Шумная компания любителей погорланить песни, расположившаяся за несколькими столиками, наблюдала за тем, как Артур неровными шагами приближается к лестничной площадке, и хотя все наверняка знали, что он пьян в стельку, и понимали, какая ему грозит опасность, никто не попытался его остановить и вернуть на место. Залив в себя одиннадцать пинт пива и семь стаканчиков джина, играющих теперь в прятки у него в желудке, он пересчитал все ступени лестницы, сверху донизу.

Нынче вечером у членов клуба «Белая Лошадь» бенефис, и в честь него был вскрыт ящик для пожертвований и устроена попойка во всех помещениях и четырех стенах паба. Половицы скрипели, оконные рамы хлопали, листья комнатных растений увядали в парах пива и клубах сигаретного дыма. Команда графства Ноттс обыграла гостей, и друзья клуба «Белая Лошадь» собрались наверху отпраздновать победу. Артур не был членом клуба, но Бренда была, так что ему — до времени — полагалась доля выпивки ее отсутствующего мужа, а когда клубные средства иссякли и предусмотрительный хозяин паба расстелил салфетки перед теми, кто был не в состоянии платить, он выложил на стол восемь полукроновых монет в знак того, что отныне раскошеливается сам.

Ибо нынче был субботний вечер, лучшее и самое веселое время недели, одна из пятидесяти двух остановок в медленном вращении Большого колеса года, неистовая прелюдия к обессиленному воскресенью. В субботу вечером выплескиваются наружу переполняющие тебя чувства, и отложения, накопившиеся в организме за неделю изнурительной фабричной работы, исторгаются свободным и неудержимым потоком. Ты следуешь девизу «пей и радуйся жизни», обвиваешь мускулистыми руками женскую талию и чувствуешь, как пиво благотворно проникает в податливые вместилища твоих внутренностей.

Бренда и еще две женщины, сидевшие с Артуром за одним столиком, смотрели, как он оттолкнул свой стул, с трудом поднялся, и его серые глаза подернулись пленкой, делая его похожим на высокорослого худого шамана, готового пуститься в какой-то безумный танец. Вместо этого, однако, он пробормотал нечто нечленораздельное — что именно, они, то ли слишком пьяные, то ли погруженные в себя, разобрать не смогли, — и нетвердыми шагами поднялся на верхнюю площадку лестницы. Множество глаз наблюдали, как Артур цепляется за перила. Он повернул голову и медленно обвел взглядом переполненное помещение, словно прикидывая, с какой ноги начать, чтобы придать своему телу инерцию движения вниз, или даже пытаясь понять, зачем ему вообще понадобилось спускаться именно в этот момент.

Он чувствовал, как затылок его обжигает свет ярких электрических ламп, и на какой-то миг ему показалось, что его сознание и его тело представляют собой совершенно обособленные сущности, каждая из которых готова бездумно двинуться своим путем. Чей-то громкий голос, хрипло затянувший позади него песню, почему-то показался ему сигналом к немедленному началу спуска, и он сделал шаг вперед, проследил, как его ступня неуверенно опустилась на следующую ступеньку, почувствовал давящий на нее вес собственного тела, и когда тяжесть сделалась невыносимой, покатился вниз по лестнице.

Высокооктановая смесь семи стаканчиков джина и одиннадцати кружек пива привела его в движение, как если бы он был некий механизм, сама же она образовалась в результате хвастовства одного типа. Этот здоровенный крикливый ублюдок, называвший себя, как впоследствии припомнилось Артуру, моряком, шатался по бару и, задерживаясь у одного столика за другим, потчевал слушателей рассказами о различных точках земного шара, где ему пришлось побывать, всякий раз нажимая на то, что сам он — чемпион по части выпивки и самый компанейский парень во всем пабе. Ему было под сорок, он находился в расцвете сил, еще не успел обрасти основательным жирком, носил коричневый жилет и полосатую рубашку в тон, манжеты которой прикрывали густую поросль на мускулистых запястьях.

— Что это ты там сказала про выпивку? — вскинулась подружка Бренды. — Держу пари, что наш молодой Артур Ситон, вон он, — она мотнула головой в сторону стола, где сидел Артур, — тебя перепьет. Ему всего двадцать один, и он заглатывает зелье, как рыба воду. Не знаю уж, как в него все вмещается. Просто уходит и уходит внутрь, и все ждешь, когда же у него кишки наружу вылезут, ан нет, даже толще не становится.

Болтун пробурчал что-то и попытался было отмахнуться от этого панегирика, но под конец особенно красочного и яркого описания какого-то борделя в Александрии окликнул Артура:

— Я слышал, ты силен выпить, паренек?

Обращение «паренек» Артуру не понравилось. Он мгновенно выпрямился.

— Да так, более или менее, — скромно ответил он. — А что?

— И все же, сколько можешь выпить? — настаивал Болтун. — Мы, бывало, когда увольнительную на берег получали, нажирались на спор, — пояснил он, обращаясь с широкой понимающей улыбкой к заинтересованной публике.

Болтун напомнил Артуру старшину, влепившему ему как-то наряд вне очереди.

— Даже не знаю, — сказал он. — Я, видишь ли, считать не умею.

— Ну что ж, — подхватил Болтун, — посмотрим, умеешь ли ты пить. Проигравший оплачивает счет.

Артур не колебался ни минуты. Дармовая выпивка есть дармовая выпивка. К тому же он всегда завидовал незаслуженной славе хвастунов и надеялся и себя показать, и его поставить на место.

Тактика Болтуна была точна и продуманна, это Артур вынужден был признать. Они кинули жребий, и моряк, получив право первого хода, начал с джина. Но после седьмого стаканчика перешел на пиво — пинтами. Артур с удовольствием выпил джина и тоже налег на пиво. Довольно долго казалось, что спор идет на равных, так что даже могло возникнуть ощущение, будто они собрались пить до бесконечности, как вдруг на десятой пинте Болтун неожиданно позеленел и выскочил из-за стола. Расплатился он, наверное, внизу, потому что назад так и не вернулся. Артур же, словно ничего не случилось, вернулся к своему пиву.

Он смеялся про себя, катясь вниз по лестнице, слыша отдающийся в позвоночнике глухой стук, и ему казалось, будто все происходит за многие мили отсюда и по ту сторону земной поверхности возникают слабые вибрации, которые он регистрирует, подобно сейсмографу. Вообще-то говоря, это передвижение было таким покойным и усыпляющим, что, остановившись у подножия лестницы, Артур так и не открыл глаз и заснул. Он испытывал приятное чувство отрешенности, и ему хотелось бы всю оставшуюся жизнь пребывать точно в таком положении.

Кто-то пинал его в ребра, и он чувствовал, что это не были грубые пинки участника драки или заигрывание женщины, которую он уложил в постель; это были осторожные пинки какого-то мужчины, опасавшегося, что тот, кого он пинает, может внезапно вскочить на ноги и ответить пинком куда более сильным.

Артуру также казалось, что мужчина старается ему что-то сказать, и он, в свою очередь, изо всех сил пытался ответить, хотя и не мог разобрать пока, что именно ему говорят. Впрочем, даже если бы ему удалось разлепить губы, мужчина все равно бы его не понял, потому что лицо Артура было прижато к животу, так что окружающим он казался полностью одетым гигантским зародышем, свернувшимся калачиком у подножия лестницы на бархатном ковре в тени двух комнатных растений, листья которых переплетались над ним подобно лианам в джунглях.

Тычки становились все более настойчивыми, и Артур начал смутно осознавать, что исходят они то ли от кого-то из официантов, то ли от самого хозяина. Оказалось, это был официант, с салфеткой в одной руке и подносом в другой, в расстегнутой после тяжких трудов куртке и с лицом, обычно бесстрастным, но сейчас обретшим некоторую индивидуальность, ибо его начал всерьез беспокоить этот долговязый, коротко остриженный юноша с каменным выражением лица, лежащий без чувств у его ног.

— Чуток перебрал, бедняга, — вымолвил пожилой мужчина, переступая через Артура, мурлыча что-то себе под нос и рассуждая на ходу сам с собою о том, как славно было бы, хоть и грешно, если бы ему самому хватило слабости, но и силы духа вот так же надраться и скатиться с лестницы в бессознательном состоянии.

— Эй, Джеки, поднимайся, — уговаривал Артура официант. — Нам не нужно, чтобы сюда заявились копы и застали тебя в таком состоянии. Ведь прижмут нас, а не тебя. Только на прошлой неделе мы вляпались в историю, когда с одним типом случился припадок и его на «Скорой» увезли в больницу. Так что новых неприятностей нам не нужно, иначе у паба будет дурное имя.

Артур перевернулся было, чтобы, устроившись поудобнее, еще глубже провалиться в сон, но тут ему в лицо ударил свет, он открыл глаза и увидел белую куртку и раскрасневшееся лицо официанта.

— О господи, — с трудом выговорил он.

— Господь тебе не поможет, — бесстрастно заметил официант. — Давай поднимайся, ступай наружу да глотни немного свежего воздуха, полегчает.

Официант попытался поднять его на ноги, и Артуру, отнюдь не старавшемуся ему помочь, сделалось очень хорошо, как когда он лежал в больнице и медсестра всячески хлопотала над ним, постоянно повторяя, чтобы он не двигался, иначе пробудет в постели еще неделю. Это было два года назад, после того как он попал под грузовик на пути в Дерби. Но у официанта имелась на этот счет другая точка зрения, и, придав Артуру сидячее положение, он с присвистом выдохнул:

— Ну, все. Довольно. Не умер же ты. Валяй, дальше сам.

Когда над Артуром раздвинулись и тут же сомкнулись еще чьи-то ноги — каблук ботинка при этом врезался ему в плечо, — он громко и на сей раз вполне внятно вскрикнул:

— Эй, приятель, нельзя ли поаккуратнее? Смотри, куда оглобли тянешь. — Он повернулся к официанту. — Кое-кто любит в субботу вечером бутсы на ноги натягивать.

Мужчина остановился на середине лестницы:

— Нечего валяться у всех на пути. Пить не умеете, вот в чем беда с вами, нынешней молодежью.

— Это ты так думаешь, — огрызнулся Артур и, ухватившись за перила, рывком встал на ноги.

— Лучше тебе все же выйти на улицу, — грустно проговорил официант голосом человека, который надел черную мантию, чтобы вынести приговор. — Ты в таком состоянии, что больше эля мы тебе налить не можем.

— Да ничего такого со мной нет, — запротестовал Артур, чувствуя, что надвигается большая опасность.

— Точно, — с холодной усмешкой возразил официант, — ничего такого. Но все же, знаешь ли, не стоит так надираться.

Артур продолжал отрицать, будто он пьян, и говорил теперь так отчетливо, что официант, кажется, готов был ему поверить.

— Курни, приятель, — предложил Артур и зажег две сигареты без малейшей дрожи в руках. — Набегался, верно, нынче вечером, — добавил он так трезво, словно только что вышел на улицу и даже глотка пива не сделал.

Его слова тронули официанта.

— Не то слово, — пожаловался он. — Вымотался так, что ног под собой не чую. Право, эти субботние вечера когда-нибудь меня доконают.

— Да, веселой твою работу не назовешь, — сочувственно кивнул Артур.

— Это уж точно, — согласился официант и внезапно поделился, как с другом: — Людей не хватает, вот в чем все дело. Понимаешь, на такую работу никто не хочет наниматься и…

В этот момент в проеме двери появился хозяин паба — невысокий, жилистый, в костюме в тонкую полоску мужчина, в котором никто бы не признал хозяина, если бы не легкий налет властности в повадке и полная сосредоточенность во взгляде.

— Эй, Джим, — резко бросил он, — я не за то плачу своим официантам, чтобы они точили лясы с приятелями. Сегодня, сам знаешь, полно народа, так что поднимайся наверх и смотри, чтобы все были довольны.

Джим мотнул головой в сторону Артура:

— Понимаете, вот этот парень…

Но хозяин уже перевел горящий взгляд фанатика на что-то другое, и официант понял, что продолжать нет смысла. Он пожал плечами и пошел, как велено, заниматься своим делом, позволив Артуру пройти к стойке.

Крепко ухватившись за медные перила, он крикнул, чтобы ему налили пинту — единственную меру жидкости, которой хватило для начала избавления от жажды, вкусом напоминающей золу, что скопилась у него в гортани. Быстро расправившись с долгожданной пинтой, он потом незаметно для официанта проберется наверх и присоединится к Бренде — женщине, рядом с которой он сидел, пока не полетел с лестницы. Он все никак не мог поверить, что этот фокус случился именно с ним. Поначалу его память действовала как великодушный пропагандистский механизм, вместилище и горнило нравов, заставляющий считать, что он не мог напиться так, чтобы скатиться вниз по лестнице, что на самом-то деле именно так оно и было — он просто спустился и прилег на нижней ступеньке поспать. Такое с любым может случиться, особенно после целого дня работы на токарном станке под монотонный гул фабричных машин. Все же это объяснение звучало слишком уж успокоительно. Возможно, несколько ступенек он все же действительно пересчитал, ну да, теперь он вспоминает, что пролетел три-четыре ступеньки.

Артур заказал очередную пинту — третью. От изнеможения глаза его подернулись пленкой, и он готов был выпустить из рук перила у стойки бара, если бы в момент самого большого приступа слабости недремлющий инстинкт самосохранения не заставил его стиснуть кулаки и с новой силой вцепиться в стойку. Его начало тошнить, и борьба с позывами рвоты отнимала последние силы. Он уже не был уверен, стоит ли после всего случившегося подниматься к Бренде, может лучше, пробормотал про себя Артур, допить свою пинту и вернуться домой, в постель — лучшее место на свете, когда чувствуешь, что с тебя довольно.

Бармен поставил перед ним кружку. Он заплатил шиллинг и восемь пенсов и едва ли не залпом опорожнил ее. Силы чудесным образом вернулись, и Артур заказал очередную пинту, подсчитав про себя: тринадцатая. Кое для кого многовато, но мы еще посмотрим, как обернется дело. Получив заказ, он начал отхлебывать, на сей раз помедленнее, но когда дошел до середины, позыв к рвоте стал настоятельной потребностью, о чем упорно свидетельствовало бульканье в горле. Все же он допил пиво и с трудом закурил сигарету.

Дым попал Артуру в дыхательное горло, и ему едва хватило времени, чтобы ввинтиться в толпу, орудуя локтями и расталкивая тех, кто, сам о том не подозревая, мешал ему пройти, задыхаясь от дыма, исторгавшегося теперь у него изо рта и ноздрей, испытывая странное ощущение, будто его влечет некая непреодолимая сила, с которой он не может справиться, покуда он не дал волю позыву, мучившему его с тех самых пор, как он скатился по лестнице, и оглушительно рыгнул прямо над головой пожилого мужчины, сидевшего с женщиной на одном из сидений, обитых зеленой кожей.

— О господи! — вскричал мужчина. — Ты только посмотри! Посмотри, что натворил этот молодой бездельник. Мой лучший костюм. Только сегодня почистили и погладили. Глазам не верю! О господи, господи! Да я пятнадцать шиллингов выложил. Что, деньги на дереве, что ли, растут? Вместе с костюмами? Ну и как я теперь ототру эти пятна? О боже!

Жалобный голос звучал еще несколько минут, и те, кто наблюдал эту картину, все ждали, когда же сетования перейдут в настоящие рыдания. Артур застыл на месте, не в силах поверить, что разыгрывающаяся на его глазах трагедия может быть каким-то образом связана с ним и соблазном, которому он только что уступил. Тем не менее помутившееся сознание, сигаретный дым, а также визгливые выкрики спутницы мужчины — все это подсказывало, что да, он виноват и ему следовало бы пожалеть о содеянном.

