Несчетное число прекрасных идей по переустройству городов, государств Ойкумены навсегда останутся в разговорах, свитках и записях на песке. Идеи, поданные штучно, рассредоточенные по философским школам, утопленные в бесконечных дискуссиях никогда не получат своего воплощения. И жизнь Ойкумены будет разворачивать согласно стохастической энтропийной программе, как воплощение траектории оползня в горах: насколько велико давление грязевого потока, да как ляжет скальный рельеф.

До того мгновения, пока в системе не будет сформирован целостный, системный план ее настройки и развития. И не будет понят и задействован естественный движок социума — простая информационная машина, изложенная группой правил, принципов, или если угодно, заклинаний. Пока некто не соберет воедино весь пакет инноваций, предложенных философами, торговцами, военными, строителями — практиками и теоретиками уникального знания, «как надо поступать». И не применит эти знания пусть к очень небольшому пятачку — к смутной стране на севере Балканского полуострова.

Под жестким управлением македонского царя Филиппа был создан удивительный в своей системности проект: маленькое полудикое государство с монометаллической монетой, небывалой регулярной армией нового типа, независимой — подчиненной напрямую царю — налоговой службой, с начатыми разработками мощных ирригационных систем. И в государстве возмужало молодое поколение, которому было тесно в провинциальных границах родины. Возник небывалый плацдарм для обкатки новой системы на окружающем мире. Великий стратег исполнил свою миссию и умер, оставив готовую машину, которую надлежало испытать в действии и отладить на практике.

Евро-Атлантической цивилизации повезло. Машина новой системы и горячие мальчишки, рвущиеся в далекие миры, оказались в руках человека решительного. Решительного на грани безумия и знающего, убежденного, что машина сможет работать, если исполнять основные принципы, заложенные в нее конструктором. Заклинания были просты: идейная настройка, своевременное питание и одежда, и главное — движение. Пока машина мира движется в новые пространства — она работает безукоризненно, а значит, побеждает и с лихвой обеспечивает себя и своего владельца. Обеспечивает всем — богатством, славой, успехом… И даже более того.

Александр Великий. Его походы привели к расширению границ греческого мира вплоть до Индии и создали уникальную эллинскую цивилизацию, протянувшуюся от южной Европы до берегов Инда. Удивительна личность великого Тактика: образованный и жестокий, терпеливый и решительный, безудержный в желаниях и способный удержать в узде гигантскую империю. Человек, который аккуратно и упорно воплощал идеи, собранные отцом на всей территории Империи. И всю свою недолгую жизнь разыгрывал рисковый гамбит с Ойкуменой, мечтая осуществить божественную идею: слить все народы Ойкумены в один, возведя их в единый общечеловеческий стандарт. И умер неожиданно, на тридцать третьем году жизни, занимаясь усовершенствованием ирригационной системы Евфрата и заселением побережья Персидского залива.

В Малой Азии еще оставались Пафлагопия, Каппадокия и Армения. А может, его движение было бы направлено на Аравию и к Каспию. После его смерти осталось свыше семидесяти новых городов, заложивших основы цивилизации во многих варварских краях. Наследники власти Александра продолжили процесс ассимиляции народов и распространение эллинистической культуры.

Но самым главным итогом грандиозного эксперимента Александра стал факт возможности такой систематизации Ойкумены.

Что ж, как гласит спартанский декрет: «Если Александр хочет быть богом, пусть будет им».

Николай Ютанов.

Несколько слов о вероятностной истории.

Мир есть текст, допускающий бесконечное множество интерпретаций.

История мира есть текст, число интерпретаций которого стремится к бесконечности.

На рубеже бесконечного множества и множества, стремящегося к бесконечности, возникает вероятностная история — моделирование текста истории на основе интерпретации текста мира.

Вероятностная история есть полисемантичная коммуникация между настоящим и прошлым, коммуникация, при которой прошлое воспринимается как текст, прочитываемый в перспективе настоящего.

И на камнях растут деревья… «Если бы» — основная посылка вероятностной истории, которая, безусловно сопряжена с Текущей Реальностью, но изменяет ее вектор, чтобы показать, как могло быть, и каковы были бы последствия! Вероятностная история строит альтернативную структуру, которая зиждется на энном количестве реперных точек. Для македонской империи одной из таких точек была смерть Филиппа.

В Текущей Реальности Филипп Македонский погиб в 336 г. до н. э., и создавать новый мир выпало его сыну Александру. Но стоит допустить, что убийца промахнулся, что Филипп остался жив и продолжил осуществлять свои планы, — и Ойкумена обретет совершенно иной вид.

Британский историк Арнольд Тойнби, «предаваясь изящной игре ума», выстроил следующую версию развития событий: после семейной ссоры на отцовском свадебном пиру Александр бежит в Иллирию, набирает войско из варваров и выступает против Филиппа, уповая на свою популярность среди простых воинов отцовской армии. Однако его чаяния не оправдываются, македонцы сохраняют верность царю, и Александр, захваченный в плен, погибает: его закалывает мечом сам Филипп — «кто иной посмел бы обабить свой клинок царской кровью?..» Филипп подчиняет себе соседний Энир — и нападает на Италию, которую покоряет и усмиряет в течение двух лет, после чего выступает на Персию. Малая Азия сдается без боя, македоняне выходят к Евфрату; между тем против персов восстает Египет, и Филипп заручается поддержкой нового фараона. Мало того — и финикийцы признают македонского царя; в результате Персия оказывается отрезанной от моря.

Филипп знает меру: когда персидский царь (в версии Тойнби — не Дарий, но Артаксеркс III, тоже счастливо избежавший гибели) предлагает перемирие, македонянин соглашается; граница пролегает по Евфрату, за Филиппом остается Малая Азия, а Египет и Финикия становятся независимыми, точнее — экономическими союзниками македонской державы. Схожее соглашение достигнуто и с Карфагеном: остров Сицилия, на который давно засматривались греки, переходит к Филиппу, а Сардиния остается в руках карфагенян.

Итак, если не считать самого Карфагена и карфагенских колоний в Африке и Иберии, вся береговая линия Средиземного моря находится теперь под явным или опосредованным контролем македонян. Филипп, ярый приверженец всего греческого, превращает захваченные азиатские города в полисы, образовывает конфедерации городов-государств, перемещает целые народы, избавляясь от недовольных и одновременно заселяя отдаленные земли. Его империя есть не что иное, как федерация, выросшая из Коринфского союза и сохранившая основные принципы эллинского мироустройства.

В этой красивой версии присутствует спорный момент: слишком уж легко уступает Александр, слишком легко Филипп обуздывает своего непокорного и весьма амбициозного сына. Рискнем предположить, что разлад в македонских «верхах» мог — и должен был — завершиться иначе.

Локус: Балканский полуостров.

Время: 301–221 гг. до н. э.

Около полутора тысяч лет (если принять за исходную дату 1900 г. до н. э. — время вторжения на Балканский полуостров греческих племен) расположенная на периферии эллинского мира Македония «дремала», накапливала пассионарный заряд; мало-помалу она втягивалась в греческие дела, сохраняя при этом патриархальные устои, изжитые греками еще в период Великой колонизации (VIII–VI вв. до н. э.). Географическая близость к Элладе, щедро оделявшей своей пассионарностью окрестные земли (по гипотезе Л.Н. Гумилева пассионарный взрыв VIII в. до н. э. произошел по оси Британия — Индия через Северную Италию, Грецию, Малую Азию и Двуречье[164]), спровоцировала «пробуждение» македонского этноса и интегрирование последнего в эллинский суперэтнос: это случилось приблизительно в середине V века до н. э. — именно к этому периоду относятся первые упоминания о македонянах у античных авторов. А столетие спустя македонский этнос вступил в ту фазу этногенеза, которую Гумилев называет акматической, или фазой перегрева[165], причем эта фаза совпала по времени с вступлением эллинского суперэтноса, в значительной мере растратившего свой запас пассионарности в колонизациях и греко-персидских войнах, в фазу надлома; естественно, что более молодой и более энергичный (энергоемкий) этнос потеснил «учителей» и занял освободившуюся нишу, подтверждением чему стали победы Филиппа Македонского, который присоединил Элладу к Македонии. Сын Филиппа Александр, позднее прозванный Великим, «оседлал» пассионарную волну и раздвинул границы Македонии до Инда на востоке, до Аравийского залива на юге и до Египта на западе. В походах Александра, уничтожившего Персидское царство и покорившего две трети Ойкумены, македоняне удивительно быстро израсходовали накопленный заряд пассионарности; смерть Великого в истории македонского этноса пришлась на переход от фазы перегрева к фазе надлома. Эта фаза растянулась на сто с лишним лет и вобрала в себя войны диадохов, потерю главенствующего положения, которое Македония «по инерции» занимала в восприятии соседних народов, и как результат превращение принцессы обратно в Золушку: империя Александра распалась на соперничающие между собой сатрапии, причем «фокус притяжения» переместился на азиатское побережье Средиземного моря, и Македония вновь оказалась на периферии, если не сказать — на задворках Ойкумены…

Пока диадохи оспаривали друг у друга владычество над Малой Азией и финикийским побережьем, Македония тщетно старалась сохранить свое господство хотя бы в Греции. К 301 г. до н. э., когда состоялась битва при Ипсе и погиб Антигон, бывший македонский сатрап, а ныне царь Кассандр владел только собственно Македонией в границах царства Филиппа и Фессалией; по договору между победителями Антигона он присоединил к своим владениям Эпир и несколько приграничных греческих городов. Царство Кассандра было самым маленьким из всех эллинистических монархий, и Кассандр наверняка предполагал раздвинуть его рубежи — в первую очередь, за счет греческих и, быть может, фракийских земель, но этим планам не суждено было осуществиться: в 297 г. Кассандр умер.

Как часто бывает, смерть того, кто правил долго и к кому успели привыкнуть и приспособиться[166], породила в стране хаос. Двое сыновей Кассандра, Антинатр и Александр, затеяли распрю, выясняя, кто из них более достоин унаследовать престол; в эту распрю не преминул вмешаться Деметрий Полиоркет, который после поражения при Ипсе осел в Греции, захватил Афины и Пелопоннес и уже давно присматривался к Македонии, «вотчине владык мира». Александра он предательски убил, Антипатра вынудил бежать под защиту Лисимаха и в 294 г. был провозглашен царем Македонии; с него началась царская династия Антигонидов, правившая в Македонии до 168 г.

После Македонии Деметрий «положил глаз» на Фракию, царь которой Лисимах был поглощен войной с придунайскими гетами и даже некоторое время находился у них в плену, однако благополучное возвращение Лисимаха из плена вынудило Деметрия отказаться от своих намерений, тем более что у него внезапно появился соперник, претендовавший на македонский трон, — Пирр, царь Эпира. Еще недавно Пирр считался союзником Деметрия, однако, снедаемый честолюбием, не захотел удовлетвориться жребием правителя одной-единственной области. Он изгнал гарнизоны Деметрия из ряда эллинских полисов и вторгся в Фессалию, а затем и в саму Македонию, но затем был побежден в битве, состоявшейся недалеко от Пеллы, и заключил с Деметрием мирный договор, по которому обязался не злоумышлять против Деметрия.

Впрочем, Пирр очень быстро нарушил это условие (вообще создается впечатление, что в ту эпоху договоры заключались только для того, чтобы немедленно их дезавуировать). В 289 г. Деметрий начал подготовку к выступлению в Азию, вознамерившись восстановить в прежних границах державу своего отца Антигона; у него было 90 000 пехоты и 12 000 конницы, а на греческих и македонских верфях строился флот в 500 кораблей. Приготовления Деметрия не могли пройти незамеченными; Лисимах, Селевк и Птолемей, на земли которых претендовал Деметрий, заключили «тройственный союз» и привлекли на свою сторону Пирра. Флот Птолемея начал блокаду греческого побережья, из Фракии в Македонию вторгся Лисимах, а из Фессалии — Пирр. Попытавшись дать последнему бой, Деметрий лишился армии: его воины перешли к Пирру[167]; вынужденный бежать, Деметрий оставил правителем Македонии и Греции своего сына Антигона, а сам укрылся в Малой Азии, где и умер в 283 г.[168]

Македонию поделили между собой победители — Пирр и Лисимах, который присоединил к своему царству земли до реки Нест. Большей же частью Македонии завладел Пирр, но он процарствовал недолго, не больше года, и был вытеснен из Македонии Лисимахом, который, по словам Павсания, «в решительном сражении победил Антигона, сына Деметрия, и даже самого Пирра и завладел Македонией, заставив Пирра вернуться в Эпир»; это произошло в 285 г., победу над Антигоном и Пирром Лисимах одержал при Эдессе. По заключенному после битвы договору Пирр отказывался от Македонии и удалялся в Эпир, Антигон терял Фессалию, кроме города Деметриада, но сохранял те греческие города, где стояли его гарнизоны, а Лисимах полностью присоединял Македонию к своим владениям.

Но и он не удержался на македонском престоле (в стремительном чередовании правителей Македонии в «смутные времена» впору заподозрить вмешательство высших сил). В 283 г. Лисимах получил известие о том, что его наместник и казначей в Пергаме Филетэр отложился и объявил себя подданным Селевка[169]. Двинувшись в Малую Азию, чтобы покарать отступника; Лисимах столкнулся у фригийского города Курупедион с Селевком и был наголову разбит: из его армии уцелели лишь немногие, погиб и сам царь. После смерти Лисимаха македонскую корону примерил Селевк, однако вступить во владение «Александровой землей» он не успел — при переходе через Геллеспонт его убил Птолемей Керавн[170], старшин сын Птолемея Сотера. Отец лишил Керавна права престолонаследия в пользу младшего сына Птолемея Филадельфа; Керавн примкнул сначала к Лисимаху, затем к Селевку и некоторое время сопровождал его в походах, а когда увидел возможность «приобрести» собственную территорию, то не колеблясь убил своего покровителя и в 281 (280?) г., устранив сыновей Лисимаха, воссел на трон в Пелле. В число его владений вошли Македония и Фракия; когда сын Деметрия Антигон попытался сместить «узурпатора», Керавн разгромил его в морском сражении.

Македония и Греция.

Именно Керавну первым из эпигонов довелось принять удар кельтских племен, в начале III в. до н. э. хлынувших из придунайских областей на Балканский полуостров и в Малую Азию. Кельты закрепились во Фракии, где позднее (278 г.) возникло Тилийское царство. Они также вторглись в Иллирию и в Македонию, и в 279 г. Керавн был побежден в сражении с отрядом некоего Болгия и убит. Ему наследовал его сын Мелеагр, не продержавшийся у власти и трех месяцев: чтобы унять недовольство подданных, которые не желали терпеть «самозванца», он уступил престол Антипатру, племяннику Кассандра, а последнего сверг македонский стратег Сосфен, который вдобавок успешными боевыми действиями вынудил уйти из Македонии кельтов. Правда, год спустя кельты возвратились: из Фракии они двинулись через Македонию напрямую в Элладу — и потерпели поражение у Фермопильского прохода[171]; затем вторглись в Фокиду и осадили Дельфы, но были разбиты этолянами и отступили обратно в Иллирию и Фракию. В том же году умер Сосфен, и освободившийся от многочисленных претендентов престол занял в 276 г. Антигон, сын Деметрия, разгромивший отступающих кельтов при Лисимахии. Чтобы воцариться в Македонии, ему пришлось заключить союз с этолянами и нанять в свою армию отряд кельтов численностью до 9000 человек[172].

С этим царем, известным под прозвищем Антигон Гонат, то есть «из [города] Тонны», в Македонию вернулась династия Антигонидов — вернулась, чтобы почти беспрерывно управлять страной вплоть до римского завоевания.

В том отчаянном положении, в котором очутилась Македония, оскудевшая людьми и казной, Антигон Гонат был для нее, пожалуй, идеальным правителем. В нем словно воскресли и слились в единое целое его прадед Антипатр и дед Антигон Одноглазый, оба умевшие выжидать и добиваться поставленной цели, — и хитроумнейший из Аргеадов Филипп Македонский. Вдобавок к нему в той же степени, что и к римлянину Марку Аврелию, применимо выражение «философ на троне»: он был приверженцем стоической философии и руководствовался ее принципами в политике. Не кто иной, как Антигон Гонат спас Македонию от гибели, более того — сумел сделать так, что к ее голосу вновь стали прислушиваться.

