База была огорожена высокой решеткой из металлических прутьев с заостренными концами. За густо насаженными вдоль ограды деревьями виднелись лишь блестевшие под дождем крыши.

Пэн Муррей уверенно подрулил к воротам.

Мелкий дождь наводил тоску. И без того унылый пейзаж с решеткой и сиротливой будкой-проходной на переднем плане выглядел сквозь серую дождливую дымку совсем уж безрадостно.

Муррей просигналил требовательно, длинно.

Из будки вышел военный в дождевике, приблизился к машине, козырнул.

— Доложите генералу: Пэн Муррей из министерства обороны, — опустив стекло, приказал приехавший.

Постовой козырнул еще раз и скрылся в будке.

Пэн Муррей умел добыть злободневный материал в самых недоступных и порой опасных местах. И все же всякий раз опасность бывает иной. Поэтому даже он, отчаянный журналист-ас, не мог к ней привыкнуть. Вот и сейчас из-за того, что из будки долго никто не показывался, ему стало не по себе. И чтобы переключиться, он начал воображать, будто острые прутья ограды вдруг вытянулись, пропороли нависшее над ним тяжелое облако, и оно, как треснувшая льдина, раздвигается в стороны. Еще немного — и, пожалуй, покажется солнце.

Но видения прекратились. Из будки вышли двое.

— Вашу машину поведет лейтенант, — сказал один из них.

Другой попросил предъявить заграничный паспорт, без стеснения сличил фото с лицом Муррея и сел за руль.

Они ехали мимо красивых многоэтажных домов и непрезентабельных деревянных построек, мимо сараев, навесов, складов и просто нагроможденных кабелей, бочек, ящиков с непонятным оборудованием, битых автомашин.

Муррей равнодушно посматривал по сторонам, иногда прикрывал глаза, изображая дремоту. Но фиксировал все в памяти. Здесь нет мелочей, каждый пустяк может помочь или погубить.

Автомашина остановилась перед небольшим зданием с дорогостоящей гранитной облицовкой, летящими ко входу рельефными фигурами античных богинь, начищенной бронзой дверных ручек-колец…

Муррей узнал генерала Бурнетти по фотографии. Он только было сделал шаг вперед, чтобы представиться, как тот жестом остановил его:

— Одну минуту. Я распоряжусь, чтобы нам не мешали.

Он нажал кнопку видеотелефона. На экране появился сидящий за столом сухопарый военный с длинным асимметричным лицом.

— Полковник Озерс! — произнес генерал.

Тот вздрогнул и поднял голову:

— Слушаю, генерал.

— Переключаю связь на вас. В течение часа меня в штабе не будет.

— Понятно, генерал.

Муррей решил, что пришла его очередь:

— Пэн Муррей, представитель концерна «Максим-электроник», — начал он заготовленную фразу и запнулся, словно не желая раскрывать связи военных с финансовыми кругами.

— Сэр… — Прерывая объяснение, генерал шлагбаумом выставил перед ним правую руку.

Этот мальчишеский жест невысокого худощавого генерала чуть не рассмешил Муррея.

— Я знаю, откуда вы, господин Муррей. Мы здесь все знаем, многозначительно промолвил Бурнетти.

Пэн предвидел нелегкую словесную баталию с генералом, но не думал, что она начнется сразу, без разведки. Однако он спокойно парировал выпад противника;

— Я в этом не сомневаюсь, генерал… Вы получили шифровку из министерства?

Бурнетти словно не слышал вопроса:

— Ну что же… Гостю из метрополии всегда рады. Садитесь, рассказывайте, какие там новости. Говорят, жизнь становится труднее?

— Все хорошо, если не считать инфляцию, безработицу.

Генерал вскинул на него глаза:

— А как дела у Фреда Фридемана?

Это был президент концерна «Максимэлектроник», один из крупнейших магнатов, поставляющий на базу оружие, технику, оборудование… И, по сведениям, руководящий негласно всеми научными исследованиями здесь. Это Пэн хорошо усвоил.

— По-прежнему процветает. Почти половина военных заказов его!

— Узнаю старину Фреда…

— Правда, вокруг нашего министра разгорелся было очередной скандал. Писали, будто он распределял заказы небезвозмездно. Но, кажется, обошлось.

— А как поживает Элен?

Эти невинные вопросы, конечно же, были проверкой Муррея, своего рода грубым требованием сообщить пароль. Чего-то похожего он ожидал и понимал, что это лишь самое начало.

— Вы имеете в виду жену Фридемана? — уточнил Пэн. — Информацию о его личной жизни я черпаю из анекдотов и газет, что в не меньшей степени доступно и вам, генерал.

— Газет действительно в избытке, а с анекдотами дефицит. Слишком мало новых посетителей. В анекдотах больше смысла и истины, чем в нашей прессе. Расскажите какой-нибудь из последних.

Поколебавшись, Муррей твердо возразил:

— Не лучше ли отложить анекдоты до обеда? Сейчас я бы предпочел перейти к делу.

Глаза Бурнетти сверкнули:

— Если вы настаиваете, я готов, господин Муррей. — На лице генерала возникло хищное выражение, он как бы почувствовал оплошность, допущенную Пэном. — Итак, я уже предупреждал вас, что мы здесь знаем все. Это не пустая фраза. Вот вы, например, не представитель концерна, а журналист.

Как ни настраивал себя Пэн на поединок с Бурнетти, такого откровенного выпада он не ожидал.

А генерал, перейдя на официальный тон, резко произнес:

— Ваши друзья выдали вас, господин Муррей. Вы — газетчик, решивший выведать наши военные секреты.

Все пропало! Муррей почувствовал, как его тело напряглось в попытке удержать дрожь, но, пересилив себя, он удивленно глядел на генерала, моргая глазами.

И вдруг Бурнетти рассмеялся, осознав, что попавшая в его лапы добыча выскользнула:

— Простите, сэр, я, видимо, перепутал… Нас предупредили, что сюда едет за добычей журналист, — генерал подмигнул собеседнику. — А вы представитель «Максимэлектроник» и одновременно инспектор министерства?

— Ну и шуточки у вас, генерал, — поморщился Муррей, поудобнее устраиваясь в кресле.

— Нам пришло сразу две шифровки: насчет инспектора министерства и насчет журналиста из левой газеты, — доверительно сообщил Бурнетти.

«Ловить каждый жест, каждый звук!» — приказал себе Муррей.

— Вероятно, скоро пожалует второй гость, — проговорил он спокойно.

— В общем, вы в любом случае хотите видеть результаты нашей работы. Не так ли? — живо спросил Бурнетти и тут же добавил: — Нам есть что показать.

— А может, подождем журналиста, генерал? Чтоб у вас хлопот с ним было меньше!

Бурнетти бросил на него быстрый взгляд:

— Хотите отдохнуть с дороги? Соберитесь с мыслями и за дело!

— Если вы не возражаете, генерал. Бурнетти нажал кнопку переговорника;

— Кристи и Мондиала ко мне. Потом повернулся к Пэну:

— Надеюсь, вам не нужно объяснять направление наших исследований?

— В общих чертах я в курсе, — поднял ладонь Муррей, хотя относительно исследований, проводимых на базе, он догадывался очень смутно. Догадки-то, собственно, и толкнули его на эту рискованную поездку. — Вы занимаетесь поисками средств устойчивого воздействия на психику солдат, а если шире средств для изменения стереотипа мышления.

— О, как вы здорово сформулировали! Такая словесная эквилибристика украсила бы любую газетную полосу.

— Ну нет, — покачал головой Пэн, — стиль инспекторских отчетов всегда витиеватый. Газетам до нас далеко.

Генерал встал, расправил грудь, чуть-чуть потянулся и произнес с нескрываемой гордостью:

— Мы не просто воздействуем на психику человека, мы кардинально меняем ее.

Запищал зуммер переговорника. Бурнетти нажал кнопку:

— Слушаю.

— Господин генерал, в приемной Роберт Мондиал и Поль Кристи.

— Пусть войдут… Знакомьтесь, наши ученые. Господа, — обратился он к вошедшим, — к нам прибыл инспектор министерства.

Пэн приподнялся:

— Пэн Муррей.

— Поль Кристи, — представился высокий, в гражданском костюме, улыбающийся молодой человек.

— Роберт Мондиал, — словно нехотя произнес второй, среднего роста, плотный и медлительный, в очках и в военной форме без знаков отличия.

— С чего начнем, господа? — спросил их генерал.

— Мы покажем инспектору наш фильм, — предложил Кристи. — А потом ответим на его вопросы.

Генерал, не садясь в кресло, глядел на Пэна. Тот кивнул:

— Хорошо, давайте фильм.