Артур стоял прямо, напряженно, слегка покачиваясь, глаза его блестели, пальто было расстегнуто. Он механически пошарил в кармане в поисках очередной сигареты, но, вовремя вспомнив, к чему привела прошлая попытка закурить, отказался от этого намерения и уронил руки по швам.

— Посмотри, что ты наделал, гаденыш, — не унималась женщина. — Облевал лучший костюм Альфа. И посмотрите только на него: стоит себе и в ус не дует. Может, все же скажешь что-нибудь? А? Может, хотя бы извинишься?

— Правда, рот-то открой, — бросил кто-то из свидетелей этой сцены, и по его тону Артур понял, что люди не на его стороне, хотя сказать что-нибудь в свою защиту не мог — язык ему не повиновался. Он не сводил глаз с женщины, которая не переставала кричать на него, в то время как жертва безуспешно пыталась очистить костюм при помощи носового платка.

Женщина стояла в футе от Артура.

— Посмотрите на него! — визгливо выкрикивала она ему прямо в лицо. — Бесчувственный тип. Слова сказать не может. Даже извиниться неспособен. Ты почему не извиняешься, а? Извиняться не умеешь? Наркотой, видно, накачался, да и набрался вдобавок. Видала я таких гуляк, от них одни неприятности. Ну, извинись же.

По непрестанному повторению слова «извинись» можно было подумать, что она либо только что узнала его значение — может, после неполадок в телевизоре, — либо произнесла впервые с тех пор, как сорок лет назад, в школе, прочитала по складам слово, написанное цветным мелком.

— Извинись! — кричала она, едва не прижимаясь к Артуру своим раскрасневшимся от гнева лицом. — Ну же, извинись.

Зверь, поселившийся в желудке Артура, вновь разомкнул челюсти и внезапно и безжалостно, не дав себя остановить и не отступив в сторону, не предупредив о своем появлении, с угрожающим рыком выскочил у него изо рта.

Женщина была потрясена. В туманной дымке лицо ее обрело несколько более отчетливые очертания. Артуру были видны зубы в приоткрытых губах, суженные глаза, выпущенные когти. Тигрица.

Больше он не видел ничего. В последний момент, перед тем как она бросилась на него, Артур, влекомый мощным инстинктом самосохранения, собрал все свои силы и пробился сквозь толпу к входной двери, оставляя позади сцену, где смешались фарс, трагедия и нечто подобное воздаянию.

Он негромко постучал в дверь дома, где жила Бренда. Никто не откликнулся. Этого можно было ожидать. Дети спят, ее муж Джек уехал в Лонг-Итон на соревнования — собачьи и конские бега и мотоциклетные гонки — и вернется только в полдень воскресенья, а сама Бренда осталась в пабе. Сидя на крыльце перед входом, он вспомнил свой поход к ее дому: в памяти смутно шевелились картины сражений с фонарными столбами, стенами и каменными бордюрами тротуаров, столкновения с людьми, велевшими ему смотреть по сторонам и грозившими врезать, сердитые голоса и неприветливая каменная кладка домов и тротуаров.

Стояла мягкая осенняя ночь, в ветре растворялись случайные звуки — кто-то захлопнул дверь, кто-то запер оконную раму. Артур лежал поперек крыльца, стараясь держаться подальше от тротуара. Кто-то прошел мимо, напевая веселую песенку и не замечая ничего вокруг себя. Артур наполовину спал, но время от времени открывал глаза, чтобы убедиться, что улица по-прежнему на месте, и заверить себя, что он не в кровати, хотя жесткая каменная ступень была такой же круглой и мягкой, как подушка. Он испытывал чувство отрешенного блаженства, ибо отвратительные позывы к рвоте прошли, а вместе с тем в организме сохранялось достаточное количество алкоголя, чтобы испытывать одновременно душевный подъем и желание погрузиться в сон. Артур решил провести любопытный эксперимент — заговорить вслух, дабы выяснить, способен ли он услышать собственный голос. «Наплевать, наплевать, наплевать», — бормотал он в ответ на приходящие в голову вопросы, хорошо ли это — спать с женщиной, у которой есть муж и двое детей, напиваться как свинья, залив в себя семь порций джина и бессчетное количество пинт пива, скатываться с лестницы и блевать на незнакомых мужчину и женщину. Блаженство и чувство вины объединили усилия таким образом, что уже не вызывали тревоги, но просто погружали в приятное безразличие. Следующее, что он увидел, была Бренда; наклонившись, она больно упиралась негнущимися пальцами в его ребра.

— Ага! — заворчал он, уловив исходящий от нее запах дрожжей и хмеля. — Пьянствовала!

— Кто это говорит! — возмутилась она, размахивая руками так, словно привела с собой целую кучу зрителей. — Всего-то две пинты выпила и три оранжада, а он что-то там толкует о пьянке. Зато я все увидела в пабе — как ты скатился с лестницы и облевал людей.

Артур встал на ноги — твердо, с ясной головой.

— Но теперь-то, цыпленок, я в норме. Извини, что не получилось вернуться к тебе там, в пабе, право, не знаю, что со мной стряслось.

— Как-нибудь расскажу, — рассмеялась Бренда. — А сейчас не шуми, когда в дом войдем, а то дети проснутся.

Поосторожнее, сказал он себе, соседи, которым до всего есть дело, могут проболтаться Джеку. Он откинул у нее с воротника пальто прядь волос и поцеловал в шею. Бренда раздраженно обернулась:

— Неужели нельзя дождаться, пока поднимемся наверх?

— Нельзя, — с насмешливой ухмылкой признался Артур.

— Все равно придется, — сказала она, открывая перед ним дверь.

Пока Бренда возилась с замками и задвижками, Артур стоял посреди гостиной, вдыхая слабые запахи резины и машинного масла, исходящие от велосипеда Джека, прислоненного к огромному, чуть не во всю стену, посудному шкафу. Это было небольшое полутемное замкнутое пространство с его давно привычными приметами быта другого мужчины: старомодные стулья, кушетка, камин, настольные часы, тикающие на каминной полке, запах грубой оберточной бумаги и земли в цветочных горшках, обычный налет пыли, оставшаяся с зимы сажа в дымоходе, запах плесени, пропитавшей ковровые дорожки под столом и камином. Бренде эта комната известна все те семь лет, что она замужем за Джеком, и все же она не могла сродниться с ней так, как Артур за десять секунд, пока она возилась с ключами.

Он зацепился за педаль велосипеда и, вскрикнув от боли, выругал про себя Джека за дурость: зачем ставить его в таком неудобном месте?

— Ну и что он себе думает, как мне войти сюда, когда на пути торчит эта хреновина? — ухмыльнулся он. — Передай ему, что я велел на следующей же неделе переставить ее во двор, чтобы не торчала у всех на виду.

— Тихо ты, — прошипела Бренда, и, словно два вора, они скользнули в столовую, где при свете электрической лампы виднелись все еще остающиеся на столе следы ужина — чайные чашки, тарелки, банка с повидлом, хлеб. Из ближайшего двора донесся кошачий визг, хлопнула крышка мусорного бака.

— Ну и что? — в полный голос сказал Артур, распрямляясь во весь свой рост. — Какой смысл шептаться, когда снаружи такой тарарам?

Они стояли между столом и каминной решеткой, и Бренда закинула ему руки за шею. Целуя ее, Артур повернул голову так, чтобы увидеть самого себя в овальном зеркале над полкой. Рассматривая себя под таким углом, он с расширившимися глазами отметил всклокоченные коротко стриженные волосы, торчащие, как иглы дикобраза-блондина, и заживающий на щеке след от старого прыща.

— Не надо сегодня слишком долго задерживаться, Артур, — нежно сказала Бренда.

Он выпустил ее и, зная здесь каждый уголок как свои пять пальцев и действуя так, словно это был его дом, стянул куртку и рубаху и прошел в посудомоечную, чтобы стереть с лица следы усталости. Оказавшись в постели, заснут они не сразу, и ему хотелось оставаться свежим в течение хотя бы часа, а уж потом он отправится в бесконечный спуск по теплому ложу, ощущая рядом с собой податливое тело Бренды.

Он снял со спинки кровати свежий комбинезон и сунул в штанины свои большие белые ступни, старясь не потревожить брата Сэма, который, не просыпаясь, уютно перевалился на гору одеял, образовавшуюся на оставленной Артуром кровати. Он часто слышал, как пятницу именуют Черной — по названию одного из давних фильмов Бориса Карлова, — и всегда удивлялся такому определению. Ибо пятница — день получки, хороший день, а слово «черный» больше подходило бы понедельнику. Черный понедельник. В этом есть хоть какой-то смысл: голова раскалывается после пьянки, в горле саднит от песен, глаза затуманены после просмотра слишком большого количества фильмов или сидения перед телевизором, в душе чернота и злоба, ибо в очередной раз начинается тягомотная рабочая неделя.

За те несколько минут, что прошли между тем, как он сначала проснулся, а затем открыл глаза, стало понятно, что ему слишком плохо, чтобы идти на работу. Несколько раз Артур пытался подняться, чтобы понять, как все же он себя чувствует, но удалось ему это только в одиннадцать утра. Внизу он обнаружил на столе чайник с остывшим чаем — мать оставила, уходя за продуктами. Прохаживаясь босиком по комнате, он безуспешно пытался сообразить, что же с ним стряслось. Взял «Дейли миррор» и, убедившись, что на первой полосе нет фотографии какой-нибудь красотки, принялся листать газету. Что ж, купальный костюм неплох. Бросив газету на пол, он спустился в подпол и набрал в ведро угля.

Вошла, с сумками в руках, мать.

— Я так и думала, что ты не в себе, — сказала она, увидев его осунувшееся бледное лицо, — потому и будить не стала.

— Внутри все крутит, — пожаловался он.

— Желчь разлилась, — как всегда при подобного рода жалобах, отозвалась мать.

А стандартным лекарством будет индийское бренди на шесть пенсов, которое она принесет из лавки на противоположной стороне улицы, после того как разгрузит в посудомоечной сумки с продуктами.

Она поспешно просеменила по двору, крепко стиснув на холоде ладони и прижав их к животу. Летом она обычно небрежно кладет их на плоскую грудь — эта картинка мелькнула в памяти Артура, пока он стоял у огня, слыша, как стучат по мостовой ее черные, блестящие, на низком каблуке туфли.

— Индийского бренди, мистер Тейлор, на шесть пенсов, — скажет она, входя в лавку.

Старый жмот, подумал Артур.

— Самое то с утра, — откликнется хозяин лавки, нацеживая по капле жидкость. Артур знал, что мать скорее согласится с недоливом, чем будет ждать, но бодрящая музыка, доносящаяся из радиоприемника, и холодный взгляд, направленный сквозь замерзшее окно, заставят Жмота поторопиться. Ее худое, без малейших следов косметики лицо — лицо женщины пятидесяти с чем-то лет, было довольно сильно испещрено морщинами, но не от возраста, а оттого, что она слишком часто смеялась или плакала. Видит бог, до войны она много работала, и жизнь ее не баловала. Артуру это было известно. Когда Ситон мрачнел из-за отсутствия сигарет, она бегала из лавки в лавку, выпрашивая несколько штук в долг до четверга, когда платили пособие по безработице. Но сейчас, подобно тому, как у Ситона есть вдоволь «Вудбайн», а также телевизор, мать каждую неделю получает хорошее жалованье, которое в зародыше подавляет любые тревоги, и позволяет ей вести вполне сносную жизнь, и добавляет блеска ее и без того блестящим серо-голубым глазам, когда она, если вдруг придет в голову, попросит в кооперативе отпустить ей в кредит фунт того или фунт этого.

Артур слышит, как Жмот спрашивает мать:

— Что-нибудь стряслось, миссис Ситон?

У него невыразительное, но по-своему волевое лицо сорокалетнего мужчины, и он любит повсюду совать свой нос, словно легавый. Мать расцепит руки и достанет из кармана кошелек.

— Артур опять животом мается. Одни только беды всем от этой фабрики.

Моложавый, с приглаженными волосами, Жмот возьмет бренди и скажет себе, что, когда она уйдет, надо будет добавить в бутылку воды.

— Ну, я бы так не сказал, — наверняка возразит он, возвращая затычку на место. — Правда, сам я там никогда не работал. Переезжал, знаете ли, с места на место. Но от мазута лучше еще никому не становилось, с этим я согласен.

Мать пока поседела не больше чем наполовину. А наполовину, любил повторять Артур, — блондинка. У старика-то волосы черные, цвета пикового туза.

— Думаете, это ему поможет? — спросит она. — Бедный парень слишком много работает, это я вам говорю. Он у меня хороший. И всегда был таким. Не знаю уж, что бы я без него делала.

Жмот подумает о том дне, когда в лавку к нему зашел Артур и стал играть на автомате, где вместо цифр выскакивают фрукты. Он скармливал машине, вспоминал, сидя подле огня, Артур, пенс за пенсом, и когда наконец выпали три лимона, банк остался пустым. Ни фартинга. Старый Жмот заявил, что ничем не может помочь, а Артур принялся колотить по стенке автомата, и не переставал, пока тот не закашлялся и на колени ему не вывалились двенадцать шиллингов и четыре пенса.

Он ждал ее, видел, как она пересекает двор, слышал, как, войдя в дом со своей скромной целебной ношей, возится с замком.

— Вот, держи, — сказала она, — сейчас приведем тебя в порядок.

Он проглотил бренди и почувствовал себя вдвое лучше, словно после того, как повторил перед зеркалом выпад Билла Хикока[5] в салуне Дикого Запада, — слабость, возникшая из-за чересчур долгого пребывания в цеху, где пахнет мазутом и хлоркой, начала постепенно проходить. Ему захотелось пить, и мать живо принесла кружку крепкого дымящегося чая с несколькими кусками сахара и жирным молоком из кооперативного магазина, которое она держала в литровой бутылке на оконном карнизе, — добрая смесь, действенность которой была подтверждена двадцатилетним опытом. Пока мать готовила обед, он сидел у огня, рассеянно поглядывая через заиндевевшее от дыхания и холода окно на длинные захламленные задние дворы, на женщин, возвращающихся домой с покупками, на мать, которая сновала взад-вперед, вынося мусор из посудомоечной в баки и останавливаясь порой, чтобы перекинуться словом со старушкой Ма Булл.

Это была, если не капризничать, славная спокойная жизнь, защищенная от холодного мира теплом уютной кухни, из окон которой видны внушительные, из красного кирпича, многоквартирные дома на противоположной стороне улицы. Артур готов был рассмеяться. Порой бывает совсем неплохо занедужить, посидеть перед огнем, читая и попивая чай, в ожидании того, как по телевизору покажут что-нибудь занятное. Он не мог понять, отчего ему стало плохо. Вчера вечером они с Брендой выпивали в Спортивном клубе, но в меру, явно недостаточно для того, чтобы с желудком что-нибудь случилось. Отсюда вопрос: действительно ли утром он так уж плохо себя почувствовал? Но совесть его была спокойна: зарплата не пострадает, на фабрике он всегда опережал остальных по выработке как минимум на день. Так что беспокоиться не о чем. Желудок успокоился, и он отодвинул свои худые белые ноги от полыхающего в печке огня.

Появился Роббо с жалованьем; он переходил от верстака к верстаку, от станка к станку, неся в руках длинную узкую коробку, набитую сотнями маленьких коричневых конвертов. Это был добрый час: Роббо улыбался, отпускал плоские шутки и вообще был совершенно не похож на того сурового, сосредоточенного мастера, что в иное время расхаживал по цеху, нащупывая в глубоком кармане своего комбинезона микрометр. Приводные ремни скрипели не так пронзительно и шкивы вращались не так быстро, как обычно, будто и сами ощущали приближение тишины и безделья выходных дней, и, хотя их назойливый шум все же не утихал, Артур воображал, будто слышит шелест шин автомобилей, проносящихся по Эддисон-роуд, и скрип груженых фур, выезжающих со двора расположенного невдалеке склада готовой продукции.