Царствование Гоната началось с попыток уладить греческие дела — прежде всего в Пелопоннесе, где около 280 года сложилось независимое федеративное образование, со временем названное Ахейским союзом[173]. Но эти попытки пришлось отложить, поскольку стало известно, что в Элладу вернулся из Италии Пирр[174], который намерен завоевать себе здесь то, что не смог захватить на Апеннинах, и уже навербовал войско из кельтов. Гонат двинулся навстречу Пирру с армией, основу которой также составляли кельтские наемники. Первое столкновение закончилось победой Пирра, и Антигон был вынужден укрыться в Фессалонике на побережье Фермского залива, уступив противнику Фессалию, верхнюю Македонию и древнюю македонскую столицу Эги Одессу). Навербовав новых наемников, Гонат предпринял было «партизанский рейд» в Эпир, но снова был разбит — на сей раз сыном Пирра Птолемеем — и вновь бежал на побережье, где и затаился в ожидании своего часа. Это час настал в 272 г., когда Пирр, подстрекаемый спартанским изгнанником Клеонимом, решил раздвинуть пределы своих владений и двинулся в Пелопоннес, имея при себе 25 000 пехотинцев, 2000 всадников и 25 слонов; высадившись в Пелопоннесе, он объявил послам греческих городов, что пришел освободить их от Антигона (притом, что Антигону в то время подчинялись разве что Трезен, Коринф и некоторые города Аркадии). Узнав о выступлении Пирра, Гонат завладел Македонией, которой в отсутствие Пирра управлял его второй сын Александр, и последовал за своим противником в Пелопоннес; «он предвидел, что Пирр, одолев Спарту и Пелопоннес, снова нападет на Македонию, так что ему надлежало спасать свое царство в Пелопоннесе» (Дройзен).

Между тем Пирр осадил Спарту и рассчитывал на скорую победу, однако вести о походе Антигона заставили его отступить к Аргосу — иначе он рисковал очутиться в «клещах» между Антигоном, защитниками города и спешившим на выручку Спарте царем Ареем. В битве при Аргосе в конце 272 г. Пирр был убит — по легенде, ему в голову угодил кирпич, брошенный некой старушкой; жители Аргоса утверждали, что облик этой старушки приняла покровительница города богиня Деметра.

Одержав победу над Пирром, Антигон постарался укрепить свое влияние в Пелопоннесе через установление в полисах лояльной к македонянам тирании. Гарнизоны в пелопоннесских городах не оставляли, если не считать Трезена, Мантинеи и Коринфа; впрочем, цитадель последнего Акрокоринф, расположенная на одноименной горе над городом, обеспечивала тому, кто ею овладел, фактическое господство над Пелопоннесом.

На остальной территории Греции гарнизоны Антигона стояли в Халкиде и Деметриаде; Гонат предпочитал управлять греками не через военное присутствие, а через дружественных тиранов. Кельты присмирели; этоляне, давние враги Македонии, тоже не стремились к обострению ситуации[175]; казалось, в Элладе наконец-то установился мир.

Иллюзия пала с началом в 265 г. «Хремонидовой войны» — по имени афинянина Хремонида, который, будучи советником Птолемея Филадельфа, предпринял попытку освободить родной город от македонского владычества. До этой поры Египет практически не вмешивался в греческие дела, однако возрастающее могущество Антигона не могло не тревожить Птолемея: ведь уже теперь македонский флот, усиленный пиратами, господствовал в Эгейском море и препятствовал египетской торговле. Номинально войну начали Афины, к которым позднее присоединилась Спарта; фактически же это была война Египта против Македонии.

Когда Афины объявили о своей независимости, Антигон поспешил в Аттику и приступил к осаде города. Тем временем стало известно, что из Александрии вышел египетский флот и что против македонян восстали Спарта и другие города Пелопоннеса. Кроме того, пришли вести из Македонии: в ее пределы вторгся сын Пирра, молосский царь Александр. Эта весть заставила Антигона устремиться в Македонию, оставив под Афинами гарнизон для продолжения осады. Его помощь не понадобилась: брат Гоната Деметрий Красивый победил Александра и отобрал у сына Пирра верхние области Македонии, которыми тот продолжал владеть, и Фессалию. Антигон вернулся к Афинам — и узнал, что от пего отложился племянник, управлявший Коринфом и Халкидой, и что с потерей последней он оказался отрезанным от Греции и мог сообщаться с ней лишь по морю. Мало того, разведка донесла, что к египетскому флоту, стоящему под Афинами, идет подкрепление из Александрии.

И тогда Антигон совершил ход, достойный Филиппа: он, что называется, сыграл па опережение, не позволил врагам объединиться и дал бой новому египетскому флоту у «входа» в Эгейское море, в окрестностях острова Кос. Победа принесла ему полное господство над Эгейским морем; кроме того, он завладел Кикладами и побережьем Карии, вернул отпавшую Эвбею, в сражении под Коринфом одолел спартанского царя Арея (город, правда, взять не удалось); наконец, в 263 г. Антигон захватил Афины. В городе встал македонский гарнизон, то же произошло в соседних полисах — Мегаре, Эпидавре, Трезене; в Афинах гарнизон простоял до 255 г. и был выведен лишь тогда, когда Антигон убедился в прочности своего положения.

Таковы были успехи Антигона Гоната во внутренней политике. Что же касается политики внешней, то есть взаимоотношений Македонии с двумя крупнейшими эллинистическими царствами, Египтом Птолемеев и царством Селевкидов, тут тоже все обстояло более или менее благополучно. С Антиохом, сыном Селевка, Антигона связывали родственные узы: он был женат па сестре Антиоха Филе; к тому же Антиох был слишком поглощен собственными проблемами, чтобы претендовать на македонский престол (впрочем, в конце 260 годов Селевкиды, уже при Антиохе II, присоединили к своим владениям Фракию до македонских рубежей). Птолемей, как уже упоминалось, не раз и не два пытался закрепиться в Греции, однако не сумел этого сделать. Вдобавок Антигон предпринял ловкий политический маневр: он женил своего брата Деметрия Красивого на дочери правителя Кирены. Придя к власти, Деметрий разорвал союз Кирены с Египтом[176]; это был неожиданный и тяжелейший удар в спину Птолемею. Если вспомнить о египетских происках в Греции, это был достойный ответ Антигона.

На некоторое время Македония оказалась предоставлена себе самой, что позволило укрепить экономическое положение царства и пополнить казну. А затем грянула очередная, третья по счету, Сирийская война между Лагидами и Селевкидами, и отзвуки этой войны затронули Македонию. Разгром Селевкидов и проникновение Египта во Фракию представляли явную угрозу Антигону; помимо того, Египет через «своих людей» в Ахейском союзе — в первую очередь через Арата Сикионского — пытался ослабить позиции Македонии в Пелопоннесе. В 245 г. египетский и македонский флоты сошлись у острова Андрос, и на сей раз победу одержал Птолемей, что позволило ему вновь присоединить к Египту Киклады; а два года спустя Арат военной хитростью овладел Коринфом, который Антигон только-только возвратил себе, заключив мир со вдовой своего племянника Александра. Любопытная деталь: после взятия Коринфа синедрион Ахейского союза по предложению Арата назначил царя Птолемея своим стратегом-автократором; этот политический ход должен был продемонстрировать Антигону, с каким противником в действительности он имеет дело.

Антигон принял ответные меры: он заключил соглашение с этолянами против Ахейского союза и вернул в Спарту изгнанного оттуда царя Леонида[177], благодаря чему восстановил свое влияние на Пелопоннесе. Вскоре между Ахейским союзом и Македонией был заключен мирный договор, фиксировавший statusquo.

В 239 г. Антигон Гонат умер — «как раз в то время, когда настало всеобщее спокойствие на Востоке и на Западе» (Дройзен). Ему наследовал его сын Деметрий Этолик, которому уже в начале своего правления пришлось вести затяжную войну с варварами-дарданцами. Из-за этой войны македонский царь практически не обращал внимания на Грецию, где то мирились, то вновь противостояли друг другу Ахейский и Этолийский союзы; он не попытался помешать отпадению от Македонии Эпира, свергшего царскую власть и объявившего себя республикой; даже боевые действия против этолян и ахейцев, вторгшихся в Фессалию, Деметрий поручил своему полководцу Вифиду. Сам же он совершил только короткий поход в Беотию, после которого к Македонии присоединились эта область и Фокида с Локридой; в остальных городах Эллады он, по примеру своего отца, содействовал установлению дружественных тирании. После этого «марш-броска» Деметрий вновь возвратился на северные рубежи Македонии и продолжил войну с дарданцами; в 229 г. он потерпел поражение и был убит[178]. Дарданцы вторглись в Македонию, от последней отделились Фессалия и Беотия, города Пелопоннеса один за другим свергали тиранию и присоединялись к Ахейскому союзу. Наследником престола объявили шестилетнего Филиппа, сына Деметрия, а регентом назначили сына Деметрия Красивого — Антигона Досона («Желающего дать, но не дающего»).

Первым шагом Антигона было восстановление границ Македонии. Он победил этолян, вновь покорил значительную часть Фессалии, а вслед за этим политическими уступками добился того, что этоляне разорвали союз с ахейцами. Далее Антигон прибегнул к «стратегии непрямых действий»: решив нанести удар по Ахейскому союзу, он предпочел напасть на того, кто стоял за спиной ахейцев, — на Египет. Разумеется, о высадке десанта в Александрии речь не шла; Антигон вторгся в Малую Азию и захватил важное в стратегическом отношении побережье Карии. Теперь он мог торговаться с Египтом — например, предложить Птолемею Эвергету Карию в обмен на невмешательство в греческие дела.

Укрепившись в Малой Азии, Антигон вернулся в Европу и стал готовиться к войне с Ахейским союзом. Между тем в Пелопоннесе спартанский царь Клеомен[179], наследовавший македонскому ставленнику Леониду, объявил ахейцам войну и в 227 г. захватил городок Белмина, который принадлежал к союзной области Мегалополя. В ответ Ахейский союз начал боевые действия против Спарты.

Война ахейцев с Клеоменом складывалась в пользу последнего: в течение трех лет он подчинил себе едва ли не весь Пелопоннес. И тогда стратег Ахейского союза Арат Сикиопский обратился за помощью к… Антигону Досону, уповая на нежелание македонского правителя терпеть рядом с собой сильного противника, каким обещал стать Клеомен.

Интересы обеих сторон совпали, Антигон ответил согласием, но не торопился вводить войско в Грецию. Тем временем Клеомен в 224 г. в битве при Гекатомбее разгромил ахейцев, и это заставило Арата вновь обратиться к Антигону. Досон подтвердил свое согласие, однако потребовал «за содействие» Акрокоринф. На это Арат не мог согласиться, памятуя, что владеть Аркокоринфом значит владеть Пелопоннесом, и переговоры прервались. А Клеомен продолжал «победный марш» но полуострову, города присоединялись к нему одни за другим, наконец он вошел в Коринф и осадил цитадель. Это событие дало Арату повод согласиться на условие Досона, и македонский регент с 20 000 пехотинцев и 1400 всадниками летом 223 г. высадился в окрестностях Мегар (по суше он пройти не мог, так как этоляне отказались пропустить его к Фермопилам).

За несколько месяцев Антигон овладел Акрокоринфом, Аргосом и другими пелопоннесскими городами, а синедрион Ахейского союза признал его стратегом-автократором с неограниченными полномочиями; вдобавок была учреждена общеэллинская симмахия под началом Антигона. Весной 222 г. Антигон покорил Тегею, Орхомен и Мантинею, причем жителей последней частично казнил, а частично продал в рабство, сам же город отдал на разграбление (за то, что Мантинея дважды отделялась от Ахейского союза); после этого он распустил армию, чтобы солдаты могли отдохнуть, оставив при себе только наемников. Пока македоняне отдыхали, Клеомен успел взять Мегалополь. Антигон же вновь прибегнул к дипломатии: он завязал переговоры с Птолемеем Эвергетом и уговорил того отказаться от «субсидирования» Клеомена — видимо предложив, со своей стороны, поступиться Карией.

Когда Клеомену сообщили, что Птолемей раздумал ему помогать, стало ясно — надо затевать сражение с врагом, пока весть о малодушии союзника еще не распространилась в войске и наемники не разбежались. И весной 221 г. противники сошлись у крепости Селассия на берегу реки Эпонт. Армия Клеомена насчитывала 20 000 человек, из них 6000 наемников; у Антигона было 10 000 македонян-фалангитов, 300 пельтастов, 10 000 прочих пехотинцев и 1500 всадников. Сражение начал Антигон: по его приказу иллирийские всадники правого крыла атаковали левый фланг спартанцев — и едва не повторили ошибку Деметрия Полиоркета в битве при Ипсе: они настолько оторвались от пехоты, что между подразделениями союзной армии возникла брешь, в которую и двинулась спартанские пельтасты. Положение исправил грек Филопемен[180] со своей конницей, напавший на середину боевого построения спартанцев. Тем временем иллирийские всадники сбросили противника с укрепленных высот и вскоре совершенно разгромили спартанский левый фланг. Когда стало ясно, что спартанцы уступают, Клеомен двинул в бой фалангу. Антигон немедля выдвинул свою, которая построилась на двойную глубину и массированным ударом прорвала спартанский строй.

Ахейский союз.

Как пишет Полибий, «все войско [спартанцев. — К.К.] бежало в беспорядке и было истребляемо, только Клеомен в сопровождении нескольких конных воинов возвратился невредимым в Спарту»[181]. Потери спартанцев составили, по словам Плутарха, 16 000 человек, уцелели лишь 200 спартиагов и 4000 наемников.

Антигон занял Спарту, отменил все постановления Клеомена и восстановил олигархию, кроме того, в Спарте упразднили царскую власть и принудили город вступить в панэллинскую симмахию, учрежденную в 223 г. Находясь в Спарте, регент узнал о вторжении в Македонию соседей-иллирийцев (возможно, «с подачи» римлян, завладевших к тому времени частью Иллирии и не скрывавших намерений и дальше расширять завоеванную территорию); он оставил в Пелопоннесе своего племянника Филиппа, сына Деметрия Этолика, и поручил тому, как можно лучше изучить греков и сблизиться с союзниками, в особенности с Аратом, а сам поспешил в Македонию. Он разбил иллирийцев — и умер несколько недель спустя от сильного внутреннего кровотечения, вызванного, как полагает Полибий, тем, что «во время битвы надрывался в громких криках и воззваниях к войску и получил кровохарканье». Царем Македонии в 221 г. был провозглашен семнадцати летний Филипп, с именем которого связана последняя героическая страница в македонской истории.

Этолийский союз.

«Счастье царя александризует» — эти слова спартанского льстеца, обращенные к Антигону Досону, ставящие последнего вровень с Александром Великим, как нельзя лучше описывают сделанное Антигоном для Македонии. До Досона сравнения с Александром удостаивались разве что Деметрий Полиоркет и Пирр, в первую очередь благодаря своим ратным талантам, нелюбви народа к их противникам и тоске по былому величию и «доброму царю»; однако ни Деметрий, ни Пирр ничего не предприняли для обустройства жизни своих подданных. Досон же не только много и успешно воевал; он вернул македонянам то, о чем они уже стали забывать, — уверенность в собственных силах, если не сказать — превосходстве, фактическое владычество над Элладой и место в ряду крупнейших и могущественнейших эллинистических государств.

Все предыдущие македонские правители «смутных времен», от Антипатра до Деметрия Красивого, были поглощены сохранением Македонии как государственного образования — отражали внешних врагов, подавляли мятежи врагов внутренних, словом, правили через военные действия, чего, безусловно, требовала ситуация, но что ни в коей мере не способствовало возрождению страны. Досон, в определенной мере благодаря своим предшественникам, первым получил возможность — и блистательно ее использовал — приступить к налаживанию мирной жизни. И добился этого не столько военными походами, сколько искусной дипломатией, чем напомнил даже не Александра, а его отца Филиппа. В переговорах он уступал, чтобы приобрести: вторжением в Карию завладел территорией, желанной для Птолемеев, и впоследствии «обменял» ее на невмешательство последних в дела Эллады; потерял влияние на Пелопоннесе, но с лихвой возместил потерю, «выторговав» у Ахейского союза Акрокоринф; и общеэллинский союзный договор, заключенный в годы правления Досона, был уступкой ради достижения иной, более высокой цели: Антигон формально поступился главенствующим положением Македонии, закрепленным в Коринфском договоре 337 г., и этим сумел разрушить у греков «образ врага». С той поры большинство эллинов — за исключением Этолийского союза и Афин — воспринимало Македонию как равноправного члена федеративного государства, как собственно эллинское — а отнюдь не варварское, стремящееся к господству над «истинными эллинами» — образование. Договор 223 г. закрепил за Македонией статус северного форпоста греческой цивилизации — статус, обретенный в сражениях с фракийцами и иллирийцами, кельтами и египтянами; статус, который еще предстояло подтвердить в столкновениях с римлянами. Досон-политик избавил Македонию от роли «цепного пса» и тем самым изрядно укрепил македонское влияние в Греции. Македония объединила Элладу; отныне македоняне и эллины стали, по крайней мере политически, единым целым.

