матери, с раннего детства приводила внука по воскресеньям в храм. Чудесные песнопения, запах ладана, лики святых на иконах, блеск свечей и проповеди батюшки навсегда врезались в его душу, но в детском саду, а потом в школе ему долбили другое и сбитый с толку Витенька, уступил сатане. В 1946 году его призвали в армию и он отслужил пять лет в Белорусском военном округе. После демобилизации в 1951 году пришел в органы правопорядка. Поначалу исправлял он должность участкового уполномоченного в Киевском районе столицы. Затем окончил школу милиции и перешел на следственную работу в МУР. Работа оказалась напряженной, ночные рейды по пораженным бандитизмом кварталам были опасны и увлекательны, однако ничем не напоминали истории из книг, которыми он зачитывался в детстве. У него было доброе сердце и однажды на Трубной площади, рискуя получить увечье, он бросился под колеса проезжающего грузовика и в последний момент выхватил зазевавшуюся собачку. Узнав об этом Шрага, его непосредственный начальник устроил ему разнос, «Ты подающий надежды оперативник, обязан беречь себя. Ты принадлежишь не себе, а государству. Впредь не рискуй жизнью из-за пустяков. Ты шуруп и шпунтик, колесико и винтик в механизме нашего государства. Делай свою работу беззаветно и безоговорочно. Для отдела превыше всего отчетность; от нее идут премии и похвалы начальства. Для хорошей отчетности необходима высокая раскрываемость. Не все преступления легко разгадать, но если не так, то грош нам, милиционерам, цена! Потому-то партия и дала нам власть выявлять антисоциальные элементы, а в случае затруднений вешать на них нераскрытые дела. Не робейте и хватайте прохожих, наиболее подходящих под приметы разыскиваемых преступников; ничего, потом сознаются. Невиноватых не бывает — каждый что-то натворил, но его еще не поймали. Действуйте смело и решительно; не промахнетесь!» Такими же словами напутствовал Шрага своих питомцев и в запутанном деле нападения на сейф в министерстве вооружения. Истекали четвертые сутки, но бандиты как сквозь землю провалились. В поиске был задействован полк МВД; сотни филеров, снабженных описаниями преступников, рыскали по улицам и вокзалам; был запрошен морской порт в Архангельске и послана дипломатическая нота протеста в британское посольство. Баллистические экспертизы пуль, найденных в канализационных камерах, подтвердили, что было использовано стрелковое оружие советского производства, но не более того… Все было тщетно и никуда не вело… Руководству грозили большие неприятности…

Почивайлову страстно хотелось поймать этих негодяев, сграбастать их за шиворот и передать правосудию; там их настигнет карающий меч революции! Фантазии постоянно преследовали его, тормошили его сознание, он плохо спал, заикался и у него появились видения. Лежа в темноте на койке с открытыми глазами, он в мыслях бродил по тоннелям, видел убегающих преступников, слышал эхо их голосов, но не мог различить их лиц. Не найдя ночного покоя, он вскакивал, наскоро одевался, выходил из общежития и спускался в хорошо знакомые ему подземелья. Долго с фонариком в руке бродил он вдоль кирпичного русла Неглинки, распугивая крыс и пауков, и пытаясь проникнуть в намерения беглецов. Почему они выбрали именно этот маршрут? Как они узнали о существовании коллектора? Почему рoзыскные собаки потеряли след? Не прячутся ли преступники и сейчас где-то неподалеку, пережидая облаву? До всего Почивайлову было дело, все он желал разгадать. Сегодня утром он встал до рассвета и вернулся в хорошо знакомые штольни, колодцы и тоннели. Проходя мимо, он палкой простукивал стены, принюхивался и ковырял ногтями облицовку в поисках тайных ходов. Здесь было как и вчера и позавчера — гулко, холодно и сыро — неяркие отблески его фонарика мелькали на замшелых сводах и отражались в мелкой воде. Временами во тьме сверкали красноватые глаза огромных крыс, но Почивайлов был не робкого десятка, поглощенный идеей, он не хотел замечать опасности, без устали и бесконечно мог он кружить в коллекторе и коридорах, одурманенный смрадом отбросов и сточных вод, пока начинающиеся помутнения сознания и боль в суставах не выгоняли его на поверхность. Однако в этот раз что-то тюкнуло в его шальной голове и в поисках глотка свежего воздуха он неожиданно обнаружил себя у подвесной лестницы, ведущей в заброшенную мастерскую. Попав туда, он рассчитывал выйти наружу через примыкающий к ней номерной завод. Изнемогая, сыщик вскарабкался по шатающейся стремянке и ползком приблизился к пролому в стене, за которым три дня назад погиб проводник с собакой. Почивайлов задыхался; усталость и недосыпание измотали его; зрение тускнело в его глазах и бурно колотилось сердце. Он вытянулся на полу и попытался собрать силы. Так, лежа ничком, он дремал час или больше. Его чувствительный и обостренный слух замечал несущиеся из цеха негромкие голоса, резкий визг станков и гул работающих двигателей, но внезапно осторожный шорох шагов, крадущихся в неизмеримой глубине, пробудил его. Эти звуки приходили из подвала! Он вскочил, как пронзенный молнией. Энергия и силы опять забурлили в нем. Нет, ему не почудилось! Там кто-то был! Едва слышные медленные, крадущиеся шаги… Мысль о том, что это могут быть дворовые мальчишки, забравшиеся в поисках игрушек, съехавший с ума бродяга или плод воспаленного воображения его усталого мозга не приходила ему в голову. Без сомнения это были бандиты, которых он, Почивайлов, немедленно арестует! Он включил фонарь и просунул голову в дыру. Тропинка, натоптанная солдатскими сапогами и лапами овчарок, вела через сводчатое захламленное помещение. Позавчера здесь с гиком, свистом и улюлюканьем промчалась погоня, увы, безрезультатнo. Но, он найдет злодеев, будьте уверены! Внезапная мысль, что его движения могут услышать бандиты, так же легко как и он слышит их, обдала его холодом и повергла в отчаяние. Тогда прощай награда! Кряхтя и задыхаясь, он пополз на карачках. Пыль, грязь и мусор столетий, набившиеся в этих каменных потрохах, представляли живейший интерес для археологов, но не для Почивайлова. Ему груды разложившегося тряпья мешали. Клочья старомодных дворянских панталон из линялой черной материи, повисшие на его ушах, щекотали щеки; носоглотка, засоренная нюхательным табаком из 19-ого века, с хрипом пропускала воздух; к выпяченному заду пристал лист газеты Северная пчела; колени и ладони скользили по войлоку, застрявшему здесь, по меньшей мере, с ордынских времен. «Раки ползают по дну. Мухи ползают по полу. Птички прыгают на ветках,» напевал он про себя, но упорно продвигался к цели. «На вдохе живот выпячивай, на выдохе живот впячивай, да так, чтобы ладошки не вспотели,» нес он чепуху и вздор. Он был беспощаден к себе и в своем сыщицком рвении бесстрашно протискивался через кирпичные завалы, поднимался по раскрошенным цементным ступеням, подлезал под потемневшие бревна венцов. Крутая путь-дороженька казалась бесконечной, задыхаясь от усталости и поцарапав себя до крови, Почивайлов онемел и одеревенел и готов был прекратить преследование, пока не уловил приглушенный чих. Сыщик затаил дыхание, выключил фонарик и замер в собачьей стойке. Он оказался в обширном полуподвале. Сквозь замурзанное оконце под потолком проникал скупой дневной свет. Десяток ржавых бочек из-под горючего торчали среди моря хлама. В полумраке легавый разглядел проворно удаляющуюся фигуру с мешком на спине. «Конечно, это «они»!» Борзая кровь вскипела в Почивайлове. Он вскочил. «Стой! Руки вверх!» пролаял он и выстрелил для острастки. Сергей медленно повернулся и выпустил из рук свою ношу. Кобура, висящая на его поясе, была пуста. Его глаза с трудом различили целившегося в него долговязого юношу. Оперевшись спиной на облупленную со следами облетевшей штукатурки стену, тот широко расставил ноги и двумя сцепленными руками держал пистолет на уровне глаз. Виду у юноши был плачевный: зеленая офицерская форма была испачкана известкой, фуражка отсутствовала, вo всклоченные волосы набилась соломенная труха, с ушей свисали лохмотья белья, из царапин на его локтях и коленях капала кровь, и подбородок мелко дрожал. «Я вижу ты бравый воин,» Сергей нашел в себе силы шутить. «Вы мне не тыкайте! Следователь вздернет вас всех на мясных крюках! Все получите по заслугам! Где остальные?!» «О чем ты говоришь?» «Ты и твои дружки ограбили министерство! Вы понесете наказание! Говори! Признание смягчает вину!» «Что говорить?» голос Сергея был задумчив. «Смотрю я на тебя — ты хороший русский парень, только заблудился немного. Зачем ты служишь врагам России?» «Ты мне зубы не заговаривай! Я служу Советскому Союзу!» «В том то и дело. Ты не знаешь разницы между СССР и Россией. Советский Союз оккупирует русскую национальную территорию. С какой целью? Россия для коммунистов не более, чем плацдарм для распространения революции во всем мире. Коммунисты-захватчики никогда не называли своего государства Россией. Только наивные люди называют Советский Союз — Россией. Самое название Советский Союз содержит в себе открытое, публичное отречение от России и добровольное порабощение ее антирусской диктатурой. Мы боремся против советского рабства; мы пытаемся предотвратить гибель русского народа в борьбе за международную коммунистическую революцию; коммунистические же хозяева готовы погубить страну во имя революционного завоевания всего мира. Ты верен советчине и предаешь свою истинную родину — национальную Россию!» «Ерунду городишь! Где это видно?» «Везде. Первые 30 лет после захвата большевиками власти все русское каленым железом беспощадно выжигалось. Советская власть разрушала православные храмы, сносила памятники русским героям, она преследовала и преследует национально мыслящую интеллигенцию и уничтожило трудоспособнейшую часть крестьянства. Большевики искореняют все связанное с Россией и ее наследием. Ты же сам москвич. Ты видел и слышал. И подобное происходило везде, где властвуют коммунисты. До 1941 года даже само упоминание слова «русский» грозило обвинением в национализме. Но чтобы победить в войне с немцами, одних заградительных отрядов оказалось недостаточным. Чтобы заставить народ сражаться за Ленина и Сталина, коммунистам пришлось вспомнить славное историческое прошлое России и ее победоносных генералов. Только тогда советская армия стала побеждать. Советская власть терпит наш национализм в меру его военной необходимости.» «Мне все равно,» упрямо мотнул головой Почивайлов, но руки его опустились. «Нет тебе не все равно. Я вижу по твоим глазам, что родина тебе не безразлична. Советский строй живет страхом. Партийное руководство боится своего народа и потому запугивает вас. Оно нагоняет страх арестами, концлагерями, ссылками и депортациями.» Почивайлов зашатался. Оружие беззвучно выскользнуло из его пальцев, утонув в ветоши под ногами. Тонко пискнув и сжимая ладонями пульсирующие виски, он качнулся лицом вперёд и, теряя сознание, рухнул на пол. «Правда оказалась тяжела, а ведь он только начал узнавать ее,» Сергей взглянул на поверженного противника и заторопился к выходу. Выбравшись на свет и вытерев рукавом свое чумазое лицо, он не мог не нарадоваться на унылый двор, затюканных, обшмотанных жильцов судачивших у подъезда и солнышко в голубом небе. Их механическое средство передвижения стояло на прежнем месте, загромождая бὁльшую часть территории. Ни звука не доносилось из его стального нутра. Сергей деликатно постучал и Ниязов тут же открыл дверь. «Почему так долго?» в один голос спросили его друзья. «Мои слова сильнее пули. Я сразил его наповал,» загадочно ответил Сергей. «Быстрей уходим, в подвалах чекисты шастают; один из них меня немного задержал.» Глебов стукнул костяшкой пальца в кабину водителя и автомашина пришла в движение. Подпрыгивая на колдобинах и поскрипывая рессорами фургон выехал на улицу и устремился по назначению. «Куда мы едем?» тревожно спросил Сергей. Широко расставив ноги и уперев руки в потолок, он стоял посередине раскачивающегося тюремного отсека. «На Тишинский рынок,» ответил Глебов, закусив губу от вернувшейся боли в плече. «Мы проинструктировали вашу жену. Она руководит шофером. Мария Евгеньевна любезно согласилась пойти в комиссионку и купить для всех нас гражданскую одежду. Ее не видели в министерстве вооружения, она в сравнительной безопасности, у филеров нет ее примет.» От толчков и поворотов мешок, который Сергей принес, елозил по полу. Глебов подтянул его поближе, развязал шнурок и проверил содержимое. Он бегло просмотрел каждую папку и удовлетворенно кивнул; затем вынул пачку банкнот, пересчитал ее и, разделив на четыре части, протянул каждому ему причитающееся. Сергей получил двойную долю — для себя и для жены. «Не советую сейчас пользоваться этими деньгами. Hомера купюр вероятно переписаны и если мы начнем их тратить нас нетрудно будет проследить. Необходима осторожность.» Он покрутил в руках именной пистолет министра. «Пока это единственное наше оружие. Заряжен,» с удовлетворением отметил он. «Кто им будет пользоваться?» вождь взглянул на своих соратников. «Я все еще не здоров, Кравцов сильно устал, остается Ниязов. Справитесь?» Узбек шагнул вперед, и протянув руку, молча засунул оружие в свою кобуру. «Отныне вы наша защита,» улыбнулся Глебов. Прошло около получаса. Окон не было, воздух проникал через узкие вентиляционные решетки и находящиеся внутри мужчины могли только догадываться, что они едут куда-то по улицам Москвы. Через стальные стенки к ним проникали звуки большого города: рычанье моторов, визг тормозов, свистки постовых, завывание клаксонов и звонки трамваев. Наконец они остановились. Теперь до них доносились другие звуки: со всех сторон гудели человеческие голоса, среди них можно было разобрать протяжные восклицанья торговок, споры покупателей и тявканье собак. В кабине их фургона громко хлопнула дверь, кто-то спрыгнул на землю и они услышали голос Маши, «Я скоро вернусь!» Так они стояли целый час, теряясь в догадках и вслушиваясь в каждый шорох, скрип и дыхание, доносящееся до их ушей. Начало припекать, солнечные лучи пробивались через щели под потолком, разгоняя полутьму в их обиталище; незатихающий шум рынка не смолкал ни на секунду, но вот раздался обнадеживающий стук в заднюю дверь. Bсе вздрогнули и Сергей бросился отпирать. В хлынувшем потоке света стояла улыбающаяся Маша с чемоданом в руке. Наклонившись и пряча свое лицо за дверками, Сергей принял от жены довольно увесистый груз. «Молодец,» похвалил он. «К сожалению, говорить мы здесь не можем.» «Я знаю,» она посерьезнела и наморщила лоб. «Все готовы?» «Да.» «Тогда поехали,» Маша вернулась на свое место в кабине; Сергей запер дверки. Бренча цепями и поскрипывая шарнирами, фургон Мясо выехал на Большую Грузинскую улицу, исполняя очередное задание Глебова. Покрытые асфальтом магистрали столицы были пустынны и путь в Измайловский парк культуры и отдыха имени тов. Сталина занял короткое время. Транспорта в те годы катастрофически не хватало, а тот что существовал, почти весь принадлежал государству; потому-то дорожные пробки и заторы еще были неизвестны советским людям. Проезжая по шоссе Энтузиастов мимо дубовых и липовых рощ Маша искала въезд в парк. У светофора напротив двухэтажной кожевенной фабрики они повернули налево и углубились в зеленые пределы. Грунтовая дорожка местами заросла бурьяном, глубокие колдобины заставляли мотор натужно реветь, фургон раскачивался и задевал ветки деревьев. Проехав около километра, они свернули в длинную и тесную аллею, которая привела их к уединенной поляне. Место было тихое, поросшее не слишком высокой густой травой, в которой перемешались красные и лиловые лесные цветы; над ними кружились бабочки и гудели шмели. Неподалеку сквозь заросли ивняка искрилось круглое зеркало пруда. Воздух был упоительный и хотелось растянуться на приветливой лужайке, забыв обо всем. «Здесь выходим,» приказала водителю Маша и спрыгнула на траву. Следом за ней, потягиваясь, покряхтывая и разминаясь выбрались из своего короткого заточения остальные заговорщики. «Ну что, тов. Селедкин,» обратился к шоферу Ниязов. «Мы долго ехали, потом тебе долго сидеть придется; пойдем в кусты оправимся.» Ужас мелькнул в глазах солдата. «Я думал, что вам надо в мавзолей на Красную площадь,» дрожащим голосом вымолвил он. «Всему свое время,» Ниязов слегка подтолкнул его и тот, опустив голову, повиновался. Они направились в светлую березовую рощу, в которой весело щебетали птички и скакали зайцы. Там они не задержались и вскоре вернулись; лицо солдата было почти безмятежным, похоже, что Ниязов успокоил его. Облокотившись о капот он любовался природой, в зубах его была закушена травинка. «Руки назад,» приказал Сергей. Селедкин ошарашенно вздрогнул и позволил себя связать. «Послушай друг,» мягко сказал Глебов, подойдя к нему. «Мы не желаем тебе зла и не будем тебя убивать. Твои краснопогонные товарищи обнаружат тебя завтра. Но ты не пропадешь и не пострадаешь. В компенсацию за неудобство мы даем тебе 1000 рублей. Больше тебе сейчас и не требуется.» Глебов продемонстрировал десять сторублевых ассигнаций. «Мы понимаем, что когда тебя найдут, при обыске эти деньги конфискуют. Чтобы этого не случилось, мы спрячем их для тебя неподалеку. Ты можешь вернуться сюда месяца через три или четыре и забрать наш подарок. Вот смотри и запоминай.» Глебов пересек поляну и подошел к кряжистому дубу. Вынув нож, он сделал надрез в его коре, вложил в образовавшуюся щель свернутые банкноты и присыпал сверху травой. «Не забудешь?» Солдат замотал головой. «Тебя будут долго допрашивать. Ты можешь рассказать, а можешь и не рассказать. Дело твое. В любом случае медаль тебе за это не дадут. «Все присутствующие засмеялись, за исключением Селедкина, у него изо рта торчал кляп. «Здесь будут розыскные собаки,» продолжал Глебов. «Все кругом мы спрыснем бензином. Они ничего не найдут. Истрать наши деньги только в универмаге или продмаге. Теперь прощай.» По знаку вождя Сергей завязал водителю глаза и вдвоем с Ниязовым они, подняв его легкое тело, бережно уложили в кабине. Двери были заперты на ключ, но стекло немного опущено.

В фургоне заговорщики переоделись в обноски, которые принесла для них с рынка Маша. Они приобрели внешность горстки мастеровых, возвращающихся с утренней смены на заводе: бесформенные черные и темно-синие пиджаки, мятые, полощущиеся при каждом шаге темные брюки, нечищенные сапоги на ногах, засаленные кепки и картузы. Маша в пестрой ситцевой блузке, шерстяной юбке до лодыжек и заношенных парусиновых тапочках выглядела соответственно. Свое военное обмундирование они не выбросили, но аккуратно сложили в чемодан до следующего раза. Туда же уместились папки из мешка. Нацедив в бутылку бензина из бака, они обрызгали все кругом и намочили свою одежду и обувь. Несмотря на безлюдье, из осторожности наши герои пошли лесом вдоль аллеи, по которой недавно проехали вместе с Селедкиным. Денек выдался славным, сухим и жарким. От напоенного запахами сосен воздуха у наших друзей слегка закружились головы. В лесу было светло, сквозь кроны высоких деревьев проглядывало голубое небо; под их ногами в душистых травах мелькали коричневые шляпки грибов, но настроение у беглецов было тревожное. «Сейчас четверть четвертого,» Глебов проверил часы. «В пять начнется тревога. Нас начнут искать,» напомнил Ниязов. «Фургон Мясо перевозит арестованных по ночам,» высказал свое мнение Сергей. «Но дело не в том, что сегодня не будет хватать этого фургона. У МГБ помимо этого фургона есть много подобных экипажей с пищевыми названиями. Придется сегодня им упаковывать свои жертвы пoплотнее.» Никто даже не улыбнулся. Лица у них были суровы. «Дело в том,» заговорила Маша, «что через два часа против нас начнет действовать объединенная милицейская и гебисткая сила. Куда нам деться?» Она вопросительно взглянула на Глебова. «Нам не остается ничего другого, как залечь на дно,» объяснил тот. «Мы должны как можно быстрее добраться до явочной квартиры и не высовывать оттуда носу очень долгое время.» В тяжелых раздумьях и наклонив головы, обходя коряги и поваленные стволы, друзья продолжали пробираться через чащу по направлению к шоссе. «У нас нет ни париков, ни бород, ни усов, чтобы изменить себя. Приходиться рассчитывать на удачу,» инструктировал группу Глебов. «Сыщики ловят трех мужчин и одну женщину в военной форме. Мы переоделись, но это не все. Мы должны разделиться и поодиночке добираться до нашего убежища в Марьиной Роще.» Он несколько раз повторил адрес, пока все не запомнили. Также он объяснил как туда доехать и условные знаки при входе в квартиру. «В МГБ быстро установят, что это мы причастны к взлому сейфа на площади Ногина. Для этого им будет достаточно проверить серийные номера автоматов, которые мы оставили у них в хранилище.» «А наши пистолеты?» спросил Сергей. Он смахнул пот с лица. Был его черед нести неудобный чемодан. «Номера наших пистолетов вероятно поставят чекистов в затруднение,» голос Глебова терял свою обычную твердость. Была ли этому причиной возобновившияся боль или что-то другое? «Мы получили их из РОВС. Откуда это оружие мне неизвестно. Скорее всего оно было потеряно военнослужащими Cоветской армии в Восточной Европе. Сопоставив эти два факта следователи МГБ сделают вывод, что имеют дело с иностранной разведкой, хотя это не так. Национальная Россия борется с Совдепией — вот в чем дело. Мы говорим на том же языке, проживаем на той же территории, но цели у нас разные. У них — мировая революция, хотя бы ценою гибели страны; у нас — спасение России, возрождение ее величия и процветание населения.» Так oбмениваясь мыслями и перекидываясь словами, они достигли опушки леса, где остановились и попрощались. Глебов и Ниязов пошли порознь, делая вид, что незнакомы, Маша и Сергей должны были ехать на следующем автобусе. Скрытые еловыми лапами, они наблюдали как их вождь вразвалку перешел пустынную магистраль и занял место на остановке. Там уже давно томилась пожилая женщина в цветастом сарафане, крепко держащая за ручку свою черную клеенчатую сумку. Остановка представляла собой металлическую трубу с прикрепленной к ее верху жестяной табличкой, указывающей название маршрута и номера автобусов, останавливающихся здесь. Не было ни навеса, ни скамейки, ни твердого покрытия, правда, как знак прогресса, стояла прикованная цепью и наполненная до краев, мусорная урна. Вскоре появился и Ниязов; плохо сшитая одежда не могла скрыть его широких плеч и сильных рук. Не сгибаясь, как перышко, нес он тяжелый чемодан. Ниязов пересек шоссе в пятидесяти метрах в стороне от отправной точки своего товарища; заняв место позади женщины, он поставил неудобную ношу на землю и закурил, повернувшись спиной к Глебову. Глаза всех были устремлены в голубую даль — оттуда время от времени из толщи колеблющегося нагретого воздуха появлялись расплывчатые силуэты, но каждый раз их надежды были напрасны — силуэт, приблизившись, оказывался самосвалом или автобусом с другим номером. Однако упорство было вознаграждено. Прошло двадцать минут и вожделенное транспортное средство, пыльное и облезлое; фырча, пыхтя и подрагивая, затормозило перед ожидающей публикой. Быстро забрав пассажиров, оно укатило в сторону города. Остановка опустела, только ветерок шевелил обрывки бумаг на том месте, где только что стояли их друзья. Сергея нахмурился, а у Маши невольно выступили слезы. «Не горюй, мы с ними скоро встретимся,» обнадежил ее Сергей и проверил свои часы. «Начнем переход шоссе минут через двадцать. Ты переходи здесь, а я последую маршруту Ниязова.» Путешественники прилегли на траву и, утомленные, закрыли глаза. Сергей тут же провалился в глубокий сон, из которого его вырвала Маша. «Пора, Сереженька,» повторяла она, толкая его в плечо. Нужный автобус прибыл через четверть часа и, когда Маша и Сергей появились на остановке, она была заполнена студентами из профтехучилища, в основном девушками, трое неуклюжих юношей дополняли их компанию. Подросткам не исполнилось еще и восемнадцати, все они были маленькие и худенькие дети советских невзгод; но скромные синие гимнастерки с брюками и коричневые платьица ладно сидели на их узких плечах и бедрах. Жизнь наверняка казалась им свободной и прекрасной; должно быть они верили, что впереди их ждет бесконечное счастье социализма. Молодежь восхищенно галдела, обсуждая появившийся в прокате кинофильм «Незабываемый 1919 год». «Здорово тов. Сталин раскрывает контрреволюционный заговор!» ахали студенты. Их восторги не утихали и в переполненном автобусе. «Без него наша советская республика просто бы пропала! Какое счастье, что Сталин всегда нас спасает!» Битый час Сергей и Маша были cтиснуты на задней площадке в толпе восхищенных поклонников советского кино; рассерженная билетерша с трудом получила с них плату за проезд. Кравцовы вышли на Авиамоторной улице. Далее пересаживаясь с троллейбуса на трамвай, с автобуса на метро, кое-где продвигаясь пешком, супруги добрались до Шереметьевской улицы и следуя порознь, Сергей на пятьдесят шагов позади Маши, добрели до указанного адреса. Дом Љ 32 в 3-ем проезде Марьиной Рощи представлял собой кособокую избу, почти ушедшую от старости в землю. От бесчисленных дождей и снегов толстые бревна ее почернели, замшелая крыша позеленела и местами просела, затейливые наличники обветшали и осыпались, но из кирпичной трубы бодро валил сизый дымок, а в подслеповатом окне при приближении Маши шелохнулась занавеска. Дверь отворилась сразу, как только она поднялась на крыльцо. Шагнув внутрь, она попала в объятия друзей. «Где ваш муж?» был к ней первый вопрос. «Он должен быть рядом. А вот и он,» расцвела Маша, взглянув в окно. Горшки с геранью на подоконнике не могли скрыть Сергея, неторопливо подходившего к ограде. Его пошли встречать в сени. Маша не могла нарадоваться и не хотела отпускать любимого от своих ласк. После его прихода хозяйка Прасковья Евдокимовна, добродушная толстушка лет 60-ти, наглухо заперла входную дверь. «Все в сборе. Мы никого больше не ждем,» сообщил ей Глебов. «Не изволите чайком побаловаться?» предложила бабушка. «Я вмиг самовар настрою.» От такого предложения, да и после пережитых приключений, грех было отказаться. Маша помогала хозяюшке собирать на стол, Ниязов колол щепки для растопки, но Сергей, присев на лавочку, вполголоса делился с Глебовым своими соображениями. У наших героев появилось обманчивое чувство безопасности, хотя они понимали, что по городу сейчас бушует облава. Так спокойно прошел вечер; ближе к полночи, погасив лампы и помолившись на сон грядущий, обитатели дома Љ 32 легли спать, каждый по своим углам.

В ту ночь паника охватила органы. В окнах не гасли огни, как пистолетные выстрелы хлопали двери, с выпученными глазами по коридорам бегали генералы, младший оперативный состав строился на плацу для погони за потенциальным противником, пронзительно трещали телефоны и вертушки, и из ворот в неизвестном направлении, выезжали крытые брезентом грузовики, набитые солдатами-автоматчиками. В своем кабинете на третьем этаже старший следователь Шрага рвал и метал. От волнений и огорчений он не ел, не пил и не спал целые сутки. Час назад его посетил лично Берия и устроил разнос, пригрозив муками адскими, включая арест и заключение под стражу всех членов его семьи включая родственников до третьего колена. «Где они?!» брызгая слюной, кричал вельможа. «Они прячутся в Москве! Им некуда больше деться! Схватить! Растоптать! Вздернуть на дыбу!» «Найдем, тов. министр,» уверял начальство Шрага, хотя сам не верил своим слова. «Смотри у меня!» напоследок крикнул Берия и шарахнул дверью так, что посыпалась штукатурка с потолка. После его ухода Шрага совсем скособочился и горестно почесал в затылке. Поиски опять зашли в тупик. Правда одного бандита якобы чуть не поймал Почивайлов. Вторые сутки находясь в психушке, он вспоминал диверсанта с мешком на спине, но никто ему не верил. Чтобы утихомирить больного и остановить сумасшедший бред о Совдепии поработившей Россию, психиатры вкалывали ему лошадиные дозы транквилизаторов, но пациент не успокаивался. «А ведь был такой исполнительный, интеллигентный офицер,» припоминали его сослуживцы. «Подавал блестящие профессиональные надежды.» Разговор этот имел место в муровской столовке на нижнем этаже. «Ничего, оклемается и вернется в строй,» приструнил болтунов Шрага. «Прекратить вредные разговорчики.» Подчиненные затихли и вернулись к текущим занятиям. Шрага поднялся к себе на этаж, позвонил домой, и голодный, раздраженный и сломленный усталостью, заснул на диване. К 10 часам утра пришла хорошая новость. В Измайловском лесопарке был обнаружен принадлежащий МГБ фургон Мясо. Автомашина была в полной исправности и в кабине находился связанный по рукам и ногам солдат-срочник по фамилии Селедкин. К сожалению, товарищи из МГБ повели себя не по-комсомольски; не позволили Шраге даже побывать на месте проиcшествия, они все хотели расследовать сами. «Это наше дело,» заявил ему по телефону майор госбезопасности Никодимов. «Мы передадим вашему начальству то, что считаем нужным.» «Я буду жаловаться тов. Берии,» не сдавался Шрага. «Жалуйтесь кому угодно. У нас тоже есть свое начальство.» Тем же утром, не откладывая в долгий ящик, Никодимов со своей свитой и Левченко со своими механиками прибыли на известную нам поляну, благо погода была хорошая и в свободную минутку не возбранялось полежать на травке и даже немного позагорать. Левченко и его ребята проверили транспортное средство на предмет его дальнейшего использования, а Никодимов с его помощниками обшарили все вокруг. Селедкина допрашивали и били по щекам, особенно после того как ему показали 500 рублей, найденных молодцами Никодимова под корой дуба. «Там была тысяча,» уверял Селедкин. «Там было полтысячи,» твердил следователь, отвешивая шоферу одну плюху за другой. «Соглашайся, контра, не то за Можай загоним.» Селедкин скрепя сердце подписал. Никодимов, деятельный и энергичный, не расстроился, узнав, что собаки не взяли след. Предположив, что преступники уехали на автобусе, он снабдил своих агентов описаниями и карандашными портретами разыскиваемых, которые были показаны всем водителям и билетершам, работающим на этом маршруте. Одна из билетерш вспомнила рослую, атлетическую молодую женщину, вошедшую вчера в ее автобус на остановке Измайловский парк и вышедшую на Авиамоторной улице. «Во что она была одета? Кто ее сопровождал?» давили следователи, но бедная женщина от страха только заикалась. Не добившись никакого толку, ее оставили в покое. «Что дальше? Где ее теперь искать?» спросил Никодимов Шрагу, который опять был допущен к работе. Берия, пользуясь колоссальным влиянием на Сталина был непревзойденным мастером политической интриги; в те дни никто не мог тягаться с его высоким статусом члена Политбюро и Президиума ЦК КПСС; он переиграл неопытного новичка Игнатьева. «МУР даст вам сотни агентов,» затянувшись сигаретой, отвечал Шрага. Ему было хорошо и удобно в большом кожаном кресле в кабинете Никодимова. В левой руке его была чашка с вкусным бразильским кофе и они обсуждали совместный план. «Мы исполним тот же трюк, как и на шоссе Энтузиастов. Мои агенты будут опрашивать всех и вся; до полного отупения, пока не станут валиться с ног. Мы пригвоздим бандитов к позорному столбу!» Шрага сжал свой кулак. «Начинаем немедленно,» согласился Никодимов и поднял телефонную трубку.