…На экране под усиленной охраной автоматчиков шествовала странная колонна: смесь штатских и военных в незнакомой Муррею форме. Вероятно, здесь были жители всех материков: черные, коричневые, смуглые, желтокожие, белые… Молодые мужчины и женщины, дети…

— Из дружественных стран нам поставляют богатый материал, — комментировал Бурнетти, сидя за спиной Муррея. — Здесь в основном политические заключенные, приговоренные к длительным срокам, военнопленные… А свою судьбу — либо тюремное заточение, либо свобода после одного эксперимента они выбирают добровольно. Но «добровольцев», как отметил Муррей, тщательно охраняли. Проплывавшие на экране лица были суровыми и скорбными.

— Для эксперимента, — продолжал генерал, — нам нужны именно такие люди: фанатичные противники нашей политической системы, самонадеянные носители бредовых идей… Изменить их образ мыслей, их психологию — особенно важно.

Теперь на экране возник интерьер лаборатории: приборы, генераторы, замысловатый аппарат с объективом вроде фотографического, перед ним кресло.

— Это и есть прибор направленного воздействия на психику? — спросил Муррей.

— Не совсем, — раздался голос Кристи. — Это аннигилятор памяти…

— Наша новинка, — вставил Бурнетти. — В министерстве о нем не знают.

Мондиал молчал. Он сидел на стуле рядом с Мурреем, опершись ладонями о колени, и был похож на изваяние, высеченное из каменной глыбы не особенно искусным скульптором. Пропорции соблюдены не точно. Большая голова с крупными чертами лица не монтировалась с легкой фигурой. Пальцы рук с утолщенными суставами словно бы недостаточно отделаны.

А на экране разворачивались новые события. В лабораторию по одному заходили люди, их сажали в кресло перед установкой, Кристи нажимал на какую-то кнопку. Раздавался легкий щелчок, как у фотоаппарата, и лицо человека в кресле вмиг изменялось: складки разглаживались, черты лица делались аморфными, человек удивленно разглядывал оборудование, ученых…

— Мы приглашаем людей для фотографирования, — пояснил Кристи. — Просто, без хлопот. А потом щелк — и все. Мгновенное облучение. Глубокий электрошок начисто стирает у человека память. Результаты вы сейчас увидите.

Люди на экране казались теперь растерянными и подавленными. Безвольные лица, робкие, скованные движения. Расширенными глазами они смотрели на Кристи, который задавал им элементарные вопросы:

— Ваша фамилия? Имя?

— Не помню.

— Сколько вам лет?

— Не знаю.

— Где вы родились? Недоуменное пожатие плечами.

— Какое у вас образование? Специальность?

— Забыл.

— Ваша национальность?

— Не могу вспомнить.

— У вас есть семья?

— Ничего не помню.

Сменялись перед Кристи лица, несколько варьировались вопросы, и лишь ответы оставались те же: не помню, не знаю, забыл…

Для Пэна это было так неожиданно и так жестоко! Все его существо протестовало против происходящего. Чтобы не выдать охвативших его чувств, он сидел неподвижно и молчал. Потом, мысленно отрепетировав интонационный рисунок фразы, спросил:

— А как же они не забывают язык?

— Слова — первое обретение человека в этом мире. В его интеллекте они укореняются прочнее прочих факторов. Кстати, это и есть достоинство нашей установки. Аннигилированные остаются почти полноценными людьми.

— Однако облучение меняет их, — заметил Пэн.

— Это естественно. Ведь у подопытного внезапно обрываются все связи с миром. Но стоит кому-нибудь вступить с ним в контакт, как он тут же вспоминает язык и становится нормальным человеком с абсолютно здоровой психикой.

Мондиал продолжал молчать, хмуро косясь на Муррея. Время от времени он снимал очки и приглаживал густые кустистые брови.

— Обратите внимание на этого мулата, — раздался голос генерала.

На экране появилось мужское лицо с крупными чертами. В человеке пульсировал, вероятно, коктейль из крови предков, принадлежавших к различным расам. Нагляднее других были выражены признаки европеоида и австралоида.

Пьер Веранже! Муррей мгновенно узнал эти рельефные черты матового лица. Когда Веранже руководил освободительным движением в Мартинии, Пэн брал у него интервью. Беседовать пришлось во время боя. Другого времени у Веранже не нашлось.

Недавно, лишь месяц назад, Муррей присутствовал на торжественной церемонии открытия памятника национальному герою Народной Республики Мартинии Пьеру Веранже, «уничтоженному, — как сообщалось, — в застенках хунты». Монумент очень понравился Пэну. На Веранже, представленного в виде атланта, навалилась гигантская глыба, на которой были высечены фигурки, символизирующие государственную иерархию. От титанического напряжения буграми вздулись мышцы на руках и ногах, брови сдвинуты, губы решительно сжаты…

— Это один из мятежников Мартинии, Пьер Веранже, — пояснил генерал. — Вы о нем, вероятно, слыхали. Он сам избрал свою судьбу: расстрелу предпочел участие в эксперименте.

После облучения на лице Веранже появились складки, хотя оставался еще отсвет мысли и воли.

— Так вы не помните, кто вы и откуда? — обращался на экране Кристи к Веранже.

Тот смущенно пожимал плечами.

— Может быть, вы Пьер Веранже из Мартинии? — напомнил Кристи. Постарайтесь вспомнить.

— Это проверка качества аннигиляции, — вдруг засопел Мондиал. — Если человек не может вспомнить даже своего имени, значит, у нас полный успех.

— Пьер Веранже? Я? — Облученный морщил лоб и качал головой.

На экране Кристи все в том же гражданском костюме, в котором он присутствовал в этом кабинете, внушал:

— Вы прозелит Великого Демократического Сообщества. Ваше имя Мартин Клей. Запомнили?

— Запомнил. Мое имя…

— Надо отвечать: запомнил, господин…

— Запомнил, господин. Я Мартин Клей, гражданин Великого Демократического Сообщества.

— Правильно. Наше Великое Демократическое Сообщество образовалось из нескольких государств с одинаковой политической и экономической структурой. Наша объединенная страна — самая демократическая. Каждый гражданин добровольно участвует в выборах членов парламента и президента…

В таком же духе людям внушались заготовленные «истины», заполняющие газетные страницы. Свободная от всякой информации память реципиентов забивалась догмами и понятиями, которые они механически повторяли, одни тупо, безразлично, другие — старательно, третьи — радостно, как откровение.

Затем Кристи ввел Веранже в одну из лабораторий:

— Это наша лаборатория, прозелит Клей. Вы будете здесь работать. Ясно?

— Так точно, господин. Я буду здесь работать. А что мне делать?

— Скажем.

— Спасибо, господин.

— Меня зовут Поль Кристи, а моего друга Роберт Мондиал. Вы запомнили?

— Да, господин Мондиал.

— Мондиал — это мой друг, а я Поль Кристи. Неужели это так сложно?

— Извините, господин Кристи. Я постараюсь запомнить.

— Вы будете делать то, что попрошу я или господин Мондиал.

— Рад стараться, господин Кристи.

— Мартин Клей — особый случай, — заговорил рядом с Бурнетти Кристи. Этот человек очень незаурядный. Мы решили оставить его в лаборатории для постоянного наблюдения.

Фильм кончился, зал заполнился светом.

— Как видите, наши ученые дают людям вторую, честную жизнь, никак не связанную с первой, преступной, — торжественно произнес Бурнетти, занимая кресло за своим столом.

— Это поразительно, — Муррей переставил свой стул и повернулся лицом к генералу.

— И все-таки у метода есть существенный недостаток, — изрек генерал. Увидев вопросительный взгляд Пэна, продолжал: — Люди теряют память, а с нею — знания, опыт, навыки. Перейти из одной жизни в другую для них проще, чем перейти улицу. Но это ведь преступники. По законам правосудия у каждого преступника должно быть осознание вины и переживание неотвратимости наказания.

— И какова дальнейшая судьба облученных? — изобразил на лице заинтересованность Муррей.

— Покажем вам в натуре, — генерал посмотрел на часы. — А сейчас время обеда. Отвезите гостя в ресторан, господа, а потом к тетушке Таире. Пусть немного развлечется. — Губы Бурнетти подернула улыбка. — В шестнадцать ноль-ноль встретимся в лаборатории.

Мимо внимания Муррея не проходила ни одна мелочь: двусмысленная улыбка Бурнетти, несоразмерно большое время на обед, какая-то тетушка Таира… Что скрывается за всем этим? И почему генерал не вспоминает про журналиста? Все это были нехорошие предзнаменования.

Пэн вышел из подъезда следом за Кристи и Мондиалом.

Дождь кончился, однако на небе не было ни единого просвета.

Пэн направился было к своему «бьюику», но Кристи остановил его:

— Господин Муррей, садитесь в мою машину, продолжим разговор…

Пэн молча зашагал следом за ними к черному «мерседесу». Около него, не замечая подходивших, разговаривали два шофера.