Что касается общего положения дел к исходу III века до н. э., «средиземноморскую Ойкумену» окончательно поделили между собой три крупнейших эллинистических монархии — Египет, царство Селевкидов и греко-македонский союз. Египет владел Кипром и Келесирией, а также фракийским побережьем и рядом городов на побережье Ионии; Селевкиды, утратившие было в ходе Сирийских войн (266–217) значительные территории в Азии, с воцарением Антиоха III, праправнука Селевка Никатора («Победоносного»), существенно поправили свой «территориальный запас»; Македония фактически владела Грецией и контролировала бассейн Эгейского моря. Впрочем, времена единовластия трех колоссов подходили к концу: стали возникать молодые государства — Пергам, Понтийское и Бактрийское царства, — которые, хоть и небольшие по размерам, все настойчивее вмешивались в большую политику. А самое главное — приблизительно с середины III столетия в дела Восточного Средиземноморья начала вмешиваться сила, которую до той поры не принимали всерьез. Речь о Римской республике, вытеснившей эллинов из Италии и Великой Греции и проникавшей исподволь в эллинистические пределы.

Рим сумел достичь того, что не удалось Александру; в отличие от Македонии, где имперская идеология так и не прижилась, Рим вырос на этой идеологии — если слегка перефразировать известное выражение, впитал ее с молоком Капитолийской волчицы. Македоняне, выпестованные греками, пожертвовали своей империей во имя полисной утопии. Рим оказался сильнее, упорнее — и прагматичнее, что и обеспечило ему в итоге победу: ведь там, где пасуют доблесть и стремление к славе, или, по-гречески, аретэ и потос, неизменно торжествует ratio.

Эллинистические государства.

Противопоставление Рима Александровой Македонии (именно Александровой, поскольку Александр уже в античности стал знаковой фигурой, с деяниями которого сопоставлялись поступки других людей) занимало историков с давних времен. Это противопоставление проводили (упомянем лишь наиболее известные имена) Полибий и Плутарх, Тит Ливий и Тацит[182]; а в середине XX столетия Александра Македонского столкнул с Римом английский историк Арнольд Тойнби.

Он предложил альтернативную версию мировой истории: Александр не умер в 323 г., успешно справившись с болезнью (или ядом), и продолжил покорение Ойкумены, на сей раз — в западном направлении[183]. Первым шагом стал морской поход вокруг Аравии, затем состоялось дипломатическое присоединение Сицилии, которую избрали плацдармом для вторжения в Карфаген; после разрушения Утики царь вернулся в Грецию и приступил к подготовке десанта на Апеннинский полуостров. Трезвомыслящий Рим быстро осознал невыгоды своего положения и предпочел войне вхождение в состав греко-македонской империи на правах союзника — и наместника Александра в Италии. Дальше были завоевание Индии, переход через Тянь-Шань и вторжение в Китай…

В этой цепочке событий наиболее уязвимое звено — скорое согласие Рима на второстепенную роль в Италии, согласие, никак не вытекающее из логики происходившего в Текущей Реальности.

Ни набиравшая силу Римская республика, ни государство Александра на исходе IV столетия до нашей эры толком не знали друг о друге[184]. Римляне сталкивались разве что с эллинами Великой Греции и лишь смутно подозревали существование Греции иной; Александр, поглощенный покорением и «переформатированием» Азии, также представлял себе Средиземноморье западнее и севернее Карфагена исключительно на уровне слухов. Поэтому, допуская, что контакт империи Александра с Римом все же рано или поздно состоялся бы, рискнем предположить — он проходил бы по иному сценарию. Итак…

Географические представления Александра перед смертью и маршруты его неосуществленных походов.

Год 323 стал для империи годом великих потрясений: реформа армии, сопровождавшаяся мятежами македонских ветеранов; смерть Гефестиона и общегосударственный траур; наконец, тяжелая болезнь Александра, едва не закончившаяся катастрофой (а ведь поговаривали еще, что хворь свалила царя неспроста, что его пытались отравить). По — мятежи подавили, Гефестиону воздали посмертные почести как герою, а царь — хвала богам! — поправился и повел свою армию в новый поход. Сперва он с флотом под командой Неарха обошел вокруг Аравии, основал в Бахрейне Александрию Аравийскую — главный порт империи на Эритрейском море — и покорил местные племена. Затем, с реорганизованной армией и со «средиземноморским» флотом, построенным на вервях Финикии и Кипра, выступил против Карфагена.

Карта завоевания Римом Италии.

Советники, прежде всего осторожный Птолемей, предлагали начать завоевание Карфагена с Сицилии, где греки издавна соперничали с карфагенянами. Однако Александр рассудил иначе: он новел войско прямо на Карфаген — вот только, наученный горьким опытом перехода через Гедросию, позаботился взять с собой питьевой воды. На то, чтобы достичь Карфагена, армии потребовалось три недели; против одновременного нападения с моря и с суши город не устоял и был взят и разрушен, подобно Тиру.

В захваченном Карфагене Александр впервые получил достоверные сведения о Риме — от перебежчика-грека. Эти сведения показались ему заслуживающими внимания, и он, дав войску короткую передышку, приказал готовиться к переправе на Сицилию.

Остров встретил Александра как освободителя. Карфагенские крепости одна за другой сдавались македонянам. Сицилийцы сообщили новые сведения о Риме, притязавшем, похоже, на единоличное владение Италией. Не теряя времени, Александр переправился через Мессенский пролив, подчинил племена бруттиев и луканов и вступил на «территорию римских интересов». Первое столкновение близ Неаполя завершилось сокрушительным разгромом «погранзаставы» римлян, причем Александру даже не понадобилось вводить в бой фалангу — исход боя решили слоны.

Не встречая сопротивления, Александр дошел до Таррацины (флот, которым командовал Птолемей, поддерживал армию с моря и проводил разведку); он заключил союз с самнитами, против которых в ту пору как раз воевали римляне. У Таррацины македонян встретило римское войско под началом консула Квинта Публилия Филона; второй консул, Луций Корнелий Лентул, продолжал воевать с самнитами. К той поре римская военная организация уже эволюционировала от классической фаланги к легиону, который строился в три линии; средняя и передняя линии, основная ударная сила легиона, делились на манипулы — тактические единицы, отличавшиеся в бою повышенной по сравнению с лохами фаланги маневренностью. Именно непривычное для македонян построение легиона и превосходство метательных копий (пилумов) и обоюдоострых мечей над сариссами решили исход битвы при Таррацине: Александру не помогли даже слоны — римляне разомкнули ряды и пропустили животных к третьей линии, где слонов приняли на копья воины-ветераны (триарии).

Сицилия.

На две трети составленная из азиатских воинов, фаланга обратилась в бегство, азиатская конница также рассыпалась. Строй сохранили только гетайры, которыми предводительствовал сам Александр. Не помог и флот, неожиданно атакованный многочисленными пиратскими кораблями.

Александр был вынужден заключить перемирие, по которому обязался не нарушать границы римских владений. Он отступил на Сицилию, рассчитывая пополнить армию и вновь возвратиться в Италию, однако поражение при Таррацине обернулось для него удручающими последствиями. Сицилия восстала; во главе мятежа стоял сиракузянин Агафокл, исключительно талантливый и честолюбивый молодой военачальник. Вместо того чтобы пополнять армию, Александру пришлось взяться за усмирение Сицилии. При осаде Сиракуз он, как это уже было в Индии, первым взошел на крепостную стену — и вражеская стрела угодила ему в шею.

Так, побежденным, закончил свои дни македонский царь и правитель азиатской империи — и «многие говорили, что для славы Александра полезнее было бы ему умереть в расцвете сил — тогда, в Вавилоне» (Тойнби)…

Древние авторы предугадывали подобный исход столкновения македонян с римлянами. В частности, об этом писал Тит Ливий, и его рассуждения заслуживают того, чтобы привести их полностью.

«Ничто, кажется, не было мне так чуждо, когда я начал этот труд, как желание отступать от изложения событий по порядку и расцвечивать свое сочинение всевозможными отступлениями, чтобы доставить приятные развлечения читателю и дать отдых своей душе; но при одном упоминании о столь великом царе и полководце во мне вновь оживают те мысли, что втайне не раз волновали мой ум, и хочется представить себе, какой исход могла бы иметь для римского государства война с Александром.

Принято считать, что на войне все решает число воинов, их доблесть, искусство военачальников и судьба, которой подвластны все Дела человеческие, а дела войны всего более. Рассмотрев все это и по отдельности, и в совокупности, легко убедиться, что Александр, подобно другим царям и народам, тоже не смог бы сокрушить римскую мощь. Если начать со сравнения полководцев, то хотя я не отрицаю, конечно, что Александр был полководцем незаурядным, но ему, прежде всего, прибавило славы его положение единственного вождя и смерть в расцвете лет и на вершине успеха, когда не пришлось еще изведать превратностей судьбы. Не стану вспоминать других славных царей и полководцев, явивших миру великие примеры человеческих крушений, но что же, как не долголетие, ввергло в пучину несчастий Кира, до небес восхваляемого греками, а совсем еще недавно Помпея Великого?

Перечислять ли римских полководцев, не всех и не за все время, а тех только, с кем как с консулами или диктаторами пришлось бы сражаться Александру? Марк Валерий Корв, Гай Марций Рутул, Гай Сульпиций, Тит Манлий Торкват, Квинт Публилий Филон, Луций Папирий Курсор, Квинт Фабий Максим, два Деция, Луций Волумиий, Маний Курий! А если бы до войны с Римом Александр стал воевать с Карфагеном и переправился в Италию в более зрелом возрасте, то и после тех также были мужи великие. Любой из них был наделен таким же мужеством и умом, как и Александр, а воинские навыки римлян со времен основания Города передавались из поколения в поколение и успели уже принять вид науки, построенной на твердых правилах. Так вели войны цари, так вели их потом изгнавшие царей Юнии и Валерии, а еще позже — Фабии, Квинкции, Корнелии, так вел их и Фурий Камилл — старец, которого в юности знали те, кому пришлось бы сражаться с Александром. А Манлий Торкват или Валерий Корв, стяжавшие славу ратоборцев прежде славы полководцев, разве уступили бы они на поле брани бойцовской доблести Александра, ведь и она немало прибавила к его славе? Уступили бы ему Деции, обрекшие себя преисподней, бросаясь на врага? Уступил бы Папирий Курсор — муж несравненной мощи и тела и духа?! И могла ли проницательность одного юноши превзойти мудрость не какого-то одного мужа, по того самого сената, чей истинный образ постиг лишь один — тот кто сказал, что римский сенат состоит из царей?! А может быть, в том заключалась опасность, что Александр искусней любого из названных мною и место для лагеря выберет, и обеспечит бесперебойный подвоз продовольствия, и обезопасит себя от засад, и улучит удобное время для битвы, и сумеет выстроить войска и подкрепить их резервами? Но нет, ему пришлось бы признать, что тут перед ним не Дарий! Это Дария, тащившего за собою толпы женщин и евнухов, отягощенного грузом пурпура и золота в доказательство своего благоденствия, Александр мог захватить скорее даже как добычу, а не как врага, найдя в себе только смелость презреть все это его показное величие. А в Италии, когда бы выросли перед ним апулийские леса и луканские горы и предстали бы ему свежие следы несчастья его семьи там, где недавно погиб его дядя — эпирский царь Александр, ничто бы не напомнило ему тогда той Индии, по которой он прошел во главе хмельного и разгульного войска.

И мы говорим об Александре, еще не опьяненном счастьем, а ведь он менее всех был способен достойно нести бремя удачи. Если же, рассуждая о нем, иметь в виду удел последних лет его жизни и тот новый, с позволения сказать, образ мыслей, который он усвоил себе как победитель, то ясно, что в Италию он бы явился больше похожий на Дария, чем на Александра, и привел бы за собою войско, уже перерождавшееся, позабывшее Македонию и перенявшее персидские нравы. Горько, рассказывая о таком великом царе, вспоминать о кичливой перемене в его облачении, о требовании в знак почтения земных поклонов, непереносимых для македонян, даже когда они терпели поражения, а тем более, когда чувствовали себя победителями. А ужасные казни, убийства друзей на пирах и попойках, а тщеславная ложь о своем происхождении! Что, если пристрастие к вину росло бы в нем день ото дня, а приступы ярости делались бы все свирепей и неукротимей? И я ведь говорю лишь о том, в чем никто из писателей не сомневается! Можем ли мы не видеть в этом никакого ущерба достоинствам полководца?

Остается еще, однако, опасность, о которой любят твердить самые вздорные из греков, готовые из зависти к римской славе превозносить даже парфян, а именно что римский народ не устоял бы перед величием самого имени Александра (хотя, по-моему, римляне о нем тогда слыхом не слыхали) и что среди стольких благородных римлян не нашлось бы ни одного, кто бы свободно возвысил против него свой голос. И это притом, что в Афинах, государстве, сокрушенном силой македонского оружия, несмотря на зрелище еще дымящихся развалин соседних Фив, нашлись все же люди, посмевшие свободно высказываться против него, о чем так ясно свидетельствуют их дошедшие до нас речи!

Каким бы громадным ни казалось нам величие этого человека, оно остается величием всего лишь одного человека, которому чуть больше десяти лет сопутствовала удача. Когда не могут найти счастья, равного этому, затем что даже римский народ, хотя ни в одной из войн не был побежден, все же нередко, случалось, терпел поражения, а Александр не знал военной неудачи, то не хотят взять в толк того, что сравнивают подвиг человека, да еще молодого, с деяниями народа, воюющего уже четыре столетия. Когда в одном случае больше сменилось поколений, чем в другом — минуло лет, стоит ли удивляться, что на столь долгий срок пришлось больше превратностей судьбы, чем на какие-то тринадцать лет? Почему бы не сравнивать удачу одного человека с удачей другого и одного вождя — с другим? Я стольких могу назвать римских полководцев, которым в битве всегда сопутствовало счастье! В летописях, в списках магистратов можно найти целые страницы консулов и диктаторов, мужество и счастье которых ни разу не обмануло надежды римского народа. И они заслуживают большего восхищения, чем Александр или любой другой царь, еще и потому, что иные из них диктаторами были по десять или двадцать дней, а консулом никто не был дольше года; и потому еще, что народные трибуны мешали им производить набор, и на войну они, бывало, отправлялись с опозданием, и еще до срока их отзывали проводить выборы, и срок их полномочий истекал порою тогда, когда дело было в самом разгаре, и товарищи по должности, случалось, чинили им препятствия или наносили урон кто трусостью, а кто безрассудством, и войну они продолжали, получив в наследство неудачи предшественников, и войско им доставалось из новобранцев или плохо обученных военной службе. А цари, клянусь Геркулесом, не только свободны ото всех этих препон, но вольны распоряжаться и временем, и обстоятельствами, подчиняя все это своему замыслу и ни к чему не применяясь. Мы видим, стало быть, что непобедимый Александр воевал бы с непобедимыми полководцами и в этой игре они равно ставили бы на кон свою удачу, а может быть, и не равно, ибо над ними висела бы более страшная опасность: у македонян-то был один Александр, с которым не только могло случиться все, что угодно, но он еще и сам искал опасностей, тогда как римлян, равных Александру славой или величием подвигов, оказалось бы много, и каждый из них мог бы жить или умереть, повинуясь року, но не ставя под удар государство.

Осталось сравнить силы обеих сторон по численности и родам войск и источникам пополнения. Судя по переписям того времени, население Рима насчитывало двести пятьдесят тысяч человек. Таким образом, даже при измене всех союзников латинского племени, десять легионов давал набор из одних только жителей Рима[185]. В те годы нередко четыре или пять войск одновременно вели войны в Этрурии, в Умбрии (здесь заодно и с галлами), в Самнии и в Лукании. Кроме того, весь Лаций с сабинянами, вольсками и эквами, вся Кампания и часть Умбрии и Этрурии, а также пицены, марсы, пелигны, вестины и апулийцы вместе со всем побережьем Нижнего моря, населенным греками, — от Фурий и до Неаполя и Кум, а оттуда весь промежуток от Антия и Остии, — все эти земли оказались бы либо могучими союзниками Рима, либо его наголову разбитыми противниками. Сам Александр мог бы переправить в Италию не более тридцати тысяч македонских ветеранов и четыре тысячи всадников, в основном фессалийцев, ибо это была главная его сила. Прибавив к ним персов, индийцев и другие народы, он вел бы с собою скорее помеху, а не подмогу. Добавь к этому, что у римлян пополнение было дома, под рукой, а у Александра, ведущего войну в чужой земле, войско стало бы постепенно редеть, как то случилось впоследствии с Ганнибалом. Македоняне были вооружены круглым щитом и сариссой; у римлян щит был продолговатый, лучше защищающий тело, и дротик, с лету поражающий сильней, чем копье. Оба войска состояли из тяжеловооруженных и соблюдали ряды, но если фаланга македонян неповоротлива и однородна, то римский боевой порядок подвижен, ибо составлен из многих частей и может при необходимости без труда и разомкнуться, и снова сомкнуться. Да и кто мог сравниться с римским ратником в усердии, кто, как он, мог переносить лишения? Достаточно было Александру потерпеть одно поражение, и он проиграл бы всю войну. Но какая битва могла сломить римлян, не сокрушенных ни Кавдием, ни Каннами?[186] И будь даже начало похода успешным, все равно не раз бы пришлось Александру, вспоминая персов, индийцев и смирную Азию, признать, что до сих пор ему доводилось воевать с женщинами. Именно это, говорят, промолвил эпирский царь Александр, когда, смертельно раненный, сравнил поход этого юноши в Азию со жребием, выпавшим на его долю.