Остановив станок, он широкими мозолистыми ладонями сгреб с лотка железную стружку, запихал ее в деревянный ящик и утрамбовал башмаком — теперь дрезина увезет ее и сгрузит снаружи. Сам же принялся чистить станок — по-армейски, так, чтоб ни пылинки не осталось и чтоб блестел как новенький, — смахивая оставшуюся стружку, вытаскивая хлопчатобумажные волокна, застрявшие между станиной и бабкой. Налегая на станок всей своей долговязой фигурой, он тщательно протер питательную трубу, револьверную головку, ручки, но работал при этом не напрягаясь, насвистывал какую-то бойкую мелодию и думал о том, что происходит снаружи, об обеденном перерыве, о сверкающем солнце и о том, хватит ли у него сил остаться на небосклоне, когда в половине шестого прозвучит отбой. С того места, где он стоял, угадать было нельзя: маленькие окна, расположенные высоко на стене, покрылись копотью и почти не пропускают света.

— Эй ты там! — Роббо неожиданно вырос за его спиной. — Если уделишь мне минутку, получишь, что заработал.

Артур выпрямился и с насмешливой улыбкой вытер паклей руки.

— Не откажусь, мастер Роббо.

— Если бы отказался, был бы таким первым, — рассмеялся тот.

— Ну, и сколько на этой неделе накапало? — спросил Артур, хотя, как и любой сдельщик, прекрасно знал точное количество банкнот по одному фунту, лежавших в его конверте.

— Четырнадцать. — Роббо понизил голос. — Это больше, чем наладчики получают. В один прекрасный день меня прищучат за то, что я даю тебе так много зарабатывать.

В ответ на этот тонкий намек Артур сразу ощетинился и сердито проворчал:

— Да ничего с вами не будет, кому вы тут нужны.

— Когда я начинал здесь работать, — не унимался Роббо, — приносил домой в пятницу по семь фунтов и два пенса. А возьми тебя. Четырнадцать штук. Целое состояние.

— Да бросьте вы. В те дни пачку сигарет можно было купить за два пенса, а пинту эля за три. А сейчас посмотреть только, что эти гады делают. — Артур взял пакет с деньгами и прочитал: — Подоходный налог — два восемнадцать плюс еще теннер[6]. Это неправильно, я заработал эти деньги. И знаю, на что их потратить.

— Ну, компанию в этом ты винить не можешь, — возразил Роббо, закуривая сигарету. Для него рабочий день закончился, и он мог себе это позволить. — Не надо столько заграбастывать.

— Да ничего я не заграбастываю. Я зарабатываю. Все до последнего пенса. И вы это знаете.

Роббо действительно ценил тяжелый труд.

— Да я и не спорю. Просто не высовывайся. Мне не хотелось бы, чтобы все знали, сколько ты приносишь домой. Иначе мне все горло перегрызут, чтобы я накинул жалованье. И тогда, ты уж пойми меня, придется играть по-другому.

Он отошел, и Артур сунул конверт в карман комбинезона. Перемирие закончилось. Вражеского лазутчика больше не было рядом. Именно так Артур называл про себя Роббо — вслед за отцом. Хотя серьезных оснований для боевых действий, как в отцовские времена, больше не существовало, кое-какие, трудно объяснимые, однако же ощутимые причины для конфликта оставались, и вторая половина дня в пятницу была как раз тем временем, когда обе противоборствующие стороны, при посредничестве конвертов с жалованьем, выбрасывали белый флаг, когда фабричным рабочим вручалось доказательство их положения, каковое значительно выросло в своей рыночной цене с той поры, когда вышеупомянутая вражда носила более острый характер.

В половине шестого замигал сигнал, означающий окончание работы, и Артур влился в толпу, хлынувшую к фабричным воротам. Солнце светило слабо и тускло, задувал пронизывающий апрельский ветер. Артур бездумно шагал к дому и, поворачивая за угол, нагнал отца. Круглое щекастое лицо миссис Булл, ее приплюснутый нос, полные губы, короткие седеющие волосы представляли собой постоянную примету фабричного района, уродливую витрину, знакомую всем, кто проходил мимо. Она жила в одном из многоквартирных домов, почти рядом с фабрикой, и сейчас стояла в ожидании своего мужа-каменщика, чтобы выхватить, как полагал Артур, у него из рук конверт с деньгами, но в то же время проследить за фабричным людом — это занятие ей никогда не надоедало.

Артур с отцом прошли через посудомоечную в гостиную, где на потолке горела стосвечовая лампа. В небольшой комнате сидели пятеро. Артур снял пальто, занял за столом свое место, а Маргарет тем временем отодвинула стул от камина. Уильям стоял на коленях — пятилетний малыш в коротких штанишках и шапке с помпоном.

— Привет, дядя Артур, привет, дедуля! — завопил он при виде вошедших.

По поводу дня получки мать выставила на стол особое угощение — бекон с фасолью.

— Что это за месиво, Вера, — раздраженно заворчал Ситон, — между прочим, сегодня получка.

— Помолчал бы, старый бездельник. Каждый день на тебя горбачусь. Знаю, пока чашку чая не выпьешь, как черт злой. — На самом деле они и двумя словами нормально перемолвиться не могли, пока, даже не вымыв руки, не опорожнят двух чашек.

— Ладно, ладно, Вера, курочка моя, не надо злиться. — Он наклонился над тарелкой, тщательно поддевая вилкой фасолины.

Мать стояла у камина, следя за тем, как они едят, потом, поразмыслив несколько минут, подошла к столу и отрезала два толстых куска хлеба:

— Вот вам на закуску.

Маргарет сидела, задумавшись о чем-то, у огня, — молодая пышнотелая женщина двадцати девяти лет от роду. На коленях у нее ерзал Уильям, напевавший какую-то песенку, но замолчавший в попытке разгадать смысл громогласных высказываний Артура. Смирившись с тем, что расшифровке они не поддаются, он вернулся к песне, поглядывая время от времени в сторону стола, дабы убедиться, что ни Артур, ни дед не наступили случайно на его раскрашенный игрушечный вагон. Артур отнял мальчика у Маргарет, высоко поднял его и усадил к себе на колени.

— Ну что, маленький негодник, давай я рассажу тебе одну историю. — Он нарочно понизил тон. — Когда-то в давние времена… Сиди тихо, или ничего не узнаешь. Не суй пальцы мне в чашку. — Так вот, жил некогда в темном лесу, в огромном замке плохой человек. По стенам замка стекала вода, по углам, словно пуховое одеяло, висела паутина, окна скрипели, а на полу повсюду были доски-ловушки — не туда ступишь, и сразу провалишься…

— Хватит, Артур, — перебила его Маргарет, — так ты ребенка до смерти напугаешь.

— Ничего подобного, ему нравится, правда, старина?

Уильям не сводил с него глаз, ожидая продолжения.

— Так вот, человека этого звали Борисом Карловым. Это был чокнутый доктор, присматривавший за тысячами летучих мышей-вампиров, которые по ночам вцеплялись людям в горло, когда они шли по черному как смоль лесу и болотистым полям. Потому что, понимаешь ли, этот доктор, этот Борис, каждую ночь выпускал мышей на волю, а сам оставался в замке и слушал, как люди кричат от боли, когда на них налетают эти вампиры. А бывало, поднимался в башню и ужинал детьми, громко хохоча и показывая клыки. — Артур страшно забулькал горлом. — Но вот однажды вечером, когда он сидел у себя в лаборатории и перебирал склянки с засушенными головами, вдруг…

Уильям глядел на него широко открытыми глазами, лежавшие на столе ручонки сжимались и разжимались, пухлое личико побледнело, рот, по мере продолжения рассказа, открывался все шире.

— Короче… — В этот самый драматический момент повествования Артур вдруг резко откинулся назад, и все застыли, замолкли, как по команде, и повернулись к нему. — Короче, в гости к этому человеку пришел дьявол. Они были больше приятели, и, потолковав об убитых, о том, как избавиться от тел по шесть шиллингов за сотню…

Услышав про дьявола, Маргарет отвлеклась от своих мечтаний.

— Он подумает, что ты говоришь о его отце, — рыдающим голосом проговорила она, возвращая успокоившегося, судя по виду, Уильяма к себе на колени. — Ты до чертиков его напугал, правда, Билли?

— Что, опять на тебя наехал? — спросил Артур.

В комнате повисло напряженное молчание.

— Да это уж как водится. — В голосе матери прозвучали осуждение и ненависть. — Сегодня она у нас ночует, подальше от этой пьяной свиньи.

— Когда-нибудь я ему врежу, — пообещал Артур.

Да, не повезло, вышла замуж за типа, который не просыхает, да еще и рукам волю дает. Но ничего, он своего дождется. Надеюсь, в канаве сдохнет. Артур извлек из кармана комбинезона чистенький конверт с жалованьем и протянул три фунтовые банкноты матери.

— Моя доля, ма.

— Спасибо, сынок.

Уильям наблюдал за передачей банкнот, глазки у него разгорелись: он уже знал, что означают эти бумажки — сладости, автобусные билеты, пирожные, бесконечные поездки на Гусиную ярмарку. Вот они слегка липнут к ладони дяди, а вот переходят в руки бабушке. У него даже рот открылся при виде этих сокровищ, этого разворачивающегося перед его глазами пятничного действа, — ошеломительное количество денег, демонстрирующих за столом всю свою силу и могущество.

От Артура не укрылось его возбуждение.

— Нет, вы только посмотрите на этого маленького негодника, — сказал он. — Описаешься от такого зрелища. Ты бы присматривала за ним, сестренка, а то, глядишь, откроет газовый кран за какой-нибудь шиллинг.

— Да ни за что в жизни, — вскинулась Маргарет, — если только ты сам, балбес, не вобьешь ему в голову эту мысль.

Артур вытянул из конверта пятифунтовую банкноту. Уильям стоял у стола, прижимаясь носом к краю и теребя ручонками скатерть. Артур помахал бумажкой перед его носом.

— Вот тебе пятерка, Билли, сгоняй к Тейлору и купи себе пачку леденцов.

Уильям задрожал. Перед глазами у него закачались, поплыли разноцветные конфетки, полученные в обмен на смятый черно-белый клочок бумаги, точно такой же, какой нынче утром дала ему мать, велев заплатить первый взнос за стиральную машину. Он обежал глазами лица взрослых, потом медленно потянулся к ладони Артура, которая, как маятник, качалась у него над головой. Он попытался схватить банкноту, но промахнулся. Тогда, пока все смеялись над его неудачей, а Артур продолжал медленно водить у него перед носом деньгами, он вычислил в уме угол атаки.

Рука его поднялась и опустилась на манер поршня, он ухватил банкноту, кинулся к черному ходу, дернул щеколду, и не успел никто и глазом моргнуть, как мальчик уже мчался через двор, сжимая в ладони свои пять фунтов.

— Поделом тебе, — взвизгнула мать, держась рукой за сердце.

Артур выскочил наружу в погоне за ускользающим в результате собственного легкомыслия богатством. Нескольких шагов его длинных ног хватило, чтобы вплотную приблизиться к Уильяму, упрямо семенящему все еще в нескольких футах впереди в своих тесных штанишках.

— Билл! — завопил Артур. — А ну-ка немедленно вернись, негодник!

Весь дом у него за спиной грохнул от смеха.

— Отдай пятерку — и получишь теннер.

Уильям завернул за угол, выбежал в сгущающихся сумерках на улицу и, цокая ботинками с железными набойками по мостовой, пыхтя, как трактор-тягач, и еще сильнее сжимая в руках деньги, рванул к магазину.

Артур схватил его за пояс, поднял, расцеловал в обе щеки и взял из ослабевших пальцев банкноту.

— Ах ты, маленький разбойник, бежать с моей пятеркой! С моими трудовыми сладостями. Леденцов на пятерку! Боже милостивый! Да тебя бы наизнанку вывернуло, можешь быть уверен.

Своим детским умом Уильям с самого начала понимал, что это только игра, что вот так, запросто, пятерку не получишь и гору сладостей на нее не купишь. Так что он и не подумал заплакать, напротив, обхватил ручонками шею Артура, своего любимого богатого дяди, который вернулся из огромного мира, где люди работают, и выложил фунтовые банкноты на дразнящий своими пятничными запахами кухне. Артур донес племянника до лавки и протолкнулся к двери, где гомонили и играли дети, упоенные возможностью потратить деньги.

— Ну что, может, у Тейлора и вафли есть, как думаешь? Только смотрю, Билли, ты у нас раздулся немного. Тебя Маргарет чем кормит, пушечными ядрами, что ли? Право, целую тонну весишь. И от вафель ты легче не станешь, это я тебе точно говорю.

Шагнув через ступеньку, Артур внес толстяка Уильяма внутрь. Несколько женщин оплачивали недельные чеки. Наверняка ведь у всех дома есть телевизор, подумал Артур, и все равно по-прежнему берут продукты в кредит. Уильям медленно осматривал своими голубыми глазами полки с разнообразными банками, втягивая приплюснутым носиком поднимающиеся от прилавка восхитительные запахи мяты и ветчины.

— Сто ты мне купишь, дядя Ар?

— Если будешь хорошо себя вести, три банки карамели по пенни каждая. — Артур опустил мальчика на пол. Пятифунтовая банкнота вернулась в брючный карман, и теперь он рылся в мелочи, отыскивая монетки по пенсу. Уильям вцепился в карамель, засунул в карман шестипенсовик, Артур снова водрузил его на плечи, и они отправились домой.

Артур громко плескался в посудомоечной, густо намыливая грудь и лицо. Помывшись, прошлепал к огню обсушиться. Наверху он отшвырнул свой пропитанный машинным маслом комбинезон и в поисках подходящего костюма принялся перебирать вешалки, которые оберегала от пыли коричневая оберточная бумага. Несколько минут он простоял на холоде, запуская руки в карманы и поглаживая лацканы пиджаков, лаская свисающие с железной перекладины сокровища стоимостью в добрую сотню фунтов. Это было его богатство, и он не уставал повторять себе, что одежда — разумное вложение средств, потому что и чувствуешь себя от этого хорошо, и сама она хороша на вид. Артур перешел к другим вешалкам, поближе к окну, — туда, где были развешаны рубашки, натянул одну их них на пропотевшее нижнее белье, застегнулся, поджал губы и присвистнул, разом нарушив висевшую в комнате тишину.

Под мелко сеющим дождем он быстро шел к автобусной остановке. Чисто выбритый, модно одетый, с коротко подстриженными сверху и чрезмерно длинными снизу светлыми волосами, он весь источал запах свежего крема. Из-под полы пальто виднелись сужающиеся книзу аккуратно отглаженные брюки со стрелками, набегающие на блестящие туфли с квадратными носами. При своем высоком росте он из-за ежедневной работы у станка слегка сутулился, но сейчас, когда, немного наклонив голову и со стуком опуская подошвы на мокрую мостовую, пересекал дорогу, чтобы встать в очередь на автобус, все мысли о работе остались где-то в стороне.

Он сел сверху и закурил сигарету. Автобус медленно полз в горку. Артур передал деньги за билет. С соседнего сиденья потянуло вонью трубочного табака, и, отгоняя его, Артур оглушительно высморкался. Следовало бы вообще запретить курить трубки, подумал он. Трубочники представляют угрозу — и самим себе, и другим. Хотя, если гуляешь с женщиной, муж которой курит трубку, считай, что тебе повезло, потому что мужья, курящие трубки, — это раззявы из раззяв, их провести легче всего. Как это было с мужем Джойс пять лет назад. Знай себе пыхтят целыми днями, словно дети с соской во рту, и ни о чем и ни о ком не думают. Они слишком поглощены сами собой, чтобы заботиться о своих женах, и тут-то и появляются парни вроде Артура.