— Прозелит Клей! — окликнул Кристи.

Пэн моментально узнал Пьера Веранже. Да, это был, несомненно, он. День и час, когда он, Пэн, брал у Клея интервью, во время которого невдалеке разорвался снаряд и их обоих засыпало землей, из-под которой они с трудом выбрались, запомнились Муррею навсегда. Теперь Веранже скользнул по его лицу равнодушным взглядом, вежливо обратился к Кристи:

— Куда прикажете? — и предупредительно открыл дверцу машины.

— Не спешите, — задержал его Кристи. — С вами хотел поговорить инспектор из министерства, господин Муррей.

— Слушаю, господин Муррей, — обернулся к нему Веранже.

На его лице изобразилась собачья готовность выполнить любую просьбу. От внезапной встречи, от воспоминаний или от того, что Веранже не узнавал его, Пэн растерялся.

— Господин Веранже… э-э… Клей, вы работаете водителем? — пробормотал журналист.

— Да, что прикажут.

— Что же еще вам приказывают?

— Помогаю в лаборатории, убираю квартиру господину Мондиалу, готовлю пищу…

Муррей замешкался. На помощь ему пришел Кристи:

— Прозелит Клей, скажите, как вы оцениваете политическую систему нашей страны?

— У нас самая гуманная система в мире. Она представляет для всех одинаковые возможности… Предприниматель уволит с работы брата, сына, кого угодно, если они будут приносить убытки, и возьмет делового, толкового человека, который может дать прибыль. Это позволяет максимально выявлять способности каждого и ставить их на службу обществу…

Пэну было необычно слушать это от Веранже, от бунтаря и героя.

— Спасибо… господин Клей. — Как Муррей ни старался, он не мог заставить себя называть Веранже прозелитом — у него не поворачивался язык. — Спасибо. Господа, поехали! — предложил он, чтобы избавить себя от нелегкого испытания.

— Да, поехали, — кивнул Мондиал. В машине Кристи вынул пачку сигарет, протянул Пэну.

— Благодарю, от этой слабости мне удалось избавиться.

— Похвально, — Кристи спрятал пачку в карман. Чтобы не молчать, Пэн Муррей обратился к Кристи:

— Скажите, как быстро усваивает реципиент новую идеологию и трудовые навыки?

— Очень быстро, при небольшом внушении без всякой помощи.

— А не может ли реципиент со временем вернуться к своим прежним взглядам?

— В принципе это, видимо, возможно. Но вот прошло почти два года, а у нас таких случаев пока не зафиксировано.

Сидящий на переднем сиденье Мондиал молчал.

— Не возникает ли у реципиентов критических мыслей?

Беседа не мешала Муррею внимательно фиксировать в памяти все, мимо чего они проезжали.

— Что внушаем, то и приобретает.

— Одаренность каждого остается прежней?

— Творческие способности заметно притупляются, исполнительские наоборот. Наблюдается резкое возрастание трудолюбия, исполнительности, послушания, других ценных качеств, которых сегодня недостает людям… А вот и ресторан! — прервал себя Кристи.

Они подъехали к огромному круглому зданию с купольной кровлей. В три ряда по всей окружности располагались небольшие окна.

— Вы тоже успеете пообедать, — обратился Мондиал к водителю. — Мы освободимся не раньше половины четвертого.

— Почему так поздно? — удивился Пэн.

— Все в свое время, господин Муррей, — засмеялся Кристи, чем-то интригуя Пэна.

В большом круглом зале необычной для ресторана почти соборной высоты было людно. Круглое возвышение посредине для оркестра и варьете пустовало. Из динамиков доносилась музыка.

— В заказе доверьтесь мне, господа, — усаживаясь за стол, предложил Кристи. — Я хорошо знаю здешнюю кухню.

— Очень вам признателен, — ответил Пэн.

— А вы, господин Муррей, присматривайтесь. Вся обслуга здесь новообращенные.

— Благодарю.

Пэн еле успел зацепить взглядом нескольких официантов, споро обслуживающих посетителей, как к ним подошел красивый мулат лет двадцати пяти. Обнажая белые зубы, он приветливо произнес:

— Добрый день, господин Кристи, добрый день, господин Мондиал, добрый день, господин… простите…

— Господин Муррей, — подсказал Кристи.

— Добрый день, господин Муррей, меня зовут Чарли. Что будете заказывать?

— Скажите, пожалуйста, вы давно здесь работаете? — обратился к нему Пэн.

— Около года, господин Муррей.

— А чем занимались раньше?

— Не помню. Со мной что-то случилось. Я очень сильно болел, был без сознания. А господа Кристи и Мондиал вылечили меня. Спасибо им. — Чарли поклонился.

— Вам нравится здесь, Чарли?

— Более чем нравится. Очень хорошее питание, и у меня своя комната. — Он кивнул на стену. — Работаю через день.

Хотя такую заземленность чувств и потребностей новообращенных Муррей предполагал, втайне он надеялся услышать нечто иное. Ему захотелось узнать об обслуге ресторана как можно больше. Самый невинный вопрос поможет выявить о них что-то выходящее за рамки сложившихся представлений.

— Вы женаты, Чарли?

— Не знаю, господин Муррей. Вероятно, у меня остались где-то жена и дети, но я их забыл. Новой семьей пока не обзавожусь, вдруг найдется первая.

— А как вы проводите досуг?

— Я ведь еще ученик в граверной мастерской. Мне даже телевизор посмотреть некогда.

— Ну и как успехи в граверном деле?

— Мастер доволен мной. Я уже делаю надписи, могу выполнить орнамент и даже похожий портрет заказчика. Скоро начну работать самостоятельно.

Делая заказ, Кристи проявил изысканный вкус настоящего гурмана. Он так и сыпал названиями причудливых блюд и подробным описанием сложных способов их приготовления. Пэн был равнодушен к пище и в чудесах кулинарии не разбирался. Он наблюдал за снующими по залу официантами, поэтому слушал Кристи рассеянно. А из названных им блюд знал только черную икру да иракский паштет куббу… Но его внимание остановилось на фразе Кристи: «И три билета к тетушке Таире…»

— Что это за тетушка Таира? — как можно беспечнее поинтересовался Пэн.

— Не спешите, — лукаво подмигнул Кристи. — Вы получите удовольствие.

Все это не нравилось Муррею: ни двусмысленный Тон собеседников, ни их хитрые, таинственные ухмылки. И даже обстановка в ресторане показалась ему подозрительной. Мало обедающих, люди в военной форме. Особенно смущали круглые ниши с темными стеклами, расположенные в стене по всей окружности зала. Они казались множеством направленных на него глаз некой всевидящей и понимающей следящей электронной системы. Ему даже почудилось, что эти ниши-глаза, словно живые, меняют выражение: то чуть прищуриваются в зловещей улыбке, то смотрят неподвижным карающим оком.

Наконец Муррею удалось оторваться от холодного блеска стеклянных ниш. Зацепившись взглядом за вежливого официанта, обслуживающего соседний столик, он проговорил:

— Обычные люди. Даже не подумаешь…

— Не совсем обычные, — возразил Кристи. — Вы можете гордиться, господин Муррей, что обедаете в этом ресторане. Вас обслуживает созвездие личностей. Бывшие политические и профсоюзные боссы, партизанские вожаки, литераторы, художники, философы. Другого такого заведения вы не найдете.

— А насколько устойчива социальная роль, которую вы этим людям… — Пэн не сразу нашел подходящее слово, — предлагаете? Не пытаются ли они изменить ее?

— Новообращенный, как и любой человек, ищет органичную сферу приложения своих сил. И бывает, что находит не сразу. Это в порядке вещей. Но за рамки предназначенного ему амплуа он обычно не выходит.

Официант принес вино, закуски.

Кристи наполнил бокалы.

— Я хочу выпить за вас, господа, — произнес Пэн, — за ученых, которые потрясли меня своим изобретением. Думается, сферу применения вашего облучателя можно расширить. Нельзя ли с его помощью исправлять психику не у здоровых, а у больных, лечить психически неполноценных людей? Предлагаю выпить за то, чтобы возможности вашего изобретения использовались полнее.

— Мы лечим только больных, — заметил Кристи. Все выпили. Кристи тотчас снова заполнил рюмки необыкновенно ароматным, густым синеватым вином. Потом торжественно провозгласил:

— Господа, позвольте мне… Кругом кричат: мы живем в век научно-технической революции. Революция — это переворот не только в общественной жизни, но и в умах, это смена господствующих сил и тенденций. Так вот, научная революция совершается ради того, чтобы господствующей силой в умах стала наука, а в обществе — ученые. Поэтому, господа, я предлагаю выпить за ученых, которым суждено возвыситься над миром.