Право же, если вспомнить, что в Первой Пунической войне с пунийцами дрались на море двадцать четыре года, то ведь всей Александровой жизни едва ли, думаю, хватило б на одну только эту войну. И очень возможно, что пунийское и римское государства, связанные древними узами, при равной для них опасности совместно поднялись бы против общего врага, и тогда бы на Александра разом обрушилась война с двумя самыми могущественными державами — Карфагеном и Римом. Хотя и не под Александровым началом и не в пору расцвета македонской мощи, но все-таки в войнах с Антиохом, Филиппом и Персеем римляне узнали, что за противник македонянин, и не только ни разу не потерпели поражения в этих войнах, но и опасности такой для них не возникало.

Пусть речи не будут пристрастны, и забудем о войнах гражданских! Но когда же уступили мы пехоте? Когда было такое в открытом бою, когда — в равных с врагом условиях, а тем более в выгодном положенье? Конечно, конница и ее стрелы, непроходимые чащи и местность где нельзя добыть продовольствия, страшат тяжеловооруженных бойцов. Но они прогнали и прогонят вновь тысячи войск посильней, чем войско македонян и Александра, лишь бы оставалась неизменной преданность теперешнему миру и забота о согласии граждан».

АГИС.

Спартанский царь Ате III, правил в 338–331 до н. э., инициатор восстания против Александра Македонского в 333 г. Агису удалось склонить большинство пелопоннесских государств к отделению от Македонии, но в битве при Мегалополе он был побежден регентом Македонии Антипатром.

Аппиан. Римские войны. СПб., 1994. Содержание: Гражданские войны; Римская история; Митридатовы войны; Сирийские дела.

Аристотель. Политика. Афинская полития. М., 1997.

Арриан. Поход Александра. М., 1962.

Геродот. История в девяти книгах. Л., 1972.

Гомер. Илиада. Л., 1990.

Демосфен. Речи. В 3 т. М., 1994.

Еврипид. Трагедии. Т. I–II. М., 1999.

Иосиф Флавий. Иудейская война. Минск, 1991.

Исократ. Речи. — ВДИ. 1965. № 3, 4; 1966. № 1–4; 1967. № 1, 3–4; 1968. № 1–3.

Квинт Курций Руф. История Александра Македонского. С приложением сочинений Диодора, Юстина, Плутарха об Александре. М., 1993. В Приложении опубликованы: Диодор. Историческая библиотека. Книга XVII; Юстин. Эпитома сочинения Помпея Трога «Historiae Philippicae»; Плутарх. Александр; Плутарх. Об удаче и доблести Александра.

Ксенофонт. Анабасис. М., 1994.

Ксенофонт. Греческая история. СПб., 1993.

Низами. Искендер-наме. Л., 1981.

Нонн Панополитанский. Деяния Диониса. СПб., 1997.

Павсаний. Описание Эллады. Т. I–II. М., 1994.

Плутарх. Застольные беседы. Л., 1990.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Т. I–II. М., 1994.

Полибий. Всеобщая история. Т. I–III. СПб., 1995.

Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история. М., 1993.

Страбон. География. М., 1994.

Тит Ливий. История Рима от основания города. Т. I–III. М., 1989–1993..

Фирдоуси. Шахнаме. Т. I–VI. М., 1994.

Фукидид. История. М., 1993.

Перевод Е. Полонской.

Перевод К. Богатырева.

Перевод Н. Гнедича.

Этот период персидской истории смело можно назвать «смутным временем». Царь Персии Артаксеркс II умертвил старшего сына по обвинению в заговоре. Двое других сыновей погибли стараниями Оха, четвертого сына Артаксеркса, который в итоге и наследовал отцу (358). Приблизительно двадцать лет спустя Ох был отравлен евнухом Багоем (ок. 338), который возвел на персидский престол его младшего сына Арсеса; минуло еще два года — Багой отравил и Арсеса, решившего отомстить евнуху за смерть отца, а трон занял представитель боковой линии рода Ахеменидов, Дарий III Кодомап (ок. 336), наконец расправившийся с евнухом, этим «серым кардиналом» Персидского царства: по легенде, он заставил Багоя выпить кубок с отравленным вином. С гибелью Дария пало и царство.

Эти рудники приносили до 1000 талантов годового дохода, что позволяло Филиппу содержать армию и подкупать противников.

По Алталкидову миру 386 г. до н. э. Спарта признавалась гегемоном Греции, персы получили Ионию и Кипр, а все греческие союзы, кроме Пелопоннесского, были распущены.

Пятьдесят лет (500–449) продолжались греко-персидские войны, затем противостояние перешло в латентную фазу, в которой пребывало более столетия, и завершилось походами Александра Македонского, уничтожившего Персидское царство.

Впрочем, вмешательства амфиктионий в политику так или иначе носили религиозный характер: так, Геродот упоминает о том, что дельфийский совет амфиктионов назначил денежную награду за убийство изменника Эфиальта, указавшего персам горную тропу в тыл греческому войску при Фермопилах (480) — то есть отвергнувшего тем самым «кровных» богов и прельстившегося посулами божеств иноземных.

«Он увеличил свою власть более золотом, чем оружием» (Диодор). Цицерон приводит следующее высказывание Филиппа: «Все крепости могут быть взяты, в которые только может вступить осел, нагруженный золотом».

Афиняне имели в своем распоряжении два быстроходных корабля, «Парал» и «Саламинию», которые выполняли политические и религиозные поручения. Македоняне захватили «Парал».

Ср. у Плутарха: «… для греков был неблагоприятен метагитпион, который беотийцы зовут папемом. И верно, седьмой день этого месяца, когда они были разбиты при Кранноне Антипатром, был днем их окончательной гибели, а раньше принес неудачу в битве с Филиппом при Херонее» («Камилл»).

Афинское народное собрание обвинило в поражении своих полководцев Лисикла, Стратокла и Харета. Лисикла суд по обвинению оратора Ликурга приговорил к смерти.

Плутарх приводит анекдотическую подробность: «После победы Филипп, вне себя от радости и гордыни, буйно пьянствовал прямо среди трупов и распевал первые слова Демосфенова законопроекта, деля их на стопы и отбивая ногою такт: Демосфен, сын Демосфена, предложил афинянам…» («Демосфен»).

Плутарх рассказывает, что фиванский полководец Пелопид воевал с фессалийским тираном Александром, а когда последний бежал — отправился в Македонию, где соперничали за власть зять умершего Аминты II Птолемей и сын Аминты, будущий царь Александр II: «Он уладил раздоры, вернул изгнанников и, взяв в заложники Филиппа, брата царя, и еще тридцать мальчиков из самых знатный семей, отправил их в Фивы… Это был тот самый Филипп, который впоследствии силою оружия оспаривал у Греции ее свободу. Мальчиком он жил в Фивах… и на этом основании считался ревностным последователем Эпаминонда. Возможно, что Филипп и в самом деле кое-чему научился, видя его неутомимость в делах войны и командования… но ни его воздержанностью, ни справедливостью, ни великодушием, ни милосердием, — качества, в коих он [Эпаминонд. — К.К.] был подлинно велик! — Филипп и от природы не обладал, и подражать им не пытался» («Пелопид»).

Эти сведения относятся к постэллинистической эпохе (I в. до н. э.) и описывают, скорее, идеальную фалангу, нежели существовавшую в действительности. Однако на основании этих данных все же можно составить общее представление о македонской фаланге в период правления Филиппа и Александра.

Речь о втором морском союзе. Первый был образован в 478–477 гг. для борьбы с Персией и распущен после Пелопоннесской войны по условиям Анталкидова мира. Второй морской союз был основан приблизительно в 378–377 гг. против Спарты и сохранял некоторое политическое влияние вплоть до роспуска.

Арриан и Диодор говорят, что Филипп был избран гегемоном Эллады, по это означало бы, что он стал единоличным и абсолютным правителем Греции, чего в действительности не произошло.

Первые упоминания о греческих наемниках относятся к VII–VI вв. до н. э. Однако массовым явлением наемничество сделалось именно в IV столетии — вследствие повального обнищания полисов из-за непрерывных войн многие люди в поисках заработка стали наниматься на службу к тем, кто обещал им жалование и часть военной добычи. В итоге, когда тому или иному полису требовалось войско, вербовщики отправлялись на мыс Тенар в южном Пелопоннесе — именно там находился «сборный пункт» тех, кто готов был служить любому, сулящему заработок. Использование наемников распространилось настолько, что Афины, к примеру, перестали созывать ополчение, предпочитая «платить деньгами, а не кровью». Впрочем, поскольку городская казна нередко оскудевала, наемники не гнушались грабежом ближайших областей, не делая различия между противниками и союзниками Афин. Естественно, это вело к ухудшению отношений и политической напряженности.

Во время Пелопоннесской войны (415–413 гг.) афинский флот пытался высадить десант на Сицилии, но экспедиционный корпус был разгромлен при осаде Сиракуз.

Во время греко-персидских войн Македония оказалась захваченной войсками Ксеркса и получила статус формального союзника персов. Этот полуофициальный статус она сохраняла вплоть до начала Персидского похода Александра. Филипп, похоже, возобновил давний договор о мире с персами — во всяком случае, об этом в одной из своих речей упоминает Демосфен.

Аттал занимал при македонском дворе весьма высокое положение. Еще более он возвысился после того, как Филипп женился на его племяннице. После смерти Филиппа Аттал вступил в переговоры с Афинами и с персами, предлагая им свои услуги и претендуя за это на македонский престол. По доносу его обвинили в заговоре против законного наследника престола и убили, получив соответствующий приказ Александра.

Мемнон и его брат Ментор несколько лет провели при дворе Филиппа, куда попали вместе со своим шурином, персом Артабазом, сатрапом Геллеспонтской Фригии. Артабаз участвовал в восстании сатрапов, после неудачи которого и бежал в Македонию.

Перевод Вяч. Иванова.

Согласно легенде, пересказанной у Плутарха, Арридей был доведен до слабоумия Олимпиадой. Впоследствии Олимпиада приказала замуровать Арридея, занявшего македонский престол под именем Филиппа III, живьем вместе с его женой.

Произведения Ксенофонта весьма разнообразны по форме — исторические, философские, военные, — но по сути все они являются именно политическими трактатами. Что касается идей Ксенофонта, процитируем Э.Д. Фролова: «Подобно тому, как поход наемников Кира, в котором Ксенофонт-воин принял столь живое участие, послужил фактической прелюдией к грандиозному предприятию Александра Македонского, так мысли и настроения, выраженные Ксенофонтом-писателем, явились идейными провозвестниками эллинизма». (Э.Д. Фролов. Ксенофонт и его «Киропедия», — в кн.: Ксенофонт. Киропедия. М., Наука, 1977.)

Гермий был другом и союзником Филиппа, поэтому его правление не могло нравиться персам. Около 341 года Гермий был казнен за измену. Перед смертью он просил передать своим друзьям, что не совершил ничего, недостойного философии. В Дельфах установили изваяние Гермия, а Аристотель воспел своего друга в пеане, в котором сравнил Гермия с Гераклом и Ахиллом.

Впрочем, даже идеальный монарх должен подчиняться закону: «кто требует, чтобы властвовал закон, по-видимому, требует, чтобы властвовало только божество и разум, а кто требует, чтобы властвовал человек, привносит в это и животное начало, ибо страсть есть нечто животное и гнев совращает с истинного пути правителей, хотя бы они были и наилучшими людьми; напротив, закон — это свободный от безотчетных позывов разум».

Согласно легенде, Протесилай первым ступил на Троянскую землю и погиб в точном соответствии с предсказанием оракула о гибели первого, ступившего на этот берег. Александр по матери считался потомком Ахилла — одного из славнейших греческих героев, особо отличившегося в Троянской войне. Возлияние на могиле Протесилая, очевидно, символизировало «преемственность поколений»: как предки во главе с Ахиллом сражались под степами Трои, так и Александр намеревался биться с персами, мстя им за причиненные эллинам обиды.

Геракл был предком Александра по отцу. Легендарная генеалогия возводила происхождение Аргеадов к правнуку Геракла Темену, осевшему в Аргосе.

Вероятнее всего, цифры слегка завышены. Но даже если Диодор не преувеличивает, следует помнить, что наиболее боеспособная часть армии ушла с царем, Антипатру же достались новобранцы и «резервисты».

Труп Павсания, убийцы Филиппа, распяли на кресте. В заговоре против Аргеадов и связях с Персией обвинили двух братьев из княжеского рода Линкестидов, Амишу, сына Пердикки, предшественника Филиппа, и Карана, сына Филиппа от одной из его жен. Пощадили только Арридея, другого сына Филиппа, страдавшего слабоумием, — ему предстояло погибнуть несколько лет спустя, когда, по приказу царицы-матери Олимпиады, его замуровали заживо.

Этнографически македоняне занимали промежуточное положение между греками и фракийцами. Несомненно, они относились к той же ветви индоевропейцев, к которой принадлежали и греки, о чем свидетельствует близость македонского языка древнегреческому — по утверждениям античных авторов, македоняне понимали по-гречески и использовали греческое письмо. Однако они рано отделились от греков и на протяжении многих лет вели замкнутый образ жизни, сохраняя патриархальные («варварские» с точки зрения грека) устои, что дало повод Ф. Шахермайру назвать македонян «деревенскими родичами эллинов».

Права Александра на престол неоднократно подвергались сомнению. Престолонаследия как такового в Македонии не существовало, точнее, оно было формальным: нового царя избирало — либо «одобряло» — общевойсковое собрание, куда входили и аристократы-гетайры, и простые воины. Именно от этого собрания, в обход Аминты — сына погибшего в бою царя Пердикки III, получил власть Филипп, объявленный сначала опекуном Аминты, а затем, незадолго до рождения Александра, — царем. Александр также был провозглашен царем на собрании воинов — во многом благодаря Антипатру, который произнес перед собранием соответствующую речь и склонил македонян отдать голоса за отпрыска Филиппа. Расправа Александра с ближайшими родичами по отцовской линии после убийства Филиппа была продиктована стремлением избавиться от возможных соперников в притязаниях на трон. Однако всех недовольных было не устранить — кто укрылся в Элладе, кто бежал в Персию, — и царское достоинство Александра ставилось под сомнение едва ли не вплоть до покорения Персии.

Арриан, один из наиболее надежных античных источников, говорит о 20 000 персидской конницы и о таком же числе наемников, но и он все-таки подвержен идущей от Геродота традиции преувеличивать численность противника, чтобы лишний раз подчеркнуть доблесть своих солдат. Диодор называет цифру в 10 000 всадников и 100 000 (!) пехотинцев, Помпей Трог и Юстин сообщают о 600 000 (!!!) персидских воинов. Основываясь на словах Арриана, можно вывести среднюю цифру в 25 000 — 30 000 человек.

Их заковали в кандалы и отправили на каторжные работы на фракийские рудники — в назидание другим «предателям отчизны».

В Афинах стратегами называли выборных лиц, которые командовали армией и флотом.

Разумеется, решение многих городов сдаться Александру было продиктовано и сугубо прагматическими соображениями — македонская армия при Гранике показала свою силу, противопоставить которой ионийцам было нечего. Вдобавок, всем еще была памятна судьба города Гриней в Эолиде, захваченного в 335 году до н. э. Парменионом: за сопротивление македонянам все жители этого города были проданы в рабство.

Точнее все-таки говорить о соперничестве с полубогами — соперничать с «истинными» божествами Александр, по-видимому, несмотря паевою отмеченность оракулом Зевса-Аммона, считал невозможным. Зато превзойти подвигами Геракла и Диониса было для него, как утверждают античные историки, чрезвычайно важно. Вполне возможно, он верил, что сумеет, совершив череду славнейших деяний, удостоиться той же чести, что и эти двое, то есть стать «настоящим» богом. Дионис — сын Зевса и смертной женщины Семелы — был введен в круг олимпийских божеств после похода в Индию, откуда он принес виноградную лозу, вино и вакхические безумства. Геракл, отпрыск Зевса и смертной женщины Алкмены, очутился на Олимпе после того, как совершил знаменитые двенадцать подвигов, победил изрядное количество чудовищ и покорил множество народов. Быть может, и Александр грезил о подобной участи?