Он приехал на десять минут раньше и приготовился к долгому ожиданию, но Бренда уже стояла в тени какого-то бара. Они не виделись четыре дня, и для обоих часы, насыщенные самыми разными делами, тянулись страшно медленно. Из освещенного бара донесся стук кегельных шаров. Никогда не знаешь, рассуждал сам с собой Артур, в каком она придет настроении и в каком настроении буду я, после того как она развеселится и рассмеется. Он взял Бренду за руку, но она отдернула ее и угрюмо сказала:

— Не стоит здесь болтаться. Пошли куда-нибудь.

«Что это с ней», — подумал он.

Они медленно шли по Роупвок, направляясь в сторону тихого, тускло освещенного района больниц и докторских домов. Пахло деревьями и кустами, за невысокой оградой парка угадывались очертания особняков, построенных в конце прошлого столетия фабрикантами — владельцами кружевного производства; сейчас они терялись во тьме, а впереди мерцали разноцветные огни сортировочной станции.

Бренда еще и рта не успела открыть, а Артур уже понял, что ее что-то гнетет. Что-то стряслось, сказал он себе, ощущая, как ее тревога густо и физически ощутимо обволакивает их обоих.

— Может, скажешь все же, что стряслось? — Он остановил ее и, увидев выглядывающую из-под пальто бледно-голубую кофту, начал застегивать ее: первая большая коричневая пуговица, вторая, третья, четвертая. — И воротник пальто подними, — велел он.

— Не суетись, — отмахнулась Бренда.

Он обнял ее и поцеловал.

— Все хорошо, Бренда, — сказал он, — ты мне так нравишься.

Она и впрямь выглядела на редкость миловидной, именно потому, как ни странно, что чего-то боялась. Она обмякла, и тишина, нарушаемая время от времени звуками города, только подчеркивала округлость ее раскрасневшегося лица.

— Так скажи все же, в чем дело, цыпленок.

Бренда снова напряглась и отвернулась.

— Все та же старая история, — заплакала она.

Он не понял. Она никогда и ничего не говорила ему прямо, словно не хотела растревожить рану. Может, надеялась, что окольные пути позволят не пробудить гнев распорядителей людских судеб, обладающих властью подтвердить тот факт, что все пошло не так, а может, и того хуже.

— Какая старая история? — требовательно спросил он. — У нас с тобой в последнее время было полно старых историй.

— Ну что ж, если так уж хочешь знать, я беременна, и это точно.

«Ну и что?» — чуть не спросил он. Пусть даже беременна, что с того? Ты ведь замужняя женщина, не так ли? Так в чем дело? Была бы юная девушка, тогда другое дело.

— И это ты во всем виноват, — сварливо продолжала она. — Никогда не предохраняешься, когда мы занимаемся этим. Тебе просто наплевать. А я всегда говорила, что когда-нибудь это случится.

— Ну конечно, я виноват, кто же еще, — съязвил Артур. — Я вообще во всем виноват. Это мне известно. — Замечательный пятничный вечер, ничего не скажешь! Впрочем, не было бы этого, было бы что-нибудь другое. — Только я что-то не вижу, чтобы ты располнела, — добавил он.

— Ты что, спятил? — огрызнулась Бренда. — Всему свое время.

— Тогда откуда ты знаешь? — Всегда остается возможность ошибки, того, что она сама не знает, о чем говорит. Надеяться надо до самого конца, говорил он себе, даже когда ты угодил в ад и внутренности твои уже пожирает пламя.

— Ты мне никогда не веришь, Артур, — заплакала она. — Наверное, поверишь, только когда ребенка увидишь. — Она остановилась у ограды. Дождь прошел, они вглядывались в отдаленные огни.

— И все же откуда ты знаешь? — настаивал он.

— Оттуда, что у меня задержка на двенадцать дней. А это значит, что сомневаться не в чем.

— Всегда есть в чем сомневаться.

— В этом случае — нет.

Он знал, что она права. Иначе рыдала бы, в истерике билась, а это значит — надеялась. А сейчас он слышал в ее голосе одну лишь покорность судьбе. За последние несколько дней надежда испарилась, и она смирилась с неизбежностью.

— Ладно, — вновь заговорил он, — делать-то что будем? — Она хочет, чтобы я чувствовал себя виноватым, но мне вовсе не кажется, что произошло нечто страшное. На все воля Божья, что на это, что на оспу, например. Да, наверное, мне следовало бы быть поосторожнее, но какая радость крутить любовь с замужней женщиной, если пользоваться резинкой? Это только все портит. Тут ему пришло кое-что в голову.

— А с чего ты взяла, что это мой? — грубо спросил он.

Она вырвала руку и оттолкнула его.

— Что? Не хочешь признать себя виноватым? Получил свое — и в кусты?

— Да какая там вина? Нет на мне никакой вины. Я просто спросил, почему ты решила, что это мой ребенок. Ведь может быть и иначе, так?

— Твой, твой, можешь не сомневаться. С Джеком у меня уже месяца два или даже больше не было так, как с тобой.

Это как сказать, подумал он. Никогда нельзя быть уверенным.

— Ладно, что будем делать?

— Я знаю одно — мне он не нужен, это я тебе точно могу сказать.

— А ты пробовала? Я хочу сказать, избавиться пробовала?

— Принимала пилюли, но без толку. Между прочим, они мне стоили тридцать пять шиллингов. Таких денег у меня не было, пришлось одолжиться у Эмлер, это моя старая приятельница по работе. А сама я на мели.

Он нащупал в кармане две смятые фунтовые банкноты и сунул ей в ладонь. Она оттолкнула деньги.

— Я не это имела в виду, и ты это знаешь.

Тем не менее Артур запустил руку ей в карман и оставил там деньги.

— Да, знаю, но все равно возьми, не помешает. — Он громко выругался — затем, чтобы она поняла, что он переживает вместе с ней, и еще чтобы нагнать на себя дурное настроение. Был вечер пятницы, что уже само по себе предполагало довольство жизнью, и нужно было какое-то очень большое несчастье или тонна динамита, чтобы взорвать это чувство.

— Что толку ругаться? — спросила она. — Лучше придумай что-нибудь.

— Так ты точно не хочешь? — с надеждой в голосе спросил он.

— Тебе бы мозги не мешало проверить. — Ее смех горьким эхом отозвался на пустынной дороге и покатился дальше, к темным окнам домов.

— Это я знаю, — кивнул он. — Много раз собирался к врачу, только в очередях стоять не нравится.

— В таком случае тебе, наверное, понравилось бы, если бы я родила от тебя? — усмехнулась Бренда. — То-то бы обрадовался бы. Но не бойся. Этого не будет. Если хочешь детей, найди себе кого-нибудь еще. А у меня и так двое есть.

— В таком случае что изменится, если будет еще один? — возразил он. — Разве не так, цыпленок? — Он взял ее руку и сжал локоть. Случайный порыв ветра бросил ей на ногу пачку сигарет, и она отшвырнула ее в канаву.

— Нет, ты точно чокнулся, — сказала она. — Ты хоть себе представляешь, что значит родить ребенка? Девять месяцев пьешь всякую дрянь. Груди становятся большими, потом вся раздуваешься. Дальше в один прекрасный день орешь как резаная, и вот он — ребенок. Но все это еще куда ни шло. Ничего страшного. Главное начинается после — каждую минуту надо смотреть за ним. И так пятнадцать лет. Попробуй сам как-нибудь.

— Без меня, — мрачно бросил он. — Что ж, если ты так на это смотришь…

— А ты чего ждал?

Они снова двинулись в сторону длинного ряда окон на здании Центральной больницы.

— Схожу к тетке, — сказал он. — Она разбирается в таких делах. У нее четырнадцать детей, а еще бог знает от скольких она избавилась.

— Что ж, надеюсь, она что-нибудь подскажет, потому что иначе — жуть, настоящая жуть, ты уж мне поверь.

Он все никак не мог вполне разделить ее тревогу, всерьез отнестись ко всему этому, да и поведение ее не очень ему нравилось. Так ничего не добьешься.

— Не волнуйся, малыш, не пройдет и недели, как ты будешь в полном порядке. Ладно, я пошел, в воскресенье доложусь.

Но ночь, как говорят в кинофильмах, была еще молода.

Дождь и солнце, дождь и солнце, то тебе голубое небо, как в следующее воскресенье, то плотные облака, ползущие, словно воздушный материк, состоящий из молочно-белых гор, над башней замка — этой повернутой в сторону от города и увенчанной бурым песчаником гривастой львиной головой с разинутой пастью, готовой, кажется, поглотить замусоренное предместье, лежащее за излучиной Трента. Две нарядно, по-воскресному, одетые пары, направляющиеся в кинематограф, вошли с промозглого холодного воздуха в автобус, который, обогнув здание клуба «Хорз-энд-Грум» с плотно закрытыми сейчас дверями, оставил Артура одного на опустевшей дороге.

Он шел по Раддингтон-роуд, засунув руки в просторные карманы брюк глубже обычного, в препаршивом настроении, уныло думая, как хорошо было бы просто повернуться спиной к тем несчастьям, что обрушила на него в пятницу Бренда, вот так же, как он только что оставил на углу за спиной замок, и еще избавиться от головной боли, навалившейся на него в результате попыток потопить эти несчастья в жидком эле, какой варят в центральных графствах Англии. Кто бы только мог подумать? Бренда залетела, Бренда надулась, Бренда забеременела, и вот теперь он должен тормошить тетю Аду, чтобы она нашла способ, как сделать так, чтобы Бренда сдулась, и облегчилась, и то, что влетело, — вылетело. Любой ценой, сказала. Так надо. Но ведь так положено по природе, сопротивлялся он. Ну да, саркастически бросила она, положено, только вот тебе не повезло. А он все никак не мог взять в толк, зачем гнать волну, зато наконец понял, почему в нынешние счастливые деньки мужчины идут в армию: чтобы не задохнуться в дыму от пожара в доме соседа. Слишком много шума из ничего, а ты от этого должен страдать или, по крайней мере, присоединяться к общим стонам и завываниям, иначе жизни конец, ты оказываешься в какой-нибудь жалкой ночлежке, и все на свете тебя отшвыривают, как гнилое яблоко. Вот тут-то ты и попался. Вчера вечером Бренда рыдала, как ребенок, а он одной рукой стирал ее слезы, а другой подхватывал сопли, текущие из собственного носа из-за простуды, чтобы ей показалось, будто он тоже плачет, и она вернулась бы домой хоть немного утешенной. Но, едва оставшись один, он громко расхохотался, а потом напился в стельку, с трудом добрался до дома, поднялся наверх в одних носках, повесил свой пижонский костюм на вешалку номер один и заснул как убитый.

Посреди железнодорожного моста он повернулся и увидел все еще скалящийся на него львиный зев замка, его укороченного фронтона. Ненавижу этот замок, ненавижу, как никогда в жизни, с каким удовольствием бы заложил тысячу тонн тротила в тоннель, который называют Мортимеровой дырой, и отправил бы его в царство теней, чтобы его больше никто не видел. Кипя от ярости, он шел мимо домов и закрытых магазинов, и сильный пронизывающий ветер никак не способствовал избавлению от простуды.

Он толкнул калитку, ведущую к черному ходу в дом Ады. Там его ждала встреча с двадцатью, или сколько там их у нее, детьми, которые и слова не дадут сказать; впрочем, может, повезет, и дома никого не окажется, и можно будет тихо и мирно потолковать. Ладно, в любом случае лучше особо не откровенничать, не говорить, зачем мне понадобился ее совет. А то через пять минут всей семье будет известно. Новости распространяются с такой быстротой, что можно подумать, на каждой крыше установлен репродуктор.

Через открытую дверь он заметил, что унитаз в туалете треснул. Сарай для хранения угля полностью обвалился, потому что в свое время Ада с мужем устроили в нем курятник и сами сломали часть стены, натянув на ее месте проволоку, а потом, когда началась война, убрали асфальт и разбили садик в форме буквы V — победа. Оконные занавески с одной стороны порвались, но были чистыми, хотя задняя дверь, к которой вели три ступеньки, годами оставалась приоткрытой в любое время дня и ночи, потому что хозяин дома упорно отказывался ремонтировать давно просевший кафельный пол. Хотя аренду ему, подумал Артур, платят исправно. Нынче хозяевам везет — думать ни о чем не надо. А вот до войны свою арендную плату они могли получать от нас только через окружной суд.

— Кто-нибудь есть дома? — крикнул он из посудомоечной. — Выводи своих покойничков, тетя Ада.

— Заходи, Артур, — откликнулась она.

В лицо ему ударила горячая волна, исходящая из огромного, встроенного в стену камина.

— Смотрю, Дейв все еще работает в шахте. — Задыхаясь от дыма и жара, Артур поспешно сбросил пальто. — А твой выводок где?

— В кино пошли. — Стол, за которым она сидела, был заставлен грязными тарелками, оставшимися от воскресного обеда, и лишь появление Артура отвлекло ее от созерцания полыхающего в камине угля; в его пламени, словно в кристаллическом шаре, она видела прошлое, события которого, сколь печальными они ни были, сейчас захватывает как раз потому, что остались далеко позади. Это была женщина пятидесяти с чем-то лет, одетая в серое платье, с ухоженным лицом, лицом, которое Артур помнил округлым, но сейчас былую пухлость утратившим и вернувшим себе черты молодости, хотя и со следами возраста.

— Ну, как ты, птенчик? А что мама больше не заходит навестить меня? Неужели старый хрыч все еще не дает покоя? — Она потянулась к плитке за котелком и ловко поставила его на горящие угли.

— Да нет, папа угомонился. — Артур бросил пальто на диван. — Прилично себя ведет. Давно уже, с тех пор, как мы с Фредом выросли.

— Присаживайся, малыш, — сказала она. — Чай будет готов через десять минут. Хорошо, что ты заглянул. Воскресенье — единственный день, когда можно хоть немного отдохнуть, да и поговорить с кем-нибудь бывает приятно. Мне нравится, когда в доме никого нет. Здорово, что ты так следишь за своей одеждой, Артур. Каждому бы молодому человеку так, вот что я тебе скажу. Но знаешь, когда дети перестают беситься и бегать повсюду, кажется, будто в другом доме живешь. Эдди с Пэм и Майком уехали в Клифтон и вернутся, слава богу, не раньше шести. Они мне такую жизнь всю неделю устраивают, что хорошо хоть в выходные от них отдохнуть. А вчера вечером мы ходили в «Летающую лису», и я так набралась джина, что думала, домой не доберусь. Наша Бетти подцепила какого-то парня, и он целый вечер поил всю нашу компанию. Должно быть, не меньше пяти фунтов просадил, бедолага. Правда, у него есть машина, так что, видно, может себе это позволить, да к тому же решил, что с нашей Бетти у него теперь все сладится, но видел бы ты его лицо, когда она уехала с нами, а не с ним. Он уж собирался затеять скандал, но наш Дейв — он тоже там был — пригрозил отметелить его, если тот не отстанет. Ну, бедняга побледнел как смерть и укатил на своей машине. А наша Бетти говорит ему вслед: «Ну что же я за дура, надо было заставить его отвезти нас домой».