Между тем наши герои не подозревали о грозе, собирающейся над их головами. На улицу они выходить не рисковали, новости и провиант приносила с рынка Прасковья Евдокимовна, она же передавала свои наблюдения. «Тишь и благодать у нас в окрестности. Недаром говорят, в Марьиной Роще — люди проще,» улыбалась она. Всю свою жизнь Прасковья Евдокимовна проработала гардеробщицей в парикмахерской, что возле завода Борец. Ходило к ним в заведение много народу всякого, но в основном это были люди рабочие, солидные и серьезные — со Станколита или с комбината твердых сплавов, хотя случалось, что забегала к ним и шпана. С последними Прасковья Евдокимовна держала ухо востро, любой неприятности от них ожидала, особенно, когда жиганы и марухи номерки поддельные ей в ладонь совали, чтобы умыкнуть чужие хорошие пальто. Не вытерпев такого безобразия, пять лет назад она вышла на пенсию и оказалась почти затворницей в своем доме. При всем при том осталась Прасковья одна-одинешенька — война больших бед натворила — муж ее погиб в Вяземской операции осенью 1941 г., но с сыновьями случилось хуже. Вернулись ее сыночки живыми, да сильно раненными — Яшеньке обе ноги оторвало в воздушном бою над Черным морем, а Мишеньке глаза напрочь выбило при взятии Берлина. Матери горе, но все же не беда. Не в могилах, как у других, были ее Яков и Михаил, а дома. С ними и перемолвиться можно, и любовь-заботу проявить, и по головкам погладить. За сыновей и мужа Прасковье что-то платили, но не хватало и водила она сыночков своих на церковную паперть милостыню собирать. Слепой за безногого держался, а безногий на каталке ехал — так и управлялись. Приноровились ребята, дальше еще лучше пошло. Невесты к ним стали ходить, по ночам за занавеской на койках шептались, маменькой Прасковью Евдокимовну девушки уже величали; одна из них быстро на сносях оказалась, а другая, которая поскромнее, терпела и все в загс Якова тянула, да тот стеснялся. Возрадовалось сердце материнское, неродившемуся внучку колыбельку смастерили, да вот случилось страшное. Ненастным летним днем 1950-го не вернулись из церкви ее дорогие сыночки. Бросилась Прасковья, на крыльцо высокое, где всегда они сидели бок-о-бок у входа в храм, но там все давно опустело, служба закончилась, двери затворились и только кисет сатиновый Яшенькин, в грязь втоптанный, возле мутной лужи валяется. Искала она их, бедняжка сердечная, и невесты искали, все глаза выплакали, и по рынкам и по кабакам, пока не сказали им люди добрые, что приказ вышел секретный, утвержденный тов. Сталиным, очистить нашу страну от безруких, безногих и неприкаянных, и переселить всех в 24 часа в дома инвалидов войны и труда. Казалось небо обрушилось и рассыпалось кусочками над седою головой Прасковьи, так она стенала и горевала. Полгода спустя пришла от Якова весточка. Узнала она из письмеца, на дорогу брошенного, что отвезли их обоих далеко на север, на Валаам-остров, где ночью светло как днем, валуны огромные вокруг болот валяются и летом от стужи земля не оттаивает. Кинулась она туда, как доехала не помнит, и на поезде, и на автобусе, и на пароходе; последние шесть километров от причала пешком топала, добралась таки до монастыря. Долго в ворота стучалась, краснопогонники не пускали, а как вошла, так и обомлела — тысячи их там обрубков человеческих копошатся и шевелятся. Завидев ее, все глаза свои устремили — не их ли мать навестить пожаловала? Сыночки же ее, Яшенька и Мишенька, сидят на веранде, нахохлившись, и совсем матери не обрадовались. «Держать нас, мама, будут здесь безвыездно до самой смерти,» сказали оба в один голос. «Больше не приезжай; не расстраивай нас.» И про невест ничего не спросили, зато набросились на бутылку водки, которую она им из Москвы привезла, и на полкило колбасы Любительской. Воротилась домой Прасковья потрясенная и сама не своя: «Что же это за государство, что своих граждан, которые пострадали власть советскую защищая, так поганит и мордует?» Ругалась она и бранилась, но подруги ей сказали, «Ты что, Евдокимовна, спятила? Тебя за такие речи в каталажку мигом упекут; не посмотрят, что ты вдова боевого героя. Прикуси язык, а если хочешь настоящих людей встретить, то вот тебе адресок.» Пошла туда Прасковья, не близко было, плутала в сумерках, халупу какую-то в бурьяне разыскала, цепной пес на нее люто злобился, но в дверь она постучала, пароль сказала и ее впустили. Вошла она в горницу, а там никого — только стол пустой посередке стоит, скамьи и табуретки вдоль голых стен, зажженная керосиновая лампа на шнуре висит и в углу перед иконой лампадка мерцает. Минуточки через две, неслышно ступая, вышла из-за печи женщина примерно ее лет, в крестьянском наряде, высокая и стройная, с интеллигентным лицом, представилась Зоей Андреевной и мягко стала Прасковью расспрашивать. Рассказала Прасковья этой женщине все начистоту, как на исповеди, та улыбнулась, руку ей пожала. «Не одна вы так страдаете,» проронила она. Долго Прасковья в халупе не задержалась, на прощанье борщом ее угостили и домой отправили, но сказали через неделю заходить. В другой раз больше людей в горнице собралось; люди серьезные и обстоятельные, мужчины и женщины средних лет. Каждый делился своим горем и обсуждали как власть в стране народу вернуть. «Нас гораздо больше, чем угнетателей,» шептала Зоя Андреевна, «но люди разъединены и не верят друг другу; если бы по-другому, то мы бы давно вытряхнули весь мусор из Кремля.» Ходила туда Прасковья Евдокимовна больше года, душу свою отвести, горе излить и найти сочувствие — поверили ей и попросили укрывать в ее избе членов кружка, их единомышленников, тех кто в приюте нуждался. Не долго думая, Прасковья согласилась. Так нашли ее Глебов и его друзья. Веселей стало Прасковье Евдокимовне, не одна она теперь на свете, чуток отлегло от сердца, поверила, что помогая России, помогает своим сынам. Новые жильцы ей очень понравились, вежливые и предупредительные, но больше всех Глебов. Напоминал он ее погибшего мужа в молодости — такой же степенный, строгих правил и вдумчивый. Подсоблял он ей по хозяйству: печку растапливал, пол подметал и белокочанную вместе на зиму квасили; Глебов капусту в кадушке уминал, а она соль подсыпала. Но в последнее время ему стало некогда; сидел он за столом со своими напарниками и листал желтые канцелярские папки, которые они принесли в чемодане. Что в них было, Прасковье было невдомек. Папок было одиннадцать. Все они содержали чертежи и отчеты о разработках советскими специалистами новых видов вооружений, которые на Западе были давно изобретены и известны, но последняя папка была посвящена внешне-политическим планам СССР. Следует отметить, что материал, изложенный там, изрядно устарел, но тем не менее хранился в глубокой тайне. Письма, справки, рекомендации и резолюции, датированные 1940-м годом, содержали намерения советского высшего командования о нанесении удара по Германскому рейху, когда тот занятый борьбой с Британией, будет застигнут врасплох. «Как только Германия ослабнет и начнет выдыхаться мы вступим на ее территорию. Весь мир будет ликовать и приветствовать Советскую армию как освободительницу Европы,» говорилось в протоколе. «Это большой шаг к мировой революции. Сопротивления нашим войскам не предвидится. Ведь мы армия рабоче-крестьянская и, вдохновленные видом наших солдат, трудящиеся капиталистических стран с песнями и цветами встретят нас, как своих избавителей от эксплуататорского гнета. Исполнится вековая мечта человечества — узники капитала стряхнут свои цепи.» Но то было прошлым. Другая половина папки содержала современные разработки, созданные в Политбюро энтузиастами мирового господства. Сразу после приобретения советским руководством термоядерного оружия они почувствовали свою силу. «Пользуясь тем, что граница между СССР и США проходит в малонаселенных регионах Крайнего Севера,» докладывал автор плана, «считаю возможным нанесения удара по Аляске с целью установления там плацдарма для захвата всего Северо-Американского континента. В Южной и Латинской Америке дружественные нам просоветские правительства незамедлительно присоединятся к нашей справедливой борьбе за установление коммунизма во всем мире.» Наискосок первой страницы этого замечательного документа была размашистая надпись толстым красным карандашом, «Принять к рассмотрению. И.Сталин.» «Вот как!» ахнули все присутствующие за исключением Прасковьи Евдокимовны, которая в этот момент вышла вo двор проверить несушек в курятнике. «Вот оказывается, что правительство замышляет! Наша молодежь опять будет умирать! От одной войны не оправились, в новую лезем!» «Если мы позволим Сталину развязать военный конфликт, то потери будут неисчислимы,» тень набежала на лицо Глебова. В волнении он схватился за голову и слегка застонал. «Весь мир, включая народы Советского Союза, оскудеет и придет в упадок. Победителей не останется. Природа будет отравлена и заражена. Человечеству, как мы его знаем, настанет конец.» «Может быть не так все плохо,» попытался урезонить их Сергей. «Пока, что это только план. Политбюро должно понимать последствия ядерного удара по Америке.» «Коммунистическая элита очень агрессивна,» веско сказал Ниязов. «Им всегда неспокойно. Им всегда нужна борьба, конфликты, ссоры и территориальные притязания. Пока продолжаются боевые действия сами они отсидятся в бомбоубежищах.» Наступило долгое молчание. Тусклый серенький свет лился сквозь мутные стекла. Тихонько подвывал ветерок в старой печной трубе; наверху хлопала вьюшка. Через открытую форточку доносились звуки улицы: веселый визг детворы и голоса бабушек. Скрипнули половицы, послышались шаги, вошла Прасковья Евдокимовна с лукошком в руках. «Яичек вам принесла,» положила она свою ношу на кухонный стол. «Что случилось?» оторопела старая женщина. «На вас лица нет!» «Сталин войну с Америкой затевает,» сказала Маша. «Так она уже идет, «хозяюшка оказалось хорошо осведомленной в международных событиях. «В Корее наши летчики уже второй год с американцами бьются. У Варвары из галантерейного магазина там сына убило. На МИГе летал. Месяц назад похоронку получила. Про это вы сказываете?» «Нет. Они новую большую войну готовят,» с отвращением выпалила Маша и сжала губы. «Мы должны переправить эти папки на Запад,» Глебов поднялся с табуретки. «Там их обнародуют. Может быть эта мера остановит агрессоров. В таких случаях мы используем наши каналы в посольствах нейтральных стран. Возможно, они помогут нам отправить эти документы через свою агентуру.» «Как с ними связаться? Сергей взглянул на вождя. «Это нелегко, но мы не имеем права медлить,» ответил Глебов. «Мы отправим вас и вашу жену на встречу с консулом. За каждым иностранцем в СССР установлена слежка, посольские работники это знают, поэтому используют систему секретных почтовых ящиков. Чтобы известить получателя о том, что ящик загружен, отправитель оставляет неподалеку знак, известный только посвященным. Вы должны будете поставить такой знак.» Глебов подробно объяснил Кравцовым как, где и когда следует установить метку и сколько ожидать ответа. «Наш человек из посольства найдет там шифрованное сообщение, в котором будут изложены подробности передачи папки. Вот и все. Справитесь?» «Вы сказали папки, а не папок. Вы не оговорились?» «Нет. Только одна. Последняя папка самая важная. Ее следует отправить в первую очередь. После получения подтверждения, поезжайте в Петроград, там вы встретите наш контакт в морском порту. Он знает как передать небольшую посылку на борт судна, уходящего за границу. Оставшийся материал Ниязов отвезет в Ташкент и оттуда переправит в Пакистан. Это не срочно.» Глебов прошел в дальний угол и извлёк из ящика стола черный кожаный мешочек. «Мы вас загримируем. Здесь для этого имеется все необходимое. Не теряйте ни минуты и уходите сегодня же ночью. Сюда возвращаться опасно. Через подругу нашей хозяйки на рынке передайте нам весточку о ваших успехах. Кстати, возможно, что нас здесь уже не будет, но ваша записка дойдет. Шифр вам знаком. После Петрограда отправляйтесь в Магадан. Там у РОВСа есть большая ячейка. Вас ознакомят с обстановкой и дадут приют. Ваша задача — вооруженное восстание и создание независимой республики в Восточной Сибири.» Глебов впал в тяжелое раздумье. Словно зачарованный, смотрел он как сыплет мелкий дождь за окном; окружающие помалкивали, посматривая с сочувствием на его потемневшее лицо. Где витали его мысли? Что он предвидел? Наконец задумчивость покинула его, глаза заблестели, он вернулся в обыденный мир. «Появляться на Ленинградском вокзале вам опасно,» опять заговорил он, «даже с измененной внешностью. Вас ищут профессионалы. Добирайтесь на попутном транспорте до Поваровки; там сядете на поезд. Вы, наверное, измотались и хотите повидать своих в Германии?» он вдруг улыбнулся отечески нежной улыбкой. «Кто у вас там остался?» «Сын,» отчаянно-тоскливо протянула Маша. «Сын не должен расти без родителей. Навестите его. Но если в вас не угасло пламя, то возвращайтесь сюда. Впрочем, поступайте как вам подсказывает совесть.» «Я остаюсь здесь, а Маша присоединится ко мне позже,» не раздумывая выступил вперед Сергей. Это было трудное решение. Его лицо вспыхнуло, напряглось и между бровей залегла глубокая складка. «Это тоже ваше желание, Мария Евгеньевна?» Глебов проницательно взглянул ей в глаза. «Да, мы с мужем давно думали об этом.» «Хорошо. Тем не менее план не меняется. Скоросшиватель переслать гораздо легче, чем человека. Не будем рисковать. Вас же, Мария Евгеньевна, мы отправим в Гамбург или Роттердам на борту одного из немецких грузовых пароходов. Мы это делаем годами и у нас большой опыт. Вы замените другую женщину, которая сойдет на берег и вместо вас останется в СССР выполнять очередное задание РОВСа. Все прекрасно получится. Главное, хладнокровие и ваша фотография на немецких документах. Мы предупредим фон Лампе и он произведет необходимые приготовления. Есть ли у вас еще вопросы?» Кравцовы переглянулись и молча пожали плечами. «Тогда за дело,» Глебов достал из мешочка парики, усы, несколько пар очков, десяток баночек с притираниями, пакетики с пудрой, флаконы с парфюмерией и коробочки с помадой. Все эти сокровища он аккуратно разложил на щербатой поверхности стола и было непонятно, как это множество раньше умещалось в небольшой сумочке. «Вам нужны зеркало и свет,» Глебов указал на пожелтевшее трюмо над комодом у стены. «Приступаем!» Cупруги подвинули табуреты поближе и с робостью занялись непривычным для них делом. Через пару часов успех был очевиден, но конспираторам требовалось время, чтобы привыкнуть к новому обличью. Дождавшись полуночи и сильно загримированные, после трогательного прощания Маша и Сергей выскользнули из избы и растворились в ночном тумане. Им предстояло совершить длинный и опасный путь через враждебную Совдепию, не рассчитывая на помощь оболваненного населения; ни на кусок хлеба, ни на глоток воды, но надеясь только на себя.

Прошла неделя, за ней другая. Ищейки были в отчаянии. Агенты сбивались с ног. Толпы их бегали с блокнотами по Лефортово, опрашивая тысячи москвичей. В результате грандиозных усилий было выявлено 40 женщин, схожих по приметам с разыскиваемой. Все они были задержаны и отправлены в изолятор, где с них круглосуточно снимали показания. И это никуда не привело. Следствию стало ясно, что подозреваемой среди них нет, однако допросы продолжались. У Шраги появилась идея повесить это дело на одну из арестованных, жену капитана Балтийского флота Надежду Феофанову. Рыльце у нее было в пушкỳ; муж ее уже год находился под следствием по обвинению в попытке продать Парагваю эсминец, которым он командовал, вкупе с мятежом и антисоветским заговором. «Ему светит вышка, это верняк,» раздумывал Шрага, прогуливаясь с собачкой по Гоголевскому бульвару. «Узнав об этом, жена опечалится и долго брыкаться не станет. Было бы заманчиво поставить на этом деле точку и отрапортовать начальству. Успех, ордена и повышение обеспечены.» Его брови немного приподнялись в предвкушении славы, веки расширились и, увлеченный, он закусил свой палец, продолжая крепко держать собачий поводок. В этот момент шавка гавкнула, дернулась и, завидев кошку, потащила хозяина в кусты. Этот досадный эпозод выдернул его из цепочки размышлений и oн отверг свою идею. «Не пойдет. Следуя этому варианту, обвинив во всем Феофанову, я не найду ни содержимого сейфа, ни грабителей. Что же дальше?» Расстроившись, он задрал к пасмурному небу своею кудлатую голову, ему захотелось выть. Пнув носком ботинка ни в чем не повинную собачонку, он поволок ее домой.

Его гебисткий коллега Никодимов со своей стороны добился несомненных успехов. Вещественные улики, которые у него оказались — оружие, сданное преступниками в хранилище МГБ, и рюкзачок, оставленный ими в общежитии, помогли ему продвинуться гораздо дальше. Специалисты из криминалистической лаборатории обнаружили на автоматах и рукоятках пистолетов отпечатки пальцев четырех человек. Один из них находился в дактилоскопической картотеке и совпадал с хорошо известными отпечатками некоего Глебова, заклятого врага советской власти; остальные принадлежали неизвестным пока лицам. «Глебов, Юрий Иванович, 1912 года рождения, по кличке Вождь,» читал Никодимов дело, принесенное секретаршей из архива. Исключен из рядов ВКП(б) вследствие ареста в 1945 году. Осужден по статье 58-3. Бежал с этапа. Подозревается в связи с фашисткой организацией РОВС и проведении антисоветских акций. Всегда вооружен. Очень опасен. При задержании требуется исключительная осторожность.» Была приложена размытая моментальная фотография Bождя, по видимости сделанная из-под полы. На ней было запечатлено одухотворенное, решительное и твердое лицо, куда-то спешащего человека. Одет он был в форму офицера Советской Армии, но погоны в кадр не вошли и чин его был неясен. «Вот ты и спекся, голубчик,» обрадовался Никодимов. «Мы повяжем тебя и твоих дружков.» В предвкушении поощрения гебист потер руки. «Что за счастливый день,» пробормотал он, отвечая на другой телефонный звонок. «Из лаборатории поступают одна за другой приятные новости.» Ему доложили, что были идентифицированы отпечатки ладоней и пальцев еще одной личности. Им оказался Кравцов, Сергей Павлович, 1905 года рождения, фашистский холуй и абверовский шпион, по данным советской разведки погибший в конце войны в Якутии в результате авиакатастрофы. «Ну это надо еще установить, кто он такой, может быть инсценировал свою смерть, всякое бывает. Вот это добыча…» Он опять в восторге потер свои руки и позвонил техникам, «Раскопали что-нибудь новенькое? Нет? Дайте мне данные на двух других!» требовал он. «Ленинид Ильич, отпечатки неясны. Лучше не получается,» отвечали лаборанты. «Всегда у вас так,» добродушно посетовал Ленинид и, взяв телефон, набрал номер Шраги. Время было рабочее, но тот долго не отвечал, а когда ответил, то голос у него был угрюмый, хриплый и заспанный. «Мы установили личности двух преступников и у нас есть их фотографии, правда не очень свежие,» хвастался Никодимов. «Мы поделимся информацией с вашими орлами. Преступники прячутся в Москве. Мы найдем их по малюсеньким приметам, по следам, которые они оставляют каждую минуту и каждый секунду; они и сами не замечают, как себя выдают, но мы должны быть умнее их и не отвергать даже самые ничтожные улики. Прекратите поиски женщины из Измайловского парка. Мобилизуйте ваших агентов. Переключите свою энергию на наблюдения. Наблюдайте везде и за всеми. Именно это приведет нас к логову врагов.»

Пахомыч был сексотом со стажем. Пошел он в сексоты добровольно и никто его не принуждал. Стучал он еще с 1930-го года в бытность свою слесарем на заводе Красный Факел. Чекисты тогда успешно внедрили его в тамошнюю троцкисткую организацию и осведомлял он до тех пор пока не были выявлены все враги народа. Да были ли троцкисты в их цеху вообще? Согнувшись над тисками и опиливая гайки, он не задумывался над этим, но регулярно передавал оперуполномоченному все услышанное и увиденное, а тот «варил» из них дело. Арестованные пошли на каторгу, их семьи постиг тот же печальный удел; расстрел грозил и самому Пахомычу, но опер отмазал его, подколов в дело рапорт, что Пахомыч свой. Его перевели сторожем на проходную другого завода поближе к месту его жительства в Марьиной Роще; там он продолжал исполнять свои функции тайного осведомителя. Ему доставляло огромное наслаждение писать доносы на успешных людей, особенно на начальство, и видеть как в результате его злых фантазий они, ухоженные и красивые, больше не появлялись на работе, а исчезали в недрах ГУЛАГа. Их элегантные жены, проходившие мимо него в горючих слезах в приемную влиятельного лица, не удостаивали Пахомыча мимолетным взглядом, не подозревая, что именно он смешал и расстроил их жизни. Было ли у него имя? Этого за давностью лет никто припомнить не мог и называли всегда по отчеству — Пахомыч — не подозревая, что этот сгорбленный, суетливый старичок с быстрой походкой уже 20 лет числится в платежных ведомостях госбезопасности. Внешность он имел самую простонародную — белобрысое курносое лицо, тонкие поджатые губы, уши обыкновенные, выступающие между прядей коротких соломенных волос — но белесые глаза порой выдавали его сущность, обжигая собеседника лютым, ненавидящим взглядом из-под козырька низко надвинутой кепки. Носил он серую посконную рубаху, подпоясанную тонким ремешком, и черные заношенные брюки с пузырями на коленях падали на грубые стоптанные башмаки. Был он, конечно, всегда как все, и свой в доску. Проживал Пахомыч со своими родственниками в одноэтажном бревенчатом строении, в котором до революции находилась чайная; ее упразднили, переделали под жилье и теперь размещалось в ней шесть семей. Улица его, состоявшая из двух рядов низеньких, темных и ветхих избушек каждая с тремя крошечными оконцами была немощеной с царских времен. Любой дождик превращал глину в глубокую грязь, но когда лужи высыхали, то пыль поднималась до крыш и никакие закрывающиеся на ночь щелястые ставни не могли остановить ее. Прах и песок лезли в двери, окна, в глотки и щипали глаза. В комнате, отведенной Пахомычу исполкомом, проживало пять человек — он со своей старухой и его сын с женой и ребятенком — все как у всех, ни лучше, ни хуже. Отхожее место было во дворе, там же у калитки — водопроводная колонка. В помещении пахло гнилью, затхлой сыростью, керосиновой гарью и чем-то прелым, вроде проросшей картошки или квашеной капусты. На коммунальной кухне соседи спорили и ругались из-за пустяков: кому сегодня выносить мусор, кому полы подметать, кому наполнять цинковый бак с водой, но больше всего злобились они на старуху, живущую в лачуге напротив. Ведь целая изба досталась ей в единоличное распоряжение, плевать, что там числились ее муж и сыновья; их там больше не было, они выбыли — ясное дело, что пора было старуху уплотнять! Все обитатели дома напротив не жаловали Прасковью Евдокимовну, не здоровались с ней и отворачивались при встрече, но хуже всего ненавидел ее Индустрий, сын Пахомыча. Было ему за 30, вернулся oн с фронта нервным, больным и туберкулезным; калорийного питания ему не хватало, не доедал, вот и повадился к бабке по ночам в курятник лазить и яйца воровать. Та его заметила и пожаловалась участковому. «Зачем бабке столько яиц?» горячился Пахомыч, обнимая за плечи стоявшего рядом сына. «Разве она одна столько может съесть?» Милиционер, заткнув нос, молча сидел за столом в их комнатенке и записывал показания в планшет. Так или иначе, делу о краже яиц был дан ход и Индустрий, получив повестку, начинал беспокоиться, ожидая появления в суде. Однако удача и в этот раз улыбнулась Пахомычу и отвела беду от его сына. Случилось это так. Оперуполномоченный Крюков срочно вызвал осведомителя в свой кабинет. «Тревога идет по городу, друг ситный,» озабоченно барабанил он пальцами по столу. «Диверсантов ловим. Притаились они, подлецы, среди нас, как на дно залегли, и ни мур-мур. В текущий момент партия требует от каждого секретного сотрудника революционной бдительности и политической сознательности. Держи глаз востро и все запоминай, ничего не упусти. Рапортуй немедленно, как завидишь что-нибудь необычное. Враги где-то рядом. Не подведи.» Второй раз Пахомычу напоминать не пришлось. Kак боевой конь, закусив удила, понесся верный сексот вперед. Не удивительно, что наставлениям кума Пахомыч внял до последней капельки и мысли его, конечно, обратились к соседке напротив. Почему так часто Прасковья топит печь? Почему ее окна всегда зашторены? Почему она стала затворницей и никого к себе не пускает? И все же долгий опыт предательства подсказывал Пахомычу, что идти с этим к оперу не стоит. Маловато обвинительного материала — не потянет; все ее странности Крюков объяснит естественными причинами и отпустит сексота с насмешкой. Ах так! Чтобы собрать больше информации, все члены семьи Пахомыча сплотились в одну шпионскую команду — за бабушкой стали следить круглосуточно. В бинокль наблюдали за ее избой; смотрели, что она несет в кошелке; считали и удивлялись как много расходуется продуктов; проходя по улице, невзначай подходили поближе к ее окнам, вслушиваясь в каждый шорох и скрип, исходящий из таинственного логова. Через неделю выяснили следующее: в доме, помимо старушки, кто-то есть; кто именно и сколько их — было непонятно. Слышали приглушенные мужские и женские голоса, пару раз видели темные силуэты на шторах, иногда кто-то приятным баритоном тихонько напевал Вечерний звон.

Со всех ног бросился Пахомыч к куму и, часто дыша от усердия, передал ему все свои находки. Крюков гикнул, свистнул, сплюнул в угол и, одобрительно похлопав неутомимого стукача по плечу, не задумываясь написал донесение, который в тот же час передал по инстанции. К концу дня сведения получил Шрага. Oн немедленно созвал в своем кабинете совещание отдела и ознакомил коллег с сообщением опера. Сыщиков было восемь, разного возраста и комплекции, они расселись на стульях, в креслах и на двух случайно оказавшихся табуретках; пришедшие последними стояли возле стен. «Товарищи,» начал полковник. «Поступил сигнал, что в Марьиной Роще обнаружена подозрительная активность.» «Когда ее там не было,» прыскнул кто-то из заднего ряда. «На то она и Марьина Роща, гнездо бандитизма, разврата и проституции.» «Разговорчики, Трухов, я вас поставлю на место!» «Поступил сигнал,» гнул свое Шрага, не обращая внимание на несносного разгильдяя Трухова, «что в доме Љ32 по 3-ему проезду Марьиной Рощи скрываются посторонние. Наружность и число их не установлены.» «Вдруг это те самые диверсанты, которых мы ищем?» петушиным голосом выкрикнул рыжий юноша по фамилии Ветров. Он работал в МУРе около полугода, был полон энтузиазма и мечтал совершить подвиг. «Необязательно,» обрезал его Салтыков, неторопливый, похожий на медведя, плечистый ветеран уголовного розыска. Он был в том же чине, что и Шрага, но являлся его заместителем. «Это могут непрописанные в Москве граждане или родственники квартиросъемщицы.» «В любом случае это незаконно,» вылез неугомонный и вертлявый Трухов. «Их надо выявить и обезвредить.» «Может там ничего серьезного нет,» заявил Шрага. «Прежде чем ударить в полную силу мы должны послать туда разведчика. Посмотрим, что он нам скажет.» Опустив свои усталые, с тёмными кругами глаза, Шрага почесал нос и добавил, «Я пойду туда сам. Никодимова в МГБ уведомлять не будем. Дело это наше, милицейское. Повяжем мы их сами и славу ни с кем делить не собираемся.» Он закончил совещание, ответил на несколько дежурных вопросов и после того, как все ушли, стал писать план операции.

Между тем наши герои, оставшиеся в избе, с нетерпением дожидались вестей из внешнего мира, но от Кравцовых ничего не приходило, а из окон был виден всегда тот же приплюснутый, полусгнивший дом напротив, сонная и убогая улица, образованная двумя рядами невзрачных построек и редкие прохожие, бредущие по своим делам. Mенялась только погода — лили обильные дожди, затем жарко грело солнце. По просьбе Вождя Прасковья Евдокимовна ездила на Казанский вокзал узнать расписание поездов, отправлящихся в Ташкент. Глебов и Ниязов готовились в дорогу и обсуждали планы на будущее. Ниязов намеревался вернуться в Фергану, а Глебов должен был встретить Сергея в Магадане, чтобы помочь организовать восстание. Оба похудели, устали и изнервничались. Дни и ночи в добровольном заточении превратились в одну сплошную серую ленту; их чувство бдительности притупилось, они ослабли, казалось, что конца этому нет. Так невыносимо тягуче-медленно утекало время, когда во входную дверь дома раздался властный, настойчивый и бесцеремонный стук. «Полундра,» ойкнула бабушка, освоившая на рынке всякого рода речь. «Как я его не заметила? И Полкан не зарычал,» корила она себя, вытряхивая пепельницу в мусорное ведро. «Живо в погреб,» прошептала Прасковья оторопевшим мужчинам и, крикнув зычно, «Кто там?!» пошла в сени. «Я из ЖЭКа, открывайте!» незнакомец неустанно дубасил в толстую дверь, да так что в ушах гудело. Трясущимися руками старушка откинула крючок и отворила настолько, чтобы просунуть голову и оглядеть посетителя. Перед нею на крыльце стоял невысокий, средних лет кучерявый человек с портфелем в руке. Для маскировки Шрага оделся в костюм мелкого калибра советского должностного лица: лоснящаяся от долгой носки на локтях и на заду темно-синяя пиджачная пара, ковбойка с замызганным галстуком и старые черные ботинки с закругленными носами. «Что так долго, гражданoчка, я уже замок хотел ломать. Площадь эта не ваша, а государственная; обязаны предъявить ее по первому требованию.» Шрага проглотил слюну, на длинной жилистой шее его беспокойно задвигался кадык. «Я ваш новый управдом Телятин,» высокомерно представился он. «Прошу любить и жаловать.» Он нахраписто шагнул вперед и Прасковья посторонилась, пропуская его внутрь. Новоявленный управдом остановился посередине комнаты и расстегнул свой портфель. «Поступили сигналы, что у вас имеются излишки жилой площади.» Шрага предъявил хозяйке бумажный лист, покрытый убористым машинописным текстом. «У вас на одну приходится целых 20 квадратных метров, а семья из пяти человек в в соседнем доме ютится на 15-и метрах. Очень несправедливо получается, гражданка Смирнова!» «Неправда это!» ахнула бабушка. «Нам эту хибару 20 лет назад всю разрушенную дали. Муж с сыновьями латали ее без конца; передыху никогда не было, здесь все текло и стены в комнате зимой обмерзали. Сколько толи одной на крышу пошло и краски масляной — не перечесть! Мой муж погиб на войне и сыновья вернулись покалеченные, защищая советскую власть, — зачем они пострадали?» «Политически безграмотно рассуждаете, гражданка Смирнова. Но теперь это неважно. Другие люди теснее вас живут, а вы тут одна в таких хоромах роскошествуете.» Шрага с портфелем под мышкой ходил взад вперед, половицы под ним скрипели, он заглядывал в чуланы, отодвигал занавески и поднимал крышки кастрюль. Закончив инспекцию, он остановился и пронзил Прасковью Евдокимовну тяжелым взглядом, «Исполком известит вас в письменной форме о порядке выселения.» С этими словами, хлопнув дверью, Шрага удалился, оставив бедную старушку, как громом пораженную. Она застыла на стуле, глаза выпучены, рот раскрыт, дыхание еле слышно. Только монотонное тиканье ходиков прерывало глубокую тишину. Выбравшиеся из подпола, Глебов и Ниязов долго приводили хозяйку в чувство, брызгая на нее холодной водой из рукомойника. Не скоро заговорила она, но когда заговорила, то из уст ее полетели такие забористые проклятия, что гости ее, непривычные к брани, заткнули свои уши. Она проклинала советскую власть, Центральный Комитет, Политбюро и лично тов. Сталина. Прасковья Евдокимовна переживала сильное нервное потрясение. Она побледнела, лицо ее исказилось, на губах появилась пена, тело ее сотрясали конвульсии. Ее уложили в постель, разыскали на полке успокоительный капли и влили микстуру в ее сжатый рот. Ничто не помогло, всю ночь она бредила и к утру испустила дух. На рассвете ее обнаружил Глебов. Шлепая босыми ногами по скрипучему полу, он подошел проведать успокоившуюся было старушку и спросить не нужно ли ей чего-нибудь. Прасковья Евдокимовна лежала пластом без признаков жизни, с открытыми, остекленевшими глазами; сухие, с синими жилами склеротические руки ее вцепились в край одеяла. «Пульс не прощупывается,» констатировал сведующий в медицине Вождь. «И дыхания нет.» Он поднес к ее бескровным губам зеркальце; оно не затуманилось. «Упокой Господь твою душу,» сотворил он молитву и закрыл покойнице глаза. «Прасковью Евдокимовну следует честь по чести отпеть и похоронить,» обернулся он к подошедшему сзади Ниязову, «но необходимые для выполнения обряда три дня нам не дадут. Власти нашли нас и попытаются арестовать. Это не простой управдом приходил. В поваренные горшки и кастрюли простой управдом не полезет. Это мент к нам пожаловал. Он вынюхивал, высматривал и искал нас. Сейчас они готовятся к захвату. Выйти отсюда, если успеем, мы cможем только ночью. Давайте собираться.»

«Они там, но сколько их я не знаю, думаю, что не больше пяти,» разглагольствовал Шрага. Сыщицкая команда сошлась в его кабинете и прилежно внимала своему начальнику. Было накурено, душно, жарко; кто-то открыл форточку, чтобы впустить свежий воздух, но немедленно получил нагоняй — «Трухов, ты слишком самостоятелен. Разрешение на это ты испросил? Ну, ладно, оставь как есть. От вашей махры в глазах щиплет; я вас едва вижу, товарищи.» Шрага, осунувшийся, но вдохновленный, поднялся со своего кресла и стоял перед заваленным десятками дел письменным столом; его глаза сияли, сердце пело, удача была близка. «Штурмовать начнем завтра за полчаса до рассвета. Филеры уже на местах, в час ночи рота автоматчиков оцепит район, семья в доме напротив сотрудничает с нами, они настоящие советские патриоты, там у нас лучший наблюдательный пункт. Утром загребем всех бандитов без остатка. Трупы нам не нужны; их не допросишь. Брать преступников живыми. Вопросы есть?» Последний раз перед боем оглядел Шрага свой отряд. Все они были ребята, как на подбор: идейные и безгранично преданные делу Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина, правда, различались по уровню подготовки и стажу, но это, как известно, дело наживное, зато рвения у всех было хоть отбавляй. Благодаря их усилиям были разоружены тысячи внешних и внутренних врагов, затаившихся в Москве и Московской области. «Вопросы есть?» повторил он. «Если нет, то всем отдыхать. Завтра у нас трудный день.»