Любопытно, что равнозаряженной оппозиции «Филипп — Александр» коррелирует оппозиция «Александр — Дарий», члены которой имеют противоположные заряды: Александр-пассионарий — «плюс», Дарий — «минус». И в том и в другом случае происходит вытеснение, для первой оппозиции — системное, внутреннее (Александра вытесняет «отчий дух», витающий над родиной), а для второй — внешнее, атака на систему извне. Казалось бы, во втором случае отталкивание-вытеснение должно было смениться притяжением-подчинением — и так оно на самом деле и произошло: никак иначе нельзя объяснить ту легкость и ту стремительность, с какой Александр принял персидские обычаи. Личностная оппозиция стала этнической: вместо «Александр — Дарий» получилось «эллин — варвар»…

Македонянка Клеопатра, пятая (седьмая?) и последняя жена Филиппа, происходила из влиятельного рода Аттала. Разумеется, Аттал рассчитывал, что сын Филиппа и Клеопатры станет наследником престола. Об этом он неосторожно заявил на свадебном пиру, что и вызвало вспышку гнева у Александра. Филипп вступился за Аттала и даже замахнулся на сына мечом, однако, будучи навеселе, не устоял на ногах, после чего Александр воскликнул: «Вот человек, который собрался идти походом в Азию, а не в состоянии пройти от ложа к ложу!»

Здесь уместно вспомнить, что перед походом в казне насчитывалось всего 80 талантов, а царский долг превосходил эту сумму во много раз. Покорение Малой Азии принесло македонянам богатую добычу (в том числе и за счет налогов), значительную часть которой Александр израсходовал па войну с Мемноном.

Македонский военный флот состоял преимущественно из триер, на борту каждой из которых находилось до 200 человек (из них 170 — гребцы). Содержание одной триеры обходилось ежегодно в один талант; при флоте в 150 кораблей получаем сумму, намного превосходящую тот «стратегический запас», который Александр оставил Антипатру.

Некоторые исследователи склонны видеть в этих «бесцельных скитаниях» противников перед битвой при Иссе вершину тактического искусства. Так, Е. Разин полагает, что «Александр умышленно не только не воспользовался северным горным проходом для сближения с противником, но и оставил его не занятым при движении на юг, чем подставил под удар коммуникацию своей армии. Этот рискованный маневр македонской армии имел целью создать выгодную обстановку в бою, парализовав численное превосходство противника выгодными для себя условиями местности» (Разин Е. История военного искусства. XXXI в. до н. э. — VI в. н. э. — М., Воениздат, 1939). Данное утверждение, возможно, соответствовало бы действительности, командуй македонянами не Александр, а Филипп; Александр же всем хитроумным маневрам и «непрямым действиям» предпочитал лобовую атаку, поэтому логично предположить, что в этой ситуации его просто-напросто подвела разведка.

Вдову Мемнона звали Варенной: она была дочерью того самого Артабаза, который когда-то жил при македонском дворе вместе с Мемноном и Ментором. Барсина стала спутницей Александра; царь расстался с нею лишь после бракосочетания с Роксаной.

«Александр собрал друзей, но скрыл от них подлинное письмо [Дария] и показал своим советникам другое, которое написал сам, и которое соответствовало его собственным намерениям».

Удивительная фраза; сейчас это называется «беспардонным вмешательством в национальные интересы другого государства». Александр уже говорит с Дарием как верховный владыка — с сатрапом одной из провинций.

Парменион единственный осмелился возразить царю. На военном совете под Тиром, выслушав второе предложение Дария, он произнес свою знаменитую фразу: «Будь я Александром, я бы взял то, что предлагается, и заключил бы договор». Царь ответил по-спартански лаконично: «Ия взял бы, будь я Парменионом». С этого момента доверие Александра к Пармениону стало таять, он не подпускал недавнего «начальника генштаба» к руководству операциями и под разными предлогами заменял «выдвиженцев» Пармениона в армии своими протеже.

Мелькарт (Меликерт) — бог солнца, мореплавания и торговли, культ которого был распространен по всей Финикии и за ее пределами. Греки по созвучию имен отождествили Мелькарта с Меликертом, сыном царицы Ино, которая вместе с ребенком бросилась в морс, спасаясь от ревности богини Геры, и превратилась в морское божество: под именем Левкотеи и Палемона им поклонялись как помощникам терпящих бедствие. С Гераклом Мелькарта отождествили по сходству «функций»: и Мелькарт, и Геракл, причисленный к сонму богов после смерти, считались воинами и покровителями торговли. Кроме того, поздняя античная традиция приписала Гераклу деяния Мелькарта, а именно победу над змеем Тифоном (Йамму — западно-семитским богом моря); согласно мифу, в этой схватке Геракл-Мелькарт погиб, но был воскрешен Эшмуном, богом умирающей и возрождающейся растительности (в греческом варианте — Иолаем, племянником и возничим Геракла).

Тир имел две гавани: открытую — Египетский порт — на северо-востоке острова и закрытую — Сидонский порт — на юго-востоке. Дамба возводилась с востока на запад, ближе к Египетскому порту.

Плутарх передаст забавные легенды. В начале осады Александр видит сон: Геракл стоит на тирской стене и дружески машет рукой своему потомку. Этот сон был истолкован как предвестие падения города после долгой и упорной осады. Другой сон приснился кому-то из тирийцев: «будто Аполлон [очевидно, тот же Мелькарт, отождествлявшийся с Аполлоном как солнечное божество. — К.К.] сказал, что он перейдет к Александру, так как ему не нравится то, что происходит в городе. Тогда, словно человека, пойманного с поличным при попытке перебежать к врагу, тирийцы опутали огромную статую бога веревками и пригвоздили ее к цоколю», а затем привесили на шею статуе табличку с надписью «Александров прихвостень».

Иудейская легендарная традиция (Иосиф Флавий, талмудическая литература) утверждает, что Александр намеревался захватить Иерусалим, поскольку евреи платили дань Дарию — или «так ему объяснили великую силу иудеев и большую их храбрость; и Александр себе сказал: если я не одержу победы над иудеями, то слава моя ничего не стоит». Однако ему навстречу вышел первосвященник Иаддуй, которому во сне явился ангел и сообщил, что не нужно бояться Александра, а следует украсить город вайями и открыть ворота, горожанам же облачиться в белые одежды. Согласно легенде, Александр «преклонился перед именем Божиим, и первый приветствовал первосвященника». На вопрос Пармениона, зачем он кланяется старику, царь ответил: «Я поклонился не человеку этому, но тому Богу, в качестве первосвященника которого он занимает столь почетную должность. Этого старца мне уж раз привелось видеть в таком убранстве во сне… и, когда я обдумывал про себя, как овладеть мне Азией, именно он посоветовал мне не медлить, но смело переправляться через Геллеспонт. При этом он обещал мне лично быть руководителем моего похода и предоставить мне власть над персами… Увидав этого человека, я вспомнил свое ночное видение и связанное с ним предвещание и потому уверен, что я по Божьему велению предпринял свой поход, что сумею победить Дария и сокрушить могущество персов, и что все мои предприятия увенчаются успехом». Потом Александр вошел в Иерусалимский храм, принес жертву Предвечному; ему показали книгу пророка Даниила, где говорилось, что один из греков сокрушит власть персов. Обрадованный этим предсказанием, царь разрешил иудеям жить по их старым законам, освободил Иудею от выплаты податей раз в семь лет и принял в свое войско многих юношей.

По Геродоту, царь Камбис II, захвативший Египет в 525 г. до н. э., заподозрил египтян, которые праздновали «явление Аписа», в радости по поводу его неудачного похода против эфиопов и, чтобы наказать их, заколол быка Аписа своим кинжалом. За это боги поразили Камбиса безумием. То же осквернение святыни позволил себе и Артаксеркс III.

Наиболее близкие для нас примеры подобного перемещения — перенос Петром I российской столицы из Москвы в Санкт-Петербург, благодаря чему Россия оказалась в «европейском контексте», и обратный перенос 1918 году, фактически отгородивший страну «железным занавесом».

Арриан называет следующие цифры: 40 000 всадников и 1 000 000 пехоты. Плутарх, Диодор и Курций также говорят о миллионном войске персов. Выше уже упоминалось о склонности античных историков к преувеличениям. Современные исследователи считают, что цифры, которые приводят древние авторы, нужно сокращай, минимум в десять раз.

Не меньшее впечатление персидское войско произвело на Пармениона, который предложил Александру напасть на врага ночью. Царь ответил, что ему стыдно красть победу. Арриан, комментируя эти слова Александра, находит их достойными предусмотрительного полководца: «Ночью может случиться много неожиданного и для тех, кто хорошо приготовился к бою, и для тех, кто к нему не готов; ночь может погубить сильных и, вопреки ожиданиям обеих сторон, дать победу слабым… Если на долю македонцев выпало бы неожиданное поражение, то для врага кругом все было свое родное, и он знал местность; они ее не знали и были окружены только врагами…»

Арриан также прибавляет, что конница гетайров потеряли до половины своих лошадей.

Легенда о богатствах Вавилона намного пережила само поселение. Еще в средние века во многих европейских языках слово «Вавилон» обозначало всякий богатый и падкий до удовольствий город.

Персидский «лошадиный» доспех представлял собой сочетание бронзового налобника, цельнометаллического нагрудника и чешуйчатых набочников. Впоследствии этот доспех заимствовали армии эллинистических царств; эволюция доспеха привала к тому, что он превратился в армированную попону, закрывавшую грудь и тело коня до крупа.

Время Александра стало «лебединой песней» Вавилона. После смерти Македонца Вавилон захирел и постепенно уступил свое стратегическое лидерство «молодым» городам — Александрии Египетской, Антиохии на Оронте и др.

Зимой навигация обычно прекращалась, но Филипп и в Текущей Реальности не пасовал перед неблагоприятными походными условиями, ведя войну и летом и зимой. Что касается ветров, в Эгейском море с июля по сентябрь дуют пассатные ветры с северо-востока и северо-запада, что затрудняет плавание. В более поздние сроки пассатные ветры утихают.

Перевод Ю. Голубца.

Восточные сатрапии в составе Персидского царства находились па особом положении. Они всегда оставались «на периферии» и лишь платили царю умеренную дань, в остальном сохраняя независимость.

Бактрия славилась высоким урожаями винограда, в ней также было развито коневодство (по сообщениям античных историков, на бактрийских равнинах паслось до 50 000 царских коней).

Античная география лучше всего — что вполне естественно — изучила восточное Средиземноморье от Балканского полуострова до Малой Азии и Египта. Персидские земли были знакомы хуже, однако о них знали не понаслышке: не только Ксенофонт рассказывал соплеменникам о знаменитом походе Десяти Тысяч. Но за столицами Персидского царства для эллинов начиналось неведомое, забираться в которое до Александра рисковали лишь одиночки наподобие Скилака или Ктесия. «Там, где кончалась область хорошо известного, греки начинали выдумывать: на востоке — амазонок, на севере — грифов, стерегущих золото, а на крайнем юге — удивительную Эфиопию» (Ф. Шахермайр). Завоевывая пространство, Александр раздвигал границы познания: его сопровождали картографы, составлявшие карты новых владений, естествоиспытатели, увлеченно изучавшие диковинных животных и растения, бематисты (землемеры), промерявшие расстояния между опорными пунктами империи. Впрочем, нередко сведения об устройстве Ойкумены сообщались самые фантастические. Так, благодаря походам Александра античная география перестала считать Инд и Нил одной рекой, «окольцовывающей» Ойкумену, — и одновременно удостоверилась, к примеру, что Гирканское (Каспийское) море связано с Океаном!

Фольклорная традиция приписывает Александру, помимо покорения амазонок, сражения с всевозможными чудовищами и победы над ними, а также — в «восточной версии» — возведение огромной стены, отделившей Ойкумену от земель, населенных дикими племенами Йаджудж и Маджудж. Ср. у Низами («Искадер-наме»):

(Перевод К. Липскерова).

Оказавшись в пустыне, воины Кира от голода уже начали поедать друг друга, когда появились ариаспы с подводами, груженными хлебом. В благодарность за спасение своего войска Кир освободил ариаспов от уплаты налогов, «пожаловал другими милостями и назвал эвергетами» (Диодор). Страбон подтверждает, что ариаспы обитали между землями драигов и арахотов.

Влияние имени на судьбу человека признавалось на протяжении всей человеческой истории. Имя логично, то есть оно связано с личностью, его носящей, чем-то вроде материальных уз; в колдовской практике считалось, что оказать через имя магическое воздействие на человека ничуть не труднее, чем через ногти или волосы (контагиозная магия — вещи, однажды бывшие в контакте, находятся в нем постоянно). Ср. у П. Флоренского: «Не только сказочному герою, но и действительному человеку имя не то предвещает, не то приносит характер, душевные и телесные силы в его судьбу… Сила, приложенная к имени, непременно принимается личностью на свой счет. Человек не может отречься от обязательств своего имени и безответственно отклонить от себя возлагаемые на него ожидания… Внимательное проникновение в имя и личность, его носящую, позволяет открыть нити, тянущиеся от имени к личности, позволяет уяснить себе ту первоначальную ткань, которая переродилась в данную личность, и ткань эта явно определяется рассматриваемым именем» («Имя»).

Древние греки считали «азиатский» Танаис (Сырдарью) продолжением Танаиса «европейского», т. е. Дона, отсюда упоминания у Арриана и Курция о посольствах скифов, прибывших к Александру, как из Азии, так и из Европы.

Арриан рассказывает, что согдийцы в ответ на предложение сдаться посоветовали Александру сначала найти «крылатых людей», способных проникнуть в крепость. Когда же десант занял склон, Александр велел глашатаю прокричать, что среди македонян нашлись «крылатые люди».

Античные историки расходятся в мнениях по поводу того, какие именно крепости покорились македонянам. Арриан называет «Согдийскую скалу» и «Скалу Хориена», Курций — «Скалу Аримаза» и «Скалу Сисимитра», Страбон — «Скалу Сисимитра» и «Скалу Окса». Сопоставление рассказов Арриана и Курция позволяет предположить, что речь идет об одних и тех же крепостях, только под разными названиями.

Устремленность эллинской и персидской цивилизаций к Средиземному морю, которое являлось для обеих «сферой жизненных интересов», позволяет назвать сложившуюся геополитическую структуру средиземноморской.

Наиболее «вопиющий» пример снисходительности царя к слабостям казначеев — история Гарпала, друга детства Александра, проявившего недюжинные финансовые способности и назначенного казначеем Киликии. Прельстившись богатствами, оказавшимися в его руках, Гарпал похитил значительную сумму и бежал из Киликии, но Александр простил ему этот «грешок», уговорил вернуться и далее назначил казначеем Экбатан. Правда, Когда Гарпал в 324 году вторично предал царя, этого ему уже не простили. Александр, узнав, что Гарпал бежал в Афины, потребовал выдачи беглеца. Последний, обманувшись в своих расчетах на вольнолюбие афинского демоса, покинул Афины и укрылся на Крите, где и был убит командиром сопровождавших его наемников.

Децентрализация управления Египетской сатрапией Дария (разделение Египта на четыре новых сатрапии) исключала возможность всеегипетского восстания и отпадения богатейшей «земли Кемт» от империи. Сатрапиями Верхнего и Нижнего Египта управляли местные вельможи, пограничные провинции на востоке и западе возглавляли греки. Впрочем, некоторое время спустя в Египте произошла «обратная централизация» и власть во всех четырех сатрапиях сосредоточилась в руках одного человека — главы египетского финансового управления Клеомепа.

Несколько столетий спустя римский император Август скажет: «Для Александра важно было не навести порядок на завоеванных им землях, а завоевать их».

Основанием Александрии Египетской царь «замкнул» акваторию восточного Средиземноморья: рубеж между восточным и западным Средиземноморьем отныне проходил по линии Афины — Крит — Александрия.

Подробнее об отношении Александра к богам покоренных земель см.: Приложение I «О божественности Александра».

Творя жизненное пространство на Востоке, Александр с легкостью пожертвовал Западом («Восток» и «Запад» здесь — геополитические понятия), предвосхитив тот цивилизационный конфликт, который во многом определяет ход мировой истории и о котором сложены хрестоматийные строки: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, / И вместе им не сойтись…»

Царь приказал арестовать Линкестийца, и долгое время тот содержался под стражей. Лишь три года спустя, в 330 году (уже после того, как фессалийцы были отпущены домой), Линкестиец был казней вместе с первым промакедонским заговорщиком Филотой.

По Курцию, восстание в Мидии все же имело место. Солдаты чуть не убили своих командиров, и только публичное зачитывание царского письма, в котором подробно описывались прегрешения Пармениона, пресекло мятеж. Историк прибавляет, что воины добились выдачи тела Пармепиона для захоронения.

Курций добавляет, что Клит «осмеливался защищать Пармениона и победу Филиппа над афинянами противопоставлял разрушению Фив».