— Жаль, что меня там не было, — рассмеялся Артур, думая, как хорошо ему сидится с тетей Адой в этот холодный апрельский полдень в ожидании того, когда вскипит чай, но тут в мозгу у него снова застучал молоточек, напоминая о его тревогах. Больше всего ему сейчас хотелось бы заснуть — ощущение было такое, словно месяц не ложился в постель. От жара слезились глаза, мраморные часы на каминной полке что-то слабо пропели, словно птица, предчувствующая, что через пять минут ей придет конец, Ада пошевелила угли и переставила котелок. Буфет, занимавший большую часть комнаты, отъехал от стены и наклонился — кафель в этом месте выпал, — в результате чего образовалось довольно большое пространство между полом гостиной и крышей чердака, где трое сыновей тети Ады, дезертировавших из армии во время войны, прятали, после того как случится удачная охота, награбленные вещички, превратив его тем самым в своего рода банк, позволявший им поддерживать повседневное существование, пока они наслаждались свободой вдали от военного трибунала и последующего тюремного заключения. Над платяным шкафом висели две картины в удлиненных рамах — нечто вроде семейной реликвии: отец, ныне покойный, украл их и привез домой из Франции после другой, прошлой войны; до двадцатого года он служил в артиллерии капралом и был уволен из армии, по словам Ады, за то, что пил и сквернословил так, что даже у солдат уши вяли. На картинах, подаренных им Аде, были изображены две красивые девушки, стоящие на фоне пышно цветущих роз у мраморной балюстрады в шифоновых накидках, прикрывающих полные плечи. Додо погиб три года назад, когда его мощный мотоцикл, как пуля, пробил стену мануфактурной лавки у подножия холма. Весь перекосившись, вцепившись руками в крагах в руль мотоцикла, Додо уже понимал, что слишком поздно, что ему следовало бы повернуть раньше, и в последнюю перед аварией секунду, словно картечь, выплевывал изо рта все известные ему ругательства. Вот так и нужно умирать, думал Артур, с трудом соображая от жары и вызванной простудой лихорадки. Додо знал, чем ему грозит забывчивость и слишком поздний поворот.

У Ады теперь был другой муж, но новое замужество не умножило количества вышедших из ее чрева детей — оставались те же четырнадцать, от Додо. Она теперь и постарела, и помудрела для того, чтобы рожать дальше, и почивала на лаврах, наслаждаясь сумерками наступившего покоя. Ибо Додо обрушился на нее в свое время как бич божий, измучив жизнью на пособие по безработице, пьянством, визитами судебных приставов, а также кучей детишек, которые росли, обучаясь стоять за себя с таким неистовством, что единственной их школой стал Борстал[7], а единственной надеждой — джунгли. Ральф, нынешний муж Ады, был человек кроткий. Он привел с собой в дом пятерых детей от первого брака — отсюда слух о том, что всего их теперь в доме двадцать, — и ничего так не хотел, как мирной жизни, после того как жена его умерла от туберкулеза, а у восемнадцатилетней дочери тоже началось кровохарканье. Но сыновья и дочери Ады не были воспитаны в мире, и жизнь его стала даже тяжелее, чем раньше, тем более что, как выяснилось, он ревновал Аду. В свои пятьдесят она все еще выглядела как пышка-официантка и была наделена доброй душой, заставляющей ее выслушивать россказни любого мужчины, и рыдать ему в пивную кружку, и даже приводить домой и укладывать в постель, если, по ее мнению, от этого ему будет лучше. Ральфу это не нравилось, до поры он сдерживал себя, но в какой-то момент взорвался, потому что ведь и с ним случилось то же самое — с той лишь разницей, что он пришел в дом с оковами в виде мебели и пятерых детей, да так и остался. У него было неприятное предчувствие, что в один прекрасный день она вот так же приветит и какого-нибудь другого несчастного. Старший сын Ады Дейв купил пластинку с записью «Ревности», и всякий раз, когда Ральф заговаривал о своем мягкосердечии и корил Аду за то, что она обращает слишком много внимания на мужчин, когда они оказываются в баре или пабе, включался проигрыватель, и проклятый диск начинал вращаться, издавая меланхолические звуки танго, рвущие доброе сердце Ральфа. Однажды в субботу вечером, под отчаянные стоны Ады, он, услышав знакомую мелодию, набросился на Дейва; тот справился с ним одним ударом, но при падении Ральф успел схватить и проигрыватель, и пластинку и изо всех сил шмякнуть ими об пол. С тех пор Дейв и другие удовлетворялись тем, что просто включали на полную мощь транзистор, когда в программе «Любимые мелодии» по заявкам семей или военнослужащих передавалась «Ревность». Ральф был отзывчивым человеком и дарил Аде — насколько это было в его силах, ибо ее сыновья характером и нравом пошли в Додо, — покой, которого она никогда не знала. После войны, когда военная полиция перестала наконец преследовать ее сыновей, жизнь их вошла в нормальную колею. У всех была работа, все регулярно несли деньги в дом, так что ей уже не нужно было беспокоиться, что может случиться, если времена переменятся. Теперь настоящий шум в доме поднимался только по вечерам в субботу, когда объявление результатов очередного футбольного турнира раскалывало его пополам. Но уже на следующее утро, когда по радио передавали песни по семейным заявкам, вновь наступал мир.

Пока Артур смотрел на огонь, Ада накрыла стол к чаю, достала из буфета батон колбасы, спрашивая попутно, как дела, как он в последнее время себя чувствует, как если бы Артур недавно чем-то переболел. Такие вопросы она обращала к любому, кто бы к ней ни пришел или с кем бы она ни столкнулась на улице, и можно было подумать, что Ада всю жизнь провела среди больных, хотя на самом деле это было не так. Артур ответил, что чувствует себя хорошо, иное дело, что ему надо с ней кое о чем поговорить.

— Как! — воскликнула она, появляясь из посудомоечной с бутылкой соуса и водружая ее на стол. — Неужели такому симпатичному молодому человеку есть о чем беспокоиться?

Он снял котелок с розовой угольной клумбы и вылил обжигающую жидкость в заварной чайник:

— Да вовсе я не беспокоюсь, тетя Ада, ты же сама знаешь, я вообще никогда не беспокоюсь. Это касается одного моего приятеля с работы. Понимаешь, из-за него попала в беду одна молодая женщина, и он не знает, что делать. Попросил меня помочь, но и я тоже не знаю. Вот и пришел к тебе посоветоваться.

Ада поцокала языком и села за стол.

— Да, не повезло бедняге, — проговорила она с выражением покорства судьбе. — Это же надо быть таким дураком, чтобы довести девушку до беды. Неужели нельзя было поосторожнее? Что ж, придется ему теперь дослушать музыку до конца, как нашему Дейву.

Артур вспомнил: Дейв обрюхатил женщину, оказавшуюся самой последней потаскушкой — тощей, злобной, с крысиным личиком шлюхой, которая хотела содрать с него все до последнего пенни, пока наконец он не пригрозил сбросить ее ночью с моста через Трент, и только тогда она согласилась не доводить дело до суда в обмен на фунт в неделю.

— Ладно, — кивнул он, — сделать-то что-нибудь можно? Я хочу сказать… — А вот как сказать, он и не знал; откровенно он с теткой никогда раньше не разговаривал и теперь сам дивился, с чего взял, что это будет так просто. — Словом, иногда ведь удается как-то избавиться от этого. Таблетки, или что там, верно ведь?

Она наливала чай в большую белую кружку, но при этих словах, задержав ложку в сахарнице, резко остановилась, и на ее стареющем лице появилось пытливое выражение. Он впервые заметил, что у нее не хватает зубов.

— А тебе откуда про такие вещи известно?

— В воскресных газетах прочитал, — улыбнулся он, ощущая себя, однако, преступником; примерно такое же неприятное чувство он испытал, когда, получив военный билет, впервые направлялся в казарму.

— Не надо бы тебе ввязываться в такие истории, — назидательно сказала она. — Неизвестно, чем все это может окончиться.

— Говорю же тебе, речь идет о приятеле. Это он вляпался в историю, и мне хочется его выручить. Нельзя же бросать друзей в беде. Он хороший парень, и, окажись я на его месте, поступил бы точно так же.

— А ты уверен, — она посмотрела на него с подозрением, — что это он, а не ты вляпался?

Он ответил ей невинным, почти потрясенным взглядом оскорбленной добродетели. Ври до посинения, был его девиз, ври, и рано или поздно тебе поверят.

— Лучше бы уж я, а не товарищ, — серьезно сказал он, — тогда бы я так не переживал. Но в беду попал он, и я должен ему помочь. А иначе для чего существуют друзья?

— Не знаю, что тебе и сказать. — При демонстрации такой преданности Ада смягчилась. — С этими вещами связываться опасно. Я знала одну женщину, которая угодила из-за этого в тюрьму. — Она медленно отхлебнула чая.

— У этой девушки задержка почти на две недели, — пояснил Артур. — Она принимала пилюли, но не помогло.

— Тогда, насколько я понимаю, единственное, что она может попробовать, — это горячая ванна и горячий джин. Пусть сидит два часа в кипятке, сколько выдержит, и запьет пинтой джина. Должно сработать. Ну а если нет, придется рожать, вот и все.

Входная дверь с грохотом распахнулась, и в передней раздался стук множества башмаков. Тяжело дыша после стремительной пробежки от автобусной остановки до дома, передовой отряд выводка скидывал с себя пальто.

— Вернулись, — лаконично констатировала Ада.

Джейн, Пэм, Майк и Эдди ворвались в комнату, громко требуя чая. Артур отодвинул в сторону свою пустую тарелку и чашку. Как раз вовремя, поздравил он себя.

— Умойтесь сначала, — скомандовала Ада. — Все равно надо дождаться, пока чайник вскипит.

Джейн, крупная рыжеволосая девица, бросилась на диван, и Артур заметил, как всколыхнулась у нее под свитером тугая грудь.

— Свиньи твои, что ли, весь чай вылакали? — наливаясь краской, с негодованием спросила Джейн.

— Попридержи язык, иначе вообще ничего не получишь, — замахнулась на нее Ада.

Очередная домашняя свара. Додо оставил после себя достаточно боевое наследие, чтобы его дух постоянно витал в доме. «Если бы это были мои дети, я бы им так не спустил», — подумал Артур.

Следующей досталось Памеле — за то, что она слишком громко включила транзистор. Это была четырнадцатилетняя копия Джейн, только с лицом подобрее и грудью поменьше, с такими же веснушками на руках и такими же огненно-рыжими волосами. За ними появились вернувшиеся из кино Берт и Дейв, и в попытках призвать к порядку Джейн и Пэм разом устроили в комнате оглушительный шум. Один орал: «Заткнись и не лезь в чужие дела», другой: «Сам жри свою колбасу с этих грязных тарелок». Спустился в длинных, до подошвы, панталонах Ральф, дремавший у себя наверху и разбуженный доносящимся снизу криком.

— Чего разорались, черт бы вас побрал? Потише нельзя? — прорычал он, открывая лестничную дверь и держа в одной руке ботинки, а в другой — спортивную страницу сегодняшней газеты. Лицо его перекосилось от бессильной ярости. Но никто — что Ральф сразу отметил — и головы в его сторону не повернул, так что он шагнул к огню и угрюмо присел на скамейку, чтобы надеть башмаки. Ада налила ему чая.

Артур вышел в соседнюю комнату сыграть с двоюродными братьями в покер. Заперев дверь — чтобы предотвратить внезапное наглое вторжение из гостиной, — они включили верхний свет и расселись за круглым полированным столом. Дейв поднял стоявший посередине горшок с цветами и поставил его на пол, у окна.

— Только не жульничать, — предупредил Берт.

— Тот, кто в этом доме попробует жульничать, будет иметь дело со мной, — воинственно заявил Дейв, явно в ответ на какую-то былую обиду. — И это прежде всего относится к тебе, Берт. На прошлой неделе ты меня на семь шиллингов наколол, три короля у него, видишь ли, откуда-то взялись. — Он выхватил колоду из рук Берта, который уже приготовился сдавать, и начал, багровея лицом и наклонившись к партнерам, пересчитывать карты.

— Давайте я сдам, — вызвался Артур. — Уж мне-то можно доверять, я в жизни не жульничал, это я вам точно говорю.

— Когда так говорят, верить нельзя, — недовольно возразил Берт и повернулся к Дейву, сжимая от ярости кулаки. — Смотри, еще раз вот так вырвешь у меня карты — получишь.

— А ты, сука, не жульничай, — огрызнулся Дейв. — Поделом тебе.

Артур раздал карты: другим обычные пять, себе, незаметно для них, — семь, и две самые младшие, пока Дейв и Берт рычали друг на друга, сбросил на колени. Из гостиной доносились глухие удары и громкие голоса.

— Нет, вы только послушайте, — невинно обронил Артур. — Про деньги заспорили.

— Ну да, про кормушку, — загоготал Дейв и, увидев свои карты, насупился.

— Блефует, — сказал Берт. — Наверняка у него флеш-рояль.

— Рояль-флеш, задница ты этакая. — Дейв не стал менять и бросил карты на стол вверх рубашкой. Берт поменял две, улыбнулся и подтолкнул шиллинг на середину стола. Артур перетасовал свои карты и добавил полкроны.

— Спокойно, — сказал Дейв. Он вышел из торговли. — Это большие деньги. Нельзя так играть.

— Да блефует он, а то я его не знаю, — уверенно заявил Берт и удвоил банк.

Но Артур не блефовал.

— Принимаю, — сказал он и раскрыл карты.

Валет — дама — король — туз треф. Семь шиллингов перекочевали к нему в карман.

— А сколько у тебя карт? — подозрительно спросил Берт.

— Столько же, сколько и у тебя. — Явно обиженный подобным недоверием, Артур поджал губы. В чем, собственно, дело? Он просто увеличил банк до пятнадцати шиллингов.

Один из братьев воспринял его победу с юмором, другой с неудовольствием, на что Артур ответил:

— Жульничество? Конечно, жульничество. Я всегда жульничаю, разве вы не знали? — Из чего они заключили, что никакого жульничества не было. Он перемешал и незаметно вернул в колоду с полдюжины секретных карт.

Артур с Бертом отправились в центр города промочить горло. На мосту было темно. Замка не видно, он скрывается где-то позади, в ночной пелене тумана, дыма и темноты. Со складских дворов, заболоченных берегов канала и ручейков с их мелкой живностью донесся порыв ветра, заставив Берта обрушить проклятья на апрельскую сырость, а Артура застегнуть пальто.

Берт был приземист, голубоглаз, несдержан — настоящий сын своего отца. Он понимал, что опасность — это опасность и ничего хорошего в ней нет, но бросался в бой очертя голову и дрался до конца, пока единственное, что еще можно было разглядеть в свалке, были его курчавые светлые волосы. Этому его научили исправительные колонии и Борстал. Его братья, уходя от полиции, выказывали храбрость едва ли не большую, чем если бы их гнали винтовками и штыками на передовую. Но Берт был почему-то похож на Додо больше других и из армии сбежать никогда не пытался. Более того, он сбавил себе год, и в семнадцать лет его бросили в последнее наступление на Рейне, и он вернулся из этой мясорубки целее, чем его братья, служившие в доблестных рядах дезертиров. Берт, говорила Ада, — вылитый отец, потому она его так и любила. А еще за смышленость и чувствительность — это уж он унаследовал от матери. Берт так и не дал Ральфу заменить в доме Додо. Додо был тяжел на руку и не терпел возражений — настоящий диктатор, а теперь на прочном троне восседала Ада, а Ральф — у подножия, принц-консорт, которого Берт, лорд-протектор, всегда грозил вздуть, стоило тому повысить на жену голос.

Они молча спустились по мосту, пересекли Замковый бульвар, миновали «Вулворт» с затемненными витринами и свернули в переулок, направляясь в захолустный паб за первой на сегодняшний вечер пинтой. «Может, попробуем снять телок?» — предложил Берт, но поскольку в этом районе ничего интересного не оказалось, они неторопливо проследовали дальше, пока не добрались до Ноттингем-Роуз. Тут им вроде бы повезло больше, но две симпатичные бойкие девицы, сидевшие с ними до закрытия паба и заставившие их раскошелиться на тридцать шиллингов, в последний момент продинамили и вскочили в автобус. Вот и побрели Артур с Бертом через оживленную Слэб-сквер, а потом вниз, в сторону дома.