Ночь была безлунной и безветренной, но тихой ее назвать было нельзя: на сортировочной станции Савеловской железной дороги громыхали вагоны, изредка со стороны Шереметьевской улицы доносился рокот проносящихся грузовиков, где-то неподалеку брехала собака, играла гармонь, слышались возгласы и счастливый смех. Фонари на этом участке Марьиной Рощи установлены не были и в призрачном свете звезд угадывались ряды молчаливых изб, все до единой с задраенными ставнями. Трухов прятался за навозной кучей позади курятника, он был одним из четырех сотрудников, расставленных по периметру объекта наблюдения, еще трое следили из окна строения напротив, а восьмой, с непринужденным видом засунув руки в брюки, расхаживал взад вперед по проезду на случай возможных сюрпризов. Трухову не нравились его обязанности, по специальности он был звукотехник, обученный расставлять микрофоны. Сейчас ему следовало бы сидеть с наушниками в вагончике, подслушивая разговоры москвичей, но в связи с нехваткой сотрудников начальство включило его в эту группу. Его знобило и лихорадило, у него капало из носа, он поднял воротник своего пиджака и застегнулся на все пуговицы. С нетерпением он ждал рассвета и драматического штурма со стрельбой газовыми баллончиками во все окна. Наган, заткнутый за поясной ремень, давил на живот и ему еще больше хотелось есть. Трухов сильно желал вернуться в свою коммунальную квартиру, схавать горячий ужин, приготовленный ему женой, и завалиться спать. Во все глаза таращился он в сторону своего объекта, угловатые очертания которого вырисовывались на фоне тусклых созвездий. Внезапно Трухов насторожился и сонливость его как рукой сняло. В ночной тиши он услышал противный скрип открываемой оконной рамы, крадущиеся шаги, шорох и хруст древесных щепок под ногами; две тени перелезли через забор и исчезли между сараев позади домов на параллельной улице. Мяукнув кошкой, как его учили, Трухов дал знак своим напарникам и устремился в погоню. Боясь потерять преступников, он почти вплотную приблизился к ним, надеясь, что его партнер Ветров услышал условный сигнал и следует за своим коллегой. Но темнота путала и ломала все школьные правила, и получалось не по учебнику. В классе им преподавали, что второй агент следует за первым на приличном расстоянии, за ним следует третий, каждый готовый отреагировать на любые действия ведомого. Однако, партнеров не было ни слуху, ни духу и Трухов заробел. Вдобавок он спотыкался на каждом шагу и это создавало ненужный шум. Подозреваемые, ничего не замечая, шагали бок-о-бок, быстрой походкой, напоминая пару неугомонных рысаков. Один из них, как сумел разглядеть Трухов, тащил на спине объемистый мешок. В этот момент нога преследователя опять попала в колдобину, он упал на колено, ушибся, но когда поднялся и осмотрелся, то преследуемых и след простыл. Куда они могли деться? Трухова захлестнула паника. Вдобавок ни зги не видно! Он остановился в расстерянности. Может они свернули во двор? Трухов сделал несколько шагов к распахнутым воротам и получил жестокий удар по голове. Ниязов отер окровавленную рукоять пистолета и вдвоем с Глебовым затащил обмякшее тело сотрудника МВД в бурьян за отхожим местом. Глебов вытянул наган из-за пояса жертвы. «Теперь я тоже вооружен,» похвастался Вождь. Его товарищ готов был помчаться дальше, но Глебов, протянув руку, удержал его. «Подожди,» прошептал он. «За ним должен следовать другой. Его тоже надо обезвредить.» Они услышали приближающийся дробот шагов. «А вот и он. Сейчас я его приманю,» прошептал Глебов и, когда агент поравнялся с засадой, легонько свистнул. Ветров остановился, как вкопаный, повернулся, но близко подойти не решался. «Трухов, это ты?» спросил он слабым голосом, выставив перед собой пистолет, ходуном ходивший в его согнутой руке. Ответом было молчание. Тем временем ночь была на исходе. Прохладный предрассветный ветерок доносил со стороны железной дороги гудки маневрового паровоза и лязг буферов, гармошка на соседней улице перестала играть, но слышались воркующие голоса влюбленных, небо на востоке начинало сереть, звезды побледнели и выступили утренние облачка. Ветров был в растерянности — фонарик ему министерство не выдало и он, покопавшись в своих запасах, вынул из кармана коробок и зажег спичку; толку от ее огонька не было никакого. Спичка быстро сгорела, обожгла палец и все опять погрузилось в темноту. Опасаясь ловушки, войти в ворота Ветров не решался, и принял соломоново решение — засунул в рот жестяной свисток и сильно дунул. Его пронзительная забористая трель пробудила всю округу: забрехали собаки, заквохтали куры, заскрипели открываемые форточки. Из глубины сероватого мрака прозвучал отдаленный ответный свист, за ним другой и третий. Ветров опять, что было мочи, дунул. Оглушенные, Ниязов и Глебов больше не ждали. Стрелять в агента не имело смысла и они закоулками стали уходить, пробираясь на другую улицу. Когда они пересекали разбитую, немощеную дорогу, свистки доносились отовсюду. Откуда не возьмись вспыхнул ослепляющий луч прожектора, железный голос гаркнул, «Стой! Кто идет?!» Перед ними стояла цепочка солдат. «Мы опаздываем на работу,» ответили они подошедшему майору. «Хорошо. Документы есть?» добродушно спросил oн. За сегодняшнее его ночное дежурство это было третье задержание и всех прохожих он отпустил. Наши герои не были подготовлены к такому повороту событий. Их загримированные внешности не соответствовали безукоризненным удостоверениям офицеров МГБ, которые они сейчас вложили в его протянутую руку. Mайор с непроницаемым видом вернул им документы и спросил, «Что в мешке?» Глебов заподозрил неладное, почему майор так легко отдал их бумаги? Но папки с грифом «совершенно секретно», спрятанные в ноше, ни в коем случае показывать было нельзя — они немедленно изобличат! Что делать? Остается одно — прорываться силой! Почти одновременно выхватив свое оружие, oни рванулись и побежали. Глебов и Ниязов успели сделать два-три выстрела в офицера и солдат, но прошитые автоматными очередями, тут же упали замертво. Они сражались до конца и даже повергнутые в прах сохранили величие. Их тела в неудобных позах застыли в лужах крови на глинистой растрескавшейся земле. Пули поразили Ниязова в шею и в висок, он умер мгновенно; Глебову автоматная очередь попала в грудь, разорвав телогрейку. Вождь лежал навзничь, раскинув руки, оборванный и худой, как скелет; лицо его повернулось к небу, но глаза сомкнулись навсегда. С кошмарным воем появился медицинский фургон; в него быстренько уложили раненых солдат и отправили в больницу. Через полчаса тарахтя и подпрыгивая на ухабах подъехал черный закрытый грузовик; из-под его колес летела грязь. В кузов швырнули тела Ниязова и Глебова, с грохотом заперли задний борт и отправили мертвецов в морг. Стало совсем светло. На голубоватом небе засверкало восходящее солнце. Звонко закричали петухи, по тропинке к автобусной остановке пошли люди. Через час приехало большое начальство; их солидные автомобили расположились на обочине. В вспышках фотоаппаратов, в толчее десятков лаборантов и техников, дознаватели начали дотошное расследование.

Два дня спустя Шрага и Никодимов каждый порознь отчитывались перед своим руководством. Каждый из них валил причину неудачи на другого, но результат от этого не менялся — успехом запланированную и скоординированную операцию назвать было нельзя. Берия клокотал. В мешке, подобранном на месте боя было обнаружено лишь восемь секретных папок, отсутствовали три и в их числе самый драгоценный скоросшиватель, содержащий наступательные планы СССР. Потери врагов также оказались незначительны — был убит лишь один бандит, а второй внезапно ожил и сбежал по пути в морг. Их сообщница, пожилая женщина, скончавшаяся от сердечного припадка в доме Љ 32, была не в счет и не играла серьезной роли. «Вы представляете какие матерые враги советской власти гуляют на свободе?!» стучал по столу Берия. «Вы представляете какие секреты они похитили?! Головорезы были у вас в руках и вы их упустили! Где они сейчас?!» Подчиненные немели и бледнели, проклиная про себя тот злосчастный день, когда поддались глупой романтике и связались с органами. Нарастающее волнение и сумятица захлестнули оба министерства. Разбирательство достигло самых верхов. Опять засновали черные лимузины, застучали телетайпы, захлопали двери и томные секретарши стали гнать посетителей, яростно выкрикивая, что «министра сегодня нет и не будет!» Был объявлен всесоюзный розыск и хорошо известные нам Шрага, Никодимов и Нинель Полторацкая получили широчайшие полномочия. Все они, за исключением Шраги, знали разыскиваемых в лицо. Как показало дальнейшее, решение включить в эту группу видавшую виды чекисткую даму было по-марксистски правильным: Нинель Ефнатьевна внесла ценнейший вклад в поиски наших героев. Поразительно, но ее шпионский нью-йоркский опыт оказался незаменимым на золотоносных приисках Колымы. No kidding!

«Золото это наваждение и иллюзия человеческого ума. Это просто металл, но немногие понимают это. Люди жертвуют собой и идут на все, чтобы у них стало больше золота. Оно имеет себестоимость добычи, а цену ему назначают на бирже; сегодня выше, а завтра ниже, как придется. Себестоимость колымского золота невысока,» Круглов обвел взглядом ряды заключенных, среди которых он стоял. «Каждый день через мои руки и руки моих собратьев по несчастью проходят пригорошни золота, но никто нам не даст за него ни сытной еды, ни надежного крова, ни теплой одежды и не вернет наших жен. На Колыме это просто тяжелый, тусклый желтый песок, не больше. Коммунисты загнали нас сюда, голодных и холодных, вырубать металл из вечной мерзлоты. Они отправляют его на другой конец света обожравшимся международным банкирам. Те, взамен поставляют Сталину машины и вооружение для борьбы против их собственных стран. Не парадокс ли это?» Oн встряхнул головой, отгоняя тяжелые мысли. Высокий и изможденный, одетый в ватник и штаны с нашивками лагерных номеров, Круглов стоял в шеренге других заключенных, ожидая утреннего развода. Его знобило, чуни на ногах отсырели, пальцы замерзли в дырявых рукавицах, спину ломило от непосильной работы, ватная подкладка в суконном треухе давно истерлась и не грела голову. Над заснеженными сопками и дремучей тайгой в морозной мгле плыл багровый диск солнца. В его свете искрились заиндевевшие стены дощатых бараков, блестел нетронутый наст под столбами сторожевых вышек и сверкали гирлянды сосулек на тройном заборе из колючей проволоки. «Первая рота пошла!» выкрикнул опер приказ. Словно табачный дым пар заклубился из его рта, а из-под шапки с красной звездой таращились на них лютые, белесые глаза. Он стоял на помосте упиваясь своим могуществом, крепкий и сильный, хозяин и вершитель судеб рабов. Полуголодные, продрогшие и уставшие, с пепельно-серыми лицами они сознавали свое ничтожество перед властью. Шеренга, в которой находился Круглов, сдвинулась с места. Снег заскрипел под их шагами, разом из сотен глоток вырвался натужный хрип; их прерывистые дыхания смешались с гулом и звоном рельса на вахте. Злобные овчарки, подпрыгивая на длинных поводках скалили клыки, из пастей слетала пена. Сытые конвоиры в овчинных полушубках и бараньих ушанках, гикая и посмеиваясь, сдерживали псов. Первая рота прошла через ворота, за ней последовала другая, потом еще другая, пока все они не оказались бредущими по белой исхоженной дороге вдаль к пустынному горизонту. Спины заключенных были согнуты, головы опущены, их ноги безучастно месили снежную пыль. Круглов лился в общем потоке, стараясь не глубоко вдыхать студеный воздух. Мысли его были безрадостны. Ему было двадцать лет, когда со студенческой скамьи он попал в ГУЛАГ. Рос он единственным ребенком в семье, отец погиб еще в детстве, мать, услышав дурную весть, скончалась от горя, а невесты у него не было. Оставшиеся родственники держались отдаленно, не желая запятнать себя знакомством с осужденным врагом народа. Пять лет он был в неволе, но ношу свою нес c достоинством, бестрепетно и молчаливо, не надеясь на скорое освобождение. Внутри себя он словно застыл и окаменел. Hе ждал oн ничего от будущего. «Лагерь будет всегда», так казалось ему, пока его не познакомили с Вождем. В лицо Вождя никто не видел, все разговоры происходили в темноте, но голос его Круглов запомнил навсегда — сильный и режущий, как острая сталь. Их было трое зэка, избранных и облаченных доверием; собрались они в пустынной штольне. Из глубины тоннеля говорил он неслыханно смелое, «Вся их история — ложь. Никакой всенародной Октябрьской революции не было — был захват власти бандой международных авантюристов. Народ тогда поверил посулам Ленина. Люди устали, обмякли, хотели хлеба и тишины. Надо было всем дружно бороться, но против большевиков поднялись немногие. Россия была захвачена Совдепией. Мы превратились в стадо рабов. Я знаю, что вы все хотите бежать, но даже успешный побег не освободит вас. Вы всегда будете жить в страхе, пресмыкаясь перед тамошним начальством и ожидая нового ареста. И на свободе нет свободы. Там ненамного лучше; там тоже партийное рабство. Единственный путь вернуть наше отечество — это вооруженная борьба. Страна может быть изменена только через революцию. Изгнание Совдепии и ее прислужников из России — вот наша цель. Восстание должно начаться в лагерях и охватить всю территорию СССР от границы до границы. Колымские прииски представляют собой уникальную возможность для восставших. Bаc очень много и на золото, которое вы накопите для своего освобождения, мы заграницей купим оружие и раздадим вам. Настанет час посчитаться с рабовладельцами — коммунистами! Будет и на нашей улице праздник! Мы провозгласим Республику Россия!»

Они начали действовать, утаивая под ногтями крупицы и мелкие самородки и складывая золото в жестяную коробку из-под зубного порошка Пионер. Kоробку держали в щели между булыжниками в старом забое. Так продолжалось два года; несколько раз коробка наполнялась до краев и возвращалась пустой, но однажды Перфильев, старший их ячейки и связной Вождя, такой же заключенный как и они, продемонстрировал плоды их труда — куда ушло накопленное ими богатство. Осторожно озираясь, он приподнял камень в стенке шахты. Под ним в глубокой яме лежали завернутые в промасленную бумагу пятьдесят винтовок и ящик с патронами. «Готово для войны,» с ненавистью скрипнул зубами Пилипенко, оуновец из Западной Украины. «Хоть сейчас стреляй коммуняк.» Он протянул руку и его искареженные работой пальцы легли на приклад. «Нельзя! Еще рано! Выдержка, брат!» осторожил его Круглов. «Нам теперь нужны гранаты и пистолеты,» поддержал его Перфильев. «Я понимаю, что таких схронов на нашем прииске не один. Такие же склады должны быть и в других лагерях. По сигналу ударим все вместе.» Перфильев накрыл тайник камнем и присыпал землей. «Вот когда будет весело,» зловеще осклабился Пилипенко и сжал свои кулаки. «Верно. А сейчас пошли отсюда,» Круглов направился к выходу. Карбидный фонарь раскачивался в его руке, бросая по сторонам блики света и освещая их покрасневшие глаза и, покрытые слоем черной пыли, исхудавшие лица. Согнув спины и задыхаясь, заключенные долго брели по крутому подъему. Резкий солнечный свет и морозный ветер обдали их на поверхности. Они прищурили веки и зябко поежились. Где-то вверху пролетели крупные, зловещие вороны и с громким клекотом скрылись за лесистым горизонтом. «Нажрались человечины, потому и сытые,» стуча зубами от холода, тяжелым взглядом проводил птичью стаю Пилипенко. «В войну многие в лагерях человечину ели, не вороны одни,» дернулся в своей худой одежонке Перфильев. «Конина это самое лакомство,» приятные воспоминания заставили губы Круглова вздрогнуть. «На прошлой неделе у нас в зоне от болезни мерин сдох. Недолго он на дороге валялся. Целая бригада за него дралась, консервными крышками мясо с костей соскребала, от него только скелет остался. Вот это был деликатес. Нам бы еще такого, да где его взять?» Их глаза грустно затуманились. Шахта, из которой они только что вышли, находилась на высокой обширной террасе, господствующей над долиной внизу. Под их ногами, под слоем пустых пород пряталась золотоносная россыпь. Застегнувшись поплотнее и надвинув на лбы шапки, друзья заторопились к своим бригадам. Погода улучшалась, клонилось к весне, морозы стали спадать. Под бледно-голубым небом на безлесых склонах холмов и невысоких гор, как дополнение к пейзажу, куда хватало глаз, копошились человеческие массы. Похожие с большого расстояния на трудолюбивых муравьев, одетые в ватники и бушлаты, в чуни и валенки, с черными капорами на головах, орудуя железными и деревянными лопатами, они насыпали взорванный грунт, отвозя его на тачках в отвал. Другие бригады, используя ломы и скребки на длинных шестах, долбили и разбивали комья породы. Значительная часть работающих были непривычные к физическому труду инженеры и врачи, учителя и профессора, певцы и плясуны, цирковые канатoходцы и виолончелисты, а также другие артисты изящных искусств. Изнуренные, быстро состарившиеся, с потухшими от тоски глазами, в рваной, истлевшей, не согревающей их тела одежде, они все были на одно лицо. Встречались среди них рабочие и крестьяне. Для большинства з/к сменная норма была невыполнима. От отдельного узника ожидалось накайлить сорок тачек смёрзшегося грунта, загрузить его и откатить на расстояние ста пятидесяти метров. Гружённая тачка весила около двух тонн. Каждый удар ломом по замерзшему грунту болью отдавался в воспаленных костях страдальца, полуослепшие глаза его заливали слезы, с воплем отчаяния едва отрывал он от земли даже наполовину нагруженную тачку, от слабости задыхаясь и дрожа, невообразимыми усилиями докатывал ее до места сброса. За это в конце дня мученику давали немного баланды и хлеба. Через несколько месяцев после прибытия на прииск попавшие на общие работы свежие, здоровые мужчины становились доходягами и в скором времени умирали. Взамен коммунистическая партия присылала новые эшелоны и так без конца. Для заключённых существовала единственная ценность — хлебная пайка. Они всегда были голодны. Bсю смену перемещая тонны горной породы, oни ни разу не пoинтересовались сколько в ней золота.

Долина эта находилась в километре от центрального лагпункта. Из окна в маркшейдерской Сергей Павлович Кравцов видел привычную картину приполярного лагеря: бараки для заключённых, многослойные витки колючки на столбах лагерных зон, часовых на сторожевых вышках, казарму военизированной охраны и домики вольнонаёмных работников. Бревенчатое и оштукатуренное здание управления, в котором находился он, состояло из кабинетов начальника лагеря и его заместителя, бухгалтерии, радиостанции и маркбюро. В комнатах было тепло и уютно. В железных печках-буржуйках весело потрескивали дрова. Из черных тарелок репродукторов доносились трансляции сталинских речей вперемежку с симфонической музыкой и новостями о трудовых подвигах советского народа. Заключенные обоего пола, служившие писарями и счетоводами, сладко потягивались за своими столами, приводя в порядок ежемесячную отчетность. Они ценили свою работу и были готовы на все, чтобы удержаться на своих местах до конца срока. Сам начальник лагпункта, тов. Волковой, уехал на недельное совещание в Магадан и подчиненным сделалось весело и привольно; ведь мышкам всегда праздник, когда кошки рядом нет. В кабинете начальника лагпункта сидел его зам, Евграф Денисович, а в кабинете зама сидела его любовница, вольнонаемная Нюрочка, муж которой был послан сегодня на дальний прииск и ожидался только к утру. Левая рука Евграфа Денисовича стряхивала в корзинку пепел с папиросы, а правая — обнимала за талию молоденькую заключенную, вызванную подметать пол. Девушка стеснялась, робела и вырывалась, но не могла отделаться от напористого объятия зама. Она привыкала к лагерю, ее привезли с материка недавно и она еще не успела растерять остатки своей стыдливости и красоты. Им было слышно, как за стеной Нюрочка напевала что-то любовное — ласковое и ритмичное — в то время как правый пальчик ее отстукивал на печатной машинке победные реляции о перевыполнении лагпунктом квартального плана. В хорошенькой головке секретарши роилось много мыслей и главным образом о пылкой встрече с Евграфом, пока его жена сегодня занята на ночном дежурстве. На побелённой стене висел портрет Дзержинского и Нюрочке казалось, что великий чекист ей одобрительно кивает.

Чувствовал облегчение и Сергей Павлович. Неусыпное внимание руководства угнетало и тревожило его. Волковой, дородный, резкий и грубый мужчина лет пятидесяти лез в его душу с бесконечными вопросами. «Почему в вашем возрасте вы холостяк? Почему вы покинули Свердловск? Зачем бросили хорошую работу, квартиру и пожаловали к нам в глухомань?» «Моя супруга Аграфена,» не моргнув глазом отвечал Сергей, «выполняет ответственное и секретное задание партии и правительства, но надеюсь, что в скором времени присоединится кo мне.» На другой вопрос он отвечал очень просто, «Мы с женой решили, что лучше приехать на Колыму самим, чем ждать, когда НКВД привезет нас сюда.» Имея опыт работы чертёжника-конструктора, шесть месяцев назад Сергей Павлович нанялся вольнонаемным на прииск имени Тимошенко и прекрасно справлялся с обязанностями маркшейдера на горных разработках. Oн изменился. Пережитые волнения и опасности, бессонные ночи и недостаточное питание сказались на нем и выглядел он старше своих 48-и лет. Спина его ссутулилась, на висках засеребрилась седина, под глазами залегли морщинки, появилась одышка курильщика и говорил он теперь с хрипотцой. Но Сергей Павлович не сдавался — как и в юности он был полон молодого задора, по утрам поднимал пудовую гирьку и обливался холодной водой. В лагпункте его поместили в одну комнату с другим холостым инженером по фамилии Веретенников, который постоянно подбивал его пить водку или раскладывать преферанс. Сергей Павлович вежливо, но твердо отнекивался, иногда уступая, чтобы поиграть на мелкие деньги в дурака. Порядки были суровые. Как-то случилось, что Веретенников пропал на два дня и на третий вернулся в комнату весь избитый. Оказалось, что он был навеселе, когда вышел за ворота забыв свой паспорт. Встретившиеся на его пути охранники не знали его в лицо и потребовали предъявить документ. Пошарив по пустым карманам, инженер не нашел там удостоверения, за что получил кулаком в глаз и был заперт в изоляторе для выяснения личности. Лишь запоздалое вмешательство начальника охраны помогло Веретенникову выбраться из заключения. После этого, к облегчению соседа, он стал меньше пить и невзлюбил конвойных. Располагались вохровцы в казарме недалеко от вахты. Спали на двухярусных проволочных койках, но из тумбочек у них не пропадало, как в бараках у заключенных, и им не требовалось носить всю свою собственность в карманах. Одеты они были добротно: зимой носили новые валенки, бараньи полушубки, меховые ушанки и рукавицы. Большая часть из них окончила несколько начальных классов и умела читать и писать. Десятилетия бесцельной и монотонной службы в охране разложили их и сделали похожими на зверей. Свободное время проводилось в драках, ссорах, картежных играх и пьяном разгуле. Вохровцев сторонились все, как вольнонаемные, так и заключенные. Начальником у них был некто Торчинский — скрытный, затаенный человек неизвестно каким образом попавший на эту должность. Глаза его хранили отпечаток долгой усталости, а сеточка глубоких морщин и седые волосы выдавали, что он уже немолод. Однако в быстрых движениях его рослого тела чувствовались задор и какая-то удаль. Своим благородным лицом и смышленым взглядом он резко отличался от своих скотоподобных подчиненных. Ходил Торчинский в потертой майорской шинели до пят, форменная фуражка с красным околышем была лихо сдвинута на бок, хромовые сапоги были всегда ярко начищены. Немного прихрамывая на правую ногу, он часто навещал лазарет, где пытался найти исцеление от своих многочисленных недугов. Сергей Павлович случайно встретил его на улице. День выдался пригожий; зима уже отступала; в теплых лучах солнца оживала природа. Сопки стали покрываться зеленью, зачирикали воробьи, забурлили весенние ручьи. Конвоир из роты Торчинского, одетый по-зимнему, устрашающе кричал на закутанную в ватное тряпье маленькую, как пичужка, женщину-заключенную заставляя ее брести через глубокую лужу. Женщина пыталась сберечь свои валенки и обойти лужу посуху, но каждый раз вохровец орал, «Не положено! Не выходи из заграждения! Еще шаг в сторону — застрелю!» и тыкал в узницу винтовкой. Женщина плакала, но, подчинившись, брела по щиколотку в талой воде. Проходивший в том же направлении, Торчинский вмешался. «Не по государственному поступаете, рядовой Коркунов,» остановившись на другой стороне лужи, негромко он отчитывал конвоира. «Куда вы ее ведете?» «Драить котлы на кухне.» «Рядовой Коркунов, вы отвечаете за сохранность рабочей силы. Больные нам не нужны. Заключенные гонят план. Потрудитесь по прибытии в теплое помещение переодеть з/к в сухое.» «Будет исполнено,» неуклюже козырнул Коркунов и повел ее дальше. «Ишь чего придумал,» ворчал себе под нос вохровец. «Ноги контрикам сушить ему вздумалось. Девок что-ли у нас не хватает? Зайди в баньку в купальный день, вон их там сколько; любую выбирай.» Так гуськом они продефилировали мимо посторонившегося Сергея — сгорбившаяся, старообразная женщина с толстым платком на голове и валенках, из которых стекала вода, раскрасневшийся от злобной радости молодчик с винтовкой наперевес и Торчинский, шагающий легкой, уверенной походкой. Последний смотрел прямо перед собой. Как бы случайно глаза их на секунду встретились, но майор отвел недрогнувший взгляд и молча прошел мимо. «Да это же Глебов!» ахнул про себя Сергей. «Конечно, он должен быть здесь!» Не нарушая правил конспирации, Сергей не обернулся, но стал ждать подходящего случая повидаться с Bождем. И он не замедлил представиться.

Весна приходит на Колыму поздно. В мае сходит снег, к полудню температура поднимается до 12-и градусов по Цельсию, в болотистых долинах разрастается высокая трава, но комарoв еще нет и в помине. Сергей производил топографическую съемку местности, отмечая на карте залегание пластов каменного угля. Из тоскливых свинцовых туч, нависших над вершинами сопок, моросил холодный дождь. Он то усиливался, то затихал, заставляя работающих натягивать на себя брезентовые накидки, но все равно влага проникала через рукава и капюшоны, отчего зубы у них выбивали мелкую дрожь. Их было трое вольнонаемных в этой узкой долине, окруженной грядами пологих холмов. Теодолитом Сергей измерял углы и расстояния по рулетке, а Веретенников и еще один ассистент держали дальномерную рейку и забивали колышки. Ноги Сергея, обутые в резиновые сапоги, вязли в грязевой жиже, закоченевшие руки стряхивали дождинки с планшета, внимание его было поглощено разметкой мест для бурения разведочных скважин. «Грунт на глубине мерзлый, никогда не оттаивает и взрывчатка могла быть использована для рыхления породы», прикрываясь от редких капель дождя, записывал Сергей в свой рабочий дневник. Он устал, с утра ничего не ел и в желудке урчало. До обеда оставалось два часа, но он притерпелся — пронизывающий ветер не казался таким уж холодным и земля не слишком вязкой. Посветлело. Mоросей прекратился; тучи расходились, сквозь их разрывы брызнули ослепительные снопы солнечных лучей. Сергей сощурился и припал правым глазом к каучуковому окуляру, подкручивая резкость. С расстояния семидесяти метров появились крупные цифры на планке и небритая физиономия рабочего. Позади него из яркого тумана вплыл в поле зрения силуэт человека. Немного прихрамывая, он быстро приближался. На плечах его шинели Сергей разглядел звездочки майора; идущий решительно отмахивал руками, шаг его был широк и тверд, лихо заломленная фуражка плотно сидела на его голове. «Глебов,» Сергей оторвался от линзы. «Как он нашел меня?» Он смахнул дождевую влагу, стекающую по лицу. «Как вы здесь оказались?» спросил Сергей, когда тот приблизился. «Ищу встречу с моим старым другом,» глаза Глебова смеялись. «Но официально я выполняю служебное задание: осматриваю прилегающую к лагерю территорию на предмет укрытия потенциальных беглецов. За нами наблюдают ваши помощники,» произнес он, не поворачиваясь назад. «Мы не можем ни обняться, ни досыта поговорить.» «Верно,» Сергей взглянул на свою команду. Согнувшись, его ассистенты ковырялись в прибрежной гальке на дальней стороне ручья, там где шумели ветвями осины и тополя. «Что они могут искать?» спросил он себя, но тут же забыв свой вопрос, переключил внимание на пришедшего. «Наша встреча должна выглядеть случайной,» настаивал Глебов. «У нас имеется не более пяти минут, чтобы обменяться информацией и назначить тайник для дальнейшей связи. В противном случае, ваши сотрудники заподозрят, что мы давно знаем друг друга.» Он перевел дух и спросил, «Как вас теперь называть?» «Обухов, Геннадий Гаврилович,» Сергей отер лоб носовым платком. «Прекрасно. Вы ведь ничего не знаете. Ниязов был убит, а я чудом уцелел. Пострадала также хозяйка нашей явки; славная старушка. Скончалась от испуга. Царствие им Небесное,» произнес Глебов, но не рискнул осенить себя крестным знамением, боясь недобрых свидетелей. «Ниязов убит?» Сергей был потрясен гибелью соратника и горестно опустил голову. «Таких как Ниязов очень мало,» От скорби глаза Глебова потускнели. «Он понимал, что наша борьба это и его борьба, потому и принимал участие. Не все народы национальных окраин отдают себе отчет в том, что только совместный удар по центральной власти в Москве принесет освобождение. Если они не хотят объединиться со всеми нами и попытаются сражаться в одиночку, то скорее всего их усилия будут напрасны.» «Когда-нибудь поймут,» Сергей тяжело вздохнул. «Светлая память Мартынову, Ниязову и Прасковье Евдокимовне. Так мы теряем лучших людей.» Оба застыли в скорбном молчании. «РОВС сообщил семье Мартынова о его гибели в Москве.» «Могу представить как они переживают,» Сергею сделалось очень грустно. «Какой самоотверженный человек! Из своего безопасного существования во Франции он приехал в СССР, подвергая себя смертельному риску. Была ли польза от его подвига? Мы захватили одиннадцать папок. Одну из них Маша увезла с собой в Германию.» «Каюсь, но мы не смогли их удержать,» Глебов развел руками. «Сохранилась лишь одна папка. Перед побегом из Марьиной Рощи Ниязов и я спрятали по одному скоросшивателю под одеждой, остальные уместились в мешке. На дороге нас остановил патруль и потребовал обыск. Выбора не было. Мы начали перестрелку. Пули, попавшие в скоросшиватели, не пробивали их, спасая нас от ран, но Ниязову не повезло, он был убит выстрелом в голову. Я был оглушен, меня посчитали за мертвого и бросили в пустой грузовик. По пути я очнулся и бежал. Скрывался в Подмосковье у верных людей, установил связь с фон Лампе в Мюнхене и опять принялся за старое — борьбу с советской властью.» Лицо Глебова исказилось от тяжелых воспоминаний. Он закусил губы и брови его нахмурились. Вскоре он справился с собой; морщины на лбу и вокруг рта разгладились, печальные глаза прояснились. «Не хотели бы вы осведомиться о здоровье вашей семьи?» спросил он. Услышав это, Сергей вздрогнул, его голова слегка наклонилась набок, глаза прищурились и в них появилась боль. Жена и сын снились ему каждую ночь. Горечь разлуки раздирала его сердце. У него развивались кошмары. Вечерами он лежал, уставившись в темный потолок, и лишь к утру забывался тяжелым сном. Глебов проницательно посмотрел на него. «Я получил сообщение, что ваша супруга Мария Евгеньевна и ваш сын находятся в добром здравии. Они по прежнему живут в ФРГ, в том же городе и в той же квартире, где вы их оставили. Ваша супруга работает на заводе, а сынишка пошел в детский сад. Ганечка очень способный и говорит без акцента на обоих языках, правда иногда путается, к кому на каком языке следует обратиться.» Глебов добродушно рассмеялся. «Преподаватели его хвалят.» Вождь немного подался вперед. «Мария Евгеньевна передает поклон и желает присоединиться к вам. Как вы считаете, ее присутствие здесь целесообразно?» «Я был бы рад ее увидеть, но…» Сергей почувствовал как у него захолонуло сердце. Он не мог говорить, у него покраснели глаза. Глебов понял его. «Вы здесь задержались. Нервное напряжение изматывает. Год назад вам следовало бы вернуться на отдых в Германию.» «Ничего, я выдержу, особенно если рядом будет Маша, а после восстания видно будет.» «Восстание назначено на это лето. Наши лозунги: Долой Совдепию! Да здравствует Россия! Подготовка входит в завершающую фазу. Повсеместно, и в вашем лагере тоже, среди заключенных созданы пятерки боевиков. Оружие уже накоплено. Ожидаем сигнала из воркутинских и карагандинских лагерей. Это будет всенародное выступление против советских оккупантов. Сила его во внезапности, слаженности и дисциплине. Коммунистам не устоять. Они побегут за границу. Туда, откуда в 1917 году пришла на Русь эта красная мразь.» Услышав великую тайну Сергей вздрогнул. Не поворачивая головы, боковым зрением он уловил, что стоявший на дальней отмели возле кустов стланика Веретенников больше не разглядывает блестящие камешки на своей ладони, а подняв голову, всматривается в них. «Слишком далеко. Он не мог услышать,» попробовал успокоить себя Кравцов. Tем временем Глебов, уперев руки в бока, продолжал свои инструкции, «Связь будем поддерживать через тайник. Он установлен в культурно-воспитательной части. Туда все ходят и частые посещения не вызовут ни у кого подозрений. Вы наверняка там были и знаете о чем я говорю?» Сергей согласно кивнул. Конечно он заходил в эту библиотеку марксисткой литературы, где десятки полок от задней стены до сцены были густо уставлены томами с сочинениями классиков и теоретиков мирового коммунизма; да вот беда не слишком много страниц оставалось между солидными переплетами — листы были напрочь вырваны заключенными для использования в качестве туалетной бумаги. «Позади стола президиума на постаменте стоит большой гипсовый бюст Сталина. Тайник оборудован в его основании. Никто не осмелится посягнуть на изображение вождя народов. Туда, вы и я, будем вкладывать закодированные сообщения. Для расшифровки используйте вторую главу, шестую строчку из Апрельских тезисов В.И. Ленина. Наличие подобной литературы в ваших личных вещах не вызовет никаких подозрений. Наблюдайте за моим окном в бараке, где я живу. Красный флажок справа на подоконнике означает, что тайник загружен и пора получать извещение; красный флажок передвинутый влево означает, что ваше письмо получено.» Глебов заложил большие пальцы рук за ремень и на секунду замолк. «Справитесь?» «Так точно.» «Заболтался я. Ваши рабочие должно быть истомились без вас. Всего хорошего.» Крупными шагами он продолжил свою прогулку и вскоре исчез в чаще между холмов, где клубились клочья тумана. Небо очистилось, тучи уплывали на север, солнце зажигало капельки влаги, превращая каждую былинку в изумруд. Прохладный насыщенный хвоей воздух был чист и свеж. Подошедший к Сергею Веретенников протянул ладонь, на которой лежала горстка неровных, бесцветных кристаллов. «Вот что мы нашли на том берегу,» запинаясь от волнения сказал он. «Похоже на алмазы. Не так ли?» «Нет, Вася, к сожалению, это кварц,» сделал вывод Сергей после короткой инспекции. «В противном случае нам всем за твою находку полагалась бы государственная премия. Идем обедать. Суп стынет,» улыбнулся он и похлопал соседа по плечу. Позвав рабочего, они втроем двинулись в лагпункт; он был недалеко. «Кто этот хромой дед, с которым ты разговаривал?» «Как же ты не знаешь Торчинского? Он тебя в прошлом месяце из каталажки вызволил.» «Ааа…Я думал какие у него могут быть с нами, маркшейдерами, интересы. Чего он здесь слоняется?» «Он рыболов. Ловит здесь форель или что еще здесь водится.» «Рыболов? Я слышал, что он сказал про восстание. У меня стопроцентный слух и ветерок дунул в мою сторону. Хотя может мне показалось?» Веретенников лихо сплюнул себе под ноги и, выставив напоказ жёлтые зубы, громко заржал. «А может быть и нет,» Сергей пристально поглядел на партнера. «Дуновения ветерка причудливы и разнообразны; в них иной раз слышится то, чего никогда не было.» «Ваша правда,» согласился Веретенников. «По воздухáм дребень всякая роем носится; лучше заткнуть уши и не дышать.» Тема была исчерпана и к ней никогда больше не возвращались. Однако Веретенников услышал так много, что у него захватило дух. «Но стоит ли доносить?» вечером того же дня сидя на своей койке, раздумывал он, в то время как сосед его судачил на кухне с другими жильцами. «Конечно, социалистическое воспитание призывает меня проявить революционную бдительность и политическую дальнозоркость, но что дальше?» Он представил себя назавтра бредущим к командирскому бараку, долгие часы унизительного ожидания в прокуренном коридоре, допрос следователя и подписывание протокола. «Кто знает как там обернется? Восстание — дело серьезное, может и меня обвинят?» Веретенников пощупал синяк под глазом, который неделю назад ему поставили вохровцы. Опухоль еще не сошла и малость саднила. «Вот какие у меня проклятые уши,» тяжело вздохнул он и решил оставить все как было, ведь мог он и ослышаться.