Другие античные авторы полагают, что Александр причислил Каллисфена к заговорщикам, чтобы отделаться от него.

Северо-западная Индия входила в состав Персидского царства лишь номинально, образовывая двадцатый податной округ. Налог с сатрапии составлял, по сведениям Геродота, 360 талантов золотым песком в год. В отличие от соседней Бактрии, куда Ахемениды посылали наместника из боковой линии царского дома, в индийские дела, за исключением сбора налогов, они, по-видимому, не вмешивались.

Мифологическая традиция — во всяком случае, одна из ее «ветвей», отраженная у Аполлодора, — считала, что бог Дионис, сын Зевса и фиванской царевны Семелы, в юности бежал в Индию, спасаясь от гнева Геры, супруги Зевса. В Индии, между реками Кофен и Инд, он, по Арриану и Нонну, основал город Нису, «управляемый лучшими законами». Впрочем, уже в античности этот миф воспринимался как небылица, придуманная с целью восхвалить Диониса, якобы дошедшего в своих скитаниях до восточных пределов Земли.

Геракл, согласно мифам, побывал в Индии, совершая свой одиннадцатый подвиг — царь Эврисфей поручил ему добыть золотые яблоки Гесперид. Он пересек Кавказ, где освободил прикованного к скале Прометея, а затем через Рифейские горы (Урал) пришел в страну гипербореев, где стоял, поддерживая небесный свод, Атлант. При подобном маршруте Геракл неминуемо должен был оказаться в Индии, расположенной, по представлениям древних, за Кавказом до Рифейских гор. Примечательно, что подробный миф о пребывании Геракла в Индии возник во время Индийского похода Александра; в традиционном корпусе мифов этот сюжет отсутствует.

Эта ситуация, в общем-то, сохранилась до наших дней — невзирая на «духовную» экспансию Индии на Запад и неизбежное обратное давление.

Свое название этот город получил по имени Букефала, любимого коня Александра, убитого под царем в сражении с Пором.

Аграмссом античные авторы называли индийского царя Нанда, основателя царства Магадха (территория современного штата Бихар на равнине Ганга). Царство Магадха занимало значительную часть севера Индии и постепенно распространяло свое влияние на юг.

Арриан вкладывает в уста Кена фразу, указывающую па повое нарастание промакедонских и — шире — проэллинских настроений в армии: «Возвращайся сам па родину, повидайся с матерью, уладь эллинские дела, приводи в отцовский дом свои многочисленные и великие победы». Кроме того, Кен, как выразитель вышеназванных настроений, предлагает Александру иное операционное направление — западное Средиземноморье: «И тогда уже вновь снаряди поход… к Эвксипскому морю или же против Карфагена и ливийских земель, лежащих за Карфагеном».

По мнению И. Дройзена, отступление из Индии было обусловлено исторической необходимостью: продолжая завоевание Востока, царь рисковал потерять Запад. Но, как неоднократно упоминалось выше, Запад, ассоциировавшийся у Александра с Филиппом, был царю не нужен: его «личное пространство» помещалось па Востоке.

«Лоскутное одеяло», которое представляла собой империя Александра, лишенная идеологической основы, понемногу начинало распадаться. В 325 году до н. э. восстали греческие колонисты в Бактрии и Согдиане, уставшие от жизни среди «варваров» и решившие возвратиться на родину. Мятеж был подавлен сатрапами этих областей — чтобы два года спустя разгореться вновь. Позднее на территории Бактрии возникло греко-бактрийское царство, выделившееся из состава царства Селевкидов.

Страбон утверждает, что армия за ночь — днем идти было невозможно из-за палящего зноя — преодолевала по 200–300 стадий (30–50 км). Это утверждение противоречит указанию Плутарха на общую продолжительность перехода, так как протяженность пустыни по прямой — не более 100 км. Если учесть, что армия шла «зигзагами» в поисках еды и пресной воды, расстояние возрастет до 120–130 км; то есть, опираясь на Плутарха, можно предположить, что солдаты Александра проходили за ночь около 2–3 км.

Греки называли Аравию Благословенной, или Счастливой: оттуда в Элладу поступали пряности и благовония — лаванда, мирра, фимиам, ладан, корица, весьма высоко ценившиеся в древности.

По замечанию Ф. Шахермайра, «Запад сам втягивал Александра в свои проблемы»: политическая раздробленность западного Средиземноморья давала империи шанс распространить свою власть до Геракловых Столпов. Характерно, что в Вавилон к Александру прибыли послы ливийцев из Северной Африки, бруттов, лукацов и тирренов из Италии, а также, возможно, и послы римлян (на последних царь «затаил обиду»: во-первых, римские пираты бесчинствовали в «исконно эллинских» водах, а во-вторых, в Италии погиб царь Эпира, тезка и дальний родич Александра). Все они искали союза с Александром, рассчитывая заручиться его помощью против своих врагов.

Перевод В. Вересаева.

Э. Марвелл «К робкой возлюбленной»: «Vaster than Empires and more slow».

Если принять платоновскую теорию о существовании мира чистых идей, или идеальных образов, ждущих надлежащего момента, чтобы осуществиться через чье-либо сознание, можно предположить, что Александр в своих действиях руководствовался бессознательным представлением об империи, усвоенным его душой во время пребывания последней (до рождения Александра) в невоплощенном состоянии.

После ухода Александра из Индии там вспыхнул междоусобный конфликт, главными участниками которого стали цари: Пор и основатель династии Маурьев Чандрагупта (Сандракотт, как называют его античные авторы). Сатрап дальних провинций Эвдем поддерживал последнего и в 317 году убил Пора, после чего бежал из Индии — якобы на помощь Эвмену, воевавшему с Антигоном. Его бегство означало полное отпадение Индии от географического пространства бывшей империи.

Хотя диадохи действовали с постоянной оглядкой на Грецию, поступками большинства из них — прежде всего Антигона, Эвмена, Птолемея — словно руководил оракул, по легенде полученный Селевком в храме Аполлона Диндимейского: «Мысль о Европе ты брось: тебе Азия много счастливей!»

Уже на этом совете диадохи выказали себя мастерами интриги: ничем другим как сговором (и, возможно, подкупом) части военачальников нельзя объяснить той легкости, с какой Пердикка добился фактического единоначалия над империей. Это понимали и античные историки. Характерны слова, которые Курций вкладывает в уста Мелеагра: «Не имеет значения, будете ли вы иметь царем сына Роксаны, когда он родится, или Пердикку, так как он все равно захватит власть под видом опеки… Клянусь богами, если бы Александр оставил нам царем вместо себя этого человека, то мое мнение таково, что из всех его распоряжений именно этого одного не следовало бы выполнять».

Солдаты регулярной македонской армии отказывались подчиняться греку Эвмену, поэтому он вынужден был прибегнуть к помощи наемников. Основу его отряда составили «варварские» конники (их насчитывалось до 6000), а позднее, получив в свое распоряжение часть царской казны Александра, он сумел привлечь к себе элиту Александровой армии — аргираспидов.

«Царь Александр шлет свой привет изгнанникам греческих городов. Мы не виновны в вашем изгнании, но мы хотим вернуть на родину всех, кроме святотатцев и убийц. Поэтому мы обязали Антипатра силой заставить вернуть ссыльных там, где полисы откажутся это сделать» (Диодор). Этот декрет Александра преследовал единственную цель: навести порядок «на задворках империи» и показать, «кто хозяин в доме». Насильственное возвращение изгнанников поставило греческие полисы перед выбором: выполнить требование, изъявив покорность царю, — либо отказаться и, как следствие, выступить против македонян с оружием. Афины, в которых после процесса Гарпала восторжествовала антимакедонская партия, избрали второй путь. Изъятые у Гарпала средства (около 400 талантов) было решено пустить на войну.

Это безусловное преувеличение: в обескровленной постоянными рекрутскими наборами Греции не могло найтись такого количества наемников. Другие источники сообщают о 10 000 наемников из Азии, к которым впоследствии присоединились 8000 афинян и около 7000 этолийцев.

С помощью друзей Демосфен бежал из тюрьмы и стал изгнанником. Позднее он присоединился к афинским послам, объезжавшим Пелопоннес и призывавшим к восстанию против Македонии, а некоторое время спустя решением народного собрания был оправдан и приглашен вернуться на родину.

Перед выступлением из Фригии Леоннат получил письмо от Клеопатры, сестры Александра. В этом письме Клеопатра приглашала Леонната в Пеллу и обещала ему свою руку. Вызволить Антипатра и тем самым отодвинуть последнего от власти, жениться на царской дочери и через эти деяния приобрести «главное влияния» (Дройзен) в Македонии — наверняка именно таков был ход мыслей Леонната, когда он со своим отрядом двинулся к Ламии.

Фокион, если позволительно так выразиться, «предшественник» знаменитого Фабия Кунктатора, отличался крайней осторожностью в действиях, что соотечественники нередко принимали за трусость. Именно осторожность заставляла его поддерживать добрые отношения с македонянами (по принципу «кто сильнее, тот и прав»), и потому афиняне обращались к Фокиону за помощью всякий раз, когда требовалось умиротворить македонян.

По новому закону полноправными гражданами Афин, имевшими право голоса в народном собрании, признавались лишь те, у score имущества было на сумму в 2000 драхм и более. В результате около 12 000 афинян, как сообщает Плутарх, лишились гражданских прав. Многие из них позднее переселились во Фракию.

Для войн диадохов характерна постоянная «миграция» воинов из одной армии в другую. Основу всех армий составляли македоняне, которые, в худших традициях греческих полисов, сами выбирали себе военачальников, руководствуясь собственными симпатиями и антипатиями. Как правило, они предпочитали служить тому, кто в данный момент представлялся им наиболее достойным имени «наследника Александра».

Букв, «тысяцкий». Эту должность ввел при македонском дворе Александр, позаимствовавший ее у персов (у последних эта должность означала командира царской гвардии). Первым хилиархом был Гефестион, после смерти Гефестиона должность «унаследовал» Пердикка, а затем она перешла к Селевку.

После смерти Александра саркофаг с его телом было решено перевезти из Вавилона в храм Аммона в Мемфисе (позднее предполагалось захоронить царя в александрийской усыпальнице, которую еще предстояло построить). Арридей, которому поручили сопровождать саркофаг в Египет, тронулся в путь, не получив соответствующего приказа регента, — видимо, с подачи Птолемея, который опасался, что Пердикка, якобы из уважения к памяти Александра и желания отдать царю последние почести, приведет в Египет армию.

Этот Пифон в 323 году был отправлен Пердиккой на подавление мятежа колонистов в Бактрии, где провозгласил себя сатрапом Дальних провинций. Можно предположить, что со временем он «одумался» и вернулся к регенту; античные источники, во всяком случае, сообщают только, что Пифона послали подавлять восстание, а затем уже упоминают его среди участников похода Пердикки на Египет.

«Хотя Вавилон и перестал быть резиденцией царей, он все-таки оставался одним из важнейших городов государства и служил посредником между сатрапиями запада и востока — положение, которым Селевк не преминул воспользоваться ради собственной выгоды» (Дройзен).

В период войн диадохов Родос тщательно соблюдал нейтралитет (что, впрочем, не помешало родосцам построить на своих верфях корабли для флота Антигона), развивая при этом торговлю, и постепенно превратился в ведущую морскую державу той эпохи. Родосским морским правом пользовались вплоть до начала нашей эры. Экономическое могущество Родоса было подорвано в 166 г. до н. э., когда римляне объявили вольным портом остров Делос. Это в шесть с лишним раз сократило сумму таможенных пошлин на Родосе (с 1 млн. до 150 тыс. драхм). В 164 г. до н. э. Родос заключил с Римом союзный договор; во время Митридатовых войн остров выдержал еще одну осаду и, наконец, в 42 г. до н. э. был захвачен Гаем Кассием Лонгином.

Плутарх в биографии Эвмена много говорит о его благородном характере, привлекавшем к нему людей. Но, учитывая, что в распоряжении Эвмена находились колоссальные денежные средства, награбленные в различных городах Малой Азии, логично предположить, что именно это, в первую очередь, и привлекало к кардианцу наемников: он платил столь щедро, что наемники стекались к нему отовсюду, в том числе и из Греции.

Алкета укрылся в городе Термес, к которому несколько дней спустя подошел Антигон и потребовал выдать Алкету. Старейшины города согласились сделать это, но попросили Антигона притворно отступить, чтобы этой военной хитростью увлечь из города молодых сторонников Алкеты. Когда Алкета понял, что его собираются схватить, он покончил жизнь самоубийством. Его тело было выдано Антигону и три дня лежало на помосте посреди лагеря («хороший враг — мертвый враг»), после чего Антигон приказал бросить его непогребенным. Писидийцы подобрали тело Алкеты и похоронили его с надлежащими почестями.

«Призрак имперского величия» будоражил умы диадохов на протяжении первых пятнадцати-двадцати лет после смерти Александра. Они не желали смириться с очевидным: империя в ее прежнем виде распалась в момент смерти своего создателя, новые условия, то бишь новые смыслы, требовали новой «упаковки». Эта «упаковка» оформилась гораздо позднее, к середине III в. до н. э. А потому «верховное владычество», которым грезили и Антигон, и его сын Деметрий Полиоркет, и Кассандр, и, хотя и в меньшей степени, Птолемей и Селевк, было такой же утопией, как и «царская власть», столь ревностно и бесплодно защищаемая Эвменом.

После Ламийской войны власть в Афинах разделили между собой сторонники Македонии Фокион и Демад. Когда афиняне обратились к Фокиону с просьбой походатайствовать перед Антипатром о выводе из Мунихия македонского гарнизона, Фокион отказался: весьма осторожный в мыслях и поступках, не раз наблюдавший перепады в настроениях горожан по самым пустяковым поводам, он справедливо полагал, что только присутствие этого гарнизона удерживает афинский демос от очередного возмущения. Демад же, отличавшийся чрезмерным честолюбием, охотно согласился исполнить поручение горожан, поскольку увидел в этом возможность лишний раз показать меру своего влияния па македонян вообще и Антипатра в частности. Завершилось его ходатайство весьма печально…

Эвмен отговорил Олимпиаду от возвращения в Македонию. До 317 года царица-мать оставалась в Эпире, и лишь когда македонский престол заняла супруга Филиппа Арридея Эвридика, Олимпиада возвратилась в Пеллу.

Некоторое время спустя ему удалось бежать из плена. Он добрался до Карии и примкнул к Алкете, чтобы снова попасть в плен после поражения Алкеты под Критополем.

Длинными назывались построенные после 461 года до н. э. стены между Афинами, Пиреем и селением Фалероп, очерчивавшие границы своеобразного «укрепрайона». Во время Пелопоннесской войны эти стены были срыты, но в 393 г. восстановлены.

Осажденные под покровом ночи вкопали в землю у городских стен доски с вбитыми в них гвоздями и присыпали их землей. Когда наутро приступ возобновился, слоны стали напарываться на гвозди, а метательные орудия, лучники и пращники обстреливали животных с башен и стен.

Этого человека некоторые исследователи признают выдающимся государственным деятелем, подобным Тесею и Солону. В его правление в Афинах увеличилось число зажиточных горожан. В 307 году Деметрий Фалерский был изгнан из Афин своим тезкой Деметрием Полиоркетом и нашел приют в Египте у Птолемея, который поручил ему строительство Александрийской библиотеки.

С того самого дня, как сатрапы встретились в Сузах, между ними постоянно возникали раздоры из-за претензий на главенство. Каждый тянул одеяло на себя, а Эвмен, и организовавший, собственно, эту встречу, оказался в положении изгоя — ему всячески давали понять, что негоже македонянам слушать «какого-то грека».

Этот страх имел место на самом деле и помешал Эвмену осуществить очередной смелый маневр наподобие марш-броска в Финикию: он предполагал захватить Месопотамию, Сирию и Малую Азию, чтобы открыть себе дорогу в Македонию и соединиться с Полисперхонтом. Последнее, впрочем, было маловероятно, учитывая, что проливы контролировал флот Антигона, однако захват плодородной Малой Азии и выход к морю радикально изменил бы баланс сил в пользу Эвмена.

Столь раннее бегство с поля боя можно объяснить только одним — Антигон подкупил Певкеста и заранее договорился с ним об отступлении. В пользу этого заключения говорит и тот факт, что сразу после пленения Эвмена Певкест перешел на службу к Антигону с 10 000 своих стрелков.

Предательство аргираспидов не осталось безнаказанным: сразу после ареста Эвмена Антигон велел казнить командира аргираспидов Антигена, а позднее по его приказу были умерщвлены и остальные 300 человек. Что касается «корпуса» аргираспидов, численность которого равнялась 3000 человек, половину сослали в Арахосию, причем сатрап последней получил прямой приказ разместить их там, где они наверняка погибнут; прочих отрядили в гарнизоны, стоявшие на значительном расстоянии друг от друга. «Некогда всемогущий корпус не решился сопротивляться приказу, который уничтожал его; он пал сразу и навсегда, будто это была кара за измену, совершенную им против Эвмена» (Дройзен).