Вместе с сыростью от канала навалилась тоска, и Артур задумался о бедах Бренды, которые, казалось, давили на него сейчас сильнее, чем прежде.

— Что ж, — сказал Берт, — пошли домой, поужинаем. Думаю, мама приготовила нам мясо.

Лучше не придумаешь, решил Артур. Улицы почти опустели. Продребезжал, направляясь в депо, припозднившийся автобус — все освещение включено, на задних сиденьях съежились кондукторы, судя по виду, уставшие до смерти.

— Еще раз встречу этих двух шлюшек, — Берт нащупал в недрах кармана пальто чинарик и чиркнул спичкой, — голову сверну. — Они сошли с тротуара и пересекли мощеную дорогу.

— Все, что им нужно, — эль, — отозвался Артур. — Но, с другой стороны, чего от них ждать? Когда снимаешь телку в пабе, это всегда большой риск. Может, даст, а может, и не даст.

Берт проворчал, что им бы только ободрать парня как липку, но к Артуру вернулись его тревоги, и, проходя мимо биржи труда, он испытал вдруг пьяное желание лечь в стоявшее у стены корыто с водой для лошадей и утопиться в нем. Он рассмеялся: слишком мелко, да и холодно. К тому же разве Ада не дала ему хороший совет? Он от души надеялся, что совет действительно хорош и все сработает как надо. В витрине спортивного магазина тускло мерцали новейшие образцы велосипедов, между которыми смутно угадывалась картонная фигура склонившегося в придворном поклоне сэра Уолтера Рэли. Берт, чувства которого были сильно обострены незадавшимся вечером, остановился и повернулся, привлеченный чем-то лежащим на земле: какой-то запах, слабые звуки, интуитивное ощущение того, что на каменном полу в дверном проеме что-то шевелится. Артур, которому хотелось как можно быстрее добраться до холодного мяса, нетерпеливо спросил, в чем дело. Берт забыл про шлюх-пиявок.

— Какой-то бедолага надрался, — сказал он, наклоняясь над распростертым телом. — Пьян в доску, — ухмыльнулся он. — И несет, как из помойки.

Артур пнул тело каблуком, Берт велел пьяному подняться.

— Нельзя так валяться. Простудишься и сдохнешь. — Артур, проявляя больше интереса к происходящему, чем вначале, отметил, что голова у лежащего не покрыта, одежда старая и потертая на локтях. Несмотря на холод, пальто на нем не было; брюки из-за позы, в которой он лежал, задрались до лодыжек и обнажили ноги — в ботинках, но без носков. Лет пятьдесят, прикинул Артур.

— Надо его поднять, — сказал Берт, но оторвать от земли удалось только плечи и голову. Мужчина бубнил что-то, но не вставал.

— Эй, приятель, поднимайся, а то копы сцапают.

Мужчина снова заворчал, глаза его закатились, словно в попытке исторгнуть выпитое — должно быть, не меньше пятнадцати пинт. Внезапно по всему его телу, с головы до пят, пробежала судорога, мужчина предпринял отчаянную попытку подняться, но с тяжелым вздохом откинулся назад. Артур обвел взглядом дорогу, убеждаясь, что полиции поблизости нет.

— Если мы его не поднимем, проснется в камере, и штраф как пить дать влепят. У нас сейчас мэром Рэнклинг, а это тот еще гад.

Берт принялся трясти мужчину до тех пор, пока тот не издал горлом булькающий звук и не открыл глаза.

— Эй, приятель, где твоя хата? Живешь, спрашиваю, где?

Мужчина медленно сложился, как перочинный нож, и перекатился на бок. Берт подсунул ему кулаки под мышки, сильно надавил на ребра и держал так до тех пор, пока он не встал на ноги. При свете уличного фонаря стало видно, что у него заплыли оба глаза. Берт сказал, что вид такой, будто его порядочно избили. Оба крепко взяли мужчину под локти и повели по дороге к мосту. У следующего фонаря Артур остановился и прокричал ему прямо в ухо:

— Приятель, живешь-то где? Наверное, надо его домой отвести. — Он повернулся к Берту.

Губы у мужчины распухли от выпитого и почти не шевелились, ничего членораздельного он сказать не мог. Наконец губы все же разомкнулись. Он поднял руку, она тут же бессильно упала. Берт с Артуром разобрали название улицы, но не дома. Будь глаза у него открыты, губы могли бы сложиться в подобие улыбки. По-прежнему удерживая мужчину под руки, они продолжали свой путь, а когда, решив, что он способен передвигаться самостоятельно, попробовали отпустить, тот рухнул на мостовую, и им стоило немалых трудов вновь его поднять. Берт болтал с ним, будто он вовсе и не был пьян, спрашивал, как прошел вечер, много ли он выпил. Сам Берт представился Миком, нового приятеля называл Пэдди и любопытствовал, из какой он части Ирландии, приходилось ли ему прикасаться губами к Камню красноречия[8] и работать в дублинской пивоварне Гиннеса.

Мужчина жил на длинной прямой улице, ведущей от железнодорожного вокзала к мосту. Артур еще раз протрубил ему в ухо в надежде узнать все же номер нужного дома, но ответа не дождался.

— Все ясно, — сказал Берт. — Как-то раз, когда мама не пустила Додо домой, он переночевал в какой-то ночлежке. На этой улице вроде есть что-то похожее. — Мужчина висел на них мертвым грузом, его башмаки просто бессильно волочились по мостовой. Когда они приблизились к целой цепочке домов-пансионатов, Берт ткнул его в бок:

— Ну, Пэдди, который из них?

— Вон тот, — с трудом прохрипел мужчина и указал пальцем на железную калитку.

Артур поволок его по гравиевой дорожке, Берт придерживал калитку, чтобы не слетела ненароком с петель.

Мужчина оттолкнул руку Артура.

— Пусти, — сказал он, наваливаясь на дверь и пытаясь повернуть ручку.

Артур первым нащупал ее, ощущая рукой исходящий от бродяги жар, и когда открыл, тот мешком рухнул прямо на пороге. Через час-другой он проснется от холода, подумал Артур, и доберется до постели. Он затащил его внутрь, закрыл дверь и вернулся на дорогу. Берт шел рядом.

— Мы спасли его от ночи в тюряге, — сказал Артур, открывая пачку сигарет. — Хотя, кажется, этот гад не очень-то нам признателен.

— Я его бумажник обшарил, но в нем пусто, как в пещере. — Берт протянул Артуру бумажник мужчины.

Это был дешевый, синего цвета кошелек, пропахший потом, словно он годами был прижат к потной груди какого-нибудь ниггера-экскаваторщика. Еще от него несло табаком, а одно из отделений служило чем-то вроде кисета для какой-то крепкой смеси. Берт был прав. В бумажнике не оказалось ничего, кроме крохотной газетной заметки, аккуратно вырезанной из полосы, на которой печатаются объявления о вакансиях. Артур смял ее и бросил на мостовую, откуда бумажка скатилась в кювет.

Пышное тело Бренды еще глубже скользнуло в зев длинной цинковой ванны. Вода становилась нестерпимо горячей, но она издала вздох, долженствующий означать, что так ей лучше, чем раньше, и сказала:

— Еще черпак, Эмлер.

Артур облокотился о буфет. Он был сердит и угрюм и, хотя в помещении нечем было дышать, все никак не мог заставить себя расстегнуть пальто, как если бы именно оно защищало его от духоты, паров джина и непредсказуемых женщин. Наскоро выпив чая и переодевшись, он вскочил в автобус и поехал к Бренде, категорически потребовавшей, чтобы он присутствовал при церемонии «избавления». Помощь в этот знаменательный вечер ей должна была оказывать старая приятельница по совместной работе на чулочной фабрике, особа, по слухам, немного чокнутая. Едва Джек ушел в ночную смену, а дети были отправлены до десяти в кино в сопровождении соседской девицы, чьи услуги были щедро оплачены, как из подвала, где хранится уголь, была извлечена ванна, из буфета — бутылки с джином, и Эмлер протиснулась в посудомоечную, чтобы развести огонь и вскипятить воду. Открыв заднюю дверь, Артур узнал ее и в удивлении подался назад: он ожидал увидеть кого-то незнакомого. Во всех пабах Эмлер знали как фантастическую сплетницу, и Артур сразу же представил себе, как уже завтра новость разнесется по всем питейным заведениям города. Но тут он вспомнил, что она слегка чокнутая, так что даже если ее рассказу кто и поверит, прозвучит он так путано, что правду от вымысла не отличишь. Так что он просто улыбнулся, кивнул — «привет, цыпленок» — и прошел в просторную кухню, где стол был уже передвинут к окну, а на его месте, посреди комнаты, установлена цинковая ванна.

Эмлер придерживала на огне ведро с кипящей водой.

— Не знаю, не знаю, — явно сочувствуя страданиям Бренды, приговаривала она таким тоном, что Артуру хотелось ее придушить. — Не знаю, — повторяла она, зачерпывая из ведра воду алюминиевым черпаком и тонкой струйкой направляя ее в ванну, так что все новые клубы пара поднимались кверху и расползались по потолку. — Не знаю, право, не знаю.

— Ты кончишь когда-нибудь причитать? — буркнул Артур.

— Обои портятся, — заметила Бренда, подмигивая ему. — В прошлый раз все слезли, Джек страшно разозлился. — Она весело засмеялась.

— А куда он, кстати, делся, ему надо бы здесь быть, — злобно фыркнула Эмлер. — Если бы хоть немного мозгами пошевелил, понял, что все это из-за него. Но разве от мужчин дождешься, чтоб они мозгами пошевелили?

Артур усмехнулся. Она думает, что это от Джекова ребенка Бренда старается избавиться. Не поймешь, как в ее помраченном сознании объясняется его, Артура, присутствие в доме.

— Веселее, малыш. — Бренда посмотрела в его сторону. — Все будет хорошо. Глотни джина. Эмлер, налей Артуру.

Ему сунули в руку полкружки, но, едва отглотнув, он скривился и отставил ее в сторону.

— Что, не нравится? — громко окликнула его Бренда и приветственно помахала из ванны рукой.

— Яд.

— Вырви глаз, — пояснила она, и на ее лице появилось мечтательное выражение, подчеркнутое ярким светом электрической лампочки. — Не оторвешься.

— Неудивительно, что Эмлер на него налегает. Если дело и дальше так пойдет — глядишь, последние мозги потеряет. — С момента его появления Эмлер уже успела прикончить целую кружку.

— Да нет, — возразила Бренда, — она вроде меня, знает, когда остановиться.

— Вот именно, — подтвердила Эмлер, помешивая угли в камине. — Я выросла на этой штуке.

— Оттого, наверное, такая умная, — съязвил Артур.

— Да уж не глупее тебя, — вскинулась Эмлер. — Поумнее вас, мужчин, буду, не сомневайся.

Бренда потянулась за кружкой горячего джина, при этом на лбу у нее выступили свежие капли пота, скатились по лицу на шею и стремительно побежали дальше, по ложбинке между грудями и в ванну. Она сделала большой глоток и тяжело уронила руку, возмутив спокойную поверхность обжегшей кожу воды.

— Не знаю, не знаю, — простонала Эмлер, — право, не знаю. Не нравится мне смотреть, как ты мучаешься.

Но Бренде не нравилась угроза отказа от задуманного, она вскипела, насколько это позволяла горячая вода.

— Так нужно, — сказала она.

— Слушай, может, заткнешься все-таки? — Артур мрачно посмотрел на Эмлер.

Та выдержала его взгляд.

— Это ты заткни пасть, — огрызнулась она.

Артур зажег сигарету и бросил не догоревшую спичку в камин — она едва не задела ее лица.

— Выпей, цыпленок, лучше будет. — Эмлер протянула Бренде очередную порцию джина.

Та сделала несколько глотков и поставила кружку на сиденье стула.

— Слишком горячий, — пожаловалась она.

— Долить воды?

— Чуть-чуть.

Эмлер плеснула немного воды в ванну.

— Еще?

— Пожалуй.

— Прям сердце разрывается, — вздохнула Эмлер. — Неужели ничего не помогло?

— Принимала, сколько можно. — Бренда потянулась за джином. — Но, понимаешь, уже больше двух недель.

— Тогда лучше бы родила. Отдала бы мне ребенка. Я бы ухаживала за ним, растила, холила, можешь не сомневаться.

— Да я и не сомневаюсь, — улыбнулась Бренда. — Ты у меня золото, но, понимаешь, Эмлер, нельзя. Слишком бы много всяких проблем получилось. — Она отхлебнула джина и, чувствуя, как он обжигает желудок, поморщилась.

Эмлер вытащила из ее красной сумочки сигарету в мундштуке, но Бренда не позволила зажечь ее и сунуть себе в губы.

— Промокнет. Лучше добавь еще воды. — Глаза у нее закатились, и последние слова она почти проглотила. — Довольно, — сказала Бренда, когда вместе с четвертым черпаком вода дошла ей до пояса.

Артур скинул наконец пальто и, вытянув ноги на ковровой дорожке, курил сигарету за сигаретой. Он смотрел, как расплываются черты Бренды, как искажается выражение ее лица под воздействием огненного джина и горячей воды. Все, это никогда больше не повторится, говорил он себе, никогда. Никакого кипятка. Никогда. Скорее горло себе перережу. Он почувствовал себя пьяным, хоть и выпил всего глоток джина. Каким-то образом он сделался участником этой сцены, сидя между двумя женщинами у горящего камина, задыхаясь от пара, поднимающегося от ванны. Он перевел взгляд вниз, словно перед ним возник экран телевизора, но теперь не принимал участия в передаче. Подлинным оставалось только то, что происходило внутри его. И эта реальность, удостоверенная тяжелой усталостью, накопившейся после целого дня работы, и усиленная бьющей его лихорадкой, не менялась. Сигареты пахли навозом, но он курил. Он бы не отказался от кружки пива, однако в доме пива не держали, а выйти в паб он не мог, потому что не в силах был покинуть подмостков, к которым, казалось, его привинтили гаечным ключом. А когда ему все же удалось ослабить зажим, он почувствовал, что если попробует уйти, то обе женщины набросятся на него и разорвут на куски.

Эмлер со слезами в голосе твердила, что хочет уложить Бренду в кровать:

— Хватит уже, достаточно, теперь все будет в порядке.

У Бренды широко открылись карие глаза; она добродушно обвела взглядом комнату, словно просто принимала перед сном субботнюю ванну.

— Нет, — прохрипела она, — не будь дурой, так легко такие вещи не делаются, это точно. — Она повернулась, словно собираясь с силами, но от этого слабого движения по воде пошли пузыри, Бренду обожгло с новой силой, она застонала и закрыла глаза.

Артур подошел, наклонился, поцеловал ее влажный лоб и губы:

— Скоро все кончится, малыш.

— Да, да, знаю. У тебя доброе сердце, Артур.

Все, это никогда не повторится, сказал он себе. «Но неужели, — продолжал Артур внутренний разговор, — вся эта суета так уж необходима?» И еще он упорно не мог взять в толк, как они с Брендой такое допустили. Никогда.

— Держи, цыпленок, — в голосе Эмлер прозвучала боль, — выпей. — Ни слова не говоря, Бренда поднесла кружку к губам и тут же, не сделав и глотка, оттолкнула ее.