— Наука сильнее человека, это видно на каждом шагу, — задумчиво сказал Пэн. — Я знаком, например, с несколькими способами изменения стереотипа мышления у людей: хирургическим, лазерным…

— Это пустяки, — перебил Кристи. — Все способы, кроме нашего, вызывают необратимые изменения в программе поведения человека и в его мышлении. Наш метод стирает только память, не затрагивая ничего другого.

— Неужели пациент никогда не вспоминает о своем прошлом? — произнес Пэн, глядя на Чарли.

— Пока известно только одно, — ответил Кристи. — За полтора года память не вернулась ни к кому.

— Разрешите мне, — вдруг поднял рюмку Мондиал. — Я вот что хочу сказать, господа… Да, пусть наука возвысится над обществом. Но чтобы при этом она не грохнулась со своей высоты наземь, вдребезги не разлетевшись сама, и не раздавила все, что под ней будет находиться. Поэтому предлагаю выпить за ученых, которые передают знания своим детям. За вечную касту ученых!

— На свете не может быть ничего вечного, — возразил Кристи. — Не надо обольщаться.

— Тогда как же? — недоумевал Пэн, подняв рюмку и не торопясь пить.

Для Муррея Роберт Мондиал с самого начала был загадкой. Пэн частенько поглядывал на этого сумрачного молчуна и старался понять, какую роль он играет рядом с искрометным Полем Кристи. Агент, приставленный военным ведомством к талантливому ученому? Телохранитель или технический исполнитель? И вдруг странный тост! И этот тост не проясняет представления о личности ученого, но, пожалуй, еще более затуманивает его.

Бесшумно, словно тень, появлялся и исчезал официант.

— Кем этот Чарли был раньше? — спросил Пэн.

— Живописцем и мятежником, — хохотнул Кристи.

— Вам известно его прежнее имя? Кристи и Мондиал переглянулись.

— Это вспоминать запрещено, — развязно махнул рукой Кристи. — Его звали Пьедро Перейро.

— Я, кажется, слышал о нем, — заметил Муррей и про себя добавил: «Даже собирался взять у него интервью».

Муррей пил, ел, разговаривал, но когда на лестнице, что вела из кухни в зал, в очередной раз показался Чарли, Пэна вдруг охватила безотчетная тревога. Чарли вышагивал как-то подчеркнуто медленно и торжественно, выставив перед собой пустой поднос. Едва официант приблизился, Пэн увидел на подносе белеющее бумажное пятно.

— Господам приглашения из Управления ТТ. — Чарли аккуратно разложил перед посетителями что-то вроде визитных карточек.

— Интересно, кто выбрал инспектора? — Кристи подвинул карточку Пэна к себе, прочитал: — Китти Лендлел. Ну, дорогой Муррей, и повезло же вам!

— Вероятно, сработал эффект новизны, — высказался Мондиал.

— Что это такое? — Пэн кивнул на карточку.

— Не что, а кто, — весело поправил его Кристи. — Самая красивая девочка из Управления тетушки Таиры. — Кристи подмигнул. — Понятно?

— Не совсем, — пробормотал Муррей.

— Девочек здесь семнадцать на всю базу, — хихикал Кристи. — Поэтому они у нас, как в белом танце, сами выбирают кавалеров.

Пэн с неприязнью глянул вверх, на круглые ниши в стенах.

— А вы, я вижу, не привыкли быть пассивной стороной? — хмельно шутил Кристи.

— Я женат… знаете ли…

— Китти Лендлел — девочка на любой вкус! Переверните карточку, Муррей.

На обороте карточки было красивое лицо с тонкими одухотворенными чертами, внимательный взгляд… Да, она была очень привлекательна.

Муррей медленно шел по коридору третьего этажа в поисках указанного на карточке номера. Вот он — 317.

Некоторое время он стоял в раздумье. Потом тихо постучал.

— Входите, — донесся мягкий женский голос. Пэн приоткрыл дверь.

— Я жду вас, господин Муррей.

Перед ним стояла высокая хрупкая женщина лет двадцати с небольшим. Пышные белокурые волосы окаймляли бледное лицо с темно-синими продолговатыми глазами. Мебель, обтянутая светло-желтым полотном с синими цветами, такие же занавески на окнах, несколько репродукций головок Греза — все неуловимо напоминало хозяйку комнаты.

Плавным жестом Китти пригласила гостя сесть. Жест этот поразил Пэна. Вернее, поразили ее руки, пластичные, выразительные, они, казалось, жили своей жизнью.

Китти заметила его взгляд, улыбнулась:

— Все почему-то смотрят на мои руки. Говорят, мне надо танцевать на сцене.

В голосе Китти прозвучала плохо скрытая горечь. Пэну стало не по себе. Он растерялся.

— Что вы, дорогой Муррей, — Китти подошла к нему, — горечь вырвалась у меня случайно. Я очень веселая…

Ее руки коснулись его плеч и, словно испугавшись, отлетели в сторону. Потом вернулись и мягкими движениями принялись гладить его по голове.

Пэн почувствовал, как тело его расслабляется, и опасения, что тревожили его, уходят. Он ласково привлек ее к себе.

— Китти! — раздался вдруг истошный мужской вопль. В дверь забарабанили.

От неожиданности Пэн отступил от Китти.

— Китти! На черта тебе этот приезжий! Пусть только выйдет, я размозжу ему башку!

Муррей напрягся.

— Не обращай внимания, — весело засмеялась Китти. — Один дурачок тут влюбился в меня. Сейчас его уймут.

За дверью послышались голоса, началась возня, и скоро все стихло.

Но Пэна уже заполнило тревожное чувство. Китти ласково смотрела на него:

— Что вы, мужчины, за народ! Даже здесь не можете отвлечься от своих дел! — Ее трепетные руки снова коснулись его шеи, волос.

Пэн невольно залюбовался ею, но беспокойство не оставляло его.

«Она аннигилирована и, может быть, в прошлой жизни была балериной? Имела друга или мужа».

— Ты так скован, напряжен, — мягко упрекала его Китти.

— Видимо, у тела своя память. — Пэн продолжил вслух свои рассуждения, но одновременно хотел ответить Китти. — Руки помнят дольше, чем мозг.

— Забудь обо всем, — уговаривала его Китти. Пэн уже был во власти своей догадки:

— Скажи, Китти, ты давно здесь?..

— Около года.

— А раньше где была?

— Этого я не помню. Это пустяки. Я перенесла какую-то тяжелую болезнь. Была без сознания, говорили, на грани смерти. Я очень благодарна известным ученым Кристи и Мондиалу. Они вылечили меня. Я счастлива.

— Здесь все девочки… после болезни?

— Да. — Она внимательно посмотрела на него.

— Они не знают своей биографии?

— Конечно. Мы — люди без прошлого. Мы с удовольствием прислуживаем генералу, Кристи, всем офицерам… Когда мы видим, как привозят все новые партии выздоровевших, то понимаем, что от нас что-то скрывают. База наша очень секретная. Но нам здесь живется неплохо.

Ужас охватывал все тело Муррея. Ужас, страх не только за этих обреченных, но и за себя, за то, что его тоже испытывают здесь, как подопытного кролика.

Неожиданно Китти заговорила задумчиво:

— Иногда мне смертельно хочется что-то вспомнить, но от этих усилий начинает болеть голова, и я перестаю думать.

— И твои подруги чувствуют то же? — заинтересовался Пэн.

— О, да, да! Какой-то офицер сказал нам, что мы страдаем за убеждения, за то, что поступали наперекор властям… — она продолжала улыбаться, — но мы ему не поверили.

— Почему?

— Фантазируем. Каждый выдумывает себе страну и город, где жил, потом семью, работу, любовь…

— А как все ваши относятся к своей жизни?

— Иногда что-то накатывает, как волна. Был у меня здесь один офицер, садист. Мерзкий тип. Хотела вытащить из его кобуры пистолет, да не успела. Он подумал, что я хотела покончить с собой. Но это один лишь раз, он меня успокаивал. А другие обходительны. В тебя я поверила сразу, как увидела. Она задумалась. — Не слова, а взгляд, интонация у тебя добрые. Ты даже смущаешься, или я тебе неприятна?

— Китти, — он нежно поцеловал ее в щеку, — я очень тебе сочувствую.

— Сочувствуешь? — Она удивленно подняла на него взгляд. — Тебе тоже хочется знать мое прошлое? Зачем?

Пальцы Китти перебирали его волосы, мягко скользили по лицу, шее, груди, а синие глаза смотрели так тепло и призывно, что Пэну сделалось страшно. Неужели это доброе создание натаскано, как собака, только на то, чтобы исполнять приказы?

Он резко встал. Она не походила на сумасшедшую, но он не мог, не имел сил назвать ее полноценной.