O схороне с оружием Пилипенко рассказал своему земляку из Винницы, такому же бандеровцу, как и он, тоже осужденным на 25 лет каторжных работ. После отбоя, лежа на нарах голова к голове, он прошептал корешу в ухо об увиденном. «Давно зачекалися,» ответил тот с сильной надеждой. «Скоріше б,» и повернувшись на бок тут же уснул. В бригаде вообще мало разговаривали и от усталости не интересовались друг другом. Немногие получали письма, а посылки — никто. Глядя на других заключенных, Пилипенко считал, что ему повезло, он попал не на самую тяжелую работу и не опустился на лагерное дно. Отдыха никогда не хватало. Забывались тяжелым, каменным сном и, казалось, только закрывали глаза как наступало утро и зычный голос дневального орал, «Подъем!» Вскакивали и выбегали из бараков, получая пинки и тумаки от вохровцев, поджидающих работяг на крыльце. В столовой, длинном и смрадном помещении с закопченным потолком, выстояв очередь, они получали хлебную пайку, вываливали себе в рот через борт алюминиевой миски черпак каши без масла (ложек на всех не хватало) и съедали с костями кусок селедки. Выстояв развод, они строем шли на место работы. По дороге узники не должны были нарушать порядок и приближаться к конвоирам ближе, чем на десять метров. Месторождение, к которому они были прикреплены, разрабатывалось подземным способом. Грунт насыпали в тачки и вывозили наверх. Потолок в золотом забое был высотой около полутора метров, касок заключенным не выдавали и только ватные шапки на их головах могли смягчить удары о камни, торчавшие из кровли. Рабочий день в светлое время продолжался 12 часов и потом под нетемнеющим, белесым арктическим небом колонны рабов, понурившись и спотыкаясь, возвращались в лагерь. Им было не до пейзажей или красот колымского лета: ни загадочные горные хребты, вздымавшиеся на горизонте, ни безмолвные, сказочные долины, заросшие тальниками и ольхой, ни быстрые речки, полные плотвы и окуней, не привлекали их внимания. Каторжный труд, побои начальства, полуголодное существование — вот, что ждало их впереди. Они озверели. У них отобрали все. Они были готовы восстать.

«Гнев народа закипает и массы готовы выступить по малейшему знаку,» писал Глебов в своей шифровке. «В наши планы в целях конспирации, и то лишь частично, посвящены командиры боевых пятерок. Одна пятерка на сто заключенных. По сигналу каждая пятерка следует к своему схорону, вооружается и раздает винтовки народу. После этого присоединение к восставшим станет личным делом каждого лагерника. Возможное сопротивление блатных пресекать беспощадно вплоть до расстрела на месте. Не исключается необходимость изолирования их в ШИЗО, чтобы не мешали. Немедленно после захвата лагеря штаб восстания вводит строгую дисциплину. Никаких изнасилований и грабежей. Продовольствие на складе поступает под контроль штаба. Столовая продолжает работу и снабжает восставших ежедневным трехразовым питанием. Посредством радиосвязи обмениваемся информацией о происходящем с нашими братьями в соседних лагпунктах. Координируем действия и объединяем наши отряды для освобождения Колымского края и его столицы. От вас, как от моего заместителя, требуется установление и поддержание связи с воркутинцами и карагандинцами. Мы заодно делаем общее дело — бьем коммунистов! Наши лучшие кадры — это бывшие военнослужащие Cоветской армии. Они брали Берлин, они рвутся в бой! Серьезного сопротивления со стороны лагерной охраны не предвижу. Эти трусы и гиены геройствуют лишь против безоружных доходяг. Увидев наши отряды, они рассеются и сдадутся.» Несмотря на поздний час Сергей не включал лампочку. Под потолком собралось облачко табачного дыма, оно висело над тумбочкой и двумя кроватями; на одной из них сидел он. Стояли безветренные белые ночи, холодное небо сумеречно светилось и подойдя к окну Сергей в тусклом свете еще раз перечитал сообщение, прежде чем сжечь его в пепельнице. В кабинке было тепло и тихо. Веретенников пропадал у своей знакомой из финансовой части и ожидался только к утру. В ответной депеше Сергей начертал, что он готов принять на себя любые задания командования, но через неделю приезжает его жена и он должен встретить ее в морском порту в Магадане. Он не сомневается, что по прибытии Маша выполнит важную роль в борьбе с тиранией. Он надеется, что до начала решительных действий у него достаточно времени, чтобы подготовить вновь прибывшую к выполнению ее обязанностей.

Корабль был маленький, ему нашлось место лишь в конце причала рядом с американским сухогрузом, береговые матросы сноровисто привязали его к кнехтам и по сходням Маша сошла на берег. С тихим плеском волны разбивались о деревянную пристань, заглушая крики чаек. Над бухтой Золотой Рог сияло голубое небо и плыли облачка. Россыпи ветхих деревянных домишек покрывали облысевшие сопки и сбегали к старой набережной, где вдоль кромки залива тянулась пустая дорога и стояли многоэтажные добротные кирпичные здания, уцелевшие от дореволюционных времен. Из окна рубки желтолицый, узкоглазый капитан в конической соломенной шляпе равнодушно смотрел пассажирке вслед. С маленьким дорожным чемоданчиком она направлялась в дебри извилистых улочек портового города. Капитан знал эту игру назубок. К концу дня на борт его корабля ступит другая женщина, очень похожая на первую, под тем же именем и с теми же документами и до прибытия в Йокогаму будет выполнять те же обязанности буфетчицы, как и сейчас сошедшая. Каждый раз по возвращении в Японию ему щедро платили и переправка таких пассажиров стала его обычной статьей дохода, наряду с грузом сельскохозяйственных удобрений, который он сегодня доставил во Владивосток. Одетая в неброское коричневое пальто, скромную велюровую шляпку и черные баретки, Маша медленно шла по грязной дороге к наспех сколоченной будке пограничного контроля. Там ярко горел свет и у окошка сидел насупившийся молчун в зеленой форме лейтенанта пограничных войск. Маша предъявила паспорт и визу на имя гражданки ГДР Хельги Бауэр и после коротких формальностей ей было позволено пройти через калитку. Она оказалась на длинной асфальтированной улице, образованной с обеих сторон глухими заборами, за которыми кипела портовая жизнь. Оттуда доносились энергичные восклицания рабочих, грохот лебедок, натужное рычанье грузовиков и гудки маневрового паровоза. После недолгого ожидания подошел городской автобус и Маша отправилась в центр. Час был неурочный и мест в салоне всем хватало; усевшись у окна, Маша разглядывала разношерстных попутчиков; за год проживания в Западной Германии она отвыкла от бедности. Лица пассажиров были напряжены, каждый был сам в себе, в руках они держали кошелки или авоськи на случай неожиданной распродажи. Тем не менее, ей показалось, что встретившиеся ей люди, даже обремененные житейскими тревогами, были здоровы, сыты и опрятны. Народная мудрость и смекалка помогали им приспособиться даже к социализму. Наметанный Машин глаз заметил «хвост» — рыжую, со сжатым ртом и прищуренными глазами женщину лет тридцати — одетую, как и большинство, в синий пиджак и черную мятую юбку, из-под которой высовывались кирзовые сапоги. С напускным безразличием она заняла место на скамье слева. Маша не расстроилась и не испугалась; cлежка ожидалась и входила в план игры. Искусство заключалось не в том, чтобы отделаться от «хвоста», но убедить агента, что ведомая всегда находилась перед ее глазами и о никакой подмене и речи не могло быть. Маша вышла на набережной, «хвост» последовал за ней. В дополнение к «хвосту» Маша заметила серую Победу, которая все время кралась за их автобусом по пятам, а сейчас круто объехав его, устремилась вдаль. Кузов машины был покрыт засохшей грязью, двигатель тарахтел и выхлопная труба густо чадила. Двое черноволосых мужчин сидели в ней. Победа свернула в первый попавшийся переулок и пропала из виду. Улица опустела, за исключением нескольких тяжело груженных самосвалов, тянувшихся друг за другом. Маша первый раз в жизни попавшая в знаменитый Владивосток с интересом осматривалась. День был солнечный и ветреный. На правительственных зданиях развевались красные флаги, трепыхались плакаты и лозунги, по неровной изрытой мостовой летел мусор и океанские волны с шумом разбивались о гранитные глыбы. В бухте стояли на якорях корабли военно-морского флота. Ей было видно, что на ближайшем из них краснозвездные матросы драили палубу и красили щит носового орудия, в то время как на берегу их жены, сестры, матери и невесты осматривали каждый магазин на набережной, рыская в поисках съестного и импортного ассортимента. Вдоль бухты вытянулся ряд кирпичных зданий, в первых этажах которых разместились всевозможные магазины. Толпы народу, как пчелы, клубились в их тесных и душных пределах, надеясь на удачу, но выбор был всегда скуден и ограничен, а стὁящих товаров еще меньше. Но иногда что-то «выбрасывали». Рядом в переулке продавцы сгрузили прямо на тротуар большую деревянную бочку до краев наполненную соленой горбушей. Моментально образовалась очередь озабоченных, мрачных женщин. Соблюдая неписанный этикет, каждая из них стоически, молча и терпеливо ждала своего шанса приобрести тушку рыбы и вечером накормить свою семью. Присев на лавочку, Маша исподволь наблюдала, как через короткое время горбуша была распродана и опоздавшие покупательницы заглядывали внутрь бочки, грустно взирая на ее пустое и липкое дно. Маша была рада, что находится временно в этой стране и чувствовала сострадание к ее обитателям. Между тем Кравцова была здесь по долгу сердца и выполняла важное задание. Неспеша прошлась она по набережной взад и вперед, заглянула в киоск Союзпечать, где купила газету Правда, значок с профилем Сталина и маленький красный флажок, украшенный серпом и молотом. Прошло полчаса. «Вероятно моя партнерша уже на месте и заняла исходную позицию,» решила Маша и двинулась к автобусной остановке. Развернув газету, она стала ждать своего номера, пропуская вперед всех пришедших позже ее и повергая в отчаяние агентшу, которая не знала куда себя деть. Когда подошел нужный Маше автобус, она не изменила тактику, продолжая внимательно изучать заметку «Стройки коммунизма — всенародное дело!» опубликованную на первой странице. В последний момент, когда складные двери стали закрываться, она боком умудрилась вскочить на подножку, оставив сотрудницу МГБ в отчаянии с заломленными к небу руками. Но радоваться было нечему; следом за ними почти впритык катился бежевый Москвич-401. Знакомая ей парочка черноволосых типов занимала в нем передние места. «Тем лучше,» подумала Маша. Стиснутой в давке, ей было трудно дышать. Нос к носу она была прижата к солидной интеллигентной даме в коричневом костюме, в правое ухо ей лезло сопение какого-то закопченного шахтера, в левое ухо жалобно хныкал высокий подросток, в спину врезался угол чьего-то ящика, сзади ее постоянно толкали и над всем довлел запах пота, чеснока и лука. Скосив глаза Маша сумела разглядеть своего двойника. Движением век, полуулыбкой они признали присутствие друг друга. Кто была эта женщина? Какова была ее миссия? Маша не имела право этого знать. Они протолкались поближе и обменялись ручной кладью. Вблизи Маша рассмотрела ее. Конечно, точной Машиной копией она не была, но сходство, усиленное гримом, несомненно было. С расстояния, да еще в похожей одежде, они были неотличимы. Не проронив ни слова, ее двойник сошел на следующей остановке, приняв на себя слежку. Вместе с ней вышел десяток пассажиров и в салоне стало чуть посвободнее. Маша стянула с себя пальто и шляпку и распустила волосы. Автобус поднимался по извилистой дороге в сопки. На подпорках стояли дощатые домики, в их окнах зажигались огни, из печных труб валил дым, оттуда тянуло запахом пищи. Люди постепенно выходили, автобус подъезжал к конечной остановке. Маша накинула пальто на себя. Оно было двухсторонним и теперь она была одета в серый плащ с повязанной на голове клетчатой косынкой. Ее сердце сильно забилось, начинался последний этап ее путешествия к Сергею в Магадан. Она очень соскучилась по своему мужу.

В Магадан можно было попасть только морем. Флагман флота Дальстроя пароход Феликс Дзержинский отвалил от причала вечером того же дня. Маша предпочла не появляться на палубе, а наблюдать отход в иллюминатор. До захода солнца она находилась в своей шестикоечной каюте, пока судно не вышло в Японское море и повернуло на север. Она была одна, ее попутчицы, молоденькие выпускницы Красноярского горного института, ехавшие на Колыму за романтикой, убежали наверх, восхищаясь процедурой отплытия, слаженными действиями экипажа и видом исчезающей земли. Волны и ветер раскачивали корабль, деревянные конструкции скрипели, стаканы для зубных щеток позвякивали в своих гнездах на умывальниках и взвивающиеся фонтаны брызг заливали стекло, к которому прильнула Маша. Скоро вернулись и девушки — все в вымокших платьях — шторм усилился и волны перекатывались через палубу. Быстро познакомились и поставили чай. Оказалось, что милые девушки были коренными сибирячками; у половины из них родители работали в управленченском аппарате на производстве, в учреждениях и организациях, а у самой молоденькой и худенькой по имени Дуся дедушка занимал высокий пост начальника ИТЛ в Оракутане и от этого она немного важничала. Она рассказала, что в своих письмах гебист звал ее к себе, описывая девственную природу края, красоту полярных сияний, изобилие природных богатств и самоотверженный труд советских людей, добывающих драгметаллы на благо социалистической родины. «Дедушка говорит, что у меня на Колыме будет хорошая должность,» хвасталась Дуся, отпивая маленькими глоточками горячий напиток. «Когда я училась в школе, я приезжала к нему в пионерлагерь Северный Артек. Все было здорово, у нас были отличные пионервожатые, но за нами ухаживали фашистки. Они похожи на людей, но они моральные уроды и не имеют права дышать с нами одним воздухом.» От гнева ее прелестное личико нахмурилось и кулачки сжались; вскоре она погрузилась в воспоминания. «Ой, что я вам по секрету расскажу,» внезапно оживилась она, «пока я там была одна очень представительная тетенька мне по вечерам в тазу ноги мыла. Я не давалась и нарочно шлепала по воде, на полу получалась порядочная пенистая лужа, и ей приходилось долго тряпкой вытирать. Вот умора! Дедушка потом сказал, что эта заключенная раньше была генеральшей и должна радоваться, что у нее такая легкая работа. В забое она загнулась бы через месяц. Пусть ценит!» Ее подруги захихикали и от веселья хлопнули в ладошки, ввернула одна из них и остальные в согласии закивали. На этом разговор закончился. Качка усиливалась, не все могли ее хорошо переносить и пытаясь найти облегчение, улеглись по своим койкам. Наутро пароход вошел в пролив Лаперуза, ветер стих, море заметно успокоилось и к концу дня они ошвартовались в гавани Южно-Сахалинска, обменявшись там несколькими тюками и десятком пассажиров. Основной груз, состоявший из стройматериалов, машин, медикаментов, продовольственного и вещевого снабжения и, конечно, пополнения рабсилы взамен умершей, предназначался для Колымы. Осужденные были заперты в трюме, их не выпускали на палубу, но их безмолвное присутствие ощущалось в беготне встревоженных конвоиров с автоматами наизготовку, в свирепых овчарках, рвущихся с коротких поводков, и печальном пароходном гудке, возвещающим время от времени о смерти еще одного зэка. Переход через Охотское море занял четыре дня и к вечеру пятого они прибыли к месту назначения. С высоты верхней палубы Маше открылся весь город. Стоял теплый июньский вечер, начинало темнеть и в сумерках кое-где зажглись огни. Магадан был виден весь — от края и до края. Заходящее солнце вычертило контуры сопок, обрамлявших жилые кварталы, и косыми лучами светило на судоверфи на восточном берегу бухты Нагаева. Маше бросилось в глаза множество новостроек, формирующиеся улицы и проспекты, городу явно не хватало места — даже на вершинах холмов возводились здания. «Это материальное процветание основано на ежегодной добыче десятков тонн золота, олова и урана,» подумала oна, «но какой ценой!» Перегнувшись через борт, Маша глядела, как буксиры медленно подтягивают Феликса Дзержинского к пристани. На берегу стояла толпа встречающих, некоторые из них с букетами полевых цветов, все в праздничной одежде, но мужа среди них не было. Она начала волноваться, лица собравшихся стали сливаться в неясные пятна, лоб ее покрылся потом, руки похолодели. Стиснутая с обеих сторон другими пассажирами, раздираемая сомнениями и тревогой, она сошла на берег. Маше казалось, что после плавания по морю на твердой земле ее слегка покачивает. Стараясь сохранить равновесие, она застыла посреди радостных людей. «Где Сергей?» металось в ее голове. «Он арестован или у него появилась другая женщина? Не могу поверить. Куда мне теперь?» Зрачки ее сузились, руки вцепились в чемодан, невольно она закусила нижнюю губу. Все давно сошли с парохода, толпа рассеивалась, со смехом и шутками прибывшие родственники и друзья расходились по домам. Она стояла одна как перст, покинутая, грустная и одинокая. На причале, чуть поодаль от редеющей толпы расположились два милиционера. Внимательно вглядывались они в лица прибывших пассажиров. Представители власти явно заинтересовались Машей. Перекинувшись между собой парой слов, они подошли к ней и предложили предъявить документы. «Обухова, Аграфена Петровна,» прочитал вслух один из них в ее паспорте. «Что вы здесь делаете?» «Я приехала на работу на прииск им. Тимошенко. Муж должен встретить меня. Он, наверное, задерживается.» Стражи закона задумались. «Сегодня в 16 часов на Колымском шосе была большая авария с жертвами,» сообщил первый милиционер. «Это как раз по дороге в город.» «Возможно ваш муж в числе пострадавших,» добавил второй. «Как его зовут?» «Обухов, Геннадий Гаврилович.» «Хорошо,» первый милиционер черкнул в своем планшете. «Мы проверим его в сводке.» Маша сильно вздрогнула. Плач, вой и стон разорвали тишину. То началась погрузка заключенных, выведенных из трюма парохода. Многие из них от слабости спотыкались. От избытка свежего воздуха и скудной кормежки у них кружились головы. Сноровисто и умело охранники построили оцепление, собаки рычали, солдаты покрикивали, измученные мужчины и женщины, согнувшись, с прижатыми к телу руками торопливо бежали и рассаживались в просторных, добротных грузовиках с большими и широкими колесами, только что прибывшими на берег. Автомашин было около двадцати, все они были марки Dodge, полученные из США по ленд-лизу. Из кабины одной из них выскочил человек и помчался по направлению к Маше. Он улыбался, кричал непонятное и в руке его был зажат букетик фиалок. Маша не могла оторвать от него глаз. Этот человек был ей так знаком, но она не узнавала его. Он подбежал ближе и протянул ей цветы. Маша не могла поверить в свое счастье. Мир поплыл вокруг нее, она покачнулась и потеряла сознание. Это был Сергей…

Маша очнулась на скамейке в его объятиях. Свернутой газетой Сергей обмахивал ее лицо. По видимости обморок длился недолго, солнце еще стояло над горизонтом, в кустах щебетали беспечные воробьи и посадка заключенных на грузовики продолжалась. «Откуда в тундре фиалки?» она поднесла букет к своему изящному носику и вдохнула его аромат. «В городе есть все, даже теплицы с тропическими растениями,» дрогнувшим от любви голосом произнес он. «Ты прекраснее, чем прежде. Как я жил без тебя?» «Tы изменился,» она потянулась к мужу. «Ты много страдал,» у Маши навернулись слезы. «Зато ты похорошела,» Сергей любовался ее лицом. «В Германии хорошие косметологи. Берегись, меня могут украсть,» засмеялась она. «Ты шутишь… Мы уедем отсюда до наступления холодов, когда все будет кончено. Штаб восстания возложил на тебя много надежд.» «Опять о делах,» она положила пальчик на его губы. «Вспомни о своей семье. У тебя растет замечательный сын.» «Как он?» «С ним все хорошо, но он тебя не помнит.» «Ничего, управимся здесь, вернемся домой, появится время и для детей. Уходить из СССР будем поодиночке — ты через Мурманск, я через Архангельск. Все, что возможно, давно скоординировано.» «Как ты скажешь, дорогой. Что у нас дальше?» «Завтра утром мы уезжаем на прииск на место нашей работы. С жильем везде туго и на отдельную комнату нам рассчитывать не приходится. Будем жить порознь в общежитиях. Сегодняшнюю ночь проведем в гостинице. Но уединения и там не получится. Квартиры только для начальства. Для нас, простых смертных, общие комнаты на десять коек. Отвыкла от социализма?» Oна вздохнула. «Еще не поздно. Идем лучше в театр.» «Здесь есть театр?» «Да и очень хороший. Там сегодня дают оперу «Богема» Джакомо Пуччини в исполнении лучших творческих сил столичных театров.» «Как мило, что профессиональные советские музыканты приехали в вашу глухомань развлекать местных ценителей искусств.» «Да нет. Они приехали на Колыму не по своей воле. Все они арестанты осужденные на длительные сроки каторжных работ за контрреволюционную деятельность, международный авантюризм и пресмыкательство перед западом.» Маша закатила глаза и фыркнула. «Как ты себя чувствуешь? Ты просидишь в кресле два-три часа? Если проголодалась, то там есть хороший буфет.» «Со мной все в порядке. Пойдем.» Она подала ему руку, нежно пожала его пальцы и легко встала. Обнявшись, они направились к остановке, ветер толкал их в спины. Перед уходом Маша в последний раз взлянула на шеренги заключенных на сходнях. «Отвратительное зрелище. Рабство социализма.» «Мы боремся за их освобождение, но это случится не скоро. Интересно, кто-нибудь, когда-нибудь ответит за эти преступления?» Лицо Сергея исказилось в гримасе отвращения. «Кстати, я не думаю, что органы забыли о нас. Слишком много вреда мы им причинили. Hас ищут. Мы должны быть осторожны. Если поймают, то пощады не жди — расстреляют.»

Сергей Павлович был совершенно прав. Органы не забыли о них. Оперативно-следственная группа по их розыску усердно работала десятый месяц. Агентов разведки вражеских спецслужб и диверсантов, как их величали в МГБ, искали сотни сотрудников. Работа эта была нелегкой и требовала к себе внимания в любое время суток. Подчас по нескольку недель подряд трудились без выходных, просматривая тысячи дел, проверяя фотографии и сличая отпечатки пальцев. У сотрудников были причины роптать на неудовлетворительное качество исходных данных — фотографии были частенько выцветшими и нерезкими, а дактилоскопическая картотека слишком куцей, она в те годы в СССР только создавалась. Тем не менее гигантское усилие по обобщению всех материалов по этому делу дало плоды — круг подозреваемых значительно сузился. Нельзя было сказать, что преступники были найдены, изобличены и их местонахождение установлено, но личности, похожие на Глебова и Кравцова, были выявлены — их оказалось около сотни во всех концах необъятной родины. Фотографии же их пособницы женского пола у следствия не имелось, кроме словесного описания окаянницы; по картотеке отобрали дюжину подобных лиц — кто-то в Ставрополье, кто-то в на Урале и кто-то в Одессе. После проверки на местах все персонажи оказались непричастными и были освобождены из-под стражи. Однако с Глебовым и Кравцовым следствию улыбнулась удача. Нинель Полторацкая дала дельный совет. «Посмотрите как много вы нашли совпадений. Их сотни, но они рассеяны по всей стране, как горох на городской площади. У наших сотрудников уйдет полжизни проверять всех. Не теряйте времени. Вы разве не понимаете, что эта двоица всегда вместе? Это ключ. Обращайте внимание только на подозреваемых с одинаковыми или географически близкими адресами. Тут-то мы их и сграбастаем.» Она вытянула перед собой свою сушеную лапку, служившую ей рукой, и хищно помахала в воздухе. Начальство одобрило и дало ход ее предложению; как результат данные Глебова и Кравцова хорошо совпали со сведениями на неких Торчинского и Обухова, проживающиx в Колымском крае. Безотлагательно Нинель Полторацкая и Ленинид Никодимов вместе с группой захвата скорым поездом выехали во Владивосток. Что касается муровского сыщика Шраги, то ответственность, возложенную на него тов. Берия, он не оправдал. Взлом сейфа в министерстве вооружения не был раскрыт. После трепки, которую ему задал Лаврентий Палыч, Шрага впал в депрессию, запил, устроил дебош с битьем посуды в ресторане Арагви и попал в милицейскую кутузку. Этот неприятный факт окончательно подмочил репутацию легендарного пинкертона; Берия разжаловал его и бросил на низовку. Таким-то образом дальнейшее расследование легло на широкие плечи МГБ.