— Выпей, малыш, — проговорил Артур. Бренда повиновалась и слегка пригубила джин. Эмлер не умолкала, чтобы не дать Бренде держать глаза закрытыми и потерять сознание, спрашивала, когда она в последний раз делала завивку и где Джек, говорила, что это его штучки и следовало бы ему быть дома в такой момент. Бренда открыла глаза и приподняла голову:

— Ничего подобного, — возразила она. — Как раз наоборот. Откинь мне волосы с глаз, подруга. Джек предпочитает быть на работе, когда такое случается.

— Ну и неправильно это, — сердито откликнулась Эмлер. — Мужчины уверены, что им все сойдет с рук. — Она с откровенной ненавистью посмотрела на Артура.

Тот ухмыльнулся, и Эмлер отвела взгляд, вновь протянув Бренде кружку с джином.

— Много там осталось? — спросила она.

Эмлер заглянула внутрь.

— Половина, — приврала она.

Кожа на теле Бренды ниже пояса сделалась розовой, как у молодого лосося. Делая маленькие глотки, она откинула голову назад, не нашла точки опоры, снова подалась вперед и в конце концов наклонилась немного в сторону. У Артура тоже силы были на пределе. Из-за лихорадки его клонило в сон. Лицо Бренды тонуло в паре, в комнате было так жарко, и воздух настолько пропах джином, что временами он терял представление о том, где находится. Коротко обрубленные ножки стола, выглядывавшие из-под клетчатой скатерти, походили на ноги кухарки, выглядывающие из-под фартука, а массивный кухонный шкаф, зеркало которого полностью запотело, походил на баржу с углем, исчезающую в черном тумане. Стулья, диван, на котором Бренда разложила свою одежду, превратились в мокрые пятна, какие выступают на подоконниках. Артур встрепенулся, когда из потных пальцев Бренды выскользнула стеклянная кружка с джином, и Эмлер, словно подброшенная пружиной, сорвалась с места, сбила по дороге шаткий стул, но не дала-таки напитку пролиться на ковер, после чего насухо вытерла Бренде полотенцем ладонь и вернула ей кружку.

— Совсем немного осталось, цыпленок, — ласково проговорила она.

— Не хочу. Меня сейчас стошнит. — Бренда оттолкнула ее руку.

— Это для твоей же пользы, — стояла на своем Эмлер.

— Выпей, — мягко попросил Артур. — Еще капельку, цыпленок. — Запах джина пробил заложенный нос, и Артур почувствовал, что, похоже, немного загрипповал.

— У меня голова кружится, — пожаловалась Бренда.

Эмлер добавила воды в ванну.

— Не закрывай глаза, — сказала она, внимательно глядя на Бренду, — тогда и голова кружиться не будет, малыш.

— Да они сами закрываются. — Бренда попробовала сделать глоток, но джин полился у нее изо рта. — Мать меня этому не учила, — протянула она и повторяла, повторяла эту фразу, пока ее стало невозможно разобрать. Тогда она запела тонким кошачьим голоском.

— Перестань, цыпленок, — увещевающе сказала Эмлер и повернулась к Артуру. — А ты ублюдок. Грязный ублюдок.

— Кто ублюдок? — Он подпрыгнул от изумления. — Идиотка, уродина, тварь!

— Глотни, цыпленок, — повторила она. — Ну же. Еще капельку. И держи глаза открытыми, тебе лучше будет.

Бренда наклонила стакан и сделала глоток, потом, не говоря ни слова, тупо посмотрела прямо перед собой. Лицо ее побледнело, губы плотно сжались. Эмлер стерла у нее полотенцем пот с лица, откинула со лба прядь волос и добавила в ванну горячей воды.

— Смотри, совсем чуть-чуть осталось. — Она протянула ей кружку.

— Я думала, уже все! — У Бренды скривились губы. — Не могу больше, вырубаюсь, — прорыдала она.

Эмлер скосилась на кружку с остатками джина на дне.

— Оставь ее в покое, — сказал Артур. — Игра сыграна.

— Заткнись, — резко бросила она, — это моя работа.

— Так и работай. — Артур закурил очередную сигарету.

Бренда вдруг поднялась на ноги, ее разгоряченное, с побагровевшей кожей тело раскрылось перед ним, словно роза в полном цвету. Она пошатнулась, но удержалась на ногах и ступила из ванны на ковер. Эмлер досуха вытерла ее, придерживая одной рукой.

— Помочь? — предложил Артур.

— Нет, спасибо, — незамедлительно последовал ответ, — как-нибудь сама, без твоей помощи справлюсь, большое тебе спасибо. — Она потянулась к лежащему на диване халату, при этом полотенце соскользнуло, и ее, совершенно нагую, повело в сторону огня. Артур первым перехватил ее, но Эмлер ревниво оттолкнула его и сама обхватила полное тело Бренды, пытаясь в то же время натянуть на нее халат.

— Спокойно, Бренда, держись. Дай мне застегнуть пуговицы.

— Скажи, если нужна моя помощь, — предложил Артур, откинувшись на спинку стула.

— Заткнись, говорю тебе, ублюдок, — огрызнулась Эмлер. — Когда-нибудь ты у меня получишь.

— О господи, в жизни такой дуры не видел. Паскуда косоглазая, — ровным голосом произнес он.

Бренда слегка пошевелилась, прикрыла тяжелыми веками выпученные глаза и без чувств опустилась на ковер. Эмлер бросилась в посудомоечную за чашкой холодной воды и принялась поливать лицо Бренды, пока у той не открылись глаза. Эмлер напряглась, умело поставила ее на ноги, подвела к лестничному барьеру и откинула его, открывая путь наверх.

— Пошли уложу тебя, цыпленок, — уговаривала она Бренду. — Все кончилось. Ляжешь, выспишься и все забудешь. — Они поднимались по лестнице со скоростью улитки. Время от времени Эмлер приходилось помогать Бренде подняться на очередную ступеньку, сберегая, таким образом, ей силы. Артур, наблюдавший за ними сзади, благодарил Бога за то, что Эмлер все взяла на себя, и даже, в какой-то момент преисполнившись чувств, простил ей «ублюдка».

— Ну же, Бренда, давай, — говорила тем временем Эмлер. — Давай, цыпленок. Еще шажок. Вот так. Теперь еще один. И еще. Скоро поднимемся. Уверена, у нас все получилось. Еще шаг.

Бренда вдруг на мгновенье протрезвела и отчетливо выговорила со смехом:

— А мне все равно, получилось или не получилось. Теперь мне все равно.

Эмлер усадила ее на кровать. Бренда упала на подушки, вытянулась, вздохнула и немедленно провалилась в сон. Артур стоял на пороге, глядя, как Эмлер покачивает головой и укутывает Бренду простынями.

— С ней все в порядке? — спросил он.

— Беспокоиться не о чем. — Эмлер почти улыбнулась, чего раньше ему видеть не приходилось.

Артур извлек из кармана фунтовую банкноту.

— Держи, Эм, купишь себе что-нибудь.

— Не нужны мне твои деньги. — Она оттолкнула его руку. — Оставь их себе. Пригодятся на черный день.

— Не будь дурой, — возразил он. — Купишь себе блузку или не знаю что там, чулки. Ты сегодня изрядно потрудилась.

Эмлер пригладила волосы.

— Не нужны, говорю, мне твои деньги. — Голос ее стал жестче.

Он сунул ей фунт в карман фартука, но она снова оттолкнула его руку.

— Ну что ж, — пожал плечами он, — если ты не позволяешь мне поблагодарить тебя…

Она перегнулась через кровать, чтобы погасить свет.

— Да кем ты себя вообразил? Поблагодарить меня за это? Ну, доложу тебе, приятель, ты и наглец.

— Ну и катись в таком случае сама знаешь куда, — выругался он и, повернувшись, шагнул уже было на лестницу, но передумал, вернулся в комнату, наклонился и поцеловал Эмлер в губы: — Спасибо.

Она вскинула сжатую в кулак сильную руку, но он перехватил ее.

— Попробуй только прикоснуться, увидишь, что будет, — прошипел Артур и сжимал ее кисть до тех пор, пока она не поморщилась от боли.

— Пусти, слышишь, ублюдок, пусти, — взвизгнула она. — По двору кто-то идет.

Он услышал стук в заднюю дверь и выпустил ее. Выключив свет, они сбежали вниз.

— Бренда? — послышался голос Джека. — Открой, я забыл кое-что.

Артур сжал Эмлер руку и прошептал:

— Задержи его немного, поговори о чем-нибудь. Я выйду через парадную дверь.

— Сделаю, как сочту нужным, — ответила она своим обычным голосом ненормальной. — Может, задержу, а может, и нет. Тебе меня не заставить. Это мне, знаешь ли, решать, что делать, а чего не делать.

— Приблудная, — прошипел Артур, — потише не можешь?

— Какая я тебе приблудная? — закричала она.

— Ладно, ладно, не приблудная. Только говори потише.

Джек меж тем забарабанил кулаками в дверь.

— Эй, Бренда, открывай! Кто это там с тобой?

— Может, это ты ублюдок, — продолжала как ни в чем не бывало Эмлер. — Не знаю, как тебя зовут, а я никакая не приблудная. Могу показать свидетельство о рождении.

— Ты хуже, — бросил Артур и повернулся, оставив ее бормотать что-то и рыться в кармане фартука, словно она и впрямь носила с собой свидетельство о рождении.

Он на цыпочках прошел через гостиную, слыша, как Эмлер откидывает цепочку, сварливо спрашивает Джека, что ему нужно, и талдычит что-то в том роде, что сейчас найти свидетельство о рождении не может, но завтра непременно покажет. Артур оставил дверь в переднюю открытой и не удержался от смеха, услышав, как Джек бормочет какие-то извинения, меж тем как разъяренная Эмлер упорно преграждает ему путь в дом — по причинам, ведомым только ей одной. Бренда наверняка заснула, и Артура теперь совершенно не заботило, успешно ли прошла вечерняя операция. Дрожа от лихорадки, едва держась на ногах от усталости, он стоял на пороге и прикидывал, как бы поскорее добраться до ближайшего паба, и ему действительно было совершенно все равно, пусть даже он обрюхатил двадцать тысяч женщин и за ним гонятся жаждущие его крови, с серпами в руках все их мужья.

Он шел вниз по длинной пустынной улице, и сознание его при внезапном порыве свежего ветра прояснилось, в голове стало полегче, и тревоги перестали давить, просто потому что остались позади. Вокруг плясали огни рыночной площади. Его шаги громко отдавались по булыжной мостовой. Из дверей паба тянуло пивом и табачным дымом. Он протиснулся между большими зелеными автобусами, яркий свет которых рвал на части окружающую тьму, и начал пробиваться сквозь толпу людей, скопившихся на Плиточной площади вокруг проповедников Слова Божия и ораторов, вещающих, взгромоздившись на ящики из-под мыла. Вечер образовал в его мозгу щель-убежище, и сейчас он никак не мог стереть из сознания яркую, кроваво-яркую картину: белое тело Бренды, откинувшееся на спинку ванны, и идиотическое лицо Эмлер, которая протягивает ей джин, кружку за кружкой, пока Бренда не вырубается вконец, и жидкость течет у нее изо рта, и она уже не может говорить и не узнает никого вокруг. Это ты во всем виновата, выругался он. Безмозглая сучка.

Он добрался до «Персикового дерева» и заказал двойной ром. Полегчало, простуда уже не донимала, как прежде. Кто-то, безбожно фальшивя, затянул визгливым голосом песню, в дальнем конце зала на сцене закачалась перед микрофоном змееподобная голова. Он, угрюмо поглядывал на спины, вытянувшиеся вдоль стойки, прислушивался к деловитому перезвону монет в кассе и хриплому, пропитому голосу барменши. Неровный, бесноватый голос, уходивший в микрофон, пробивался через клубы табачного дыма и обволакивал Артура, так что ему захотелось вцепиться обеими руками в это чертово горло, исторгающее подобные звуки. Кажется, такое желание возникло не только у него. Артур увидел, как какой-то мужчина пробивается через переполненный зал — «извините, извините» — и направляется к молодому человеку на эстраде. Они заговорили как друзья, случайно встретившиеся на улице. Исполнитель держал в руках сигарету, его собеседник потрагивал лацкан пиджака. Сигарета была не зажжена, и солист вроде бы протягивал ее подошедшему мужчине. И тут совершенно неожиданно последний, казавшийся таким незлобивым, нанес певцу мощный удар в челюсть. Ноги того зацепились за провода микрофона, и при попытке подняться и ответить ударом на удар он снова упал.

Артуру чрезвычайно понравилась эта сцена, и он расхохотался так громко, что едва не задохнулся от боли в ребрах. Возможно, исполнитель так и не понял, что стал причиной всей этой заварухи, наверное, счел себя Джином Отри или Нельсоном Эдди[9]. В любом случае не стоило завывать с такой силой, так что поделом ему досталось. Растерянный, с покрасневшим лицом, весь в царапинах и синяках, исполнитель прошел мимо Артура и исчез во вращающихся дверях паба. А с противоположной стороны в тех же дверях, с которых он по-прежнему не сводил глаз, появилась Винни, младшая сестра Бренды.

Она бросила взгляд на стойку, оглядела столики, стоявшие у стены, и расстегнула черное пальто — похоже, ей неожиданно стало жарко. Артур отметил разноцветный шарф, больше похожий на чалму, туфли на высоких каблуках, чулки и черную сумочку.

— Привет, Винни, — окликнул ее Артур, — место найти не можешь?

Она не услышала его. Однажды они уже встречались, это было в прошлом году на дне рождения Джека, когда она часа в два ночи безумно разозлилась на именинника за то, что тот пролил полпинты на лучшее платье Бренды, и, вооружившись кочергой, разбила все стоявшие на столе бутылки и стаканы. Этот разрушительный акт произвел тогда на Артура сильное впечатление, и ему захотелось познакомиться с этой женщиной поближе. Она была лет двадцати пяти, невысокого роста, и Артуру вообще показалось, что размером она едва ли не вдвое меньше его самого. На той вечеринке у Джека он назвал ее Цыганочкой из-за длинных черных волос. Прозвище ее обозлило, и она пригрозила врезать ему, если он тут же не прекратит обзываться. Артур предложил осуществить угрозу на месте, только выйти, чтобы не портить Джеку праздник, но Винни отказалась, заметив, что если он не будет вести себя прилично, она все расскажет мужу, когда тот приедет домой в отпуск из Германии.

— Ну что ж, Цыганочка, — сказал он в ответ.

И эти слова вывели ее из себя, что и стало причиной скандала, положившего конец вечеринке, а облитое платье — это был только предлог.

Он поднялся и подошел к ней.

— Привет, Винни. — Время для «Цыганочки» еще не настало.

Она повернулась к нему и улыбнулась, ничуть не выказывая раздражения, к которому он был готов.

— Ищу кое-кого, — пояснила она.

— Может, он в «Трипе»? — предположил Артур.

— Это она, умник, — огрызнулась Винни.

— В таком случае пошли, пропустим по стаканчику. — Он взял ее под руку.

— Нет, — отказалась она, — надо идти. Я еще не закончила прибираться дома, а завтра вечером приезжает Билл и, если хоть пылинку найдет, закатит скандал и понаставит мне синяков.

Все же Артур уговорил ее присесть.

— Мне джин с апельсиновым соком, — сказала Винни.

— Надолго он в отпуск?

— На этот раз на десять дней, но через месяц опять приедет. Он теперь сержант, в военной полиции служит.

Артур смотрел, как она пьет: ее маленькие пухлые губы недовольно кривились и, казалось, таили в себе некое беспокойство; грудь, большая и непропорционально полная для хрупкого тела, вздымалась под алым свитером. Тронь, словно бы приглашает она, тронь — и не оторвешься. Холмы соблазна. Никогда бы не подумал, что она сестра Бренды. Занятная история случилась в этой семейке двадцать с лишним лет назад. Наверняка какой-то бродячий цыган, торгующий вешалками для одежды, поимел ее мамашу, когда она предложила ему чашку чая, и вот что из этого получилось. Достаточно посмотреть на ее глаза, и косые скулы, и угольно-черные волосы, и нос с горбинкой. Все лучше, однако, чем толстая круглая физиономия с глазками-пуговицами и красными ушами.