Пэн смотрел на Китти, она глупо и радостно улыбалась. Потом он увидел на столе несколько книг. Бездумно взял одну из них.

— Послушай, Китти, это ты читаешь?

— Нет, я держу это для клиентов, — с иронией ответила она.

— Разве читать ты не разучилась?

— А я снова научилась. Правда, читаю очень медленно и не все понимаю. Книги будто возвращают что-то.

Из книги выпала закладка. Пэн поднял ее. Это оказался кусочек картона, на котором было написано: «Пэн Муррей». Рядом были какие-то загогулины.

— Это что? — спросил он удивленно.

— Послание от генерала, — рассмеялась девушка. — Предписание, кого я должна сегодня принять.

Он вгляделся и убедился, это предписание подписано фамилией Бурнетти.

— Он что же, всем такие предписания присылает? Каждый день?

— Иногда его заменяет тетушка Таира. Звон разбитого стекла заставил Пэна вскочить со стула. На пол со стуком упало что-то тяжелое. «Граната?» Взрыва, однако, не последовало. Пэн торопливо нагнулся, чтобы вышвырнуть гранату. Но, подняв предмет, понял, что ошибся. Бумага… И в нее что-то завернуто. Сорвав бумагу, он увидел обломок кирпича. «Скандалист никак не успокоится», — улыбнулся Пэн.

— Тут что-то написано, — проговорила Китти, подняв бумажную обертку. Тебе.

Пэн взял из ее рук смятый листок.

«Муррею» — было выведено крупными неровными буквами. Пэн перевернул лист, прочитал: «Генерал приказал аннигилировать вас. Но мы поможем вам. Аннигиляция будет ложной, вы должны симулировать полную потерю памяти. Если вам это удастся, вы будете спасены».

Китти не произнесла ни слова, только синие глаза ее потемнели еще больше, а руки вздрагивали от волнения.

«Она прекрасно вымуштрована», — машинально отметил Пэн.

Взглянув на часы, он понял, что пора уходить. Его время кончилось.

Китти силилась что-то сказать ему, но вместо слов из ее груди вырвались рыдания, на тонкой шее билась голубая жилка, а руки с мольбой тянулись к его лицу.

— Ты у-ухо-дишь? — Она заплакала. — Возьми меня отсюда. Ты можешь это сделать. Ты добрый.

Он мягко отстранил Китти, направился к двери. Сзади донесся приглушенный стон. Не выдержав, Пэн обернулся. Китти стояла на коленях. Ее бессильно опущенные руки напоминали ему крылья раненой птицы. Он рванул дверь и вышел в коридор.

Возле «мерседеса» его уже ждали ученые. Он подумал о том, как хорошо было бы скорее покинуть базу, мчаться по не просохшему от дождя асфальту, сидя за рулем своего «бьюика».

После записки Пэн постепенно успокоился. «Не все здесь потеряли здравый смысл», — думал он, сидя на заднем сиденье машины рядом с угрюмым Мондиалом.

Он отнесся к поездке легкомысленно, даже не изменил фамилию, уповая на ее распространенность. На базе, вероятно, читали и его репортажи и статьи о нем, разъясняющие, кто скрывается под псевдонимом Бризант. Так что опасность аннигиляции для него вполне реальна.

Но кто отважится спасти журналиста?

Предаваясь невеселым раздумьям, Пэн не забывал наблюдать за территорией базы и еще раз оценивающе посматривал на своих спутников. Способен ли кто-нибудь из них на такой поступок? Нет. Кристи — маньяк, для которого человеческая жизнь ничто по сравнению с научными идеями. Мондиал непонятная личность. Взгляд Пэна упал на черную шею и лоснящуюся щеку водителя. Мартин Клей?

«Всего два-три часа назад я был уверен, что все новообращенные — покорные слуги с ограниченной программой поведения, что-то вроде роботов. А теперь?..»

В смотровом зеркале — проницательный, глубокий взгляд Клея — Веранже. Но вряд ли этот Веранже способен помочь ему. Ну как он может вмешаться в дела лаборатории? Пэн старался представить, как невозмутимо займет место в кресле, как Поль Кристи нажмет на установке кнопку…

До научного центра они добирались долго. Пэн старался запомнить размеры, характерные особенности базы, расположение на ней зданий.

Наконец Кристи объявил:

— А вот и наш научный центр.

Комплекс из трех соединенных корпусов был расположен в лощине, и вид на него открывался почти сверху, Растянутая по фасаду постройка напоминала летящую птицу: два изогнутых боковых крыла примыкали под углом к овальному центральному корпусу. Муррея удивили окна в пятиэтажных боковых корпусах. Слишком маленькие для современных зданий, они к тому же были наполовину прикрыты снаружи алюминиевыми жалюзи и тщательно зашторены изнутри. По сравнению с легкими, но подслеповатыми крыльями, сферический центральный корпус не имел четкого деления на этажи и, казалось, целиком состоял из больших темных стеклянных квадратов, выстроившихся по диагонали.

Скоро центр спрятался за густым насаждением деревьев, а когда он неожиданно близко возник из-за поворота и по стеклам округлого центрального фасада вдруг побежал между деревьями навстречу им черный «мерседес», Муррей понял, что увидел собственное отражение. Зеркальное покрытие — неплохо придумано!

Они подъехали к обширной стоянке, где находилось одиннадцать автобусов и более двухсот легковых автомашин. Одновременно с ними на стоянку въехал «додж» с генералом за рулем.

— Я смотрю, у вас, генерал, есть вакантное место водителя, — заметил Пэн, выйдя из салона машины.

Но Бурнетти, видимо, не захотел понять намека.

— Управлять я предпочитаю сам, — шутливо обронил он.

Все вместе направились к боковому входу в лабораторию.

Они проходили по длинному, плавно изгибающемуся коридору третьего этажа мимо многочисленных дверей, и некоторые из них Бурнетти открывал. Сотрудники в лабораториях вскакивали, руководители бросались навстречу генералу. А он небрежно поднимал руку и шел дальше.

— Теперь к вам, господа, — бросил генерал Кристи и Мондиалу.

Они подошли к массивным дверям. «Вход в центральный корпус», — определил Пэн. Кристи долго возился, набирая входные шифры. Наконец вошли в высокую, лишенную окон лабораторию, заставленную всевозможным оборудованием, среди которого Пэн увидел знакомую по фильму аннигиляционную установку.

— Вы довольны посещением Управления ТТ, господин Муррей? — обратился к нему Бурнетти, закуривая сигарету.

— Да, генерал. Спасибо.

— Ну что же, господа, пора, — уже другим тоном проговорил генерал и, погасив сигарету, подошел к установке. — Ваша задача продемонстрировать гостю из метрополии аппаратуру в действии. Итак, господин Муррей, смотрите и спрашивайте.

— Вопросов пока нет.

— Тогда перейдем к демонстрации. У вас никого нет на очереди? — обратился он к Кристи.

— Пока никого, генерал.

— Может, мне самому попробовать? — Бурнетти сел в кресло. — Какое шикарное сиденье! Удобнее, чем у меня в кабинете. — Генерал поднялся.

— Вот уж никогда не думал о его удобстве, — пробормотал Кристи и тоже уселся на сиденье установки. — Да, ничего, — и он рассмеялся.

— А теперь попробуйте вы, господин Муррей, — предложил генерал.

«Видно, теперь мне уже не избежать, — подумал Муррей. — Будь что будет!»

— С удовольствием, — сказал он.

Едва Пэн занял место в кресле, как металлические обручи, словно щупальца, обвили его руки и ноги. Он инстинктивно дернулся. Обручи до боли впились в тело.

«Все. Погиб». Ему хотелось заорать, но это было уже бессмысленно.

— Ну вот, газетчик сам залез в уготовленное для него кресло, ухмыльнулся генерал. — А я-то ломал голову, как его сюда заманить.

«И придумал записку с ложной аннигиляцией?» — мелькнуло в сознании Пэна.

— Вы — газетчик. Да, газетчик. Это нам известно. Помните, я сказал вам, что в министерстве об этом аннигиляторе еще не знают. Вы не возразили. Между тем в министерстве о нем известно очень многим. Вы вздумали шпионить? Хотели развлекать читателей нашими тайнами? Ваша жизнь вне опасности, ха-ха, но мы только сотрем лишнее из вашей памяти. У вас будет неплохая жизнь, господин Муррей.

— Я нисколько не сомневался, генерал, что вы гуманный человек, — заставил себя шутить Пэн. Глаза Бурнетти недобро сверкнули:

— Много скандальных фактов собрал?

— Безобидный материал! Не для печати…

— Вам не удастся выполнить вашу миссию. Жаль. Для некоторых слишком суетных людей ваша статья была бы хорошим предупреждением. А то каждый считает себя вправе протестовать, кричать о свободе слова, даже чего-то требовать!