Певкеста Антигон приблизил к себе, заявив, что тому пристали «более подобающие его предприимчивости дела». С тех пор имя Певкеста в источниках более не упоминается.

Если прибавить к этому 10 000 талантов, захваченных в лагере Эвмена, и 11 000 талантов, которые приносили в год азиатские сатрапии (без Вавилонии, Сузианы, Персиды и Мидии), получим колоссальную сумму в 46 000 талантов! Как тут не вспомнить 1300 талантов государственного долга, с которых начинался Персидский поход Александра!

Около 317 года Птолемей наконец заключил союз с кипрскими царями, предоставивший ему, во-первых, строевой лес для верфей, во-вторых, подкрепление для флота за счет царских кораблей, а в-третьих — преимущественное положение в средиземноморской торговле. Вдобавок он сумел захватить и увести из Финикии корабли Антигона, вследствие чего Антигон был вынужден заняться постройкой нового флота.

Во всяком случае, в Европе и в Малой Азии, В дальних сатрапиях пехотинцы еще без малого сто лет оставались «придатком» конницы.

Ср.: «В идеале ничто не могло противостоять наступающей фаланге. Но по-настоящему эффективно фаланга могла действовать только на идеально ровной земле, где не было канав, расселин, деревьев, холмов или водных препятствий, которые могли нарушить строй и лишить фалангу ее мощи. При Пидне гибкие римские манипулы сумели пробиться через разрывы, возникшие в фаланге, и развалить ее. Фаланга была беззащитна против таких действий, поскольку сарисса бесполезна в ближнем бою» (Конолли).

Записи македонских военных уложений, обнаруженные при раскопках в Амфиполе в 1934–1935 гг.

Термин «синтагма» античные историки используют лишь применительно к «азиатским» армиям, тогда как термин «спейра» у них употребляется для европейских частей.

Не следует путать «хилиархию» и «стратегию» как военные термины с их политическими омонимами.

В описании битвы при Рафии (217 г. до н. э.) Полибий упоминает, что африканские слоны были мельче индийских. Сегодня дело обстоит наоборот, однако исследователи выяснили, что во времена Полибия в северной Африке водилась особая разновидность слонов, рост которых в холке составлял не более 2,4 метра, тогда как индийские слоны достигали 3 м.

Лисимах получил во владение Фракию, Херсопес и греческие земли у Понта Эвкеннского (Черного моря) еще при первом разделе сатрапии (323 год). Однако до 315 года он практически не вмешивался в междоусобицы сатрапов, поскольку был занят войной с фракийцами и эллинскими полисами. За семь лет он победил царя одрисов Севфа, принудил к покорности города западного Понта вплоть до устья Дуная, а затем переправился через Геллеспонт и захватил Малую Фригию (очевидно, 316 год). По замечанию И. Дройзена, последнее было достаточным поводом, чтобы рассориться с Антигоном и войти во враждебную ему коалицию.

Первая — война против Пердикки (323–321 гг.), вторая — против Эвмена (321–316 гг.). Третья война продолжалась четырнадцать лет (315–301 гг.) и завершилась со смертью Антигона.

Переход Александра на сторону союзников привел к тому, что в Пелопоннесе вспыхнула междоусобная война, позднее перекинувшаяся на север, в Этолию и Акарнанию.

В 314 году Селевку было 42 года, Птолемею — 52, Кассандру — около 50, а Деметрию — всего 22.

Образ Селевка как советника Птолемея носит у античных авторов несколько демонизированный характер. Так, Селевк склоняет Птолемея к союзу с Кассандром и Лисимахом против Антигона; он же, как бы подавая пример своему патрону, командует флотом у побережья Сирии; он же подговаривает Птолемея к выступлению против Деметрия. Ср.: «Особенно Селевк советовал сатрапу Египта предпринять поход против Деметрия, разбить последнего, снова овладеть Сирией и угрожать Малой Азии с юга» (Дройзен, со ссылкой на Диодора).

Это жаргонное название подразделения, которое, по аналогии с современными терминами, можно было бы назвать «отрядом истребителей слонов». Воины этих отрядов несли балки с железными остриями на концах; между собой эти балки были скреплены цепями, чтобы животные не могли прорвать строй.

Плутарх прибавляет, что Птолемей вернул сыну регента имущество, слуг и попавших к нему в плен друзей Деметрия, присовокупив, что «предметом их борьбы должна быть лишь слава и власть» (то же свидетельство находим и у Диодора). Плутарх продолжает: «Приняв этот дар, Деметрий обратился к богам с молитвою, чтобы недолго пришлось ему оставаться в долгу у неприятеля, но поскорее довелось отплатить милостью за милость». Случай «вернуть долг» представился около года спустя, когда Деметрий, успевший к тому времени навербовать себе новую армию, разбил на реке Оронт войско птолемеева стратега Килла. В руках Деметрия оказались 7000 пленных и «очень богатая добыча» (Диодор). С согласия отца, который предоставил ему полную свободу действий, Деметрий отослал пленных и добычу Птолемею.

Дата возвращения Селевка в Вавилон — ориентировочно 1 октября 312 года — была принята за первый день нового летоисчисления «эпохи Селевкидов», распространившегося впоследствии на всю Переднюю Азию.

Столкновения между отрядами Селевка и сторонниками Антигона продолжались вплоть до 307 года. Как следует из сообщений античных историков, Птолемей со временем оказал Селевку помощь людьми, что позволило последнему одержать победу над силами Антигона.

Ср., впрочем, у Дройзена: «… македонские гарнизоны в греческих городах, равно как и олигархии, установленные либо сохраненные под различными названиями и формами в наиболее важных государствах, отвлекали народ от опасного увлечения демократией, автономией и „свободой“, которая ныне была только фразой… отдельные государства Греции с их небольшими размерами, с их мелочными интересами и соперничеством с каждым даем все более и более отступали па задний план перед крупными переменами в государстве; и если все-таки македонские представители власти заботились о том, „что говорят греки“, то эмпирическое значение государства придавало этим маленьким общинам только их издавна славное имя и внимание к образованности, родиной которой они были — между тем как в действительности они могли считаться только складочным местом предназначавшейся к вывозу в Азию цивилизации, военным постом в борьбе партий и объектом сожаления и великодушия…»

В 310 году Полисперхонт — возможно, с подачи Антигона — потребовал отдать македонский престол Гераклу, незаконнорожденному сыну Александра и Барсины. Полисперхонта поддержали этоляне и другие враги Кассандра. Подготовка к войне заняла около года, а когда две армии, Полисперхонта и Кассандра, сошлись в Тимфее, Кассандр просто-напросто перекупил Полисперхонта за 100 талантов и звание стратега Пелопоннеса. По уговору между новоявленными союзниками Геракл был задушен.

Надежды Птолемея не оправдались: Кассандр предпочел заключить соглашение с Полисперхонтом. Убедившись, что его шансы получить владение в Элладе невелики, Птолемей со своим отрядом отплыл в Египет к Лагиду. Последний радушно принял перебежчика, но вскоре заподозрил его в попытке переворота и приказал умертвить.

Агафокл из Сиракуз сумел захватить тираническую власть в родном городе. Впоследствии он развязал войну с Карфагеном, давно претендовавшим на Сицилию, в которой карфагеняне видели ключ к Западному Средиземноморью. Преимущество в войне было на стороне Карфагена; вскоре в руках карфагенян оказалась вся Сицилия, за исключением Сиракуз. Тогда Агафокл решил сразиться с врагом на его территории: летом 310 года сицилийский флот в 60 кораблей пристал к ливийскому побережью. Победив в нескольких сражениях карфагенских полководцев, в 308 году Агафокл вплотную приблизился к Карфагену; к этому времени его войско значительно поредело, а так как на море господствовал карфагенский флот, набрать наемников на Сицилии или в Греции не представлялось возможным. И тогда Агафокл придумал способ пополнить армию — и послал гонца к Офеле…

Алтарь и скульптурные изображения означали, что Антигон и Деметрий признаны в Афинах героями — существами полубожественной природы. Как тут не вспомнить реакцию Афин на попытку Александра ввести на территории империи единый культ «сына Аммона»?..

Афиней приводит поздний хвалебный гимн в честь Деметрия, оглашенный на Истмийских играх 291 года: «Высшие из всех богов и возлюбленнейшие приближаются к этому городу, Деметра и Деметрий несут нам счастье. Они приходят, чтобы совершить у нас священные таинства Коры [„мистериальное“ имя Персефоны, дочери Деметры. — К.К.], и он, ясный, как прилично богу, прекрасный и улыбающийся, является вместе с нею. Какое торжественное зрелище: друзья кругом, и в середине он сам. Друзья, как звезды, столпились кругом, и в середине он — солнце. О сын светлого бога, ты, сын Посейдона и Афродиты! Другие боги или далеко, или не имеют ушей, может быть, их совсем нет или они не смотрят на нас. Но тебя мы видим близко. Ты стоишь перед нами не каменный или деревянный, но телесный и живой…»

В 168 г. до н. э. римляне захватили геккайдекеру на македонской верфи и отбуксировали ее как «варварскую диковинку» в Рим. Практического применения этот корабль не нашел, как и более поздние монстры — 18-рядная октокайдекера Антигона Гоната и 20- и 30-рядные корабли Птолемея II. Но изощреннее всех оказался Птолемей IV, построивший 40-рядную прогулочную тессераконтеру, представлявшую собой, по-видимому, первый в истории катамаран (на веслах трудились около 4000 рабов).

Диодор приводит следующие цифры: из 240 кораблей 90 составляли тетреры, 10 — пентеры, 3 — эннеры (9-рядные), 10 — декеры (10-рядные), остальные были триеры.

Любопытно отметить, что схема морского сражения при Саламине во многом напоминает схему сухопутной битвы при Газе в 312 году. При Газе Деметрий, «неопытный юнец», потерпел поражение, зато при Саламине он сполна отплатил тому, кто преподал ему столь суровый урок.

Как неоднократно упоминалось, «ядро» в армиях диадохов составляли македоняне, твердо державшиеся древних обычаев, которые и на чужбине связывали их с родиной. Безусловно, Антигон, «товарищ Филиппа и Александра» (о космополитизме последнего уже предпочитали не вспоминать), должен был поэтому заручиться согласием войскового собрания.

Наемная армия, конечно же, была стократ профессиональней городского ополчения, которому она пришла на смену, однако наемники обходились недешево и служили тому, кто платил щедрее, своевольно меняя нанимателей. Антигон отнюдь не бедствовал, однако не приходится сомневаться, что непрерывные войны, строительство флота и новой столицы плюс нарушение торговых связей с Верхними сатрапиями после утверждения там Селевка изрядно истощили его казну, тогда как Птолемей, контролировавший до недавнего времени всю торговлю Восточного Средиземноморья, должен был иметь в своем распоряжении весьма значительные средства.

Пока Антигон воевал с Птолемеем, Селевк совершил поход в Индию, заключил союзный договор с царем Сандракоттом и вернулся в свои владения с подарком нового союзника — 500 боевыми слонами. Подробнее об индийском походе и планах Селевка см. ниже.

Чем оживленнее становилась морская торговля в Восточном Средиземноморье, тем больше находилось людей, промышлявших разбоем и пиратством. При Александре с пиратами безуспешно боролся наварх Амфотер, получивший в 331 году особые полномочия. При диадохах пираты господствовали на море: с ними считались и Птолемей, и Антигон; Родос позднее организовал для борьбы с пиратством Островную лигу. Деметрий использовал пиратов как наемников — остальные людские резервы Эллады и Малой Азии были практически исчерпаны, — посулив им богатую добычу.

Как и подобало людям, сведущим в торговле, родосцы извлекли из этой маленькой победы не только моральную выгоду: по договору с Деметрием, который не желал терять воинов в самом начале осады, они вернули ему пленных — из расчета по 1000 драхм за свободного, и по 500 драхм за раба.

Один из способов борьбы с гелеполами состоял в следующем: в землю на пути движения башни закапывали пустые глиняные сосуды, под тяжестью башни эти сосуды лопались, земля проседала, и гелепола либо обрушивалась, либо сильно проседала.

Не следует путать этого «ворона» со штурмовым приспособлением, которое представляет собой корзину на длинной балке с противовесом, наподобие балки колодца-«журавля».

Около 310 года Антигон и Селевк заключили, по-видимому, мирный договор. Первый, развязав себе тем самым руки на юге, повел войну с Птолемеем, а второй воспользовался передышкой, чтобы укрепить свою власть в Верхних провинциях. В 306 году Селевк принял царский титул и приблизительно в то же время совершил поход в Индию, рассчитывая и ее присоединить к своим владениям. Однако в северо-западной Индии, некогда завоеванной Александром, к тому времени сложилось могущественное царство Сандракотта, основателя династии Маурьев. Поход Селевка оказался неудачным: по условиям мирного договора он не только признавал за Сапдракоттом Пенджаб, но и уступал индийскому царю восточные области Гедросии и Арахосии, а также Паропамис. Единственная выгода Селевка состояла в том, что Сандракотт, ставший зятем недавнего противника, передал своему новому родичу 500 боевых слонов; эти животные, да еще в таком количестве, были серьезной военной силой.

Подробнее о Пирре см.: Интерлюдия вторая.

Такие сведения приводит Плутарх. Однако Селевк привел с собой 12 000 всадников, не менее 500 конников было у Препелая, да и конница Лисимаха насчитывала никак не меньше 2000 человек. Возможно, в начале 301 г. произошло сражение, сведений о котором не сохранилось, и в этом сражении союзники понесли ощутимые потери в коннице; либо Плутарх, живший через почти четыреста лет после описываемых им событий, опирался на недостоверные источники.

О Полисперхонте, который номинально мог претендовать на часть греческих территорий, после его сделки с Кассандром у античных авторов более не упоминается.

Любопытно отметить, что по гумилевской схеме большинство пассионарных осей проходит через бассейн Средиземного моря, Египет и Малую Азию, лишний раз подтверждая взгляд на Средиземноморье как на колыбель цивилизаций.

По Гумилеву, этногенез, то есть процесс возникновения, развития и исчезновения этнической системы, состоит из ряда фаз, а именно: пассионарный толчок — подъем — перегрев (акматическая) — надлом — инерция (гомеостаз) — обскурация — мемориальная фаза.

Античные авторы относились к Кассандру неприязненно, подозревая его в причастности к отравлению Александра. Были и другие обвинения; так, Павсаний в «Описании Эллады» заявляет: «Среди царей, выступивших против Антигона, самым безбожным, я считаю, был Кассандр, который, сохранив власть над Македонией благодаря Антигону, пошел войной против своего благодетеля».

Ср. у Плутарха: «… его македоняне, уже давно восхищавшиеся воинской доблестью Пирра и с молоком матери впитавшие убеждение, что самый храбрый воин всех более достоин и царства, узнали вдобавок, как милостиво и мягко обходится он с пленными, и, одержимые желанием, во что бы то ни стало избавиться от Деметрия, стали уходить. Сперва они уходили тайком и порознь, но затем весь лагерь охватили волнение и тревога, и, в конце концов, несколько человек, набравшись храбрости, явились к Деметрию и посоветовали ему бежать, ибо македоняне не желают больше воевать ради его страсти к роскоши и наслаждениям» («Деметрий»).

Деметрий провел в Малой Азии два года, с переменным успехом воюя с Агафоклом, сыном Лисимаха, после чего вторгся в Киликию, принадлежавшую Селевку, и там во второй раз был оставлен собственным войском, которое перешло па сторону Селевка. Последний обеспечил Деметрию (между прочим, своему тестю — женой Селевка была дочь Деметрия Стратоника) все надлежащие условия почетного плена; некоторое время спустя Деметрий отправил своему сыну Антигону письмо, которым официально передавал Антигону европейские земли. В 283 г. Деметрий заболел и скончался — как пишет Плутарх, «на третьем году своего заключения, от праздности, обжорства и пьянства».

В том же году Филетэр провозгласил себя царем. При его наследниках Пергам расширил свои пределы до Геллеспонта. В 133 г. Пергам перешел к римлянам и стал столицей римской провинции Азия.

Это прозвище, которое обычно переводится как «Молния», было дано Птолемею, по объяснению Павсания «вследствие необычайной его решительности».

Павсаний говорит, что численность войска кельтов при третьем вторжении составляла 152 000 пехотинцев и 61 000 всадников. Численность греческой армии историк определяет в 23 000 человек пехоты и 3000 всадников плюс афинские триеры. Тем не менее, эллины победили кельтов — в том же самом горном проходе, который когда-то защищал против персов легендарный спартанский царь Леонид.