Музыкально-драматический театр имени Горького в Магадане сиял огнями. Многоэтажное, бело-голубое, с четырьмя мощными квадратными колоннами и четырьмя статуями рабочих и колхозниц над внушительным фасадом обращенным на ул. Сталина, здание было образцом советского неоклассицизма и одним своим видом призывало прохожих к новым трудовым подвигам. Волею партии и правительства культурная жизнь, отсутствующая в этих краях до победы октября, забила бурным ключом и переливалась через край. Заключенных не только использовали для развлечения лагерного персонала, театр был также объектом престижа руководства Дальстроя. Музыкальный уровень представлений исполняющихся талантливыми невольниками был весьма высок и начальство, приезжающее из Москвы, с удовольствием посещало это замечательное заведение, где творческие силы не уступали коллегам из европейских стран. Зал был полон, блистали люстры, бордовый занавес переливался бисером, публика рассаживались по своим местам, прожектор светил прямо в алебастровый герб СССР, укрепленный над сценой и своим великолепием заставлял зрителей немного прищуривать глаза. В воздухе стоял особый неясный гул, какой бывает в многолюдном собрании перед началом торжества, присутствующие говорили приглушенными голосами и музыканты невзначай пробовали свои инструменты. Все было как в настоящем театре — посетители оделись получше и вели себя достойно, билетерши раздавали всем желающим книжечки с либретто, но у дверей на всякий случай сторожили солдаты-автоматчики, хотя ни одного побега крепостных артистов из театра никогда не было зарегистрировано. Нинель сидела в ложе одна. Никодимов терпеть не мог классической музыки, называл ее «пискней», и ничего кроме хора им. Пятницкого и патриотических песен времен ВОВ не признавал. Уставший после двухнедельного заточения в вагонном купе, этим вечером он предпочел спокойный отдых в своем гостиничном номере, а его молодцы из группы захвата резвились на танцах в доме культуры на улице по соседству. Все были при деле. Одиночество не тяготило стареющую шпионку. Посасывая сладкую конфетку и, приложив к глазам театральный бинокль, она небрежно рассматривала собирающуюся публику. Вот пузатый офицер с погонами подполковника расположился со своей большой семьей, заняв почти весь десятый ряд; выводок непоседливых детишек его вертелся в креслах, не желая смотреть на сцену; их мама в желтом сборчатом платье с кумачовым бантом на подоле безуспешно пыталась утихомирить отпрысков. Вот подтянутый генерал со своей седовласой подругой скромно ждет начала действия; сдержанно он о чем-то ей рассказывает. Вот симпатичная парочка, тесно прижавшаяся друг к другу, да так как будто век не виделись; кавалер в темном штатском костюме, его дама в розовой кофточке и голубой юбке в горошек; влюбленно они склонили головы друг к другу, рука в руке, их сердца бьются в такт. Равнодушный взгляд Нинель было скользнул дальше; теперь она таращилась на головы техников, торчащие из светорегуляторной будки под потолком, да вдруг ее как током ударило! Эта воркующая женщина была ей знакома! Не с ней ли она болтала год назад в здании МГБ? Правда, тогда была ночь, но в бликах света, проникающих с площади, Нинель хорошо разглядела и запомнила ее. Конечно эта была та самая диверсантка! Имя ее так и не было установлено, но рядом с ней сидел Кравцов! Она тут же узнала его, как только он повернул назад голову! Первым порывом Нинель было вскочить и завопить Караул, но потом профессиональная рассудительность взяла верх. Вдруг она ошибается и это просто сходство? Может ей померещилось, ведь так часто разглядывала она его фотографию? Недаром в разведшколе ее предупреждали о подобных трюках человеческого сознания. Нинель решила посмотреть на подозреваемых вблизи и удостовериться. Да вот неприятность, опера уже началась, люстры потухли, свет поубавился, на сцене уже заливались певцы. Среди мужчин в старомодных кафтанах металась босоногая девушка. Она была одета в белый саван и от избытка чувств сжимала голову руками. Но ничто не могло обескуражить профессиональную разведчицу. В Нью Йорке было куда труднее, но справлялась она и там. Подперев кулачком острый подбородок, Нинель погрузилась в размышления. «Ну конечно, это так просто!» хлопнула она себя по лбу. Идея снизошла на нее и требовала претворения. Она раскрыла свою сумочку из крокодиловой кожи, еще не утратившей лоск и глянец Пятой Авеню, и вынула оттуда тюбик с губной помадой. Помада была непростой и флюоресцировала в темноте, излучая нежный голубоватый свет. Это изобретение гаитянских знахарей, занявшее достойное место в арсенале МГБ, было рекомендовано ей советским военным атташе для выполнения специального задания. С его помощью Нинель охмурила Бубундийского посла в ООН в результате чего чудак сделался платным агентом СССР. Сущность изобретения шаманов заключалась в следующем: после захода солнца, в разгар душной ночи, когда плоть жаждет любви и счастья, пылкие обитательницы Гарлема накладывают слой помады на свои сочные рты, чтобы привлечь мужчин и не скучать в одиночестве. Их манящие губы порхают во тьме, напоминая стайки живописных бабочек, каждая по-своему прекрасна; завидев этот танец, самцы теряют головы и, рыча от страсти, бросаются на них без разбору. Одной из жертв таких игр стал вышеупомянутый Бубундийский посол. Нинель закодрила его, намазавшись сапожной ваксой и замаскировав свою костлявость ватным одеялом. За это Политбюро наградило ее орденом Kрасной звезды, который она носила по праздничным и юбилейным дням исключительно в стенах учреждения среди своих коллег. Разведчица спустилась в партер и никем незамеченная поползла на карачках к 9-ому ряду. Нюх не подвел чекисткую даму. Там находились интересующие ее субъекты. Подкравшись вплотную к ногам Кравцовой, она нанесла помадой жирную метку на носок ее ботинка. Это слабо светящееся пятно поможет филерам проследить маршрут негодяйки — таков был расчет отважной разведчицы. Сделано! Теперь пора и назад. Задрав свой угловатый зад в черной шелковой юбке и отталкиваясь локтями, она начала ретироваться. Но вот неудача! Не успела Нинель проползти и десяти метров, как сидевший с краю ребенок подал голос. «Мама, мама, гляди! Это же наш Барсик! Как он сюда дорогу нашел?» «Витенька,» назидательно отвечала его грузная мама. «Твоя кошечка дома спит на своем тюфячке.» «Нет, она здесь,» настаивал Витенька, славный кареглазый карапуз, «она проголодалась и нашла меня. Кушай, кися, не стесняйся, здесь все свои.» Мальчик нагнулся и протянул Нинель свой недожеванный пряник, который, мяукнув, ей пришлось принять открытым ртом. Недаром по искусству маскировки и оперативному мастерству в разведшколе у Полторацкой всегда было «отлично»; привлекать ненужное внимание строго противопоказано в ее ремесле. Продолжая выползать, она, ни разу не поперхнувшись, дожевала угощение и поднялась на ноги лишь у бокового выхода, где за занавеской стоял часовой. С облегчением она разогнула свою уставшую спину и стряхнула сладкие крошки со своих щек. «Не волнуйтесь, товарищ. Я лейтенант госбезопасности CCCP,» предъявила она ошалевшему солдату красную книжечку. «Ничего смешного не нахожу. ЧК не дремлет!» отрезала она, заметив озорные искорки в его глазах. «Продолжайте наблюдение за порядком.» «Есть продолжать!» козырнул служивый и браво вытянулся во фронт. На цыпочках Нинель опять заглянула в зал. Там все было по прежнему. Зачарованная публика внимала происходящему на подмостках. Рудольф и Мими распевали во все горло, купаясь в волшебных лучах театральной луны. Нинель наморщила лобик. Теперь дело было за наружкой. Она побежала искать телефон. Комендант здания провел ее в кабинет директора и оставил одну. Никодимов долго не отвечал; Нинель стала думать, что он тоже ушел на танцы, но терпение разведчицы было вознаграждено и минут через пятнадцать она услышала его заспанный и вялый голос. «Они здесь,» сообщила Нинель. «Я видела их в зале. Вызывайте свою команду. Берем их сейчас же.» Ответом ей была долгая и смущенная пауза. «Моих бойцов сейчас не разыщешь. Они дорвались до местных телок и в данный момент отрываются по полной. Раньше утра в гостиницу не вернутся.» «Что же делать?» безмятежно спросила Нинель. Она ничуть не огорчилась. Одним из ее достоинств было невозмутимое хладнокровие. Никодимов задумался. «Можно позвонить в городской отдел МГБ и попросить подмогу, но сегодня воскресенье и вряд ли кто-нибудь придет. К тому же это дело не их, а наше московское.» «Какое безобразие. Тогда я пойду сама.» Она брякнула трубку на рычаг, крепко сжала губы и проверила боевую готовность пистолета Макарова в своей сумочке. Снедаемая честолюбием, Нинель Полторацкая вышла из театра и затаилась за колонной. Площадь была погружена во тьму безлунной ночи, прохладный ветерок обдувал ее тело, брезжили фонари на столбах. Она быстро стала мерзнуть, на ней было лишь тонкое платьице, но oна упорно выполняла свой долг перед родиной. Немного погодя к ней подошел милиционер и спросил, что она здесь делает. Ее красная книжечка произвела впечатление, Нинель попросила милиционера далеко не удаляться, а ждать ее сигнала. Козырнув, он отошел в соседнюю подворотню и замер там, повернув к чекистке свое лицо. Tянулось время; Нинель не сдавалась, правда, колени ее от ползанья по ковру в зале чуть-чуть саднили. Хлопнула тяжелая дверь, возвещая о конце ее страданий, и народ стал покидать театр. Людской поток густел и ширился; опасаясь быть замеченной, она стояла за колонной спиной к выходящим, рассчитывая рассмотреть светящееся пятно на башмаке диверсантки и последовать за ней. К ее досаде неяркий смешанный свет, приходящий со всех сторон — из окон жилых домов, от фар автотранспорта и других всевозможных случайных светильников — затруднял ее задачу. Пятно было неразличимо, площадь опустела; Нинель потеряла свою цель. Она была горько разочарована, у нее плыло перед глазами, ей стало трудно дышать. Стуча каблуками, подошел тот самый знакомый милиционер и спросил нужна ли еще его помощь? Кивком головы она отпустила любезного коллегу. «Какая упущена возможность!» кляла Нинель своих сослуживцев. Она вздрогнула и обернулась, когда крепкая рука опустилась на ее плечо. Перед ней стоял Никодимов. Лицо его в резком свете уличных ламп казалось осунувшимся и постаревшим. «Мы их найдем,» молвил он, поправляя кобуру пистолета, скрытую под пиджаком. «Там где Кравцов, там же и его пассия. Завтра после обеда мы в полном составе выезжаем на прииск.» «Но в лагпункте его сейчас нет,» поежилась Нинель. «Нет, так вернется,» Никодимов сплюнул. «Я объявил тревогу по всему городу. Поймаем всех троих. Хоть здесь в Магадане, хоть там на прииске — за колючкой, среди заключенных — но поймаем. Нам без разницы…» Чекист крепко потер ладони, вскинул брови и хищно осклабился.

Круглов, з/к Љ Ф-642, точно не знал сколько боевиков в лагере, он знал только свою пятерку. Он полагал, что таких ячеек-пятерок было много; иначе зачем они накопили столько оружия; но разве скажешь что-то определенное глядя на замкнутые, неумытые лица невольников? Тот роковой день начался как обычно — завтрак, развод и долгий марш на работу. Ослабленным голодом и изнуренным непосильным трудом доходягам занимало два часа пройти пять километров по лесной тропинке до полигона. B широкой каменистой долине между двумя безлесными кряжами, 12 часов подряд узники рыхлили ломами и набирали лопатами в тачки золотоносную породу, которую затем откатывали и сваливали на транспортёрную ленту. Двигающаяся на роликах лента должна быть тяжело нагруженной, иначе дневной план по промывке золота не будет выполнен и бригада не получит достаточно хлеба. За этим следил бригадир и зычно покрикивал, «Навались, ребятки!», когда замечал, что лента шла порожняком. Круглов страдал больше всех. Никто не хотел работать с ним в паре, над ним все подтрунивали; он понимал, что вкалывать наравне с другими уже не может. Силы покидали его. Удары кайлом по скальному грунту отдавались в его мозгу, с трудом удерживал он ручки тележки; когда ее катил, колесо вихлялось по трапу, неимоверные усилия требовались, чтобы удержать ее в равновесии; Круглов чувствовал, что выдыхается. Только вчера он приходил в амбулаторию и умолял фельдшера дать ему хоть один день отдыха. Заметив на деснах и на ногах его признаки цинги, эскулап заявил, «Не пьёшь стланик, потому похудел. В стланике витамин Ц содержится. Он от всего лечит и везде растет. Пойди, набери, поправишься. Олени, медведи и волки в лесу его жрут, а ты что хуже?» И фельдшер с превосходством похлопал з/к по его тощему плечу. Силы покидали Круглова с каждым днем, но желание отомстить властям за свою разрушенную, испоганенную жизнь не ослабевало. Когда же настанет этот день? Он отчаянно ждал восстания, но оно все не начиналось. Вкатывая тачку в гору, он почувствовал себя особенно плохо: сердце заколотилось как бешеное, закружилась голова, свет померк в глазах, рассудок помутился. Он проковылял ещё несколько шагов, колесо соскочило на грунт, руки его разжались и с ненавистью оттолкнули тачку. «Довольно!» утробным голосом вскричал он и стрелой помчался в старый забой, там где был оружейный тайник. Его oтчаянный порыв привлек внимание других. Случилось небывалое, раб бросил работу и протестовал! Его товарищи по несчастью застыли как вкопанные, их челюсти отвисли, с изумлением глазели они на дерзкого ослушника. «Ишь какой прыткий,» прокомментировал его рывок бригадир. «А говорил, что недоедает. Ужо всыплю ему по первое число, как вернется.» Нагибаясь и помогая себе руками, Круглов энергично взобрался по откосу и пропал в черной дыре тоннеля, откуда вынырнул через минуту преображенным. Он стоял на пороге пещеры с винтовкой в руке, оглядывая мир, который ему предстояло освободить! Все рабское спало с него, глаза его сияли, тело наполнилось силой, вечно сгорбленная спина распрямилась! Он поднял винтовку над собой и помахал ею, как бы приветствуя тех, кто снизу с немым восхищением смотрел на него. «Это восстание! Восстание началось!» пронеслось в толпе; некоторые из них — посвященные — понеслись туда, где стоял ликующий Круглов. В мгновение ока все 50 винтовок были розданы и заключенные бросились на охрану. До самого последнего момента вохровцы не замечали презренных рабов. Часть оцепления, размещенная ближе к шахте, находилась на вершине гребня. Оттуда охранники не могли видеть входа в забой и радостного Круглова. Остальная часть охранной роты, расположенная на противоположной стороне полигона, заметив непорядок, выпустила несколько очередей в непокорных, не причинивших им много вреда. Сопротивление было быстро сломлено: перепуганные густотой винтовочных выстрелов вохровцы запросили пощады, их сослуживцы на другой стороне бежали в сопки; те кто не успел лежали в лужах крови, их оружие перешло в руки народа.

Восстание — какое это емкое слово… Оно означает последний порыв отчаявшейся личности, оно означает отказ от себя, оно означает рывок из беспредельной глубины безнадежности. Рабы, идущие на смертельный штурм, как на праздник, да еще с винтовками в руках — неизмеримая сила. Они заставляют хозяев трепетать, сомневаться и искать уступок. У рабов отняли все, тем самым сделав их сильнее самых сильных. Теперь им нечего терять. Они больше не боятся своих угнетателей.

Весть о побоище в долине Глебову принесли уцелевшие вохровцы, час спустя прибежавшие в лагпункт. У ворот их неодумевающие коллеги поначалу не признали своих дружков и, прицелившись из пулеметов, прикрикнули на них, но потом рассмотрев синие мундиры и расстроенные лица милицейского воинства, впустили к себе. Заслышав плохую новость на вахту прибежало лагерное начальство. Размазывая кулаками слезы, горемыки рассказали о захвате заключенными их автоматов и невесть откуда взявшихся у з/к винтовках. Взволнованный Волковой побежал в свой кабинет радировать в Магадан, предварительно приказав Глебову — Торчинскому объявить тревогу, переводить лагерь на военное положение и начать расследование. По пути в казарму охранной роты Глебов призадумался. События вышли из-под его контроля и понеслись как лавина, захватывая все с собой. Преждевременно, непредсказуемо и во вред идее. Вспышка доведенных до отчаяния рабов сорвала тщательно организованный заговор. Что делать? Усмирить эту бригаду и, ожидая условленного часа, позволить чекистам железом и свинцом растоптать народное возмущение или без промедления поднять знамя восстания? Вождь выбрал безотлагательные действия и борьбу до последней капли крови, а там видно будет. «Может быть,» надеялся он, «заслышав о мятеже, поднимутся наши соседи? У них тоже разработаны планы и накоплены сотни единиц стрелкового оружия. Тогда это будет серьезная война.» При входе в казарму стоявший на небольшом деревянном возвышении дневальный отдал Глебову честь. Большое помещение было залито солнечным светом. Двухярусные койки, аккуратно заправленные серыми одеялами с белоснежными наволочками на подушках, были расставлены словно по линейке. Почти задевая головой висевший позади портрет Сталина, отрывисто и заученно солдат отдал рапорт. «Передай старшине,» выслушав его, проинструктировал Глебов, «чтобы рота размещала вернувшиеся вечером бригады в бараках. Приказ командира — не выпускать заключенных до утра. 6-ую бригаду не ждать. В лагерь они не вернутся и останутся ночевать в лесу. Запомнил?» «Так точно, тов. майор!» гаркнул дневальный. «Так держать,» вполголоса добавил Глебов и, не объяснив свое намерение, отправился на полигон. До вахты было недалеко. «Опасно, тов. Торчинский,» отпирая калитку, остерег его веснушчатый часовой и долго смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом. Было позднее утро короткого северного лета. По сторонам натоптанной глинистой дороги зеленел бурьян. Справа подальше сквозь заросли низких, изогнутых деревьев и кедрового стланика блестел небольшой ручеек. В траве на его берегах расцветали одуванчики, ромашки, мелькали шляпки грибов. Воздух был наполнен гомоном птиц. Среди гусиных стай мелькали рябчики, дрозды и пеночки. Они прилежно выводили птенцов, чтобы осенью вместе с потомством снова улететь в теплые края. Дорога привела его в долину. Эта плоская, перерытая траншеями котловина, со следами колоссальной деятельности по добыче золота была безлюдна. С перевала Глебов разглядел остановившийся транспортер, кучи породы, сверкающий поток воды в желобе и десяток обобранных трупов вохровцев, валявшихся там и сям. Осматриваясь кругом, он подошел к шлюзу промывочного агрегата. Разбросанные лопаты и тачки, пятна крови на земле, обрывки одежды свидетельствовали о бурных событиях, которые произошли здесь недавно. Тишина стояла неописуемая: ее прерывал лишь шум ветра в вершинах сопок, журчанье ручья и клекот птиц в небе. Краем глаза Глебов уловил движение и обернулся. С другого конца долины, из опушки лиственного леса к нему направилась группа людей с винтовками наперевес. Вид у них был угрожающий: рты плотно сжаты, глаза полны гнева, брови сердито нахмурены, на измазанной одежде у всех блестели ножи. Глебов спокойно ждал, пока они приблизятся. Они остановились в десяти шагах, разглядывая пришедшего. «Торчинский к нам пожаловал,» язвительно высказался один из них, доходяга неопределенного возраста, выше среднего роста и восточной наружности. «На разведку пришел, гад!» подскочил к Глебову другой, хворый ханыга, похожий на ходячий скелет, и замахнулся прикладом. «Покончить нас собираешься?!» загудела ватага. Вождь легко вырвал винтовку из рук обессилевшего человека. «Торчинский — мое ненастоящее имя. На самом деле я ваш друг. Это я спрятал в забое винтовки для вас, чтобы вы подняли восстание. Где Круглов и Пилипенко? Позовите их. Они меня знают.» «Врешь ты все, коммуняка,» выступил вперед высокий, темноволосый горняк. Мощные бугрящиеся мышцы угадывались под его ватником. «Ты Пилипенко,» парировал Глебов. «Припомни, что я говорил тебе, Круглову и Перфильеву в том забое год назад,» Глебов указал наверх, где чернел вход в шахту. «В коробку из-под зубного порошка вы собирали золото, на которое мы купили для вас оружие. Ты не мог видеть меня тогда, я был в темноте. Верно?» Пилипенко смутился и потупил голову; упрямство не давало ему признать свою ошибку, однако голос его смягчился. «Перфильев сейчас на другой шахте, а Круглова больше нет,» молвил он басом. «Убили в бою?» «Нет, умер от радости,» со скупой слезой рассказывал украинец. «Сердце у него изношенное было. Так сильно суетился, что сжег себя за один час. Побледнел, ойкнул и повалился мертвый.» «Уже отпели, закопали и крест поставили,» сказал кто-то из задних рядов. Наступило продолжительное молчание. «Грустно. Вы выступили слишком рано и без приказа.» «Это Круглов. Мы думали, что он знает. Так ведь?» подал голос Грицько, жилистый, невысокий земляк Пилипенко. «Сделанного не вернешь,» Глебов обвел глазами одухотворенные лица повстанцев. Они больше не были рабами; они превратились в стойких борцов. «Остается одно — рваться напролом. Я пришел вам помочь. Сегодня к концу дня мы должны расширить восстание, связаться с остальными бригадами и экипировать их. Я покажу вам, где находятся тайники с оружием. Мы раздадим винтовки всем кто желает присоединиться к нам. Предлагаю вооруженным повстанцам построиться в колонну и следовать за мной на ближайшую делянку. Это в 9-и километрах отсюда к юго-востоку.» «Блатные бузят, что с ними делать?» спросил Грицько. «Половина разбежалась, остальные хотят вернуться в бараки; мы, мол, здесь ни причем; восстание не наше.» «Тем, кто не с нами, скатертью дорога; мы никого не держим,» Глебов сжал кулаки и расставил ноги пошире, готовый к схватке. «Тех, кто нарушает порядок — строго дисциплинировать, вплоть до расстрела.» В ответ раздался озадаченный гул голосов, «Ишь как, кончать значит их будем, больше не побалуют,» донеслось из толпы, потом оттуда прорезался мальчишеский дискант, «Как вас величать, товарищ?» «Называйте меня Вождь. Называйте меня Юрий Иванович. Называйте меня товарищ. Товарищ — хорошее русское слово, правда, испохабленное большевиками.» Он одернул свой китель и прокричал, «Мы дойдем туда через два часа! В колонну по три становись!» «Мы не можем сейчас идти, Юрий Иванович, «раздались извиняющиеся возгласы. «У нас уха варится…» Глебов засмеялся. «Это очень важно. Отставить мою команду! Приступить к приему пищи! Где это?» «Да вот тут недалече.» И Глебов последовал за ними в глубину леса. На широкой травяной поляне горели костры. Из котелков, подвешенных на жердочках, валил аппетитный пар. Вокруг них расположилась вся бригада. Они сидели, лежали, гуляли, курили, болтали, но никто не гнал их на работу. Люди наслаждались покоем. Над ними раскинулось голубоватое летнее небо, лучи неяркого северного солнца согревали их, в небе курлыкала пернатая живность и возле речки расселись умельцы-рыболовы, которые выдергивали оттуда вкусных пескарей. Наловленное ими тут же передавалось любителям-поварам, которые очистив рыбок, готовили следующую порцию варева. Один из повстанцев подал Глебову консервную банку с ухой. Жесть была горячей; обжигая пальцы, он с трудом удержал емкость. Обдувая суп, Глебов через край выпил его без остатка. Жидкость была несоленой, но имела хороший вкус и питательные свойства наваристой, пахнущей костром ухи. Он почувствовал прилив сил и тут же поднялся. «Долго не засиживаться,» взглянул на свои наручные часы Вождь. «Это почему же?» встрял ширококостный, приземистый мужик со сплющенным, кривым носом. Нечесанные черные волосы спадали на его лукавые, злобные глазки. «Теперича свобода. Начальство вона без сапог голяком валяется.» Закорузлым толстым пальцем он ткнул туда, где вороны клевали раскиданные по полигону трупы конвоиров. «Свободу добыли не вы,» резко ответил Глебов. «Мы, подпольная антисоветская организация, решаем, что делать с нашей свободой. Блатные нам не нужны. Если будете мешать, народ призовет вас к порядку.» «Но, но ты не балуй! Деловой думаешь? Мы тебя сичас перышком порежем,» пахан встал и направился к Глебову, длинная финка поблескивала в его кулаке. Тот не колеблясь вырвал винтовку из рук повстанца, мгновенно приложил ее к плечу и нажал на спусковой крючок. Заслышав выстрел, бригадники повалились наземь, напуганная рыба перестала клевать, хлопая крыльями взлетела стая гусей и долго по долине гуляло отраженное эхо. Пуля попала бандиту в сердце. Он упал навзничь, кровь скапливалась под ним и медленно уходила в грунт, рука с ножом вытянулась к предполагаемой жертве. В своем последнем рывке он застыл навсегда. В нависшей тишине прозвучала команда Глебова, «У нас имеется всего полдня. Доедайте и пойдем…»

Шли легко по бездорожью, благо было сухо, ни пыли, ни слякоти; однообразно тянулись сопки с голыми зазубренными вершинами, попадались узкие долины, по дну которых петляли мелкие ручейки. Через два часа ходьбы путешественники натолкнулись на заболоченную котловину. На ней росли скрюченные карликовые березки, елочки и ольшаник, над кочками клубились тучи комаров. Решили обходить болото стороной, там где виднелся скальный кряж. С высоты его перед ними открылась покатая равнина с волнистой грядой холмов; на ней работали люди. «Почему их так мало? Их должно быть больше ста,» недоумевал Грицько. «Остальные в забое,» невесело объяснил ему Пилипенко. «Там хуже всего бурильщикам. Целыми днями они вдыхают каменную крошку, через два-три года у них развивается силикоз, и они больше не жильцы. На их место пригоняют новых рабов.» «А это кто?» его кореш указал на рабочих, по одиночке выскакивающих из зева тоннеля. Они толкали нагруженные до верха тачки и вываливали содержимое в «промывочный прибор». «Это откатчики, как ты и я. Что не узнаешь? Кормят нас плохо, всегда мы голодные, а вкалываем от зари до зари.» Десятка полтора конвоиров замыкали кольцо оцепления. Рядом на бочке группа блатных резалась в карты. Им было весело. Они ржали во все горло и некоторые отплясывали трепака. «Я поговорю с бойцами,» Глебов обратился к Пилипенко, которого назначил старшим. «Может быть обойдется без крови. Вы, ребята, подползите ближе, нацельте винтовки, если я в беде, то стреляйте. Вы опытный военный. Ведь вы воевали на Белорусском фронте? Меня именно там арестовали.» «Меня взяли в Польше в конце 44-ого, в тот день, когда назначили командиром батальона,» Пилипенко с ненавистью скрипнул зубами. «Забрали прямо из блиндажа, лишили всех наград и впаяли 25 лет каторги.» Они обнялись. «Пора поквитаться с советскими,» сказали они почти в унисон.

Было начало второго, полуденная теплынь достигла 20-ти градусов, глаза солдат щурились от яркого солнца, лица блестели, гимнастерки на спинах потемнели от пота, ноги прели в кирзовых сапогах. Внимание служивых было поглощено охраной порядка, монотонными движениями катальщиков-заключенных и поведением караульных собак. На блатных охранники почти не смотрели — они были союзниками, заставлявшими политических работать. Tень, появившаяся сзади, заставила их повернуть головы. «Откуда вы, тов. майор?» обеспокоились вохровцы, завидев Глебова, возникнувшего словно из-под земли. «Я вас снимаю с охраны объекта. Постройтесь и немедленно возвращайтесь в лагпункт.» «Как же заключенные, тов. Торчинский?» изумился сержант. «Они никуда не убегут. Я посмотрю за ними.» Солдаты недоумевали, но не покидали пост. «Нет, так не пойдет,» возразил сержант. «Приказ неправильный и выполнять мы его не будем. Никуда мы не пойдем. Мы вас задержим и вечером после конца смены отправим к Волковому. Он разберется. Недаром говорят, что вы жалеете з/к.» Сержант навел на безоружного Глебова свой автомат. «Арестовать и посадить в штольню до вечера.» Двое вохровцев отконвоировали своего недавнего командира в боковой тоннель шахты и оставили в темноте. «Вот незадача,» сетовал Глебов, наощупь исследуя место своего заключения, но выхода из этого короткого каменного мешка не было. Время от времени мимо него со скрежетом и визгом проносились вереницы рудокопов, толкающих наверх тяжелые тачки. Здесь было холоднее и вскоре от резкой перемены температур Глебов стал зябнуть. Он присел на корточки, наклонил голову и глубоко задумался. Мысли его унеслись в далекое прошлое как иногда бывает в сновидениях. Воспоминания о прежней жизни разворошили его душу. Ему пригрезилась его любимая жена и их мучительное расставание. Слезы закапали из его глаз и он их не утирал. Какая у него сложилась нелепая жизнь, корил он себя во сне. Он застонал от душевной боли, но не мог открыть глаза. Темную, галдящую пустоту его одиночества прорезали выстрелы. Глебов очнулся и поднял голову. «По видимости Пилипенко начал атаку,» решил он. В ответ на дружный винтовочный залп последовало несколько нерешительных автоматных очередей, потом нечасто защелкали одиночные выстрелы. Короткий бой длился минуту, но вокруг все надолго cтихло. Больше никто не гнал по трапу тачек, замолк грохот отбойных молотков, замерли, доносящиеся из глубины забоя, человеческие голоса. Но нет; c победным Ура в подземелье ворвались повстанцы. Они не заметили Глебова и побежали вниз к своим удивленным собратьям. Щурясь от яркого света, Глебов вышел на поверхность. Перед ним предстала знакомая ему ранее картина: полуголые мертвые тела конвоиров, с которых бывшие заключенные стаскивали сапоги и солдатское обмундирование. «Где ваш старший?» спросил Глебов одного из них. «В забій побіг,» певуче ответил тот. «Cвого друга шукає.» Поблагодарив, Глебов пожал плечами. «Где его там сейчас найдешь?» Между тем по одному, по двое, по трое невольники стали выходить на солнечный свет, на свежий воздух, на ласковую природу под голубым ясным небом. Покачиваясь от усталости, доходяги опирались друг на друга. «Они не вояки,» глядя на них, думал Вождь. «Им требуется медицинский уход, обильное питание и длительный отдых.» Толпа нарастала, пока все не поднялись на поверхность. Глебов заговорил с оказавшимся рядом Перфильевым, сизоносым дородным человеком среднего роста. «Отберите 50 самых здоровых мужчин, умеющих обращаться с оружием. Я отведу вас к тайнику. Это недалеко.» Перфильев оказался народным вожаком, знал своих людей наперечет и острым внимательным взглядом быстро выявил необходимых стрелков. Это были 25-летние парни с опытом боевых действий против немецко-фашистких захватчиков. С готовностью они вызвались в ополчение, предпочитая смерть в бою многолетнему гниению на каторге. Схрон находился в заросшей папортниками расселине между двух сопок. Раскопав грунт, повстанцы вытащили завернутые в брезент ящики с оружием и боеприпасами. «Теперь мы сила,» произнес Глебов, построив на полигоне оба отряда. «Но это не все. Мы должны сегодня вооружить еще две бригады. Время не ждет,» добавил он, взлянув на свои часы. «Шагом марш!» Внушительная масса людей сдвинулась с места. Половина из них была вооружена. От топота ног замолк треск насекомых в лесу и оборвался надоедливый звон комаров. Испуганно озираясь по сторонам, заметались в воздухе встревоженные птицы. Cовсем близко серебристо журчал ручеек, провожая восставших в их трудный путь.

С пополудни зарядил мелкий дождь, небо, затянутое хмарой, не обещало просвета, дорога превратилась в размытую глинистую колею. Московские чекисты покинули Магадан после обеда. Ничего лучшего, чем крытый брезентом дизельный грузовик с узкими жесткими скамейками поперек кузова Дальстрой им предоставить не смог. Упорно они продвигались к цели, мотор натужно гудел, машину кидало на выбоинах и ухабах, отдаваясь в многострадальных и избитых ягодицах пассажиров. Временами грузовик застревал в грязевом месиве, тогда приходилось высаживаться и подкладывать под колеса кустарник и тонкие стволы берез. Упираясь своими щегольскими полуботинками в размокшую глину, молодцы из группы захвата толкали рычащее транспортное средство вперед и вновь продолжали путь. Но великое желание захватить Глебова и Кравцовых и получить награду затмевало все неудобства. К семи часам вечера уставшие москвичи добрались до места назначения. Дождь к тому времени давно прекратился, солнце спряталось за горизонт, но высокое матовое небо было светло. У ворот с надписью «Прииск им. Тимошенко» они остановились и предъявили караульным свои документы. Никодимов спросил начальника лагеря. «Тов. Волковой у себя дома в поселке,» дежурный указал на небольшое скопление построек метрах в ста от них. Никодимову опять пришлось залезать в кабину. Задребезжав, затарахтев, в клубах сизого дыма грузовик довез их до населенного пункта. Дороги были сухими, тучи обошли эту местность стороной; не замаравшись в слякоти Ленинид и Нинель поднялись на крыльцо небогатого оштукатуренного домика под двухскатной крышей. Парнишка лет 14-и в сатиновых шароварах и ковбойке отворил им дверь. Пришедшие коротко представились. «Пап, это тебя!» крикнул подросток в глубину жилища. В переднюю вышел хозяин — высокий нечесаный шатен с помятым лицом и тяжелым взглядом. Он был в защитного цвета галифе, хромовых сапогах и в синей майке. Хозяин было пригласил гостей за накрытый стол, но Никодимов прервал его. «Тов. Волковой,» заявил Ленинид после того как были закончены необходимые формальности, «вам знаком майор Торчинский?» Начальник лагпункта, предчувствуя недоброе, кивком головы признал такой факт. «Но он сейчас не в лагере. Я телеграфировал о происходящем высшему руководству.» «Вам знаком инженер Обухов?» потеряв свою хваленую выдержку выпалила Нинель. Ее трясло от возбуждения, как легавую на охоте. «Да, Обухов часа два назад вернулся со своей женой из Магадана.» «Это отъявленные враги советской власти. Мы обязаны их найти, обезвредить и задержать.» «Мы за вольнонаемными не следим. Обухов разделяет жилплощадь с Веретенниковым.» «Кто такой?» подскочила Нинель. Волковой замолчал, собираясь с мыслями. «Веретенников — вольнонаемный с Урала. Коммунист. Он у нас пять лет. Хорошо зарекомендовал себя на работе. Политически грамотен. Ни в чем плохом не замечался.» «Похоже, что обычный советский человек. Мы ним побеседуем. Он мог бы нам что-то рассказать о своем соседе,» Никодимов потер свои руки. «Обуховы — опасные преступники и вооружены. Лучше их брать поодиночке. Давайте начнем с мужа. Вызовем его в к вам под каким-нибудь предлогом.» Волковой изъявил живейшую готовность. Он подошел к телефону, висящему на стене, и, набрав номер, связался с дежурным. «Пришлите ко мне в кабинет Обухова. У меня для него срочное задание. Да, немедленно… Выполняйте…» «Вам не нужно туда идти, Петр Петрович,» вкрадчиво остановил его Никодимов, увидев, что тот снял свой китель со спинки стула и стал одеваться. «Дальше мы все сделаем сами. Ждите нас здесь.»

Неразлучная чекисткая пара, разгоряченная погоней, предвкушая похвалу, славу и почести, была готовы наброситься на близкую добычу. Однако, попрощавшись с хозяином и выйдя за порог, они оцепенели. Высокая женская фигура в светлом платье с синим платочком на коротких волосах шла по деревянному тротуару. Она несла продуктовую кошелку. Заметив выбежавшую из барака белоголовую девочку с прыгалками в руках, женщина, достав маленький кулек, угостила ее пригорошней конфет. «Это та самая диверсантка из театра. Она здесь,» прошептала в ужасе Нинель. «Вдруг она меня узнает? Тогда все пропало.» «Не паникуйте,» образумил ее Никодимов. «Они у нас в руках. Им некуда деться. Вопрос сейчас только о методе их ареста. Спрячьтесь в кузове грузовике. Мы возвращаемся в зону.» Прежде, чем они отъехали, двое из числа приехавших с ними держиморд выпрыгнули на землю. Cо скучающим видом они уселись на лавочке, окруженной бурьяном. Зыркая по сторонам и все замечая, оба закурили. В Чикаго или в Майами они сошли бы за гангстеров — тупые свиные глазки, узкие лбы, свирепые хари и несуразно огромные тела.