Генерал продолжал что-то говорить, но Муррея вдруг захлестнула острая обида на свою неосмотрительность, на ошибку, допущенную так нелепо. Он бывал в разных переплетах, беседовал с правителями Южной Африки, записывал разглагольствования главаря общеевропейского союза фашистов, лично брал интервью у диктатора Рангунии. Не раз находился на краю пропасти, и каждый раз все кончалось благополучно. Но все до поры до времени.

— Пришел час расплаты, господин Муррей, — ехидничал генерал.

— Спасибо за заботу, господин Бурнетти.

— Вы не из трусливых, я так и думал. И все-таки расставаться с жизнью вам нелегко. Я бы очень хотел знать, что испытывает человек в такой момент.

— Неужели и я получу вторую жизнь? Вознесусь в рай, — не переставал шутить Муррей. — Буду на вас молиться?

По тому, как у Бурнетти задергалась щека, было видно, что хладнокровие начало покидать его.

— Но вам не удастся уже стать журналистом. Я подыщу вам иную должность. Хотите санитаром в госпитале?

— Какое это имеет значение! Я буду благодарить вас, господин генерал!

— Позовите сюда Мартина Клея и уборщицу! — заорал вдруг генерал. — И всех сотрудников лаборатории!

— Господин генерал, вход в эту комнату им запрещен, — попытался остановить его Мондиал. Лицо Бурнетти налилось кровью.

— Выполняйте! — рявкнул он. И пока Кристи собирал народ, генерал вне себя от ярости твердил Пэну:

— Сейчас вы поймете, господин Муррей, чего стоит ваша вторая жизнь! А потом мы проверим, вспомните ли вы об этой сцене.

Скоро комната заполнилась до отказа. Кристи подвел к генералу Мартина Клея и пожилую чернокожую старушку.

— Клей, — обратился к нему генерал. — Тебе нравится эта старушка?

— Она добрая дама, господин генерал.

— Очень хорошо. У нас намечено провести важный эксперимент. Ты обязан жениться на этой женщине.

Лицо Клея не дрогнуло. Он лишь ненадолго застыл в оцепенении, потом смиренно ответил:

— Если это так важно, господин генерал.

— Очень важно. Раздевайтесь! Идите в соседнюю комнату.

Клей покорно начал расстегивать куртку. Многие сотрудники потупили глаза.

— Вам нравится унижать подневольных людей? — пошутил Муррей. — Но вы унижаете себя, господин генерал. Все ваши сотрудники теперь будут знать, кто вы!

— Отставить! — вдруг завопил Бурнетти. — Всех вон отсюда!

Лаборатория вмиг опустела. Генерал подал команду Кристи:

— Давайте, Поль.

Кристи включил установку. После легкого щелчка тело Пэна слегка дернулось, складки на лице разгладились. Он уронил голову и начал тихо всхрапывать.

— Он что, заснул? Несколько необычно. Кристи нажал кнопку, скобы разжались, и Пэн вывалился из кресла на пол. Потом медленно поднялся, стал тупо рассматривать лабораторию.

— Как вы сюда попали? — строго спросил его Мондиал.

Пэн посмотрел на него, потом удивленно пожал плечами.

— Кто вы и откуда?

Пэн мучительно напряг память:

— Вспомнить не могу… — Он подошел к генералу и долго всматривался в его лицо.

— Ну что же, господин Мондиал, — поспешно проговорил Бурнетти, — вы обратите этого писаку в нашу веру, а мы с Полем в штаб, на прямую связь с министерством.

Роберт Мондиал вышел проводить генерала и Кристи. Пэн подобострастно глядел им вслед, выражая покорно-преданным лицом искреннее желание угодить им.

Дверь за ними закрылась.

Лицо Муррея потухло. Он стоял неподвижно, потом огляделся и медленно пошел по лаборатории: никто его не останавливал. Тогда он вернулся и сел в кресло перед аннигилятором и, обхватив голову руками, застыл в оцепенении.

Тут вошел Мондиал, увидев присмиревшего Пэна, подошел к нему, тронул его за плечо:

— О, господин Муррей! Неужели вас так огорчает пребывание у нас?

Пэн поднял на него осторожно взгляд:

— Простите, я вас не понял?

— Не дурите, господин Муррей!

— Как вы сказали? — испугался Пэн.

— Вы что? Забыли даже меня?

— Нет, нет! — послушно проговорил Муррей. — Я вас знаю. Но что-то со мною случилось.

— Вы полагаете, что я проверяю надежность аннигиляции, не так ли? засмеялся Мондиал. — Мы с вами пошутили!

— Да-да, спасибо, — закивал журналист.

— Чего же вы прикидываетесь? Вы на самом деле что-то забыли?

Пэн внимательно посмотрел на него:

— Мне кажется, что я вас вижу впервые.

— Меня зовут Роберт Мондиал.

— Роберт Мондиал, — повторил Пэн. — Да-да, господин Роберт Мондиал, да-да, Роберт Мондиал…

Мондиал снял очки, приблизился к журналисту, осмотрел лицо. Затем, машинально протирая очки, он подошел к установке и начал внимательно рассматривать ее. Снова вернулся к Пэну.

— Не знаю, господин Муррей, может быть, произошла трагическая ошибка… Вы, журналист Пэн Муррей, проникли к нам, на военную базу, как представитель министерства. Здесь ведутся запрещенные опыты над людьми. Вы знаете, что с помощью этой установки их лишают памяти. Это называется аннигиляцией. А потом внушают нужную информацию. Так происходит насильственное изменение мировоззрения, волевых установок. Вы хотели об этом написать. Командующий базой генерал Бурнетти как-то узнал ваши подлинные цели и хотел подвергнуть вас аннигиляции. Но я решил спасти вас и оставил установку без заряда. Даже предупредил вас запиской. В ваших интересах не притворяться. — Мондиал смолк, но и Пэн не отвечал. — Я вас не провоцирую. Неужели вы такой великий актер? Играть больше не надо! Кроме меня, никто не знает о ложной аннигиляции.

Муррей потряс головой и тихо сказал:

— Я верю вам.

— Ну то-то же! Вы великолепно соображаете! Люди, лишенные памяти, на вашу логику не способны! — Мондиал широко улыбался, видя, что на него уже смотрят внимательные, добрые глаза.

— Изобретя эту установку, я и не помышлял, что ею могут воспользоваться на этой базе. Хотелось только освобождать психику людей от груза навязчивых идей. И я встретился с Полем Кристи, которого знал по университету, и поделился с ним, и пообещал лабораторию и все условия для работы. И вот я создал эту установку. Она была нужна лишь для проверки идей. Но генерал стал использовать ее в таких делах, о которых я даже не предполагал. Что делать? Аннигилятор все равно функционирует, а сам я под строгим наблюдением. Мондиал оглянулся на дверь, прислушался. — У нас есть немного времени, и я вам откроюсь, господин Муррей. Я очень рискую, но мне кажется, я угадал в вас журналиста Пэна Бризанта.

— Да, это мой псевдоним.

Мондиал приблизился к двери, запер ее на ключ и заговорил твердо:

— Сейчас по моему проекту заканчивается сборка новой аннигиляционной установки. Она будет посылать энергию не пучками, а волнами в эфир, как радиопередатчик. Волны могут воздействовать непосредственно на кору головного мозга тысяч, а может быть, миллионов людей…

— Это невероятно! — воскликнул Пэн.

Голос Мондиала звенел, глаза горели верой в величие предстоящих свершений. Но Пэн воспринял его планы как еще одну угрозу человечеству.

— Я надеюсь вложить в машину особую волю! — воскликнул Мондиал.

— О новой воле вы говорите так, будто обещаете смертным земной рай! Вы намерены лишить людей их истории? Знаний, накопленных за тысячелетия? Но вы же не спросили об этом человечество?

— Спрашивать поздно, сам под контролем! — горячо заговорил Мондиал.

Теперь в окружении нагромождения лабораторного оборудования фигура Мондиала показалась зловещей. И даже чувство признательности к этому человеку за свое спасение не могло удержать Пэна от возражений.

— Извините, господин Мондиал, но как вы намерены дать людям какую-то волю?

А тот ходил по залу большими шагами, лицо его было воодушевленно, он выкидывал руку вверх и произносил:

— Наука движется вперед скачками, от открытия к открытию. Люди не успевают понять и принять новые открытия и изобретения. Помните бунты рабочих? С грязным и позорным прошлым люди могут расстаться, только пройдя через суровое чистилище… Клин надо вышибать клином. Лишение облучением навыков и знаний — это временное явление! Заложенное в человеке стремление выжить и обеспечить максимум благ научит его делать все, что умеем мы с вами. Ведь мы не покушаемся на библиотеки, на знания, которые в книгах. Язык люди не утрачивают, как и память тела.