Наемные отряды кельтов служили многим эллинистическим правителям. Считалось, что воины этого народа в рукопашных схватках превосходят даже македонян.

В 280 г. в Пелопоннесе вспыхнула «священная война», в результате которой четыре города Ахайи — Патры, Дима, Тритея и Фары — изгнали македонские гарнизоны — так возродился древний Ахейский союз. К первым четырем городам постепенно примкнули и другие города Пелопоннеса. Наибольшим могуществом этот союз обладал при стратеге Арате Сикионском в промежуток приблизительно с 230 по 213 г. до н. э.

Пирр покинул Грецию в 280 г., а вернулся в 274 г. За шесть лет он нанес римлянам несколько чувствительных поражений, прежде всего при Гераклее (280) и Аускуле (279), затем захватил почти все карфагенские крепости на Сицилии, но в 275 г. потерпел поражение от римлян при Беневенте. После этого поражения он разослал гонцов с просьбой о помощи к Антигону Гонату, к Птолемею Филадельфу и к Антиоху, сыну Селевка, однако никто не откликнулся па его призыв: Антиох и Птолемей сражались между собой, а Антигон воевал с кельтами и греками.

Полисы Этолии в 370 г. основали Этолийский союз, к которому позднее примкнули локры и аркадяне; этот союз стал реальной политической силой в правление Александра и много лет оставался «противовесом» Македонии в центральной Греции. В 200–197 гг. этоляне сражались с Македонией на стороне Рима.

Правление Деметрия было недолгим: к нему подослали наемных убийц, а его жена Береника стала супругой Птолемея Эвергета («Благодетеля»), сына Птолемея Филадельфа.

Леонид вернулся в Спарту после смерти царя-реформатора Агиса (241 г.), который хотел раздать земельные владения знати безземельным спартанцам и тем самым возвратить жителям полиса статус «полноценных» горожан. Разумеется, знать отнеслась к реформе Агиса резко отрицательно и потому с радостью приняла македонского ставленника Леонида, который не помышлял ни о чем подобном.

В том же 229 г. в Элладе впервые высадились римляне: осажденные иллирийцами жители Коркиры обратились за помощью к Риму, и римляне прислали им на выручку 200 кораблей, 20 000 пехотинцев и 2000 всадников. Коркира и другие приграничные полисы заключили после этого с Римом договор о дружбе.

Клеомен вошел в историю, прежде всего как царь-реформатор — он аннулировал долги граждан, принял в число спартиатов и наделил землей наиболее бесправную часть населения Спарты — илотов, изменил конституцию Спарты, упразднил институт эфоров и герусию (совет старейшин), а также реформировал армию по македонскому образцу — в частности, придал гоплитам сариссы вместо стандартных копий.

Уроженец Мегалополя Филопемен начал свою военно-политическую карьеру именно в годы «Клеоменовой войны». Он отличился при осаде Мегалополя, затем в битве при Селассии; по легенде, которую приводит Полибий, Антигон Досон после Селассии сказал своему начальнику кавалерии: «Мальчик [Филопемен] поступил как славный военачальник, ибо верно постиг момент, а ты, хоть и командуешь конницей, поступил как мальчик». Впоследствии Филопемен стал стратегом Ахейского союза и реформировал союзную армию по македонскому образцу, отказавшись от традиционной для греков спартанской фаланги и установив единообразное вооружение.

Дальнейшая судьба Клеомена сложилась трагично. Из Греции он, не чувствуя себя в безопасности, бежал в Египет, где несколько лет пытался организовать «освободительную» военную экспедицию в Элладу. Царь Египта Птолемей Филопатор (Птолемей Эвергет умер в 221 г.) не поддержал этого стремления, более того — приказал арестовать Клеомена по обвинению в подготовке мятежа. Сопровождавшие Клеомена спартанцы силой освободили своего командира из-под ареста, но к бунтовщикам, вопреки их ожиданиям, не примкнули ни наемники, ни местные жители; столкнувшись с городской стражей Александрии, Клеомен и тринадцать его друзей закололись мечами. Семьи «мятежников» по приказу царя были казнены.

Полибий. Всемирная история. 1:2, 4–8; Плутарх. Пирр. 19; Тит Ливий. История Рима от основания города. 9, 17–19; Тацит. Анналы. 2.73.

О том, что у Александра существовали планы покорения Запада, писали и Диодор, и Арриан, но оба автора жили в римскую эпоху и, следовательно, испытывали аберрацию близости: им, свидетелям обретения Римом имперского могущества, казалось вполне естественным, что «знаковый» полководец эллинов должен был непременно стремиться к покорению Карфагена и Рима — тех государств, которые заняли место Греции и Македонии в мировой истории.

Античные авторы Клитарх и следом за ним Арриан сообщали, что в 323 г. к Александру в Вавилон прибыли послы многих государств, в том числе италийских — от бруттиев, луканов и тирренов, а также и от римлян. Современные исследователи полагают, что на самом деле Александру Македонскому здесь приписаны дела его дяди Александра Молосского, царя Эпира, который на несколько лет (333–331) завладел Южной Италией и в самом деле принимал послов от италийских племен, и римлян среди прочих. Путаница между двумя Александрами возникла благодаря схожести имен — и уже упоминавшейся аберрации близости, характерной для римских историков.

В республиканском Риме легионы набирались только из граждан города и насчитывали каждый от 4200 до 6000 человек (последняя цифра неоднократно встречается у Ливия, который, впрочем, оговаривается, что обычная численность легиона составляла около 5000 человек).

У самнитского города Кавдий римские легионы в 321 г. попали в засаду и были вынуждены сдаться. У италийского города Канны в Апулии Ганнибал в 216 г. разгромил численно превосходящее римское войско.

Перевод С. Ошерова.

Под именем Филиппа III короткое, время правил слабоумный брат Александра Арридей; имя Филиппа IV принял сын Кассандра, правивший Македонией с 297 по 286 г. Был и еще один Филипп — некий Аидриск, объявивший себя Филиппом, иначе Лже-Филипп; кстати сказать, с ним промежуток македонской истории «от Филиппа до Филиппа» полностью укладывается в формальные границы.

Ср. изречение Сивиллы, приводимое Аппианом:

Карфаген был основан выходцами из Тира, поэтому в нем поклонялись финикийским божествам — верховному богу Элу, небесному богу Баал-Шамему, богу моря Баал-Малаки, богине плодородия Астарте, богу солнца Баал-Хаммону, богине луны и покровительнице Карфагена Тиннит и др. Поскольку культ Тишшт получил особенное распространение в Карфагене с середины V в. до н. э., логично предположить, что именно эта богиня и упоминается в договоре как «божество карфагенян». Что касается имен греческих божеств, упомянутых в договоре, финикийские «параллели» к ним могут быть следующими: Зевс — очевидно, Баал-Шамем, Гера — Астарта (как богиня-мать), Аполлон — Решеф (бог молнии, бури и войны, а также бог-целитель), Геракл — Мелькарт (бог-герой, победитель чудовищ), Иолай (спутник Геракла) — Цид (бог-целитель), Арей — Баал-Магоним (бог войны), Тритон — Баал-Малаки, Посейдон — Эл («колебатель морских зыбей»).

Под «нечестивыми действиями» римский историк подразумевал, в частности, тот факт, что по совету Деметрия Филипп во время союзнической войны уничтожил святыни этолян и, как говорит историк, «совершил преступление против людей, нарушив законы войны, повредил собственному делу, потому что показал себя беспощадным и свирепым врагом». Кроме того, можно вспомнить бесцеремонный захват Филиппом мессенского акрополя в 215 г. По словам Полибия, Филипп проник в акрополь под предлогом того, что хочет принести жертву богам. После жертвоприношения царь спросил у своей свиты, что знаменует жертва — стоит ли ему покинуть акрополь или, наоборот, утвердиться на нем. Деметрий на этот вопрос ответил так: «„Если ты размышляешь как гадатель, то обязан тотчас покинуть акрополь; если же судишь как мудрый царь, то должен удержать его, дабы, упустив благоприятный случай, не выжидать другого. Ибо тогда только бык будет покорен тебе, когда ты держишь его за оба рога“, разумея под рогами Ифому (мессенский акрополь) и Акрокоринф». К слову, любопытно, что, по свидетельству Страбона, Филипп II называл «цепями (рогами) Эллады» Халкиду и Коринф.

Правда, не исключено, что Ганнибал не меньше искал союза с Филиппом и сам выступил инициатором заключения союзного договора, чтобы заставить Рим сражаться на два фронта.

Карфагенский флот не мог поддержать Филиппа при осаде Аполлонии по той причине, что был задействован в обороне Сицилии. Кроме того, Ганнибал наверняка учитывал тот факт, что Филипп нарушил одно из условий договора: вместо того чтобы высадиться в Италии, македоняне вновь осадили Аполлонию в Иллирии.

Ср.: «После падения Тарента, доставившего Ганнибалу превосходную гавань на том самом берегу, который был наиболее удобным для высадки македонской армии, римляне постарались издали парировать угрожавший им удар и причинили македонянам столько домашних хлопот, что те не могли и помышлять о нападении па Италию» (Моммзен).

В конце Первой Македонской войны по приказу Филиппа на верфях были заложены 100 кораблей, составивших новый македонский флот.

По сообщению Аппиана, Филипп «опустошил часть земель Аттала и попытался захватить самый Портам, не щадя ни святилищ, ни могил».

Договор о римском протекторате над Египтом был заключен в 201 г. Что касается взаимоотношении римлян с Филиппом в промежуток между Первой и Второй Македонскими войнами (205–200 гг.), эти отношения были достаточно напряженными. В 203 г. македонян изгнали из захваченных ими иллирийских городов, причем сенат через послов передал царю, что если Филипп ищет войны, то он найдет ее ранее, чем ему желательно. В 201 г. в Эгейское море вошел римский флот под командой пропретора Марка Валерия Левина численностью в 38 кораблей; от боевых действий Левин воздерживался, но присутствие римского флота, безусловно, служило сдерживающим фактором.

Академия — философская школа, основанная Платоном в Афинах в «садах Академа».

Кружок, получивший свое название по имени Публия Корнелия Сципиона, он же Сципион Африканский, «первого гражданина Римской республики», победителя Ганнибала. В круг его друзей входили, в частности, Полибий и комедиограф Теренций. Кружок Сципионов, говоря современным языком, пропагандировал в Риме культуру Греции и греческий язык.

В системе государственной власти республиканского Рима консулы после избрания на должность бросали жребий, определяя, кому из них оставаться в Вечном Городе, а кому заниматься внешнеполитической деятельностью (то есть вести войны за пределами Рима).

Как говорят Полибий и, вслед за ним, Ливий, римляне не поняли, что означают поднятые вверх копья фаланги — это был знак сдачи на милость победителя, — и продолжали убивать македонян, пока уцелевшие не догадались бросить сариссы и убежать.

Этолийский союз, находясь в союзе с Римом, пытался вести в Греции собственную политику и претендовал на значительную часть греческой территории, чего римляне не могли допустить, поскольку вовсе не желали чрезмерного усиления Этолии. Уже в те времена они руководствовались принципом «Разделяй и властвуй», и использовали Македонию и Этолию в качестве противовесов друг другу.

Легион набирался следующим образом: наиболее молодые и бедные римские граждане составляли отряд велитов; тоже молодые, но уже более обеспеченные образовывали отряд гастатов; принципов набирали из мужчин «в расцвете сил и достатка», а ветеранов приписывали к триариям. Поскольку оружием и доспехами легионеры обеспечивали себя самостоятельно, разница в снаряжении между солдатами одной когорты бывала весьма существенной. Впрочем, кольчуга, при несомненных преимуществах перед нагрудником, имела и недостатки, в первую очередь — вес: она весила до 15 кг. В битве с Ганнибалом при Тразименском озере немало легионеров погибли, пытаясь в кольчугах переплыть озеро.

До наших дней сохранилась древнеримская поговорка «дошло до триариев», которая означает, что дела обстоят наихудшим образом.

Эти владения после ухода из них македонских гарнизонов были заняты гарнизонами Антиоха Великого, который таким образом закрепился в Малой Азии и проник в Европу. Свою экспансию Антиох мотивировал тем, что занимает города, принадлежавшие когда-то Лисимаху и завоеванные Селевком, основателем царства Селевкидов.

Этолийцы пытались присвоить себе решающую роль в победе над Филиппом и даже называли себя «победителями при Киноскефалах». Это самомнение, чреватое антиримским восстанием, заставило римлян приструнить союзников: этолийцев заставили принять в свою симмахию фокидян и локров, а в присоединении к Этолии Фессалии и Акарнании им было отказано.

План Ганнибала предполагал длительную войну «на истощение», к чему Антиох вовсе не стремился. После поражения Антиоха Ганнибал бежал на Крит, а оттуда перебрался в Вифинию, где стал вновь строить планы создания антиримской коалиции. В итоге римляне «намекнули» своему союзнику, царю Вифинии Прусику, что Ганнибал мешает добрососедским отношениям; в 184 г. Ганнибал, опасаясь ареста и выдачи римлянам, был вынужден покончить с собой.

После поражения от римлян в битве при Магнесии (190 г., потери римлян, по Ливию, составили чуть более 300 человек, потери сирийцев, включая пленных, — свыше 50 000) Антиох Великий лишился Малой Азии, а в 187 г. был убит во время ограбления храма Бела, сокровищами которого намеревался пополнить казну.

Как сообщает Ливий, Филипп повысил налога на урожай и пошлины на ввозимые морем товары, возобновил работы на заброшенных рудниках и начал разработку множества новых, чтобы подкрепить финансами свои далеко идущие планы. Кроме того, «чтобы восстановить прежнюю численность населения, поредевшего в предыдущих войнах, он заставлял своих подданных вступать в брак и заводить детей». Еще царь переселил в свои владения воинственных фракийцев, которым отдал города в прибрежной полосе, а прежнее население этих городов и их гарнизоны перевел в глубь страны. Плутарх прибавляет: «Оружия было запасено на тридцать тысяч человек, восемь миллионов медимнов [приблизительно 152 381 л. — К.К.] хлеба надежно хранились за стенами, а денег скопилось так много, что хватило бы на жалование десяти тысячам наемников в течение десяти лет».

Постановление сената, как говорит Ливий, гласило: «Сенат считает похвальным и правильным, что Филипп представил оправдания римлянам, прислав сюда своего сына Деметрия. Сенат готов забыть проступки Филиппа, а относительно будущего считает возможным положиться на честное слово Деметрия, ибо знает, что римскому народу Деметрий предан не меньше, чем собственному. Из уважения к юноше сенат отправит в Македонию новых послов, чтобы проверить соблюдение обязательств и исправить возможные нарушения, не наказывая за них. Сенат еще раз напоминает Филиппу, что только благодаря своему сыну Деметрию он получает прощение римского народа».

По словам Плутарха, Персей «не был кровным сыном Филиппа. Супруга царя тайно взяла его новорожденным у его настоящей матери, некоей штопальщицы из Аргоса по имени Гнафения, и выдала за своего».

Эти союзы были подкреплены брачными узами. Ср. у Ливия: «Он пользуется большим влиянием даже среди царей; па дочери Селевка он женился, не домогаясь невесты, но уступая просьбам ее отца; сестру свою отдал замуж за Прусия, настойчиво его об этом просившего; обе свадьбы праздновались при стечении неисчислимых посольств с поздравлениями и дарами, и невесты вошли в дома мужей как бы с благословения знаменитейших пародов».

План Филиппа предусматривал расправу руками бастарнов над дарданами и последующее вторжение в Ломбардию. Дошедшие до римлян сведения вынудили их возвести в Ломбардии крепость Аквилея (181 г.), которая, по замечанию Т. Моммзена, «не согласуется с общей системой постройки италийских крепостей».

Дата сражения устанавливается с точностью до дня, благодаря встречающемуся у античных историков упоминанию о лунном затмении, которое в тот год пришлось именно на 22 июня.

Персей умер в плену несколько лет спустя. Существует легенда, по которой римляне, желая одновременно сдержать слово и не лишать Персея жизни, и отомстить царю, не давали ему спать ни днем, ни ночью, что, в конце концов, и привело Персея к смерти от нервного истощения.

Рудники открылись вновь в 158 г., о чем свидетельствуют серебряные монеты амфиполийской области, датируемые этим годом.

После этого ежегодный доход от портовых пошлин на Родосе уменьшился с 1 000 000 до 150 000 драхм.

Настоящий Филипп умер в римском плену через два года после своего отца.

Перевод В. Ярхо.

Перевод С. Смирнова.

Перевод С. Смирнова

Объяснение и следующий рассказ похожи на изложенное у Псевдо-Каллисфена, но с некоторыми отступлениями.

Ср. Прит. 10:14: «Устами глупого погибель близка».

Пс. 36:7.

Пс. 24:7.

Лев. 26:8.