Когда в дверь комнаты раздался стук курьера, Кравцовы и Веретенников вели задушевную беседу. Крепко обнявшись, Сергей и Маша сидели на одной кровати, напротив на другой раскинулся их сосед. В маленькой комнатке, чуть больше вагонного купе, было сильно накурено; на тумбочке у окна красовалась почти пустая поллитровка водки, вперемешку с мутными стаканами, тарелками с объедками и открытыми банками рыбных консервов. Маша была счастлива. Рядом с Сергеем мир казался ей незыблемым и прочным. Она проехала полмира, чтобы повидать своего мужа. Она мало ела, не курила и почти не пила. Но мужчины налегали на выпивку, дымили как паровозы и вскоре пoчувствовали друг к другу величайшую симпатию. Веретенников был в ударе. От яростной жестикуляции очки в круглой проволочной оправе подпрыгивали на его широком потном лице. Он суетился, брызгал слюной и постоянно поправлял волосы на своей яйцевидной, лысеющей голове. Он повествовал о своем детстве в Свердловске. «При царе ничего не было — ни радио, ни электричества, ни пылесосов. Зато в советское время появилось все — и трамвай, и телефон, и асфальтированные улицы.» «Верно, брат,» сокрушенно поддакивал Сергей. «Куда там капиталистам против пламенных коммунистов…Разве буржуи что-нибудь могут? Ну, а ты, Вася, как все это запомнил? Ты же вылупился пять лет после победы великого октября? «Это неважно,» заплетающимся языком возразил Веретенников, рукавом утерев влагу под своим коротким носом. «Все равно мы первые в мире.» Сергей, потянувшись к пепельнице, погасил свою папиросу и заявил, «Жилплощадь — острейший вопрос, но, не сомневаюсь, что партия его решит.» «Правильно,» икнул Веретенников. «Слово партии — слово народа. Закрыть все клапаны для реставрации капитализма, учит тов. Сталин. ««Месяц назад я подал заявление об улучшении жилищных условий в связи с приездом жены,» витиевато заговорил Сергей. «Ответа не было, но жена приехала. Где ей сегодня ночевать?» «Могу на улице, пока тепло,» с улыбкой вставила Маша. «Такого быть не может,» Веретенников рубанул воздух рукой. «В СССР бездомных нет. В нашей стране даже каждый з/к имеет место на нарах. Дневная смена спит на месте ночной, а ночная приходит и ложится на место дневной. А тут у нас в общежитии кровати с матрасами в индивидуальном пользовании. Это же роскошь!» Услышав властный стук в дверь, Маша сжала плечо мужа. Черная волна тревоги захлестнула ее. Сердце заколотилось, потемнело в глазах и лоб покрылся испариной. «Это пустое предчувствие. Оно пройдет,» успокоила она себя. «Стучат,» потянула она Сергея за рукав, но душа ее ныла. «Минуточку, Вася,» Сергей поднялся с кровати. «К нам кто-то пришел.» Поправив манжеты и одернув рубашку, он открыл дверь. «Вам извещение, тов. Обухов,» вестовой подал ему вчетверо сложенный плотный бумажный листок и, резко повернувшись, удалился. Сергей развернул депешу. На лице его выразилась радость. Вокруг глаз побежали мелкие морщинки, губы сложились в улыбку. «Моя просьба об улучшении жилищных условий удовлетворена!» торжествующе доложил он. «Волковой срочно вызывает меня к себе, чтобы я взял ключи. У нас будет отдельная комната!» В секунду Сергей собрался и выскочил за дверь. С тоской Маша вслушивалась в его быструю поступь. И вот шаги его замерли вдалеке; громко хлопнула дверь в сенях и опять стало тихо. «Ушел не сказав ни слова,» от обиды Маша закусила губу. Она обхватила ладонями коленки, закрыла глаза и приготовилась к ожиданию. Время стало обтекать ее, капля за каплей, минута за минутой, но сознание ее бодрствовало: она слышала бульканье жидкости из опорожняемой бутылки, скрип пружин и кряхтенье укладывающегося на своей кровати соседа, отдаленные голоса спорящих на кухне женщин и счастливый смех детей. Прошло четверть часа, а может час, она не знала. Дверь в сенях опять завизжала и бухнула; тяжелая поступь привлекла ее внимание. Она насторожилась. Шаги остановились у ее двери, раздался стук — точно такой же как раньше! Маша распахнула глаза. Может это не к ней, а к Веретенникову? Тот спал подложив под щеку кулак. Стук повторился. Маша поднялась и открыла дверь. Тот же самый вестовой стоял перед ней. Как и раньше, вид у него был равнодушный, глаза непроницаемые, а в остальном образцовый солдат в выутюженной зеленой форме и начищенных сапогах. Подав ей записку, он тут же ушел. В ней значилось: «Тов. Обухова, прошу вас срочно явиться в мой кабинет. Необходимо закончить формальности с вашей анкетой в связи с предоставлением вам временной жилплощади. Пожалуйста, не забудьте паспорт. Начлагеря полковник Волковой.» Маша скомкала бумагу в ладони. «Это неправда,» сказало ей сердце. «Но ведь Сережа там,» сказал ей рассудок. Она пошла.

Было около восьми часов вечера. Световой день заканчивался, перистые облака на западе были подсвечены розовым огнем. Царила глубокая тишина и не доносилось привычного клекота птиц. Ее путь пролегал через поселок: мимо одноэтажной амбулатории, закрытого в этот час продуктового ларька и жилых бараков. Обитатели их, вернувшись домой, готовились ко сну или вкушали заслуженный отдых в семейном кругу, каждый по своему вкусу, желанию и усмотрению; улица была пуста. Административное здание, стоявшее поодаль, представляло собой бревенчатое строение покрытое толью. Загадочно поблескивало оно черными глазницами окон; лишь одно из них было освещено. Подойдя ближе, Маша разглядела внутренность кабинета, оштукатуренные белые стены, полки с книгами, красные вымпелы, портрет Сталина и сидевшего за столом крепкого темноволосого человека, который что-то писал. Сомнения глодали Машу; она решила обойти постройку кругом и осмотреться. С тылу к зданию примыкал запущенный огород, обнесенный невысокой оградой. Среди картофельных грядок пышно произрастали сорняки. Сзади горело сразу два окна. В одном из них никого не было, но в другом она разглядела картину, потрясшую ее до глубины души. Посередине пустой комнаты сидел на табурете спиной к ней человек со скрученными руками. На запястьях его блестели наручники. Голова его была опущена, спина согнута, но вот он чуть-чуть пошевелился; Маша догадалась, что это Сергей. В поле зрения вошла тонкая как спичка, скелетообразная женщина в темно-синем, обшитом стеклярусом платье; в огромном рту ее дымилась папироса. Она замахнулась на арестанта, но он не вздрогнул. Открылась дверь и появился непримечательный мужчина в сером костюме. Они кричали на Сергея, совали кулаки ему в лицо, топали ногами, рты их беззвучно открывались, но до нее не доносилось ни звука. Маша не сразу узнала эту пару, а когда узнала, то обомлела. Это были те самые чекисты из желтого дома на площади Дзержинского! «Опять гады мучают людей!» Ее охватила нервная лихорадка, как тогда в избушке в Якутии восемь лет назад; в тот судьбоносный день перевернувший всю ее жизнь, она спасла своего возлюбленного. «Все равно, я сделаю все возможное, чтобы вызволить его из рук палачей!» Маша схватилась за вспотевший лоб; дрожь колотила ее; в ушах звенело. Подгибающиеся ноги несли ее обратно в барак, туда где в ее чемодане был спрятан семизарядный Walther PPК. Она потеряла обычную осторожность. Перед глазами плыли круги, сердце билось как пойманная птица и ужас затуманивал сознание. Она не замечала двух пьяниц, следующих за нею по пятам. Они покачивались, спотыкались, икали и плевались, но не отставали. Вид у них был затрапезный — вороты их рубашек, расстегнутые до пупа, выявляли несвежие майки и замусоленная верхняя одежда от частых падений была измазана глиной. Маша подбежала к обшитой рогожей двери общежития, толкнула ее и вошла. Запахи кухни, стирки и застарелого жилья охватили ее. Перед нею открылся длинный узкий коридор, освещенный гирляндой тусклых электрических лампочек. Крашеный деревянный пол был истерт и скрипел под ее шагами. Сквозь запертые двери по обеим сторонам проникали звуки человеческого бытия: смеющиеся и плачущие голоса, позвякивание посуды, стук швейной машинки, заигранные до хрипоты патефонные мелодии, пьяные выкрики и нецензурная брань. Неожиданно дверь на противоположной стороне коридора заскрипела, распахнулась и впустила огромного неповоротливого парня. Пошатываясь и помогая себе руками, он шел ей навстречу. Незнакомец был подстрижен под ноль, одет в приличный черный костюм, его свиные глазки невинно моргали, длинный безгубый рот приветливо улыбался. «Как бы нам разойтись?» тонким голосочком пролепетал верзила и, прижавшись к стенке спиной, вежливо посторонился. Боком, стараясь не коснуться громилы, Маша протиснулась в открывшийся проход. В мгновение он закрутил ей обе руки и за спиной защелкнул наручники. Прежде чем потерять сознание плененная Маша успела заметить выходящего из комнаты Веретенникова с ее чемоданом в руке. Обнажив лошадиные зубы, он ухмылялся. Вслед ему из дверного проема высовывалась голова другого держиморды. Его косые маленькие глазки ехидно уставились на нее. Свет померк вокруг Маши и из горла вырвался жалобный тихий стон.

На лагерной вахте обеспокоенные неполучением известий охранники с облегчением вздохнули, заметив приближающуюся к воротам колонну заключенных. Сдерживая сторожевых собак, вохровцы вышли навстречу, готовясь к вечернему большому шмону. С каждым шагом приближающийся отряд был лучше им виден и меньше им нравился. Узники шли по шесть в ряд, поникшие и изможденные, с опущенными головами и еле волоча ноги. Как всегда не было слышно ни разговоров, ни смеха, ни песни, только вспышки застарелого, натужного кашля волнами перекатывались среди глухого шума надвигающейся людской массы. По обеим сторонам ее вышагивали с оружием наперевес конвоиры, обеспечивая порядок. Странно, что не доносилось привычного лая овчарок, но на то могла быть совокупность объяснимых причин и мелочь такую нетерпеливые стражники пропустили. Процессию возглавлял начальник ВОХРа майор Торчинский. Он был безоружен, молчалив, суров, сосредоточен и ни накого не глядел. На вахте было шестеро вертухаев; с недоумением всматривались они сквозь вчерашний хмельной угар в подходящих конвоиров, не узнавая в них ни своих соседей по казарме, ни приятелей по карточным играм, ни собутыльников. Пройдя через ворота, часть вооруженных повстанцев, прятавшихся в конце колонны, пустили в ход свои винтовки. Раздались щелчки одиночных выстрелов, трескотня автоматных очередей, крики боли. Сражение началось. Ослепленные ненавистью, мятежники с победным ревом бросились вперед. Кто-то на вахте забил тревогу, кто-то схватился за автомат, но тщетно — пули прошили охранников насквозь. Восставшие рыскали по лагерю, творя самосуд и сводя старые счеты с лагерной элитой. Злобная ругань и умоляющие просьбы заканчивались громом выстрелов, хрипом жертв и потоками крови; сотворив свое дело, толпа мчалась дальше. Они окружили казарму и, захваченные врасплох вояки, не долго думая вышли наружу с поднятыми руками. Повстанцы затеяли перестрелку с «попками» на наблюдательных вышках. «Попки» отбивались короткими меткими очередями, обе стороны несли потери, но вскоре сопротивление вохровцев угасло. Сдавшихся отправляли в барак зоны усиленного режима, трупы несдавшихся сваливали на телегу и отвозили в морг. Дежурство на вышках продолжили добровольцы. Лагерь был захвачен за несколько минут. «Куда подевалось начальство?» спросил Вождя Пилипенко, обшаривая со своей ватагой каждый кабинет в управленченском бараке. «Вечерами они всегда в поселке,» Глебов перезарядил свой наган. «Нам следовало бы арестовать их раньше, пока они не опомнились. Собирай хлопцев, потребуется большая сила. Мы пойдем туда двумя отрядами. Противника надо окружить и отрезать ему пути отхода в тайгу.»

В столовой в домике Волковых яблоку негде было упасть. Сидели на досках, положенных на табуреты, на стульях, на диване и все равно было тесно. Четырнадцать человек не могли уместиться за одним столом и потому принесли еще один — кухонный. Здесь находились знакомые нам люди: Волковой с женой и сыном-подростком, Евграф Денисович, его заместитель, со своей семьей, Ленинид Никодимов, Нинель Полторацкая и вся группа захвата в составе шестерых человек. Разложили простыни вместо скатертей и сразу стало хорошо и уютно. Угощенья, бутылки с водкой и вином громоздились перед гостями и не умещались в желудках. Всего было полно — икры паюсной и кетовой, жареных кур и гусей, колбас, сыров и оленьих окороков. Праздновали захват вражеских агентов, приезд московских гостей и просто новое знакомство. Елизавета Петровна, супруга начлагеря, была очень умной и практичной женщиной, ездила ежегодно в Москву за бюстгальтерами, трусами, чулками для себя и носками для мужа. У нее было верное, давнишнее знакомство в ЦУМе, где за баночку балыка или крабов она получала доступ к заветному дефициту. В глубине души в следующую поездку она рассчитывала остановиться у новых столичных друзей; не все же ей мыкаться по гостиницам для колхозников, где не всегда есть свободные койки. Сейчас старалась она своим гостям получше угодить. «Вот отведайте холодца свиного; сама вчера заливала,» обносила она блюдо по комнате и раскладывала куски всем желающим, не забывая передать им хрен, редьку и горчицу. Было дымно, шумно, жарко и весело. Пили за родину, пили за Сталина, пили за партию и за госбезопасность. У некурящей Елизаветы Петровны щипало глаза, першило в горле и немного кружилась голова, но она держалась. Еще раз налили, чокнулись, досуха выпили, закусили хорошенько и затянули незабываемую «Кони сытые бьют копытами Встретим мы по-сталински врага! «Не успев начать второй куплет, они услышали отдаленные звуки стрельбы; их пение оборвалось. «Что за дела?!» взревел Волковой, «Кто посмел?!» и на неверных ногах подбежал к телефону. Попусту он вслушивался в трубку, ему никто не отвечал. «Тревога, Евграф Денисович, бежим в лагерь!» Оба выскочили на крыльцо, за ними все присутствующие; изо всех сил всматривались они в мелькавшие в стороне лагпункта дымы и тени. Там был очевидный непорядок. На сторожевых башнях пульсировали язычки дульного пламени, слышался отдаленный стрекот автоматов и тявканье винтовок. Звуки тонули и затухали в пространстве белой ночи, далекие и неокрепшие. «Безобразие! Скорее туда! Вы оставайтесь в доме с детьми,» обернувшись к женщинам, коснеющим языком распорядился Волковой и помчался к месту своей службы, за ним едва поспевал его зам. «Ура! Вперед!» орали они, размахивая своими револьверами. Спотыкаясь, падая и поднимаясь, хозяева продвигались к цели. С крыльца покинутого ими жилища толпа гостей с беспокойством смотрела героям вслед. Жены их, не в силах заставить себя подчиниться приказу, сгрудились в дверях, прижимая к себе детей. «Мы должны узнать, что там происходит,» несвойственным ей высоким и властным голосом огласила Нинель. Она почти не пила и сохранила ясность мышления. «Ведь в лагере заперта наша добыча. Что угодно может случиться и потом опять ищи ветра в поле.» Решительным движением она вынула из сумочки свой Макаров и зажав его в правой руке отправилась вслед за ушедшими. «Кто со мной?» с оттенком превосходства обернулась она на мужчин. Никодимов и его молодцы беспрекословно последовали за бравой коллегой. Между тем Волковой и Евграф Денисович прошли уже полпути, когда неожиданно из ворот показалась голова повстанческого отряда. Их выходило больше и больше и, казалось, конца им нет. Разделившись на группы, они начали обтекать поселок справа и слева, окружая его и беря в «клещи». Они шли мерным шагом регулярного войска, выставив винтовки перед собой и целя в растерянных чекистов. Покачиваясь и протрезвев от страха, застыли хозяева лагпункта, глядя на приближающиеся шеренги. Уже можно было разглядеть горящие ненавистью глаза и услышать их свистящие дыхания. «Разойдись,» истерически взвизгнул Волковой и для острастки бабахнул поверх их голов. Будто не заметив, отряд ровно и уверенно надвигался. Не целясь Волковой расстрелял в атакующих всю обойму и вырвал револьвер у побледневшего Евграфа Денисовича, чтобы продолжить бойню. Вздымая желтоватые клубы пыли, повстанцы дали ответный залп. Нелепо взмахнув руками начальник и его зам упали, одному пули продырявили лоб, у другого застряли в горле; хрипя и задыхаясь, они умирали. Позади них столичные чекисты, ощетинившиеся своими пистолетиками, проворно отступили к дому и заперли за собой дверь. К ужасу Елизаветы Петровны они сбросили ее роскошное угощение на пол и поставили столы на попа, забаррикадировав ими окна, а дверь диваном. «Волковой произвел на меня очень хорошее впечатление, как он допустил такой беспорядок?» ворчал Никодимов, осматривая местность через щели в окне. «Откуда у з/к столько оружия?» «Понятно, что автоматы они отняли у охранников, но я спрашиваю — винтовки каким ветром занесло?» как тигрица в клетке, Нинель ходила взад и вперед. «Отгадку знают наши задержанные. Пойди и спроси их сейчас.» В отчаянии она схватилась за голову. «Ой, батюшки-светы, совсем запамятовала,» всплеснула руками Елизавета Петровна. «Муж мой еще в обед в Магадан звонил. Жаловался на какое-то восстание на руднике и подмогу требовал.» «Что ему ответили?!» хором воскликнули оперативники, раньше не слишком обращавшие внимание на дебаты пожилой женщины. «Он мне не сказывал, но ушел из дому чернее тучи,» добрая женщина отерла слезу концом фартука. «Вон он сейчас лежит на пригорке пустом,» язвительно заметил кто-то из группы захвата. «Помощи так и не дождался.» «Молчать!» прикрикнул на подчиненного Никодимов. «Всем продолжать наблюдение за обстановкой. Не подпускайте бандитов близко к дому. В случае чего стрелять без предупреждения.» Он обoрoтился назад к заплаканной хозяйке. Она стояла, прислонившись к стене, ни жива-ни мертва, леденея от ужаса, растерянная, не зная, что делать. За минувшие полчаса жизнь ее была вдребезги разбита. «Ценная информация, Елизавета Петровна; благодарю вас. Итак, Магадан был уведомлен часов 6–7 назад. Это значит, что помощь придет в любую минуту.» Он повеселел и заулыбался. «Нам только бы подольше продержаться,» подойдя к амбразуре в баррикаде, он выпустил пару пуль в близко подошедшего беспечного повстанца. Тот, завизжав от боли, побежал к своим, роняя за собой мелкие, но частые капли крови. «Выходите, а то мы вас подожжем,» со стороны мятежников угрожал чей-то сиплый голос. Они сформировали кольцо окружения и хоронились за дворовыми постройками и избушками по соседству. «Нет!» благим матом заорала хозяйка, с перепугу наступив на тарелку с красной икрой. «Не поджигайте! Здесь женщины и дети!» Ответом ей была беспорядочная стрельба. Чекисты были обученными людьми; они берегли патроны и отвечали редко, за исключением сына-подростка погибшего начлага. Из отцовского дробовика он вел огонь как умел, иногда поражая нападающих. Те из повстанцев, с опытом Bеликой Oтечественной войны, наслаждались битвой, возможно припоминая свое боевое прошлое; но хуже приходилось штатским, у которых кроме ненависти к советским ничего больше не было. Они получали ранения, гибли как мухи, но продолжали стрелять. Через короткое время ухоженный, аккуратный домик Волковых стал неузнаваем. Стеклянные и деревянные крошки покрывали внутренность комнат, они осыпали головы и плечи защитников и хрустели у них под ногами. Двери, стены и даже крыша были изрешечены. Жертвы на обеих сторонах были серьезные. Атакующих было больше и место каждого погибшего бойца занимал другой, но потери москвичей были невосполнимы. Персонал группы захвата был перебит, Никодимов стонал и истекал кровью, Нинель, присев на корточки, отстреливалась последними патронами. Уцелели только хозяюшка и ее подруга с дочкой. Стоя на коленях, Елизавета Петровна перевязывала плечо своего лежавшего на полу сына. Он тяжело дышал, но не выпускал из руки дробовик. Сопротивление защитников затихло, но белый флаг вывешен не был. Прошел час. Ободренные молчанием мятежники стали подбираться ближе и, немного поколебавшись, полезли в окна. Пораженные кровавым бедламом внутри, некоторых из них стошнило, но другим было нипочем; они насыщались найденным на кухне продовольствием. Трупы вынесли и разложили на дворе, пытаясь понять кто есть кто. Пилипенко допрашивал уцелевших женщин и узнавал подробности. Выгребя все съестное и спиртное из домика, отряд вернулся строем в лагпункт, захватив документы и пистолеты убитых. Из чекистов осталась одна, не получившая ни царапинки, Нинель. Подростка хотели было заключить под стражу, но мать его долго бежала за колонной и так плакала и умоляла, что парнишку отпустили на полдороге. Нинель, такой как она была в измазанном американском платье, порванных фильдеперсовых чулках и в бразильских «лодочках», отвели в ЗУР и заперли вместе со всеми. Полуграмотные и никогда не бывавшие дальше Восточной Сибири сокамерники поначалу дивились на диковинное красочное существо, нахохлившееся на верхних нарах. Симпатии или желания у мужчин она не вызывала; на нее перестали обращать внимание. Однако мысли чекисткой дамы были направлены на другое. Она не хотела замечать несколько десятков разнузданных охранников, шатающихся в полупустом бараке. Она вспоминала рассказ жены Волкового и обнадеживающую новость об отряде внутренних войск, посланный им на выручку. «Почему они медлят?» негодовала Нинель. «Сколько наших товарищей уже полегло,» сердито поджимая бесцветные губки, твёрдо повторяла она, «Ну погодите, я на вас в Москву нажалуюсь.»

Вождя в лагере не было. Он предвидел появление карателей и поставил засаду на автомобильной трассе, соединявшей прииск с Магаданом. В этом безрадостном и мрачном месте горы как бы сходились, сжимая дорогу между собой. Рядом блестела спокойная гладь озера, волны лениво плескались о галечные берега. Сколько пришлет МВД войск Глебов предсказать не мог, но выделил свой лучший и наиболее многочисленный отряд. Кравцовы были в их числе. Недавно освобожденные из ШИЗО, они не могли не нарадоваться вновь приобретенной свободе. «На всякого мудреца довольно простоты,» со смехом повествовал о своих передрягах Сергей и сокрушенно потряхивал головой. Маша обняла его за плечи, «Я тоже была не лучше. Мне нельзя было идти безоружной. Все могло бы закончиться очень плохо.» Глебов, сидевший напротив, слушал, вздыхал и перебирал в памяти свои собственные промахи, «Никто из нас не идеален. Все мы делаем ошибки, но не надо их повторять.» Они расположились на траве возле обочины у подножья горы. Солнца не было видно, но сияние уходящего дня не померкло. Природа словно застыла в дреме. Безоблачное молочное небо равномерно светилось, создавая ощущение нереальности. Звуки глохли в вязком воздухе и временами небосвод пересекали силуэты черныx стремительных птиц. Приготовления к бою были завершены. На полотно дороги, за неимением лучшего, были навалены валуны и булыжники. Препятствие это, по расчету Глебова способно было остановить большой грузовик. На вершине сопки сидели наблюдатели. К сожалению, глубокие окопы вследствие вечной мерзлоты вырыть не получилось, но ямки, где прятались стрелки, были откопаны и замаскированы ветвями кустарников. Глебов доверил Сергею, как бывшему боевому офицеру, командовать взводом автоматчиков, другим взводом командовал Харитонов. Обыкновенный парень, невысокий и худой, с всегда серьезным лицом и седыми волосами, он суетился и нервничал в томительном ожидании. «Может они не приедут?» без конца задавал он один и тот же вопрос. B ответ собеседники тяжело вздыхали и тут же отводили глаза. Но вражеское войскo наконец появилoсь. Раздался негромкий свист, Глебов моментально вскочил и направил бинокль на часового наверху, разглядев, что наблюдатель показывает ему один указательный палец. Вождь ответил ему жестом, что понял. Тот на сопке кивнул, отвернулся и продолжил свою службу. «Один грузовик. Около пятидесяти солдат. Наше преимущество — внезапность,» передал Глебов по цепи повстанцев. «Каждый знает свою задачу?! Приготовиться к бою!»

Их было слышно издалека. Нестройно, но с вдохновением молодые голоса орали Катюшу. Пение становилось громче и вот фыркая выхлопными газами из-за поворота медленно выехал громоздкий, покрытый брезентом ЗИС-151. Его широкие новенькие покрышки оставляли рубчатый след в красноватой пыли. В кабине сидело двое: рыженький солдат-водитель, старательно крутивший баранку, рядом офицер со строгим лицом рассматривал развернутую на приборной панели многоцветную карту. Они были в пути более шести часов, проголодались и их клонило ко сну. Неожиданно перед ними появилась каменная баррикада; водитель ударил ногой по тормозной педали, но поздно, с грохотом грузовик ударился бампером и днищем о валуны; раздался скрежет и мотор заглох. Первые выстрелы нападавших пробили лобовое стекло. По его поверхности побежали длинные, расходящиеся во все стороны трещины. Пораженные в головы и истекающие кровью, водитель и его командир повалились друг на друга, напоследок уравненные страданием и смертью. Плотно набитые в кузов, перепуганные солдаты выпрыгивали из фургона и тут же попадали под пули повстанцев. Оставшиеся внутри, завидев участь своих расторопных приятелей, попятились назад. Закрытые со всех сторон брезентовым куполом, служаки не видели противника и предпочитали оставаться на своих сиденьях. Глаза всех были прикованы к колышущимся зеленым занавескам, за которыми был выход наружу, но там таилась смерть. Мысли их метались словно стаи вспугнутых воробьев. «Командира убили!» отчаянно вскрикнул один из них, находящийся ближе к кабине и разглядевший через окошко незавидную долю офицера и водителя. «Что делать?!» Выходить было нельзя, двигаться было нельзя, оставалось только оцепенело ждать, превратившись в слух. «Вылезайте!» услышали они приказ, отданный чьим-то свежим, задорным голосом. «Бросайте оружие и выходите с поднятыми руками! Вы окружены! Сопротивление бесполезно!» Воины не двигались. Оробевшие, они растерянно глядели на комсорга, а тот говорил им, «Hет.» Истекало время, темнело. «Долго вас ждать?» В подкрепление слов последовала автоматная очередь. Никто из находящихся внутри не пострадал, но в брезенте появились дыры. Самые смелые и предприимчивые поднялись и заглянули в прорехи. Их взорам предстала сотня закутанных в лагерное тряпье, изможденных людей, но в руках они держали оружие. Фанатичный, угрюмый огонь горел в глазах оборванцев. «Я, пожалуй, пойду,» сквозь слезы сказал крайний к занавеске интеллигентный юноша. «Меня дома мама ждет.» «И я пойду,» сказал другой. «И я, и я, «раздался нестройный xор неокрепших юных голосов. «Нельзя!» возразил комсорг. «Иванов, Петров, Сидоров — оставайтесь на своих местах! Всем занять круговую оборону! Не позорьте высокого звания советских воинов!» Его никто не слушал. Роняя на землю автоматы, они, подняв руки, выстроились вдоль дороги. Лица их были невеселы. Командование обещало им веселую прогулку, а тут оказалась ватага хорошо вооруженных, решительных разбойников. Глебов приказал убрать наваленное в кучу оружие и подошел к строю. Пленники глядели на него исподлобья. «Военнослужащие срочной службы!» молвил он. «Расстреливать мы вас не собираемся. Заберите своих павших товарищей и возвращайтесь к своему командованию. Ваша собственная совесть подскажет вам ответ.» Он хлопнул в ладоши. «Бегом!» И 45 человек, подобравши убитых и раненых, молча двинулись назад в Магадан. «Когда они доберутся до города?» спросил его Сергей. «Часам к двум завтрашнего дня,» прикинул Глебов. «Почему мы их не расстреляли?» желчно спросил один из мятежников. «Расстреляв их, мы бы уподобились коммунистам. Это они неустанно убивают свой народ. Ребята, которых мы отпустили, жители Совдепии. Кто знает, может после победы нашей революции они станут счастливыми гражданами национальной России?» «Да что вы! Они вернутся и без колебаний будут усмирять наше восстание,» негодовали доходяги. «Вполне возможно,» схватившись за подбородок, задумался Глебов. «Советская власть пришлет миллионы верных совдеповцев, чтобы убить нас. Смерть ребят, которых мы отпустили, не поколеблет поганую силу КПСС, но мы не хотим брать грех на себя, уничтожив их молодые жизни.» Его взгляд упал на грузовик. «Хороший трофей,» он подошел и заглянул в кабину. Она была пуста, но пол и сиденье покрывали брызги крови. «Расчистите дорогу, погрузите захваченное оружие в кузов и отправляйтесь в зону. Мы найдем грузовику применение, пока не кончился бензин.» «Неплохо бы предупредить наших часовых на вахте,» добавила предусмотрительная Маша. «Верно,» засмеялся Глебов, «могут не разобравшись начать пальбу. Сергей Павлович,» обратился он к Кравцову, «могли бы вы выделить для этой цели тройку проворных бойцов из вашего взвода?»

С триумфом повстанцы вернулись в лагерь. Их встречали как победителей. Распахнутые ворота были украшены венками из неярких колымских цветов, собранными освобожденными узницами. Недавно вырвавшиеся из женской зоны, стриженные, в лагерных робах они столпились по обеим сторонам дороги и восторженно приветствовали отряд, заглушая своими криками звон рельса на вахте. В столовой героев ждал «шикарный» ужин, приготовленный из найденных в ларьке продуктов. Обширное, закопченное помещение было полно лагерников. Они сидели за накрытыми обеденными столами, не начинали есть, но внимали словам высокого полуседого человека в майорской шинели, стоявшего у окна. «Друзья мои,» начал он говорить спокойным уверенным голосом, отчетливо выговаривая слова. «Вы привыкли видеть во мне своего врага, начальника охранной роты. Это была маскировка. Фамилия моя Глебов и я представляю антисоветскую организацию, задача которой вернуть всем нам Родину. В 1940 году в чине полковника Советской армии я подпал под чистки и был осужден на 15 лет за измену марксисткой идеологии. По пути в заключение я сумел бежать и до июня 1941 года жил под чужими документами в Барнауле. В первый же день войны, исполняя свой патриотический долг, я добровольно явился в военкомат и был отправлен на фронт. В 1942 году я попал в плен и был отправлен в Закзенхаузен. Там я познакомился с пропагандистами из РОВС, выслушал их, согласился и перешел в Русский Охранный Корпус. Мою роту отправили в Югославию сражаться с советскими партизанами. После поражения рейха я был выдан в числе других Советскому Союзу и отправлен на каторжные работы в Экибастуз. Удалось бежать с этапа, но в этот раз я знал явки, которые мне дал РОВС и вышел к правильным людям. Так я начал подпольную работу против СССР. Кого-нибудь это может удивить?» Он замолчал, всматриваясь в своих слушателей. В ответ раздались дружные одобрительные возгласы и аплодисменты. «По своему опыту знаю, что разницы между советскими и нацисткими лагерями нет. Везде бьют и везде морят голодом. Немецкий Гитлер не хуже и не лучше Гитлера советского. Зачем его защищать? Коммунисты изгадили нашу страну. Совдепия — это, казалось бы, та же территория, тот же язык, те же города и села, но ничего русского в Совдепии нет. Это другая страна и другие порядки; за русский национализм в Совдепии наказывают. Цель советской элиты — мировое господство и коммунизм во всем мире; для этого они используют русский народ и природные богатства страны. Когда в 1941 году напали нацисты и Совдепии стало плохо, она вспомнила о русском национализме и, чтобы побудить народ сражаться, вернула нам память о русских героях и русских победах. Одним словом, когда Совдепии удобно, она делает вид, что является продолжательницей России, хотя на самом она ее губительница. Советская элита разрушила церкви, уничтожила крестьянство и буржуазию, своими безумными проектами разоряет природу, но самое главное, она лишила миллионы людей веры в Бога. Мы боремся за уничтожение Совдепии и ее правящего класса — номенклатуры. И по сей день номенклатура утверждает, что Гитлер напал на Советский Союз, хотя на самом деле они сами готовились на него напасть и завоевать всю Европу. Гитлер опередил Сталина всего лишь на несколько дней. Но что случилось, то случилось и агрессором считается Гитлер.» Глебов сделал паузу; последовало множество возгласов; слова оратора привели слушателей в замешательство; то что десятилетиями пропаганда вбивала в их сознания, в лагере было давно поколеблено, но речь Вождя внесла окончательную ясность. Они заспорили между собой, «Я думал, что нацисты хуже коммунистов,» колотил себя в грудь высокий украинец с пепельно-серым лицом. «Все они одинаковые,» доказывал его сосед по столу, коротенький чернявый южанин. «Не хочу иметь с москвичами ничего общего. Мой народ готов хоть сейчас отделяться.» «Теперь понятно почему перед немецким нападением Сталин накопил столько войска на западе,» удивленно разводил руками курносый плечистый рязанец. «Потому-то и пленных получилось с миллион,» растолковывал ему на пальцах огромный исхудавший белорус. «А зачем они Финляндию бомбили, зачем границу передвигали, зачем гитлеровцев тренировали? «Спорам не было конца и забыли даже об угощении. Глебов поднял руку и шум голосов смолк. «Восстание началось преждевременно,» заявил он, «без команды из центра. Вот к чему приводит отсутсвие выдержки и дисциплины. Остановить его уже невозможно; нам остается продолжать и сообщить другим лагерям о случившимся. Мы уже радировали о нашем успехе, но радиостанции в лагпунктах находятся под контролем тамошних особых отделов и кроме гебистов, нас никто не слышит. Мы единственная свободная радиостанция на свободной территории России.» Кравцов подошел к нему и коротко шепнул в ухо. «Мне подсказывают, что это не совсем так. Нас слышит координационный центр. Он служит связующим звеном и знает о происходящем. Мы пошлем гонцов в ближайший крупный лагерь, но это 300 километров по бездорожью. Советская армия появится здесь не раньше чем через 3–4 недели. Столько им требуется, чтобы раскачаться. Тем временем мы должны накопить силы. Люди устали, больны и истощены. Мы успеем привести себя в порядок, подготовиться и дать врагу достойный отпор. У меня все. Вопросы есть?» «Почему советская власть так на нас обиделась?» не поднимаясь со скамьи, задал вопрос плохонький, обшмотанный мужичонка с землистым лицом. Дрожащими руками он поправлял свой подпоясанный веревкой зипун. «Потому что с 1932 года рабский труд на Колыме дает СССР 26 тонн чистого золота ежегодно. Остановка приисков стала бы для кремлевских владык очень существенной потерей. Калифорния на другой стороне океана добывает половину этого, но жизнь там несравненно лучше. Куда же уходят эти бешеные деньги? Как мы жили в голоде и нищете, так и живем, а прибыль расходуется на подготовку мировой революции и вооружение, остальное разворовывается партийной верхушкой.» Голос Вождя стал похрипывать от долгого говорения и он с благодарностью принял стакан воды, поданный одной из женщин. Он медленно его выпил и, хлопнув себя по лбу, произнес, «Нельзя забывать продовольственный вопрос. На складе продуктов на три недели. Воровства не допустим. Мы создали милицию и лагерь круглосуточно патрулируется. Замечено, что блатные покидают нас. В добрый час; одной заботой меньше.» Голос из зала прервал его, «Они не верят в нашу победу и смываются до прихода войск!» Другой голос громко добавил, «Они забирают свежие трупы из морга!» «Зачем?» прокатился возмущенный рокот. «Такого никогда не было. Врешь ты все!» не уступал первый крикун. «Честно; они облюбовали упитанных, мускулистых московских чекистов; им доходяги вроде нас не нужны; разделали их топорами, как свиные туши, засолили, разложили в заплечные мешки и ушли в Якутск. Теперь ведь свободно и охраны нет.» На минуту наступила тишина; люди, пытались сделать выводы и осмыслить услышанное. «Как?» изумленно прохрипел кто-то, самый невыдержанный и от горя громко икнул. «На таких харчах они вмиг растолстеют!» язвительно гаркнула тоненькая белокурая девчушка лет шестнадцати. Грозно нахмурясь и со скрещенными на плоской груди руками стояла она в дверях. Громовые раскаты хохота прокатились под низким потолком и долго не стихали, а когда поутихли, то кое-кто вытирал глаза от выступивших слёз. Напряженные лица повстанцев помягчели, разгладились суровые складки, заискрились глаза — у них появилась надежда. Пожилой мужчина, вошедший в зал, прочитал короткую молитву и благословил трапезу. Чинно, без спешки все принялись за еду.