Пэн молча слушал Мондиала, давая возможность тому выговориться в экстазе, излиться во вдохновении.

— Вспомнить же гораздо легче, чем открывать заново. Раскрыв тайну книжных знаков, сын Земли быстро постигнет все научные премудрости и освоит технические достижения. Ему ничего не надо изобретать! Я думаю, что второе поколение людей, родившихся в новых условиях, уже достигнет современного уровня цивилизации. На это уйдет лет пятьдесят, не больше. В истории человечества такой срок практически равен нулю.

Идея чистилища показалась Муррею пока совершенно загадочной. Что значит «дать новую волю»?

— Лишив людей памяти, мы сразу всех уравняем! Не будет ни генерала Бурнетти, ни его полковников, лейтенантов и солдат!

— Ну и что? — недоумевал журналист.

— Наука подобралась к самым сокровенным тайнам человеческой жизни, мироздания. Земля получит на время крайне необходимый ей сейчас отдых от разрушительной деятельности человека и восстановит свои животворные силы.

— Но кто будет управлять безумцами? — испуганно воскликнул Муррей. Миллионами безумцев?

— Я думаю над проблемой почти двадцать лет, с того момента, как начал осознавать мир как свой дом, а Землю — как свою колыбель. И хотя бомбы, сброшенные над Хиросимой и Нагасаки, были для меня историей, они ранили мое сердце. Прошлое ведь тоже может ранить и даже убить. И вот я ищу мыслящих людей, — несколько успокаивался Мондиал. — Группа мыслящих ученых и будет управлять всеми… Не те, кто захватил власть силой, не бандиты типа Бурнетти, а элита знающих…

— Интересно, а какую роль играет в этом деле Поль Кристи? заинтересовался Муррей.

— Он человек с размахом и хороший организатор, но как ученый пока не проявил себя.

— О, новость! — не удержался от возгласа Муррей.

— Он страстно хочет стать ученым.

— Поскольку элите ученых принадлежит будущее?

— Попасть в наш Клан для него вопрос жизни. И у него для этого немало данных. Ради того, чтобы стать ученым, он готов на все. Но он еще не освоил даже установку, и я его не посвящаю в свои замыслы.

— Он верит, что я уже человек без прошлого?

— Да! Но вам придется временно забыть о своем достоинстве, поставить себя в положение невольника.

— Понимаю…

— А вы видели генерала? Малейшее неповиновение приводит его в бешенство. А в гневе он теряет рассудок. Представьте себя на месте Клея. Смогли бы вы вынести такое и ничем не выдать себя?

— Как? Неужели Веранже спасен от аннигиляции?

— Да, Веранже — человек необыкновенной выдержки и выдающегося ума. До нашей встречи я много слышал о нем. Прежде чем избавить смертного от аннигиляции, я должен быть уверен, что он выдержит испытания и не выдаст меня. Мы не можем ошибаться, господин Муррей.

— Спасибо за доверие.

В дверь постучали. Это был условный стук. Мондиал отпер дверь.

В комнату вбежал Мартин Клей. Он быстро направился к пульту генератора, стал нажимать на кнопки. Комнату заполнил равномерный машинный гул. После этого Клей подошел к ученому:

— Господин Мондиал, вы в опасности. Ваш разговор с Мурреем слышали в штабе.

— Как? — опешил тот.

— Через одну-две минуты генерал будет здесь, — продолжал Веранже. — Где наши пистолеты?

Четкие распоряжения и деловой тон в эту минуту опасности несли спокойствие и уверенность.

Преображение медлительного и исполнительного Клея в решительного и порывистого Веранже было неожиданным для Пэна. Мондиал бросился в соседнюю комнату, распахнул шкаф, торопливо, прямо на пол, выгреб с верхней полки какие-то бумаги, приборы, детали. Потом, открыв в глубине потайную дверцу, вынул два пистолета. От привычного ручного огнестрельного оружия они отличались внушительными размерами: длинный и широкий ствол, массивная рукоятка.

С улицы донесся шум подъехавших машин. Веранже метнулся к стене, нажал кнопку. Через образовавшийся прозрачный проем можно было видеть генеральский «додж» и грузовик с солдатами.

Беранже не таясь стоял у окна и наблюдал.

Пэн подошел к нему.

Из кабины грузовика вышел офицер. Бурнетти что-то коротко сказал остающимся солдатам и в сопровождении Кристи и офицера направился к боковому входу.

— Доверьте все мне, — сказал Веранже и спрятался за генератор. Встречайте высокого гостя как обычно. Никакой паники.

Генерал смело вступил в лабораторию. Кристи не отставал от него. Офицер занял пост у дверей.

Окинув быстрым взглядом работающий генератор и спокойно сидящих людей, Бурнетти остановился;

— Господа ученые, можете поздравить меня. Сегодня я тоже сделал открытие. Не совсем научное, но тем не менее. Наш добряк Мондиал, не ограничиваясь научными исследованиями, ударился в миссионерство.

Мондиал вытянулся перед Бурнетти.

— Мне стало известно, что вы вообразили себя Иисусом и намерены дать миллионам людей рай… А для начала вы избавили от аннигиляции евангелиста Муррея?!

Бурнетти, заложив руку за борт френча, выхаживал по залу.

— Вы, господин Мондиал, оказались ловким конспиратором.

Мондиал стоял не шелохнувшись.

Генерал подал знак офицеру. Тот вышел.

— Объясните, господин Мондиал, как вы оцениваете свою деятельность? И какую вы заслужили награду? Мондиал молчал.

— В давние времена жил француз по имени Гильотен. Он смастерил нехитрое приспособление для казни преступников. А потом ему самому отрубили на этом приспособлении голову. Вас, уважаемый изобретатель, ждет ваше кресло, — и Бурнетти указал на аннигилятор.

За шумом генератора никто не слышал легкого щелчка. Генерал вздрогнул и удивленно уставился на присутствующих.

Кристи, мгновенно выхватив пистолет, бросился за генератор. Новый щелчок заставил его резко остановиться и выронить пистолет. Ударившись о пол, тот выстрелил. А Кристи с недоумением посмотрел на окружающих, затем стал озираться вокруг.

Веранже подобрал пистолет, быстро обезоружил генерала. Тронув Бурнетти за плечо, спросил:

— Как вас звать?

Тот недоуменно пожал плечами. Безвольное лицо и покорно опущенные руки преобразили генерала.

— Мы вылечили вас от тяжелой болезни, — голосом гипнотизера продолжал Веранже. — А вас, Поль Кристи, прошу подойти ко мне…

Веранже подошел к стене, нажал кнопку:

— Господин Кристи, встаньте рядом с генералом, Вот так. Теперь, генерал Бурнетти, откройте двери и махните офицеру рукой, чтобы увозил солдат. Высуньтесь в окно, генерал, и махните рукой, чтобы все послушались вас и уехали… Спасибо, генерал!

Закрыв дверь кабинета с генералом и Кристи, Веранже повернулся к Мондиалу:

— Господин Мондиал, ваш разговор с Мурреем слышал полковник Озерс. Если в течение пяти минут от генерала не будет вестей, он привезет сюда еще роту солдат.

— Вы правы.

— Поэтому срочно готовьтесь к отъезду. Берите самое необходимое. Все остальное уничтожим. Ученый включил селектор:

— Внимание, внимание! Говорит Мондиал. В связи с проведением в нашей лаборатории особосекретных работ генерал Бурнетти приказывает всем сотрудникам покинуть Центр.

Веранже прошел в комнату к генералу и Кристи.

Шум генератора доносился сюда гораздо слабее. Веранже вернулся, распахнул настежь дверь. Гул заполнил кабинет.

Пленники, Бурнетти и Кристи, сидели неподвижно, растерянные и подавленные.

— Итак, господа, займемся, — обратился к ним Веранже.

В глазах пленников загорелась надежда.

— Не забывайте, вас зовут Поль Кристи, вы были ученым. А вы — военный, генерал Бурнетти. Все усвоили?

Поникшая фигура генерала обрела военную выправку. Он вскочил и отрапортовал:

— Так точно.

— Вы, генерал, командуете большим военным соединением. Ваш заместитель, полковник Озерс, старается подсидеть вас. Понимаете, что значит подсидеть?

— Да, господин…

— Сейчас соединю вас с Озерсом. Будьте с ним построже. Внушите ему мысль, чтобы он ничего не предпринимал без вас. Вы усвоили?

— Что конкретно я должен сказать полковнику Озерсу?