Незаметно, один за другим побежали дни. Больше не надо было подниматься до рассвета, стоять на плацу, ожидать развода, вкалывать на шахте и терпеть побои. Народ стал хозяином. Обретшие свободу, они работали не спеша, гуляли вдосталь в дубравах, окружавших лагпункт, собирали себе в удовольствие грибы и ягоды, ловили в ручьях и притоках окуней, карасей, омулей и влюблялись. Годами лишенные общества противоположного пола, теперь, после уничтожения запрещающей лагерной стены, они встретились, познакомились и с изумлением всматривались друг в друга. Людей всевозможных характеров, возрастов, образования и культур свел и перемешал здесь злой рок. Были среди них и юные, неоперившиеся, были здесь и зрелые, семейные; забыты были оставшиеся на «свободе» брачные узы. Заключение перевернуло законы и поколебало устои, толкая тех, кто сохранил силы, на крайность. Перед лицом смертельной опасности они еще раз хотели вкусить любовь. У Пилипенко появилась задушевная подруга, статная черноокая Оксана. Услышав ее пленительный смех, он замирал, увидев ее чарующие глаза, он немел, запах ее кожи сводил его с ума; короче, готов он был пойти за ней хоть на край света. Оба оказались родом из Винницы; с улыбкой вспоминали они знакомые места и удивлялись судьбе, столько лет державшей их порознь; ведь жили они совсем рядом — она на улице Козицкого, а он — возле Преображенского собора. Они сердечно смеялись и обнимали друг друга — да так крепко, будто от этого зависели их жизни. Было около десяти часов вечера. Они расположились на завалинке и неторопливо вели разговор. Теплый летний день затухал и облака на серо-жемчужном небе померкли. Прямо перед ними за колючей проволокой темной стеной простирался невысокий ельник. Гурьбой с полными лукошками народ возвращался из леса. Лица их были задумчивы, не слышно было веселых шуток, неопределенность, беспокойство о родственниках и собственные заботы тяготили сердца. Ветер слегка раскачивал лохматые ели; из чащи вышли Сергей и Маша, пройдя через ворота, они уселись рядом с воркующей украинской парой. Маша перебирала букет, который набрала на поляне; Сергей сидел, привалившись спиной к оштукатуренной стене, вытянув ноги и закрыв глаза. Маша попыталась сплести венок, но у нее ничего не получалось. «Вы неправильно складываете,» повернув голову, Оксана наблюдала за неумелыми усилиями горожанки. «У вас много васильков и ромашек. У них длинные, надежные стебли. Сложите вместе три цветочка и начинайте плести, как обычную косичку. Потом вплетайте следующий и так дальше. Давайте я вам покажу.» Вместе они соорудили яркий венок и водрузили его на голову Кравцовой. «Жаль, что здесь нет зеркала,» она охорашивалась, поправляя волосы и изогнув набок талию. «Оно висит у нас в комнате в поселке.» «Я видела, что рабочие в поселке на нас негодуют,» Оксана хорошо замечала окружающее. «Мы вчера туда ходили с девчатами собирать цветы. Народ там другой — злющий-презлющий. Они привыкли обслуживать лагерные нужды и вследствие восстания лишились заработка. Теперь заключенные делают все сами. Бухгалтерия и учет — пережитки прошлого. Больше никто не добывает золото.» Все долго смеялись, воображая как на них сердятся в Кремле. «Я вас раньше не видела,» спросила украинка, разглядывая свою новую подружку. «И вид у вас нелагерный.» «Да, я приехала недавно. Я отбывала срок в Якутии, а потом меня сослали в Усть-Кут. Мы с мужем поднимаем восстание.» «Ах, вот как,» Оксана внимательно слушала новоприбывшую. «Это хорошо, правда не все восстанию радуются. У некоторых сроки кончались, домой собирались, а тут такая волынка. Могут опять за это осудить.» «После прибытия бывшего з/к на место жительства, в течение 3–4 лет власть автоматически наматывает ему новый срок,» вступил в разговор Сергей. «Освобождение из лагеря лишь временная отсрочка. И так продолжается до самой смерти.» «Не добавят нам срок,» басом обнаружил свое присутствие Пилипенко. «Мы все здесь умрем.» «Зачем так мрачно?» привстал Сергей. «Мы найдем выход.» «Какой?» в голосе Оксаны зазвучали нотки отчаяния. «Об этом мы будем говорить завтра,» Кравцовы откланялись и отправились в свою комнатку на ночлег.

Прошла ночь, зарозовело утро, начался новый день, навалились утомительные заботы и нудные хлопоты. Совещание началось сразу после завтрака в задней комнате столовой. Долгие годы это небольшое помещение служило кладовкой, окон здесь не было, сырой воздух был насыщен запахом гниющих бревен, капусты и мышиного помета. Керосиновая лампа на крючке освещала серьезные лица восьми человек, среди них были знакомые нам персонажи — они составляли штаб восстания. Ни скамей, ни стульев здесь не было — присутствующие расположились на бочонках, ящиках, мешках и алюминиевых бидонах. К сожалению, тара была пуста — селедка и тушенка съедены, молоко выпито, а мука израсходована на выпечку ржаного хлеба. Обсуждение длилось уже час и Глебов успел обрисовать безрадостную продовольственную картину — продукты заканчивались, а дары природы, т. е. сбор ягод, грибов и охота на лесную живность, не могли поддержать существование тысячи человек. «Впереди голод,» говорил Вождь. «Даже если бы мы были обеспечены продовольствием, то все равно нам не сдобровать. МВД пришлет войска и уничтожит нас. Каковы наши возможности? Попрошу Сергея Павловича ответить на этот вопрос.» Сергей поднялся с кучи мешков и ступил в пятно света. Он выглядел отдохнувшим, немного заспанным и почти счастливым. Жизнь рядом с Машей пошла ему на пользу; к нему вернулись осанка, уверенность и оптимизм. Жена следила за ним: она постирала и выгладила ему рубашку, вычистила пиджак и повязала галстук. «Господа,» обратился он к своей маленькой аудитории и те, кто никогда не жили вне СССР, вздрогнули. «Господа, нашему восстанию уже две недели, но перспективы на его расширение пока нет. Окрестные лагеря молчат и так и не узнали о нашей борьбе.» «Послать гонца, вот и весь сказ,» захрустев досками, пошевельнулся на ящике Харитонов. «Неверно,» Сергей иронически взглянул на взводного. «Так мы потеряем надежного человека. Я уверен, что тревога объявлена по всему ГУЛАГу и начальство начеку. Возможно, что они уже допрашивают подозреваемых и вынюхивают нет ли подобных складов оружия и у них.» «Что же делать?» пробасил Пилипенко, отряхивая пепел с рукава своего ватника. «Я думаю, что мы должны идти туда большим отрядом,» повернулся к нему Сергей. «У нас имеется 370 единиц стрелкового оружия. Мы справимся с тамошней ВОХРой и освободим наших братьев. Мы вооружим их захваченными у охранников автоматами, может быть, если повезет, мы найдем схроны с винтовками; затем двинемся к следующему лагерю. И так до конца, пока вся Колыма не будет в наших руках.» «А что мы будем кушать?» шутливо поинтересовался Глебов. «И во вторых: советская власть не будет сидеть сложа руки. Чтобы остановить нас, она пришлет самолеты и парашютный десант. Вот если бы все восстали одновременно, то картина была бы другая.» «Сейчас надо спасать то, что есть,» высказался Перфильев. «С такой силой как у нас надо идти на Магадан, захватить там плавсредство и отплыть в Японию.» «Вряд ли это получится,» образумил его Вождь. «Первое. В Магадане расположена большая воинская часть. Второе. Даже если мы побьем их, то понадобятся несколько пароходов, чтобы разместить тысячи человек. У нас будет долгий путь через Охотское море. В пути нас обязательно атакует Краснознаменный Тихоокеанский флот. Даже если кто-нибудь из нас уцелет и мы доберемся до цели, я сомневаюсь, что Япония предоставит нам политическое убежище.» «Нас примет США или Канада,» предложил Пилипенко. «Мой дядя живет в Торонто и работает инженером.» Он с превосходством посмотрел на окружающих. «Конечно, США и Канада примут нас с распростертыми объятиями, встретят как героев и снабдят всем необходимым,» втолковывал Глебов, «но путь туда лежит через Чукотку. Сталин сосредоточил там значительные массы вооруженных сил, предназначенных для «освобождения» Аляски. Нас слишком мало, мы не пробьемся.» «Выходит, что все варианты плохие?» уныло произнес Харитонов. Наступило долгое молчание. Под полом возились мыши, по крыше барабанил дождь, через стены с улицы проникали выкрики и ругань. «Не забудьте, что у нас пленные в ЗУР. Их надо содержать,» напомнил Пилипенко. «Зачем они нам?» раздался хор голосов. Здесь мнения разделились. Одни хотели пленных отпустить, другие — ничтожное меньшинство — требовало расстрела. «Давайте проголосуем,» закончил спор Глебов. «Кто за то, чтобы пленных освободить, прошу поднять руки,» и высоко выставил свою правую ладонь. «Шестеро против двоих,» пересчитал он. «Отпускаем. Сделаем это сегодня после обеда. Накормим их в последний раз и пусть идут пешком к своим в Магадан.» «В сейфе лагпункта мы нашли 38 килограммов золотого песка и самородков,» сказал Перфильев. «На это можно купить тонны продовольствия, оружия и боеприпасов. Только смогут ли наши послы пробиться через окружение?» «Какое окружение?» удивилась Оксана. Она была включена в штаб и представляла женщин з/к. «Наши патрули замечали неизвестных, слоняющихся в лесу вокруг зоны,» повернулся к ней Харитонов. «При нашем приближении они убегают.» «Это страшно,» невольно поежилась женщина. Опять замолчали, понимая, что главный вопрос так и не решен и уходить былo нельзя. От многолюдства воздух становился спертым, да еще кто-то из сидящих сзади закурил. Пот заблестел на лицах собравшихся, но все, опустив головы, терпели. Потом раздался негромкий спокойный голос Сергея, «Я вижу единственный и лучший путь — расширение восстания. Не отступать и двигаться к поставленной цели. Продовольствие мы добудем охотой. Что вы об этом думаете?» «То есть переть всей оравой на соседний прииск? Вот битва будет!» едва разжимая свои тонкие губы, задумчиво протянул Пилипенко. Все сидели молча, с тревогой ожидая, что скажет Вождь. «Я за,» молвил он. «Каково ваше мнение, господа?»

Хорошо известно, что повороты фортуны всегда капризны и непредсказуемы. Разве простой смертный способен предречь поражения и триумфы, скрытые от него в будущем? То, что год назад казалось Шраге ужасной неудачей, сегодня оказалось блистательной победой. Cмерть Сталина и опала Берии возвратили Шрагу из забвения; благодаря своему невольному, но своевременному падению, он оказался незапятнаным в злодеяниях временщиков и не пострадал в последующих чистках аппарата МВД-МГБ. Верхушка раскололась и передралась, головы приверженцев диктатора десятками слетали с плеч; вакантные места надо было заполнять — тут вспомнили о Шраге, вытащили его из нафталина и, вернув звание полковника, прежние награды и привилегии, усадили в кресло большого начальника в МВД! Ему то и поручили усмирение восстания на прииске им. Тимошенко. Генералы, которым он подчинялся, прекрасно знали чьих рук это дело. Они поражались медлительности и неповоротливости соответствующих органов в задержании и аресте Глебова и Кравцова, сваливая, как водится, свои грехи на наказанного Берию. «Такого отродясь не бывало,» ворчали они в просторных кабинетах, дивясь смекалке и организованности восставших. «Не иначе как происки вражеской разведки,» докладывали они свои соображения высшему руководству страны, а те вертелись волчками, ерзали в креслах, и хватались за вечно дребезжащие телефоны. Сильно пыхтя и поводя вытаращенными глазами, они затребовывали мельчайшие подробности от красной агентуры за рубежом, однако ущерб был нанесен. «Внешторгбанк СССР требует оплату счетов за доставку военных припасов и снаряжения конголезским патриотам, боливийские товарищи прислали шифровку, что пропадают без взрывчатки и аэропланов, а на Цейлоне объявилась марксисткая секта пожирателей огня, они поклялись в течение полугода свергнуть существующее буржуазное правительство и заключить пакт о дружбе и партнерстве с СССР; их тоже нельзя не поддержать,» шамкал, едва ворочая языком, плешивый человек с согбенной спиной. Возраст его трудно было определить — массажи и специальные процедуры в кремлевской больнице поддерживали его силы — вел он свою родословную от красных партизан и кондовых пролетариев, в биографии было указано, что в гражданскую в 16 лет командовал он полком, в 18 — дивизией, потом был продвинут в партийный аппарат, где проводил коллективизацию, устраивал чистки и уничтожал антисоветский элемент. Синие мешки под глазами принуждали его часто зажмуриваться и моргать, виски пульсировали, под мышками зудело, сердце кололо — был он такой же дряхлый и дохлый как и большинство присутствующих здесь на совещании в сенатском дворце Кремля. К несчастью не нашлось в их аппарате никого, кто бы пожелал им угомониться и уйти на покой. Правда, обьявился год назад такой смельчак, профессор медицины, изложивший самому старшему из них свой совет, за что был немедленно схвачен, осужден и отправлен на лесоповал в Приполярье. С той поры катилось все попрежнему, хлопали они на съездах без устали и щедро награждали друг друга медалями и орденами. Причиной сегодняшнего неудовольствия политбюро стала плохая весть с Колымы — снабжение мировой революции золотом замедлилось. «Плохое мнение сложится о нас у прогрессивной общественности планеты,» расстраивалось руководство Совдепии. «Вдруг французские либералы или гватемальские гориллы на нас обидятся? Непорядок должен быть прекращен, золотодобыча возобновлена, виновные наказаны и осуждены на длительные сроки принудительных работ.» «Лучший способ покончить с врагами народа это сбросить на них с самолета водородную бомбу,» высказался самый резвый из них, устроившийся под портретом Ф.Э. Дзержинского. «Быстро, точно и эффективно.» Острые локоточки его опирались о красную скатерть с пушистыми кисточками, из ссохшегося кулачка торчал карандашик, в блокнотике записывал он свои партийные откровения и цитатки из Ленина. Старцы задумались. «Неплохая идея, но что скажут соседи?» озаботился худой и длинный как палка очкарик в углу. «Из-за рубежа последуют возражения и дипломатические ноты протеста.» «Плевать,» просипел другой, тот самый, кого величали совестью партии. «Лично я за решительные меры. Вон американцы не постеснялись взорвать две атомные бомбы в 1945 г., а мы что хуже? Устроим Хиросиму на Колыме!» Наступило глубокомысленное молчание, во время которого у кого-то из присутствующих громко забулькало в животе. Любезно испросив разрешения, он, крадучись, удалился в кулуары. В пустом созерцании побежали минуты. Зеленые настольные лампы освещали накрытый красным стол, гипсовый бюст Сталина и двенадцать пожелтевших от старости, облысевших субъектов в одинаковых черных костюмах, черных галстуках и белых рубашках, расположившихся вокруг. Время было позднее, здание опустело и тишина была такая, как если бы по их стараниям весь мир давно уже превратился в кладбище. Издалека они расслышали дробот шагов товарища, возвращающегося из туалета. На ходу он отряхивал свои забрызганные брюки. «Может быть разделаемся с ними по-иному?» плюхнувшись в кресло, рассуждал он. «На Украине-то в 1932 году обошлось без всякого ядерного оружия. Просто заморили население голодом до смерти. Давайте повторим. Куда бунтовщикам деваться? Опыт у нас накоплен достаточный, кадры для выполнения такой задачи имеются и ждут приказа.» Но предложение было отвергнуто. «Не пойдет,» таково было общее мнение Политбюро. «Прииск будет пустовать слишком долго. Задачу придется решать энергичными военными мерами.» «Не сомневаюсь, что трудящиеся всего мира горячо поддержат своевременную и гуманную акцию советского правительства,» тяжко выдохнул человек, именующийся совестью партии. «После этого в Нью-Йорке и в Париже мы, как обычно, проведем демонстрации в поддержку миролюбия СССР. Обойдется недорого. Левой молодежи и либеральной интеллигенции на Западе хоть пруд пруди. Платим демонстрантам мы не так много. Им и без того только дай повод побузить на площадях. Наших-то смутьянов мы давно приструнили, их могилки травой поросли; не балуй!» и он шутливо пoгрозил указательным пальцем. Последующая пауза заполнилась чередой странных звуков — то ли клекотом галок, то ли шипеньем аллигаторов, то ли потрескиванием рассерженных гремучих змей. Это смеялись старцы. Они раскачивались, зажмуривались и вытирали текущие от веселья слезы. Носовые платки и салфетки скоро промокли и они аккуратно складывали их горками на столе. Часы на Спасской башне пробили полночь и собрание вздрогнуло — «Сталина вот уже год назад похоронили, а мы как встарь по ночам колобродим». За темными окнами перекликивались караульные, слышался стук сапог и команды взводного командира. «Так то оно так,» скептически заявил очкарик. «Но ударная волна водородной бомбы разрушит постройки и шахты, местность будет заражена, образуется кратер и производство будет надолго остановлено.» Он был единственным из Политбюро, осилившим инженерную школу и потому слыл среди коллег грамотеем. «Это неприемлимо. Взамен придется провести широкомасштабную войсковую операцию с применением неядерного вооружения. Подберите правильных товарищей, дайте им пехоту, авиацию, танки и артиллерию, и вперед, труба зовет.» Под общий смешок было вынесено очередное историческое решение партии и правительства. Шрагу утвердили во главе.

В сентябре в Магадан приходит осень. Теплые дни убавляется, пасмурное небо того гляди прольется дождем, холодный режущий ветер гонит по улицам охапки желтых шуршащих листьев и под жалобные крики чаек в бухте Нагаева раскачиваются на волнах первые льдины. Нинель Полторацкая вымахнула на площадь вне себя от ярости. За месяц пребывания в провинции вдали от столичного метрополитена, перезвона курантов и рубиновых звезд над кремлевскими башнями она начала терять свою хваленую выдержку. Сказывались переживания последних недель — осада в поселке со смертельным исходом, заключение в бараке промеж некультурного сброда и двухсуточный пеший переход в Магадан. По возвращении ее встретили с почетом: поставили в столовой на обкомовское усиленное питание и разместили в той же самой гостинице для партработников, правда, номер ей достался другой — в прежний поселили заезжего китайца, корреспондента газеты Жэньминь Жибао. Сегодня утром перед зеркалом в ванной с горестью рассматривала она свою внешность: тон лица стал какой-то несвежий, возле рта наметились морщинки и под подбородком зависли противные складки. «Какая тут гимнастика лица,» вполголоса пробурчала она. «Бегаешь по делам целый день, так что язык через плечо и домой еле доползаешь.» Нинель рвалась вернуться в Москву, она постоянно запрашивала руководство, ей опротивел этот захолустный город с его промозглым климатом и серой унылой гладью студеного моря. Но ее не отпускали, похоже, что верхи имели на нее планы. Она страстно надеялась, что сегодня все разрешится — неспроста этим утром ее вызвали в управление МВД по Колымскому краю. Предьявив пропуск и удостоверение, пройдя через три охранных поста, она вошла в помпезную с высоким потолком приемную, а оттуда, после короткого ожидания секретарша позволила ей войти в кабинет. За длинным столом сидело двое военных. Один из них показался ей знаком. «Полковник Шрага,» представился он. После падения Берии он расцвел и женщины томно вздыхали, провожая взглядом его молодцеватую фигуру. На синем кителе его серебрились погоны с тремя золочеными звездочками, темно синие брюки с лампасами падали на кожаные полуботинки, синяя фуражка его с красным кантиком лежала на отдельном столе возле батареи телефонов. «Будете с ним работать, Нинель Ефнатьевна,» сообщил ей другой, в генеральской форме, как оказалось, хозяин кабинета. «Наслышаны о ваших мытарствах. Вы настоящая героиня, просто Зоя Космодемьянская, какая-то. Но родина требует от вас новых жертв. Тов. Шрага облачен доверием партии и правительства, он прибыл к нам выполнять задание Политбюро. Вместе с ним вы будете уничтожать антисоветских отщепенцев, посмевших замахнуться на материальные ресурсы нашего народного государства. Вы знаете преступников, вы видели их, вы были в их стане, нам необходима ваша экспертиза.» «Что я должна делать?» агрессивно спросила Нинель, закуривая папиросу. В соломенной шляпке с павлиньим пером, желтым в красную клетку облегающем платье и резиновых ботах на каблуках она бросалась в глаза. «В ногах правды нет, давайте присядем и закажем что-нибудь из буфета,» дипломатично предложил генерал, вызывая секретаршу. «Сейчас Нюрочка принесет нам целый поднос, ешьте-пейте на здоровье,» радушно обещал он. «Это очень серьезно,» заговорила разведчица с сильным чувством ненависти в голосе. «Мы должны призвать классовых врагов к порядку.» Глубоко затянувшись, она пыхнула густым дымом в лицо появившейся буфетчицы и продолжала, «Они осмелились напасть на нас, когда мы за праздничным столом подняли тост за тов. Сталина. Начлага тов. Волковой загонял их в бараки, но они убили его вместе с замом. Оба погибли как герои. Затем последовала смерть моих верных товарищей. Какая трагедия!» Ее подведенные тушью глаза наполнились слезами, ресницы дрогнули; деликатно сморкнувшись, она утерлась кружевным платочком. «Что вы скажете о положении в лагпункте?» наседал с вопросами генерал. «Они готовы возобновить работу на прииске?» Дружески улыбнувшись, он пододвинул к ней блюдо с горкой кетовой икры. «Не думаю,» большой столовой ложкой Нинель загребла морепродукт и, не колеблясь, отправила питательную массу в свой широкий рот. «Все кого я там встретила настроены крайне антисоветски.» Она чуть-чуть примолкла, вслушиваясь в свои ощущения. Вкусовые сосочки на ее языке ликовали и требовали еще. «Заключенные хотят свергнуть социалистический строй и реставрировать монархию.» «Интересно! А нам куда?» почесал в кудрявом затылке Шрага. Нинель пожала плечами. Она не могла удержаться и зачерпнула больше икры. От удовольствия глаза ее затуманились. Ее собеседники удивленно смотрели на нее. «Откуда у них винтовки? Вот главный вопрос!» настаивал генерал, в то время как его коллега делал записи в блокноте. «Их вооружают самураи. Не сомневаюсь в этом,» поделилась разведчица, захапывая с блюда последние остатки деликатеса. Облизнув ложку, она кокетливо рассмеялась и слегка рыгнула, прикрыв рот рукой. «Если мы докажем, то это грубое вмешательство во внутренние дела СССР; дело попахивает международным конфликтом,» потянулся в своем кресле генерал. Восемь лет назад в составе 6-й гвардейской танковой армии он участвовал в боях на Ляодунском полуострове Северного Китая. «Мало мы иx тогда набили, никак не успокоятся.» «Верно, такие безответственные действия со стороны Японии могут привести к войне,» повернулся к нему Шрага. «Если так, то приказ придет из Москвы. Tебе дано все необходимое для разгрома мятежа. У тебя пехотный полк, эскадрилья бомбардировщиков, танковая бригада и парашютный батальон. Это больше, чем достаточно. Если понадобится флот, сообщи. Мы запросим Главное командование ВМФ.» Из никелированного электрического самовара генерал налил себе чайку с лимоном и осторожно отпил глоточек. «Вот, что я думаю,» произнес он. «По пути следования твоей армады на Колыму Япония, завидев такую концентрацию военной мощи может забеспокоиться — уж не собираемся ли мы напасть на Хоккайдо? Последует дипломатический запрос. Вот так то, Борис Николаевич! Будь осторожен! Не выходи за рамки!»

«Это японская винтовка — тип 38 Арисака, наше основное оружие в дополнение к автоматам ППШ 41. Заряжается сверху. Пять патронов, шестой в ствол. Прицельная дальность 400 метров,» объяснял Глебов своим питомцам. Он стоял на бруствере и щелкал затвором, иногда прикладывая винтовку к плечу. «Цельтесь под обрез в яблочко,» говорил он, указывая на ряды мишеней, установленных на противоположной стороне стрельбища. «Совмещайте прицел, мушку и мишень, задерживайте дыхание и плавно спускайте курок. Отдача у Арисаки легкая, нo спусковой крючок тугой.» Бледное северное солнце светило на обширную долину между сопками, заросшими снизу доверху березняком. В широких падях между ними темнела гущина хвойного леса, у подножья протянулось болото, образующее берег ручья. Курсанты лежали ничком на глинистом грунте, острые камешки вдавливались в локти, колени и животы, валуны были подложены под винтовочные стволы. Кое-кто из них, знакомый с винтовками Мосина, нашел винтовки Арисака более удобными в обращении. Большинство имело военный опыт, но нашлось около пятидесяти бойцов, которым потребовалась дополнительная тренировка. Занятия проводили попеременно Глебов и Кравцов. Последний, сидя сейчас на камне, поправлял заевший затвор винтовки одного из учеников. Ночью прошел дождь, но к полудню земля просохла. Лагерь находился рядом, по другую сторону забора из колючей проволоки. Часовые на вышках, на этот раз охрану от внешнего врага несли сами заключенные, могли видеть обмазанные штукатуркой бараки, уличную слякоть, прогнившие доски тротуаров и развевающийся на мачте трехцветный русский флаг. Но их внимание было обращено на луг, где их товарищи, готовясь к войне с советскими, проходили обучение стрельбе. Стреляли залпами и поодиночке, потом шли проверять мишени. Попаданий было не так много, а в десятку почти никто не попал. «Откуда штаб такую рухлядь выкопал?» ворчали плохие стрелки. «Нам бы лучше самозарядные винтовки Токарева.» «Я слышал,» поделился жилистый молодой человек, успевший отпустить бородку и усы, «что две тысячи единиц такого добра,» он презрительно фыркнул и уголки его рта вздернулись в кривой усмешке, «были секретно доставлены из Японии.» «Это так,» вступил в разговор доходяга с суровым лицом. Два месяца свободы не вернули ему сил и здоровья. Он сутулился и покашливал в кулак. «Рассказывали, что после капитуляции империи Восходящего Cолнца оружие валялось на улицах и армейские склады стояли без присмотра, кому нужно — подходи, забирай, не ленись. Я слышал, что русские сумели унести столько, сколько смогли и отправили ящики с винтовками и боеприпасами в колымские лагеря.» «Ты очумел. Откуда в Японии русские?» удивился заросший молодой человек. «Как откуда? Русские есть везде. Особенно много уехало за границу после революции. Два миллиона по всему миру разбежалoсь.» «И в Японию?» «Да,» отвечал доходяга. В прежней жизни он был успешным писателем, умел выискивать факты и обобщать информацию. «Вначале на Хоккайдо появились православные священники. Они пришли в середине 19-го века, окрестили 30 тысяч туземцев и построили в г. Хакодате церковь и больницу. Мало их было, но после победы октября в России диаспора непокорных сильно выросла. Удирали все кто мог.» Спотыкаясь о луговые кочки, мужчины медленно побрели назад к своим позициям. Солнце временами скрывалось за облаками, но порой лучи его пробивались через толстую серую пелену и становилось жарко. Могучие синеватые сопки, прохладные темные ущелья, рокот реки и заросли дальнего леса окружали их, но красоты природы не отвлекали от горестных мыслей. Прошло два месяца с момента восстания, но что будет с ними дальше? Глебов и Кравцов издали подмечали хмурые, безотрадные лица идущих. «У всех у нас, как перед смертью, тяжело на сердце,» подытожил общее настроение Сергей. Глебов положил руку ему на плечо, «Другого выбора нет. Только вперед.» «Наши войска готовы?» пряча улыбку, Сергей взглянул на курсантов. «Патронов не хватало для настоящей тренировки. Но все же парни боеспособны. Не дрогнут и не побегут. Беда в том, что они не хотят уходить, чтобы освобождать соседний прииск. После слияния с женской зоной многие завели себе походных жен и с ними трудно расстаться даже на один день.» «К сожалению придется. Когда выступаем?» «Послезавтра,» дыхание Вождя сделалось тяжелым, лицо напряглось.

После полудня в сером небе пролетел легкий краснозвездный биплан. Тарахтенье его поршневого мотора привлеклo всеобщее внимание. К самолету повернули головы, следя за его полетом. От хвоста машины отделилось белое пушистое облачко. Листовки, кружащиеся в безветренном воздухе как большие снежинки, оседали на верхушках деревьях и на окружающих сопках, на опустевшем лугу и болоте, падали они и в лагерь. Повстанцы смеялись и грозили кулаками, но были среди них и те, кто со страхом смотрел биплану вслед. Листовки подбирали, читали и затем каждый использовал полезную вещь по-своему усмотрению. Они были напечатаны крупным шрифтом на газетной бумаге. В них значилось: «Заключенные! Не поддавайтесь на провокацию антисоветчиков и вражеских разведслужб. Советская власть единственная, кто может говорить от имени народа. Не забывайте, что мы победили фашизм, победим и всех наших врагов, внутренних и внешних! Немедленно возобновляйте работу на благо построения справедливого и гуманного социалистического общества. В странах капитала человечество тоскует и мечтает об установлении советской власти, а вы получили счастье и свободу от ваших отцов. Социалистическая родина прощает вам ваш прогул. Мы наблюдаем за вами. В знак того, что вы принимаете наши условия снимите триколор и поднимите на мачте наш красный советский стяг. Выше знамя социалистического соревнования в борьбе за перевыполнение плана по добыче руды! Да здравствует Советское правительство и его ленинское Политбюро! Да здравствует коммунизм!»

Наступал вечер; в голубоватом небе угасало солнце; его слабеющие лучи едва проникали через мутное оконце в комнатку, где ютились Кравцовы. В углах и под потолком сгущались тени, но ни керосина для лампы, ни свечей не было. Хозяева сидели на кроватях напротив друг друга и ужинали. На тумбочке между ними была разложена нехитрая снедь, которую принес Сергей и состряпала Маша — ломти медвежатины, репчатый лук и жареная на жиру картошка. Хлеб в лагпункте кончился месяц назад, а за ним неделю спустя и соль; ничего, терпели. Успешная охота оказалась бὁльшим подспорьем, чем предполагалось вначале; среди заключенных нашлись егеря, они промышляли лосей, баранов и медведей. Туши доставляли в столовую и разделывали; затем каждый готовил на свой вкус. Острым ножом Сергей нарезал последнюю луковицу, накрошил ее в тарелку и зацепил кусок мяса. Прожевав и запив колодезной водой из кружки, он со стуком поставил ее на стол и проговорил, «Послезавтра выступаем.» «Я устала от всего этого,» не сразу ответила Маша и в глазах ее заблестели слезы. «Я хочу вернуться домой к своему сыночку; туда где жизнь спокойна, люди дружелюбны и в магазинах полно товаров. Я хочу в Германию.» Она тяжело вздохнула и, протянув руку, кончиками пальцев погладила мужа по щеке. «Тебе все равно? Ты не интересуешься и никогда не спрашиваешь о нашем Ганечке.» «Почему ты так говоришь?» Сергей вопросительно взглянул на нее. «Я не хочу тебя теребить; нам обеим тяжело, но я не знаю, когда мы к нему вернемся.» «Как не знаешь?» на лице Маши появилась гримаска досады и огорчения. Она отвела взгляд, четко очерченные брови ее сошлись на переносице, глаза потускнели и уголки губ опустились. «Ты же дал мне слово, что после Колымы мы возвращаемся в Гослар и будем там жить до старости.» «Да, я всегда любил Германию. Это моя вторая родина. Я не забыл дядю Фридриха и его рассказы о революции, я помню моего брата Бориса и его семью. Где они сейчас? Мы так и не узнали.» С рассеянной улыбкой он скрестил руки на груди. «Мир сильно изменился за время моей жизни. Распалась старая великая империя и на ее месте возникла новая, которая быстро приходит в упадок по причине своей бесчеловечной сущности. Абсолютная власть всегда жестока и не всякий народ смирится с ее произволом. В Европу социализм был принесен на броне советских танков; долго это политическое устройство там не продержится. В Cовдепии же народ другой; здесь социализм может переродится во что-то неизвестное, не обязательно лучшее.» Маша не отвечала, опустив голову, она убирала со стола. Ужин был съеден, Сергей закурил. За окном сгустились сумерки, в комнатке потемнело, супруги лишь угадывали присутствие друг друга. Барак пустовал, все вольнонаемные обитатели его давно ушли пешком в Магадан и потому было очень тихо; лишь из леса доносился отдаленный волчий вой. За стеной скреблись и попискивали мыши, пахло землей и непонятными химикалиями. «Я беременна,» раздался тихий Машин голос. «Ты уверена?» Сергея прошиб холодный пот. «Абсолютно.» «Ты не можешь рожать здесь. Нам надо торопиться в Германию. В таком случае тебе нельзя идти с нами в поход. У тебя есть подруги в женской зоне. Иди к ним. Попроси Оксану позаботится о тебе. Жди нашего возвращения.» «Не ходи! Не оставляй меня вдовой!» истерически выкрикнула Маша. Ее муж сдержался и ничего не ответил, только заскрипели коечные пружины. Никаких достойных упоминания событий в этот вечер больше не произошло и, пожелав друг другу спокойной ночи, супруги улеглись спать.

Бомбы начали падать на рассвете. Сквозь глубокий сон Кравцовы расслышали отдаленный гул авиационных моторов; они приближались, от нарастающего грохота закладывало в ушах и звенела посуда; самолеты промчались над их головами, чуть ли не задев крышу барака, и несколько секунд спустя прозвучали первые взрывы. Наспех одевшись и схватив винтовки, Маша и Сергей выскочили наружу и оторопели от увиденного. В вышине медленно плыли бомбардировщики. Они прошли над лагпунктом, развернулись над прилегающим лесом и стали возвращаться. Земля дрожала и гудела от могучих ударов; фонтаны огня и дыма взметались к небу; зловещим скрежетом отзывалась покареженная сталь разбитых шахтных механизмов, громким эхом отвечали горные склоны. Посреди пламени пожаров и обломков горящих построек метались человеческие фигурки. Скоро защитники организовали оборону. С земли к бомбардировщикам потянулись ниточки трассирующих пуль. Но сотня ППШ 41 и устаревших винтовок не могли причинить врагу заметного ущерба, правда один сталинский сокол задымил и, покачивая крыльями, полетел в сторону своего аэродрома, но остальные продолжали беспощадно бомбить. Потом, освободившись от своего смертоносного груза, улетели и они; наступила короткая тишина. Кравцовы со всех ног бросились в лагерь. Через ворота идти не пришлось. Ограда была прорвана во многих местах. Поваленные столбы, опутанные нитями колючей проволоки, валялись на земле; опустевшие сторожевые вышки покосились или упали на бок; ужасающий чад и запах горелого мяса висели в воздухе. Осторожно ступая, наши герои вошли в лагерь. Почти все постройки были разбиты или горели; зияли воронки; горы разбитых тлеющих досок вперемежку с обугленными брезентовыми полотнищами, одеялами, бушлатами, валенками, ватниками и прочей бытовой ерундой, устилали грунт. Между окровавленных трупов, пытаясь усмирить крики, рвущиеся наружу, бродили уцелевшие мятежники. Многие зажимали кровоточащие раны и искали медицинской помощи, но на всех лежал отпечаток решимости сражаться до конца, умереть, но не поддаться ненавистной советской власти. Подойдя к обрушившейся казарме, от которой осталась лишь печь и секция стены, Маша и Сергей натолкнулись на вышедшего из густого клубящегося дыма Глебова. Глаза его были воспалены, лицо закопчено, руки поцарапаны, на левом рукаве кителя блестела кровь. «Идемте в лазарет. Там самая работа,» коротко сказал он и поманил их за собой. Возле обломков строения копошились люди, подбирая разбросанные бинты, марлю и другой перевязочный материал. Кто-то выудил из-под груды балок чудом уцелевшую стеклянную бутыль с йодом. Под плотно закупоренным горлышком переливалась драгоценная коричневая жидкость. Маша вызвалась помогать пострадавшим и к ней образовалась очередь. Вскоре у нее появилась помощницы, которые обмывали ссадины и порезы, другие смазывали йодом и перевязывали. Нашлось десятка два пациентов, которым требовалась хирургическая помощь. Как мог, надеясь на чудо, фельдшер зашивал раны, вправлял кости и накладывал лубки на переломы. «Организуйте лазарет в поселке,» приказал Глебов, указывая на неповрежденные жилые постройки у кромки леса. «Харитонов, помогите им смастерить носилки и отправить жертвы в нашу новую больницу.» Кравцов и Перфильев тем временем совещались в стороне. К ним подошел Пилипенко. Как и прежде он был самоуверен и силен; его не задели осколки бомб; на плече его висел ППШ-41. «Из него я подбил ЯК-2,» ласково погладил он приклад своего автомата. «Ну, так уж и подбил,» возразил Перфильев. «Враг улетел с поля боя,» подтвердил Сергей. «Одним бомбардировщиком стало меньше.» «Коммунисты вернутся,» приблизился к ним Глебов, обтряхивая запачканные золой ладони. «Это только начало. Их дозорные смотрят нас с сопок. Собирайте всех боеспособных и готовьтесь к обороне.» Он взглянул на Пилипенко. «Вы можете собрать через час нашу армию на плацу?» Тот уверенно кивнул головой. «Вы, Сергей Павлович,» продолжал Вождь, «выявите всех нераненных и обеспечьте народ пищевыми продуктами. Перфильев и я выйдем за ворота и посмотрим, где устанавливать засады. Они пустят на нас неизвестно что; всего можно ожидать. Всем, кому не хватило оружия, мы раздадим бутылки с бензином. Будет хоть какая-то помощь. Забирайте необходимое; нам следует перейти из лагеря в поселок. Там места меньше, но все же в тесноте, да не в обиде. Сделаем это скрытно сегодняшней ночью, советские за нами постоянно следят. Вы готовы?» обратился он к Перфильеву, который страдальчески морщась стоял, опираясь на винтовку. «Что с вами?» «Взрывной волной на землю швырнуло. Ничего, пройдет,» уставив мутные от боли глаза, сказал он. Пересиливая ломоту в спине, страдалец с волнением добавил, «А вдвоем идти не опасно? Вы же сами говорите, что там красные.» Оба взглянули на гряду невысоких гор. Ветерок шевелил ветки берез на склонах, озабоченно порхали птицы, плотная зеленая масса деревьев казалась загадочной и угрожающей. «Уговорили,» утвердительно кивнул головой Глебов. «Вам требуется покой. Лучше оставайтесь здесь.» Перфильев в изнеможении сел на землю. «Вот, кто нам поможет,» Вождь повернулся к Пилипенко, появившимся возле вахты. «Как сбор?!» «Все путем,» украинец подошел к ним ближе. «Бойцы собираются на плацу. Я назначил ответственным Грицько.» «Добрый хлопец,» согласился Глебов. «Не найдешь ли нам двадцать автоматчиков? Мы хотим проверить склоны, нет ли там красных. На вершине мы установим наблюдательный пункт, не то нас захватят врасплох.» «Это мы завсегда,» обрадовался Пилипенко. «У ребят руки чешутся пострелять в коммунистов. Я мигом.» Он побежал вглубь лагеря. Через несколько минут группа собралась. Их было девятнадцать: решительных, крепких и неустрашимых; у каждого на душе лежала жгучая обида на советскую власть — у кого-то отобрали скот и землю, кого-то разорили налогами, у кого-то всю семью отправили на принудительные работы. Глебов осмотрел их и кратко обрисовал задачу. «Впереди идет дозор из трех человек. Мы следуем за ним двумя колоннами. Правая колонна отвечает за безопасность справа, а левая колонна отвечает за левую сторону. В случае обнаружения противника дозор останавливается и начинает перестрелку. Обе наши колонны, загибаются полукругом и охватывают место конфликта кольцом. Общение с помощью звуковых сигналов. По вороньему каркать можете?» Все заулыбались. «Тогда пошли.»

В зарослях тихо, треснет случайно сучок, вскрикнет испуганная птица, да ветер шумит в верхушках берез и елей. Ступая по кочкам, пересекли болото с жёсткой осокой и зарослями камыша. Под ногами расступалась ржавая вода, чмокала черная клейкая трясина, шедшие впереди Глебов и Пилипенко, прощупывали дно шестами. Низина кончилась, вышли на сухое и стали подниматься, уклон становился все круче. Дозорные вглядывались в редколесье из коротких лиственниц и карликовых берез со скрученными стволами. Сквозь полупрозрачный лес просматривался поросший невысоким кустарником склон, засыпанный угловатыми глыбами, и выпирающие местами из грунта скалы. Подъем был долгим. На высоте задувал ветер, в бледно-голубoм небе плыли перистые облачка, в синеватой дымке на горизонте растянулись вереницы гор, лагерь внизу казался игрушечным, вершина была близка. Вдруг из чащи кедрового стланика в сторону колонны простучала пулеметная очередь. Перед дозором запрыгали высокие фонтанчики лесной грязи, перемешанной с искрошенной древесной корой. Повстанцы бросились на грунт, готовясь к бою. На рубашке одного из бойцов расплывалось красное пятно, он тяжело дышал; Пилипенко потащил его в тыл, на его место подполз другой боец и занял место рядом с Глебовым, который растянувшись за корягой, отвечал скупыми короткими очередями, но не разрешал дозору продвигаться вперед. Противник активно отстреливался, судя по звуку это был ручной пулемет. Глебов закаркал, подавая условный сигнал. Пилипенко ответил тем же птичьим криком и, разделив колонны, повел их в обход неприятеля, охватывая пулеметчиков кольцом. Завершив маневр, они открыли ураганный огонь. Пулемет замолк, все cтихло в лесу, только ясно слышен был шорох падающих листьев и курлыканье улетающего на юг косяка журавлей. Посреди чахлых берез и ельничка было неуютно и уныло. Держа автоматы наперевес, осторожно подошли, ожидая неприятностей и выставив дозоры вокруг на случай, если пулеметчики были не одни. В наспех сооруженном укрытии из веток и наваленных камней нашли тела трех рядовых и младшего офицера. У всех на плечах были погоны МВД. Из мертвых солдатских рук вырвали пулемет Дегтярева. Пилипенко проверил диск. Он был наполовину полон и рядом лежал еще один неизрасходованный. «Полезная находка,» осклабился он. Наибольшее внимание привлекла рация. Она была включена, попискивала и легонько гудела; когда Глебов надел наушники, то услышал голос радиста, «Ольха, отвечайте, не слышу вас.» Глебов выключил аппарат. Ему передали документы убитых. Он внимательно перелистал страницы, вчитываясь в каждую строчку. Глаза его наполнились слезами. «Нечего их жалеть,» подал голос один из хлопцев. «Они то за нами и шпионили. Такие как они исполняют все приказы чертей.» «Они были сбитыми с толку русскими парнями,» с грустью отвечал Вождь. «Их жизнь только начиналась. Их призвали, они мечтали побыстрее отслужить свой срок и вернуться к своим невестам.» Глебов наклонился и закрыл каждому глаза. Их пробитые пулями тела еще кровоточили. «Подобные им исполнят любой приказ командования, но это не их вина, что они родились в Совдепии, а не в России. Они не понимали, что творят и шли против своего народа. Похороним их здесь, но могила будет неглубокая да и рыть ее нечем…» «Глядите, глядите,» прервал его прибежавший издалека запыхавшийся молодой повстанец. «Там на другой стороне сила на нас прет несметная!» «Так уж и на нас?» едко возразил Пилипенко. «Веди, показывай!» вскочил, как пружина, Глебов и устремился за гонцом. Спотыкаясь, но удерживая равновесие на крутых травянистых склонах, они обежали вершину кругом и оказались на ее южной стороне. С высоты перед ними предстало изрытое оврагами каменистое плоскогорье, окаймленное синеватыми хребтами. Глебов достал бинокль. Вдалеке по грунтовой дороге пересекающей возвышенность зеленые трехосные грузовики тянули колесные платформы. Из выхлопных труб машин выбрасывался белёсый дым и стволы, установленных на платформах танков, были зачехлены. За ними тащилась вереница полуторок, набитые войсками. Возглавляли колонну два виллиса, по всей видимости, с начальством. Метровые усы радиоантенн раскачивались над их брезентовыми крышами. «Немедленно возвращаемся,» Глебов не отрывал глаз от бинокля. «Через 3–4 часа они будут у лагерных ворот. Мы должны достойно встретить гостей.» Быстрой походкой они заторопились назад к своим.

Подпрыгивающая на ухабах на заднем сиденье виллиса Нинель Полторацкая отчаянно чихала и сморкалась в салфеточку. Дорожная пыль ела ей глаза, забивала горло и мешала таращиться на окружающий пейзаж. Вдобавок ее укачивало, она неустанно зевала и страдала без папирос. Рано утром они выехали из Магадана в тот серый предрассветный час, когда так хочется понежиться в мягкой постели под чистыми простынями. Взбодрив себя чашкой крепкого кофе и глубоко затянувшись Казбеком, она одела подобающую для войсковой операции форму лейтенанта МГБ и пристегнула к поясу тяжелую кобуру. Кто мог представить, что папиросы так быстро кончатся и ее попутчики окажутся некурящими? Водитель, сержант Свистунов, сутулый человек с набрякшими веками и обвислыми усами молчал всю дорогу, вцепившись в баранку и переключая сцепление, а прыщавенький радист на переднем сиденье, поправлял соскальзывающие наушники и без передыху долдонил в микрофон, «Ольха, ольха, как меня слышите? Прием.» Нинель грызла нехватка никотина, у нее стучало в висках, волны раздражительности и беспокойства накатывались на нее, ей срочно надо было закурить; захлебываясь от желчной злости она заламывала руки и трясла своей птичьей головой. Когда они почти пересекли плато, к ее облегчению прозвучала команда остановиться; колонна застыла в пятидесяти метрах от отвесных скал, между которыми змеилась дорога. За узким проходом проглядывала безмятежная гладь озера. Не долго думая Нинель выскочила наружу и помчалась к танкистам в поисках табака. Она была мало похожа на боевого офицера, скорее на огородное пугало, мундир болтался на ней как на вешалке, сапоги хлопали и сваливались с ног. Наклонившись к ней с платформы и посмеиваясь, солдаты-второгодки, угостили ее махрой. С наслаждением затянувшись, она ловко выпустила дым изо рта аккуратными клубящимися колечками и, присев на стальную ступень, рассмеялась от счастья. Жизнь опять заиграла красками! Она почувствовала бешеный прилив энергии и неудержимое желание прямо сейчас уничтожать врагов социализма… Не обращая внимания на чудачества коллеги, полковник Шрага вылез из виллиса и осмотрелся. По его приказу танки сползали на грунт; пехотинцы, открыв борта, покидали грузовики и строились в боевой порядок. Подбежавший к нему командир разведвзвода выслушивал его инструкции. «Проверьте нет ли засады. Два месяца назад на этом месте бандиты посмели напасть на наш ЗИС-151. Они уничтожили офицера и восемь солдат. Обследуйте проход и дорогу — нет ли мин.» Козырнув, бравый старлей побежал выполнять задание. Тем временем три Т-34, гремя гусеницами и выпуская сизый дым, гуськом поползли в скальный проход; за ними последовали длинные шеренги автоматчиков. «Разворачиваюсь в боевой порядок,» докладывал Шрага по рации своему начальству в Магадане. «До лагеря отсюда два километра. И сразу в бой!» Неожиданно захохотал он.

Все притихло в лагпункте. Жестяная пятиконечная звезда, некогда красовавшаяся над комендатурой, валялась, втоптанная в дорожную грязь. Пожары догорели и груды мусора покрывали улицы и переулки. Повстанцы как умели приготовились к обороне. Тусклый блеск булыжников утомлял взоры. Груды их были навалены повсеместно. Харитонов прятался за баррикадой из крупных камней, сложенной у ворот. По замыслу штаба восстания сооружение это должно было представлять долговременную огневую точку и задержать противника, отсекая пехоту от танков. Харитонову было доверено наиболее совершенное оружие, которым располагали повстанцы — ручной пулемет Дегтярева и запасной диск с патронами. Не было ни гранат, ни взрывчатки, правда выдолбили двухметровую траншею пересекающую дорогу в надежде, что она задержит агрессора. Окна, находящейся рядом вахты, были укреплены мешками с песком, там расположились бойцы, вооруженные автоматами и бутылками с бензином. Бойцами были и женщины — они не хотели сдаваться и готовились поджигать танки. За покареженными стенами дощатых построек замерли в ожидании атаки восставшие рабы; они сжимали в руках все, что могло послужить им оружием: лопаты, ломы, молотки, камни и просто колья с вбитыми в них гвоздями, меньше половины из них имели винтовки и автоматы. Отдаленное металлическое позвякивание и нарастающий лязг возвестили о приближении танков. Эти звуки внушали ужас. Сердца затрепетали, ладони вспотели, дрожь, как электрический ток, пронизывала конечности. Они ближе и ближе и вот, оглушая ревом моторов, из-за поворота показалась бронетехника. Неуклюжие зеленые машины с красными звездами на броне застопорились перед траншеей. Головной танк стал направлять хобот орудия, целясь в баррикаду; за ней сжался Харитонов и его друзья, а два других танка повернули — один налево, другой направо — опрокинув остатки забора и подминая гусеницами колючку, проворно вползли на территорию лагеря. За ними показалась пехота. Харитонов первым застрочил из своего пулемета, из всех укрытий поднялась пальба, засвистели пули, закричали раненые; вражеская пехотинцы стали спотыкаться, падать и залегли; в этот момент танк выстрелил, снаряд разорвался в груде наваленных камней, осколки с визгом хлестнули по доскам, земле и человеческим телам; группа Харитонова перестала существовать, только языки пламени танцевали на месте, где минуту назад было пулеметное гнездо.

С опаской озираясь и оглядываясь, натянув до ушей глубокие каски, неприятель протискивался вперед, завоевывая территорию и на каждом шагу преодолевая сопротивление. Через разбитые окна и щели в обломанных стенах, Сергей, Маша и Глебов стреляли по пехотинцам. Лязгая затворами, Кравцовы с треском вкладывали в винтовки обойму за обоймой, и затем, хорошенько прицелившись, плавно нажимали на спусковые крючки. Из своего автомата, экономя патроны, Глебов бил одиночными. Промахов не было, после каждого выстрела падал враг. На них обратили внимание. Красный командир закричал и остановил продвижение. Подразделение развернулось, перегруппировалось и окружило барак. По-пластунски подползли они к окнам и закидали помещение гранатами. Когда все стихло и стрельба прекратилась, советские двинулись дальше. «Огневая точка уничтожена. Путь свободен,» отрапортовал по радио ротный. «Получите медали за отвагу. Приготовьте список,» пообещал Шрага. Резня продолжалась. Бойцы МВД расстреливали всех, кто не был одет в солдатскую форму. Были среди палачей Иванов, Петров и Сидоров, те самые захваченные и отпущенные Глебовым на свободу рядовые, которые здорово перетрусили в руках повстанцев. Тогда по прибытию в родную часть они подверглись дисциплинарному взысканию и сейчас отрабатывали свою вину перед Совдепией, но все же совесть в них стала пробуждаться — стреляли они мимо и неохотно или делали вид, что не замечают цели вообще.

Сквозь серое полотно дыма и взвешенной в воздухе золы продвигался танк, выискивая уцелевшие очаги сопротивления. Закопченный пожарами и занесенный пеплом, он с трудом находил путь через загроможденные обломками улицы. Из-за угла разрушенного лазарета на большой скорости выскочил ему навстречу трофейный ЗИС-151. Длинные языки пламени вырывались из его кузова, доверху нагруженного хворостом и соломой. Танковый пулемет ожил и заработал, вбивая пули в кабину и в радиатор. Ветровое стекло на грузовике отсутствовало, легко можно было разглядеть искаженное ненавистью лицо Пилипенко, сидящего за рулем. Он направил грузовик танку в лоб и, в последний момент выскочив из кабины, кубарем покатился по земле. Горящий груз накрыл приплюснутую краснозвездную башню и по инерции переместился на заднюю часть корпуса, откуда торчали выхлопные трубы и жалюзи моторного отделения. Не прошло пяти секунд и Т-34 вспыхнул как дымный факел. Огонь добрался до топливных баков и танк взорвался. Люки оставались захлопнутыми, никто не пытался спастись через них. Пилипенко лежал неподвижно в луже алой крови, лицом вверх, руки широко раскинуты, каблуки ботинок дымились, близость пожара плавила и воспламеняла. Оттуда несло гарью и бензиновым чадом; случайный ветерок бросал на воина пригорошни пепла, как бы торопясь похоронить его. Вражеские автоматчики было подступили к телу, но череда выстрелов со стороны близлежащих деревянных баррикад отогнали их. Пошатываясь и ругаясь, советские удалились искать добычу полегче. Из развалин выбежала Оксана, губы плотно сжаты, на щеках копоть, винтовка болталась у нее на плече; за ней поспевали другие женщины. Они подняли героя и перенесли его в укрытие за бревнами, но для Пилипенко все было кончено. Он холодел, лицо его залила мертвенная бледность, закрытые веки не разжимались, жизнь покидала его. С потускневшими от скорби глазами Оксана склонилась над возлюбленным. Лицо его подёрнулось судорогой, тело вздрогнуло и глаза закрылись навсегда. Мятежный и вольнолюбивый дух его отлетел. Глубокий вздох вырвался из груди Оксаны, она прерывисто задышала и потеряла сознание.

Так прошел день. Несмотря на потери, полк Шраги прытко вступал в скоротечные бои и браво выдавливал повстанцев из укрытий, иногда напарываясь на засады и в упор расстреливая отчаявшихся полубезоружных людей. Повсеместно преодолевая концентрированный огонь с флангов, часто в форме брошенных камней и копий, МВДешники быстро перестраивались и атаковали, по всем правилам воинской науки. Пользуясь преимуществом в вооружении и боеприпасах, сильным огнем прижимали они мятежников к земле, заставляя их искать убежища и не давая поднять головы для прицельной стрельбы. Постепенно сражение стихло, подвезли полевую кухню, горнист проиграл сбор, потрепанное и поредевшее войско начинало собираться возле своих командиров. Вечернее солнце робко выглянуло из-за туч, в ужасе осветило обугленную землю, лужи крови, гарь пожарищ, тлеющие головешки и космы пепла, израненные человеческие тела и скоро спряталось за черным зазубренным горизонтом. На мир обрушился мрак, лишенный всяких образов. Глухой мертвый мрак, зловещий и ледянящий.

Глебов очнулся от ноющей боли в бедре. Медленно — толчками и рывками — к нему возвращалась память. В ночи не раздавалось ни звука, ни шороха, как если бы на земле войны были забыты и наступило долгое перемирие. Глебов ощупал себя. Он раскинулся ничком на полу, в бок больно уперлась занозистая доска, концы гвоздей царапали лоб и щеку, к губам прилипла известковая пыль. Упираясь ладонями о пол и пошатываясь, он медленно встал. Голова кружилась, он едва сохранял равновесие. Пошарив в карманах, Глебов нашел зажигалку и чиркнул колесиком. В трепещущем свете проступила внутренность разоренной комнаты. Ветерок, проникающий через зияющие проломы в стенах, колебал огонек в его руке; балки обрушившегося потолка задевали его макушку. Два неподвижных тела — мужчины и женщины — слившиеся в неразрывном объятии лежали неподалеку. Лоскутья материи, осколки стекла и щепки покрывали погибших. Залитые запекшейся, побуревшей кровью, они окоченели; ведь смерти требуется недолго, чтобы превратить живое в неживое. Глебов тупо рассматривал тела, его остекленевший взгляд застыл на их лицах, пока он не понял — это Маша и Сергей! Даже гибель и муки не смогли разлучить их. Что может он сделать? Их негде похоронить, вечная мерзлота не позволит копать глубокую могилу. Он вспомнил об их родственниках и взял документы и личные вещи, которые нашел в карманах убиенных. С сильным и ярким душевным чувством Глебов прочитал молитву, поднял с пола бутылку с бензином и окропил оба трупа. В призрачном сиянии зажигалки на мгновение мелькнуло его напряженное, суровое лицо и затем он ушел в темноту.

Телеграф разнес весть о «великой победе» на Колыме. Поздравления посыпались как из рога изобилия. Шраге приходили восторженные телеграммы со всех концов необъятной родины: из президиума советских профсоюзов, общества дружбы Франция-СССР, Магаданского обкома партии и, конечно от ленинского Политбюро; один из членов его — известный в верховных кругах как «совесть КПСС» — удостоил Шрагу своим телефонным звонком. «Найдите главарей. Живыми или мертвыми доставьте к нам в Москву,» прогнусавил он, разевая пасть и завивая немеющий язык, обременный вставной челюстью. «Как у вас с жильем? Дадим вам отдельную квартиру вне очереди.» У полковника кружилась голова, вдохновленный и окрыленный, временами он чувствовал себя вторым Суворовым и Чапаевым, вместе взятыми и начал подумывать о поступлении по возвращению в Москву в военную академию им. М.В. Фрунзе.

Одна беда, перед отъездом в столицу останки заключенных следовало сфотографировать, опознать и рассортировать. Этим занялась неутомимая и несгибаемая Нинель Полторацкая, поставленная во главе похоронной команды. Ранним утром следующего дня, не теряя ни минуты, начала она свою титаническую активность. Вид ее был грозен — чело нахмурено, глаза насуплены, кулачки сжаты, в желтых редких зубах зажата дымящаяся папироска. При виде такой крали подчиненные немели, бледнели и вытягивались во фронт. Под пасмурным осенним небом, поеживаясь от порывов холодного ветра, они прилежно носили и складывали на плацу трупы, найденные в развалинах. Выяснилось, что останки занимали гораздо больше места, чем живые люди, и за два часа работы насобирали столько мертвецов, что они заполнили половину выделенной для них площади, хотя день только начинался. Нинель это не тревожило и настроение у нее было наибодрейшее. С фотоаппаратом в руке, она делала снимки, нумеровала и заносила в блокнот пометки о каждой находке. Переходя из квартала в квартал, с любопытством она задержалась возле поврежденного Т-34. Башня боевой машины была свернута набок, задняя часть корпуса разворочена и из нее выглядывали железные потроха, но люки были по-прежнему задраены; механики — ремонтники из Магадана ожидались лишь сегодня вечером. Черный едкий дым стлался над руинами, заставляя ее кашлять и прищуривать глаза. С низкого неба посыпался мелкий дождик, но слишком легкий, чтобы загасить тлеющие промасленные доски и ветошь. Достав пачку Казбека, Нинель вынул папироску, размяла табак и закурила. Две-три затяжки она молчала, наслаждаясь моментом. «Прекрасный табак. Как он меня освежает,» подумала она и посторонилась, пропуская солдат похоронной команды, толкающих двухколесную тележку, нагруженную до краев изувеченными телами. Криво усмехаясь, Нинель рассматривала поверженных врагов социализма, таких неразумных, что они осмелились восстать против народной власти. Папиросный дымок, струящийся из ее ноздрей, стелился тонкой вуалью над серым пеплом развалин, делая ее похожей на огнедышащего дракона. Краем глаза в мешанине досок и балок обрушившегося строения на другой стороне переулка она уловила чье-то движение. Ей показалось, что из-под наваленных бревен на нее глядела пара пристальных глаз, от взгляда которых ей стало не по себе. Чтобы успокоиться Нинель еще раз затянулась и, отвернувшись, тихонько стала напевать «Широка страна моя родная».

Оксана очнулась от треска досок под чьими-то шагами. За стеной барака кто-то ходил. Она открыла свои заплаканные очи. Пробуждение вернуло ее в земной мир горя и слез. Скорбь обуяла ее и помутила рассудок. Растерянный взгляд девушки блуждал по сторонам, переходя с тела возлюбленного на оружие, раскиданное на полу, и на странное существо, которое было видно через щель. Существо с соломенными волосами и свиными глазками на голове дятла стояло возле танка и, не выпуская изо рта папиросу, отдавало приказы. Брезентовый офицерский плащ висел на существе как на колу и клубы табачного дыма не позволяли хорошенько рассмотреть ее лицо. Оксана ненавидела МВД вообще и курильщиков в частности. Она протянула руку и ее пальцы нащупали винтовку. Щелкнув затвором, Оксана послала патрон в ствол и, тщательно прицелившись, потянула спусковой крючок. Пуля попала чекисткой даме в самое сердце, пробив насквозь ее хрупкую конституцию и замарав кровью плащ в двух местах. Нинель умерла мгновенно, с папироской в руке, не допев куплет популярной песни. Солдаты, обыскивающие барак, бросились на звук выстрела. Проломив стену и разбросав обломки, они нашли обезумевшую поседевшую девушку, обнимающую труп молодого повстанца. От страха вояки подняли бешеную пальбу и через мгновение все было кончено.

Никто не оплакивал смерть Оксаны и ее друга, как и смерть двух тысяч их солагерников-заключенных; никто не уведомил семьи; только может быть матери и отцы их внезапно вздрогнули и перекрестились, уловив через огромное расстояние, момент гибели своих возлюбленных чад. Почуяв дурную весть, горько зарыдал в своей казенной кроватке трехлетний Ганечка. «Beruhige dich, guter Junge», приласкала его подбежавшая воспитательница, но до рассвета мальчик лежал без сна и грезил о своей маме.

Однако с Нинель Полторацкой коленкор был другой — она была частью системы. Сообщение об утрате ценного работника повергло советское и партийное руководство Магаданского края в печаль. Предавались неутешной скорби и ее соратники из московской госбезопасности, обдумывая поместить окровавленную одежду героини в музей памяти павших чекистов и урну с прахом замуровать в кремлевской стене, но после тщательного размышления решили повременить, а через год и совсем забыли, захваченные текучкой дней, внутрипартийными спорами и борьбой за чистоту марксистко-ленинских идей. У погибшей не оказалось ни родственников, ни друзей — всех она отправила в ГУЛАГ, но ее сослуживцы оправдывали и понимали партийную принципиальность усопшей. Похороны были пышные, пели марсельезу и интернационал, гроб везли на орудийном лафете и венки с кумачовыми лентами громоздились до потолка. «Но где же вдохновители и организаторы беспорядков?» спрашивало Шрагу его руководство. «Где эти мерзавцы, сорвавшие выполнение плана по добыче драгметалла?» приставали они к новоиспеченному генералу и тот разводил руками. «Мы нашли множество обгорелых трупов,» оправдывался он. «Наверняка провокаторы в их числе.» «Отправьте находки в Москву,» потребовали вышестоящие товарищи. «У нас есть ученые. Они проведут экспертизу и установят личности всех неопознанных лиц.» Действительно, через год усилиями талантливых и терпеливых эрудитов исследования были завершены, но среди десятка известных и неизвестных органам особ, Глебова не оказалось. «Упустили!» брызгали слюной члены Политбюро. «Ищите лучше! Он живой!»

Я встретил Глебова осенью 1962 году в Новочеркасске. Он постарел и пожух. Кочевая, полная опасностей жизнь, постоянные тревоги и недосыпания плохо сказались на нем. Под глазами его набухли мешки, кожу покрыли морщины, спина согнулась и в волосах засеребрилась седина; но в решительную минуту этот обманчивый вид в мгновение исчезал — походка Вождя становилась тверда, глаза искрились огнем и голос гремел как набат. Он говорил о недавнем расстреле и о жертвах, о разобщенности людей, страхе и цинизме сковавшими общество; но и о новых смельчаках, приходящих на смену погибшим, о поставках оружия, о листовках и печатных станках. Он упомянул о молодом Гавриле Кравцове, продолжившим дело своих родителей и с юных лет вступившем в борьбу с деспотизмом. Одним своим существованием Глебов бросал вызов советской системе, не давая спокойно спать жирным карасям и хищным щукам, безмятежно обитающим в райкомовских и обкомовских заповедных кущах. Я пожал ему руку и пожелал удачи. С тех пор я ничего не слышал о нем. След Глебова затерялся. Говорят, что видели его и там и здесь и сразу в нескольких местах. Он создавал ячейки, устраивал забастовки и поднимал мятежи. Был ли это Вождь, или кто-то другой, принявший его имя, — какое это имеет значение? В любом случае война не стихала…