Веранже приложил к уху трубку и, повысив голос, заговорил:

— Полковник Озерс? Вы меня слышите? У меня все идет нормально. Я провожу работы по оздоровлению обстановки. А вы ждите меня и до моего возвращения ничего не предпринимайте. У меня есть важные соображения. Как поняли, полковник? — Веранже положил трубку на рычаг: — Вот это все и скажете.

Веранже передал трубку генералу, а сам встал у телефона, держа палец на рычаге.

— Полковник Озерс? Вы меня слышите? — спросил Бурнетти.

— Так точно, господин генерал, — послышалось в трубке.

Бурнетти старательно повторял полковнику слова Веранже, с превосходством посматривая на Кристи. А тот следил за ним с нескрываемой завистью.

Веранже нажал на рычаг.

— Молодец, генерал, вы справились с задачей отлично.

Бурнетти опять гордо взглянул на Кристи.

Веранже подошел к стене, через образовавшийся прозрачный проем посмотрел на боковой подъезд. Сотрудники не торопясь, по одному, по двое шагали к автостоянке.

Он вернулся к пленникам:

— Теперь, господин Бурнетти, скажите в микрофон: расходитесь побыстрее, господа, чего тянетесь, как на похоронах! Вот так. Начинайте. — Веранже включил селектор, прослушал сердитое объяснение Бурнетти. — Хорошо, генерал. Пока все, отдохните!

Выйдя из кабинета, Веранже увидел Мондиала, который тщательно просматривал бумаги.

— Дорогой Мондиал, надо поторапливаться. Эдак вы до завтра не отберете. Возьмите самое необходимое. Остальное придется уничтожить.

Ученый кивнул. Гора бумаг, подлежащих уничтожению, стала быстро расти.

Муррей и Веранже наблюдали за ним. Муррей решил воспользоваться паузой:

— Господин Веранже, я догадываюсь, что вы в курсе намерений Мондиала. Неужели аннигиляция миллионов людей не вызывает у вас возражений?

— У нас нет времени на обсуждение. Я допускал возможность использования аннигилятора на самый крайний случай, например, перед лицом термоядерной катастрофы. Лишение памяти все-таки меньшее зло, чем гибель.

— Где гарантия, что новым изобретением не воспользуются безумцы, авантюристы, которые захотят господствовать в мире? Где гарантия, что группа ученых, самых добросовестных, не ошибется, беря власть над людьми? Не лучше ли все это взорвать?

— Конечно. Вот давайте-ка и займемся этим. Веранже быстро подошел к шкафу, откуда Мондиал доставал пистолеты, стал извлекать небольшие брикеты, складывать в корзины.

Пэн взял корзину с брикетами, пошел следом за Веранже. Тот начал закладывать брикеты в установку, потом обратился к ученому:

— А как у вас дела, господин Мондиал?

— Я почти готов, С собой беру только это. — Он показал на увесистую стопу бумаг.

— Хорошо. Сейчас перенесем все в машину. Генерал вывезет вас за ворота. А потом пробирайтесь в мою страну.

— А вы разве не едете? — удивился Муррей.

— Я должен остаться. Закончить важное дело, — проговорил Веранже.

— Какое еще, к черту, дело? — возмутился ученый.

— Надо освободить всех людей без прошлого. У нас все организовано, даже оружие есть, хотя и немного. А вы, доктор Мондиал, поезжайте в Мартинию, там сейчас победили Мои товарищи. Передайте всем привет. Расскажите все про аннигиляцию. Вам создадут там все условия для работы.

— Вам нельзя оставаться, господин Веранже! — горячо заговорил Муррей.

— Почему же?

— В штабе узнают, что всеми делами здесь заправляете вы. И если с вами расправятся, пользы для дела будет меньше.

— Пожалуй, вы правы. — Веранже начал набирать номер телефона, но остановился. — Хотя надежнее без звонка. Господин Мондиал, в кабинете у Кристи рация, я оставлю ее товарищам для связи. У вас нет ключей?

— Нет. Вы знаете, что нет.

— О, черт! — Веранже быстро зашел в кабинет к пленникам.

— Господин Кристи, у вас должны быть ключи от комнат. Разрешите… — Он залез сперва в один карман Кристи, затем в другой — вытащил ключи. Спасибо.

Покинув кабинет, закрыл дверь:

— Помогите, господин Муррей. Пэн пошел за ним.

— Берите приемник, антенну и пульт. А я — передатчик. Несем в машину.

Рацию погрузили в багажник.

— Господин Веранже, — обратился к нему Муррей. — Мне бы хотелось вывезти отсюда одну женщину из Управления ТТ.

— Китти Лендлел? — догадался Веранже.

— А как вы узнали? — удивился Муррей.

— Это я подбросил вам записку. Кроме того, был вынужден утихомирить подосланного генералом буяна, который ломился в вашу дверь. Хорошо! Забирайте свою Китти. Поезжайте на генеральском «додже» и действуйте от его имени, тем более что Бурнетти будет с вами. Господин Муррей, моя просьба к вам: возьмите генерала и по дороге научите его управлять машиной. Это очень важно. Генерал должен вывезти нас с базы. Я сейчас приведу его.

Теперь за рулем сидел Бурнетти. Сзади находилась Китти.

Когда Пэн подошел к Мондиалу и Веранже, лицо у Веранже было строгим, он заговорил:

— Друзья, вы едете без меня. Мне надо быть здесь! Приближается развязка. А насчет сегодняшних дел, надеюсь, как-нибудь выпутаюсь. Я же слабоумный. Какой с меня спрос? Скажу, что все это вы мне приказывали. Главный свидетель против меня — Кристи, человек неполноценный. Так что выкручусь. Этот пистолет возьмите себе. — Он протянул пистолет Муррею. — Может пригодиться. В нем три заряда.

Пэн ощутил в ладони удобную рукоятку, попробовал пистолет на вес.

Веранже продолжал:

— Теперь слушайте внимательно. Я уже кое с кем связался по рации. При въезде в Ванделузу, это миль двадцать отсюда, найдете скромную таверну «Вечеря». Спросите там грешника Тихомира. Запомните! Он проводит вас через границу. А там будут ждать наши. Генерала берите с собой, как живое свидетельство преступных экспериментов. Что еще? Да, фильм Кристи. Господин Мондиал, фильм не захватили?

Ученый растерянно посмотрел на него.

— Хорошо, я сейчас принесу. Садитесь в машину.

Веранже побежал к зданию и скоро скрылся за его дверью. Мондиал сел рядом с генералом. Муррей, услышав шум мотора, обернулся.

Из-за поворота выскочил автомобиль и стал быстро приближаться. Не доезжая нескольких метров, он резко затормозил. Из машины вышел высокий худощавый военный.

«Полковник Озерс», — узнал Пэн, и от близкой опасности у него застучало в висках.

Озерс задержался, отдавая водителю какие-то распоряжения. Пэн, почти не нагибаясь, быстро сказал Бурнетти:

— Это полковник Озерс, ваш заместитель, генерал. Как он мог ослушаться вас и оставить штаб? Он заслужил самый строгий выговор.

Когда полковник подошел к ним, Муррей стоял рядом с машиной с глуповатым выражением лица и бессмысленно смотрел на него.

— Полковник Озерс, как вы посмели нарушить мой приказ и оставить штаб? проговорил строго генерал Бурнетти.

— Извините, господин генерал. От вас очень долго не было известий. Телефон не отвечал. И я начал беспокоиться…

Веранже с вместительным металлическим кофром в руках направлялся к выходу из лаборатории. Едва открыв дверь, он увидел вторую машину с офицером-водителем за рулем и полковника рядом с генеральским «доджем». Не спеша, словно ничего не случилось, Веранже повернул обратно, и, закрывая дверь, оставил еле заметную щель. Потом достал пистолет.

Через неприкрытую створку двери ему было видно, как Озерс осматривал всех быстрым, но цепким взглядом, стоящего около машины с отрешенным видом Муррея, вцепившегося в баранку генерала, дремлющего рядом с ним Мондиала, улыбающуюся Китти. И сейчас же до Веранже долетел высокий и резкий голос генерала:

— Полковник, за невыполнение следующего приказа ответите по всей строгости. Вы меня поняли?

— Так точно, господин генерал.

— Выполняйте.

Дождавшись, когда машина Озерса скрылась за поворотом, Веранже вышел из лаборатории с кофром в руках.

— Вы все действовали безупречно, друзья. Особенно Муррей и генерал. Теперь я могу быть спокойным за вас.

Веранже положил кофр в багажник.

Муррей не скрывал восхищения этим человеком, который отказался от возвращения на родину, где его ожидали почести.

— Желаю вам успеха, господин Веранже. Хотелось бы встретиться еще раз.

— Надеюсь, что встретимся!

Генеральский «додж» выехал с территории базы и, ярко освещаемый клонящимся к горизонту южным солнцем, резво покатился по проложенной среди густого леса асфальтированной полосе.