— А когда Билл уволится? — заговорил Артур.

— Осталось только десять месяцев. И слава богу. И ему лучше, и мне. А то как будто и не замужем, когда он в армии. — У нее была крохотная симпатичная щелка между двумя передними зубами, благодаря которой рельефно подчеркивалось любое чувство, отражавшееся на ее лице — раздражение, грусть, радость, — эта дразнящая внешняя добавка к ее характеру не давала покоя Артуру.

— Да, — кивнул он, — ну что это за жизнь для женщины? Некому приласкать, некому сводить куда-нибудь, когда ей захочется хорошо провести время. Туго тебе, верно, приходится? Женщине нужно, чтобы за ней ухаживали, а не болтались где-то в Германии. Не могу и никогда не мог понять парней, которые рвутся служить, особенно если они женаты. А если жена такая, как ты, маленькая, сладенькая, то вообще надо быть чокнутым. Бросить тебя одну в Ноттингеме! Не знаю, куда катится мир, право, не знаю. Выпей еще стаканчик, цыпленок, почувствуешь себя лучше. Точно-точно, ты уж мне поверь. Армия — это не жизнь, даже в лучшие времена. Я-то знаю, на своей шкуре испытал. Нет, цыпленок, чем скорее он вернется домой, тем лучше, тогда он сможет о тебе заботиться, как и положено мужику. Найдет работу, осядет, будет каждую пятницу получку в дом приносить. Что еще нужно? Ты напиши ему, скажи, чтобы возвращался как можно скорее, а про армию вообще забыл. Джин с апельсиновым? Ну а я еще пивка выпью. — Артур говорил негромко, и в его тоне не было сочувствия к Винни. Это производило эффект не меньший, чем выпивка: слово цеплялось за слово, образуя единую тему сочувствия к брошенной женщине, которая в какой-то момент начинает жалеть самое себя, и вот тут-то он принимается тормошить ее, забрасывает сальными шутками, подбивает колышки — и называет Цыганочкой, а она довольна и ничуть не против.

— Как там Бренда? — некоторое время спустя, когда она допивала третий стакан джина с апельсиновым соком, спросил он.

— Тебе лучше знать, — засмеялась Винни, — ты же ее ухажер.

Они обменялись понимающими улыбками и сменили тему. Артур чувствовал себя превосходно. Справилась со своей проблемой Бренда, не справилась — не имеет значения, достаточно уже того, что она заснула, и дело так или иначе разрешилось, и это чувство облегчения делало его неуязвимым во влечении к ее сестре Винни. Когда, судя по настенным часам, время приблизилось к десяти, он уже держал ее за руку, одним лишь взглядом заказал отвальную, прежде чем прозвучала команда «закрываемся». Чем больше он говорил, тем меньше слышал гул голосов; они сидели, окруженные волшебным кольцом одним им слышных слов, и внутрь этого кольца не мог проникнуть никто из посторонних.

— Если хочешь, я провожу тебя домой, цыпленок, — предложил он, когда все было допито и они застегивали пальто.

— Пошли, — откликнулась она. Защищенный твердыней своей гриппозной лихорадки, он едва вспоминал Бренду — кажется, она ему когда-то снилось, но это осталось в прошлом. Сейчас она исчезла, рассеялась в пелене лихорадки, утонула в обжигающей воде цинковой ванны, растворилась вместе с бутылкой кипящего джина, вместе с этой полоумной Эмлер. Ему было хорошо с Винни. Они шли вверх по Дерби-стрит в сторону ее дома. Она взяла его под руку, явно забыв, что надо еще убраться в доме к завтрашнему приезду Билла, а Артур ей не напоминал. Мимо проезжали переполненные автобусы. На Каннинг-серкус она попросила его идти быстрее, чтобы их не заметили соседи, также возвращающиеся домой после долгих посиделок в кафе и барах. Он понял, что это означает, и подумал, какой же он удачливый сукин сын, надеясь при этом, что не сглазит и предчувствия его не обманут. Рядом с ним она казалась совсем маленькой, просто девочкой. Ну ты и ублюдок, настоящий похититель детей, рассмеялся он про себя, когда они поворачивали на улицу, где жила Винни. Теперь они молчали, старались ступать как можно тише.

— Мне совсем не хочется, чтобы соседи заметили, — прошептала она, сжимая его руку.

— Знаешь, на что они способны? — насмешливо спросил он Артур.

— Заткнись, — прошипела она. — Тебе-то что, но Билл завтра вечером возвращается, и если кто-нибудь увидит меня с тобой, мне несдобровать.

Простуда сделала его неосторожным, но ее резкое и вполне разумное замечание разом заставило его собраться, и пока они не оказались в доме, он не проронил ни слова.

— По-моему, пронесло, никто не заметил, — сказала она, включая свет в кухне.

— Все будет хорошо. — Он мягко обнял ее и нагнулся, чтобы поцеловать. Она закинула ему руки за шею, принимая его поцелуи с жадностью страстной женщины, давно не знавшей мужчины.

— Пошли наверх, малыш?

— Да, но потише.

Он последовал за ней, останавливаясь на каждой ступеньке, чтобы поцеловать, ощущая неудержимое желание овладеть этим маленьким ненасытным телом, вспоминая, что еще совсем недавно он поднимался по другой лестнице и в других обстоятельствах. Тогда вечер начинался, а сейчас заканчивается. Она разделась и легла в постель, ожидая его. Никогда еще, думал он, стягивая носки, вечер не начинался так печально и не заканчивался так хорошо.

Джек прошел через сборочный цех, срезав таким образом путь, — с тех пор как его повысили, время стало дорого. Увидев его в проходе, Артур удивился: похоже, за последний месяц Джек как-то скукожился: лицо приобрело болезненно-желтый оттенок, рот полуоткрыт, словно он разговаривал сам с собой, черные волосы, которые он всегда помнил блестящими, потускнели и опали, да и вошел он в цех с таким видом, будто не имел на то права, робко кивнул Роббо и направился, минуя ряд станков, к Артуру.

Артур попытался представить себе, как выглядела сцена, когда в прошлый понедельник Джеку удалось наконец войти в собственный дом и он увидел в гостиной разбросанные по полу мокрые полотенца, пустые стаканы, бутылки из-под джина, а посреди комнаты — большую цинковую ванну с кипятком. Интересно, что сказала ему Эмлер. Он был готов отдать на отсечение правую руку, лишь бы стать невидимым свидетелем происходящего. Но даже Бренда ничего не знала, во всяком случае, хотя джин и горячая ванна возымели действие, она мало что рассказала Артуру, когда несколько дней спустя они встретились в пабе «Ройал Коуч», — большей частью угрюмо молчала и открывала рот только для того, чтобы язвительно пошутить.

Когда Джек приблизился, Артур оторвался от работы, хлопнул его по спине, сказал, что рад встрече — приходи, мол, почаще, потреплемся, как в былые времена.

— А впрочем, у тебя, наверное, на новом месте дел по горло. Глядишь, со временем мастером станешь, так тогда и не повернешься, как на улице встретимся.

Джек принял эти шуточки вполне равнодушно, оглядел своими темными глазами станок, перевел взгляд на раму, потом на переднюю бабку, потом на заготовки — куда угодно, но только не на Артура.

— Ну правильно, ты и должен быть рад меня видеть, потому что у меня есть что тебе сказать.

— В лотерею, что ли, выиграл?

Выражение у Джека сделалось грустным и серьезным.

— Я бы на твоем месте перестал балагурить и послушал, что тебе говорят. Времени у меня немного, через десять минут я должен вернуться к себе.

— Да в чем дело-то? — раздраженно спросил Артур. Ему было не по себе, потому что Джек явно нервничал, а ему всегда было не по себе с людьми, которые грузят его своими заботами.

— Я пришел честно тебя предупредить, — продолжал Джек. — Вообще-то мне не следовало бы этого делать, но, поскольку мы считаемся друзьями, решил все же сказать. Ближайшие пару дней тебе стоит быть настороже, потому что два здоровенных типа, армейские, точат на тебя зуб. Грозят шею свернуть, так что не говори потом, что я тебя не предупредил, хотя, видит бог, стоило бы. В твоем возрасте можно бы и побольше мозгов иметь. Надо думать, что делаешь.

В таких делах лучше помалкивать, подумал Артур. Пусть сам говорит. Разве что можно подтолкнуть: «Не знаю, что эти ребята против меня имеют. Но все равно спасибо, что сказал».

На сей раз Джек повернулся в его сторону, но задержать взгляд не смог и сказал:

— Хитрован ты, Артур. По-моему, ты прекрасно знаешь, в чем дело, но если все-таки нет, то слушай. Один из этих вояк — Билл, муж Винни. Он говорит, что ты гуляешь с его женой. А заодно и с Брендой. Насчет его жены ничего не скажу. Может, у вас впрямь роман. А вот насчет Бренды, думаю, он ошибается. Я люблю во всем ясность: черное — белое, так или иначе, и в данном случае я как раз знаю, где белое, а где черное. Уверен, что насчет Бренды он ошибается. Но если нет, Артур, то помни: я тебя честно предупредил. И если ты действительно гуляешь с Брендой, берегись, я тебе ту еще жизнь устрою. Однако думаю, что ты мне друг и никогда себе такого не позволишь. Мне кажется, в глубине души ты хороший малый.

На всем протяжении своей долгой речи Джек сжимал и разжимал кулаки, и в конце ее Артур протянул ему чистую тряпку. Джек взял ее и медленно стер капли пота с верхней губы и со лба.

— Даже не сомневайся, с Брендой у меня ничего нет, — заверил его Артур.

Услышанное его ничуть не обеспокоило, хотя он чувствовал, что после триумфальной ночи с Винни силы добра объединятся, чтобы подрезать ему крылья и притупить когти. Но ведь по-всякому случается. Удача то отвернется от тебя, то улыбнется тебе. Судьба то ударит кастетом по затылку, то сахарком угостит. Главное — не сдаваться. Как Джек, например.

— Знаешь, — сказал Артур, — может, эти амбалы и точат на меня зубы, но, если дойдет до дела, побегут так, что пятки засверкают. Так что это им надо держать ухо востро, уж я-то им спины не покажу.

— Так-то оно так, — покачал головой Джек, — не покажешь, я тебя знаю. Только лучше бы показал, потому что, если не будешь держаться от них подальше, это для тебя плохо кончится.

— Это для них, ублюдков, плохо кончится, — выругался Артур, чувствуя, как вжимается спиной в стену. Он не любил драться и всегда старался избежать драки, если оставалась хоть малейшая возможность: только придурки, у которых не хватает мозгов договориться, машут кулаками, — это самый плохой способ решить проблему. Но уж если тебя загнали в угол, если тебя хотят порвать на куски два здоровых амбала — два здоровенных безмозглых придурка, которые ничего не желают слушать, — что ж, тогда остается только как следует поработать кулаками, пусть на тебя хоть стокилограммовая туша навалится.

— Не говори, что я тебя не предупреждал, — повторил Джек.

— Не скажу. Спасибо за хлопоты. Буду смотреть в оба.

— Ну что ж, увидимся. — Джек уже удалялся по проходу.

— Пока. — Артур с такой силой ударил по станине, что ее визг перекрыл шум всех остальных станков.

Злобная сплетня миссис Булл пробежала, словно электрический ток по проводам, от выключателя к выключателю, и удивительно еще, что пробки перегорали так редко. В один из дней начала лета, когда низко нависшее и пока еще безмятежное небо начинало выказывать первые устрашающие признаки надвигающейся грозы, она стояла, прислонившись к столбу, в ожидании, когда с фабрики повалит народ. Внезапно раздался негромкий щелчок — кто-то выстрелил из духового ружья, и она высоко подскочила на месте. Жирные руки, лежавшие на фартуке, разомкнулись, и, прижав ладонь к лицу, миссис Булл завопила:

— Господи, вот ужас-то! Убивают, убили!

Так она визжала несколько минут — чисто свинья на бойне, по определению старой миссис Мэкли, с тайным удовольствием созерцавшей поцарапанную щеку соседки, однако же не отважившейся выказать никакого иного чувства, кроме сострадания:

— Интересно, какой подлец додумался до такого?

С присущей ей основательностью миссис Булл, наругавшись всласть, принялась осматриваться в поисках обидчика. Глубоко посаженные глазки-бусинки обежали двор до самой фабричной стены, затем проделали обратный путь до того места, где она стояла, попутно останавливаясь на всех окнах сверху донизу. Ни одно архитектурное сооружение, ни единое человеческое движение не ускользнуло от нее. Поговаривали, что к следующей войне власти внесут ее в списочный состав разведывательных служб.

— Ну вот, все ясно, — сказала она, резко мотнув подбородком в сторону миссис Мэкли и не сводя глаз с предпоследнего от точки наблюдения окна: оно было слегка приоткрыто. Там жил со своей разведенной матерью Бернард Гриффин. Когда-то у него было духовое ружье, а саднящая скула заставила миссис Булл предположить, что оно и сейчас у него имеется. Зашелестели страницы архива памяти: подростком Бернард был помещен в Борстал за то, что разбил газовый счетчик и отодрал кусок железной кровли на церкви; три раза дезертировал из армии; довел до беды девушку и отсидел три месяца, отказавшись давать деньги на младенца; не говоря уж о том, что он ненавидит всех вокруг. У миссис Булл имелось досье на любого из жителей дома.

В сопровождении миссис Мэкли она проследовала к черному входу в квартиру Гриффина и заколотила в дверь с такой силой, что сосед, живший напротив, крикнул, что таким манером она всю стену выломает. Но миссис Булл лишь грохнула в дверь еще раз. Дома никого не было. Во всяком случае, на стук никто не откликнулся.

Прижимая руку к щеке, она вернулась во двор. Половина рабочих уже вышла из фабричных ворот и рванулась в ближайшие кафе и продуктовые лавки, тем самым лишив миссис Булл привычного развлечения, и подобная утрата, вкупе с болью от раны, сулила ее мужу нелегкий ужин.

Июль, август и летнее небо над городом — над домами западной окраины города. Дворы… Выжженные солнцем дворы, иссеченные гудроновыми дорожками, запахи антисептика, смешанные с вонью давно не чищенных мусорных баков, высохшая и потрескавшаяся, особенно на входных дверях, краска, проржавевшие дверные кольца и почтовые ящики, вянущие цветы на подоконниках, летнее голубое небо и поднимающиеся наверх, свивающиеся кольцами черные клубы фабричного дыма.

Артур исходил потом за своим станком, работая с той же скоростью, как и зимой, чтобы заработок остался прежним. Жизнь летела вперед, словно стрела, пущенная наугад, сопровождаемая смутными воспоминаниями об оставшихся позади пособиях по безработице и школьных буднях, да еще более смутными ощущениями смерти на фронте. Жизнь нынешняя — с ее регулярными свиданиями с Брендой по определенным чудесным вечерам, когда на улицах тепло и шумно, а сквозь облака пробивается, оставляя на крышах домов пятна света, полная луна. Они занимались любовью в гостиной или спальне, ощущая, как покачивается на океанских волнах засыпающего городского предместья их утлый челнок неприкасаемой надежды и блаженства. Однажды Артур, готовясь заснуть в собственной постели, сбросил на пол одеяло и в тот же самый момент услышал, как во дворе хлопнула крышка мусорного бака — кошка задела ее в поисках ночного пропитания, — и вспомнил, как Фред отвел за руку его, шестилетнего, в общественную столовую пообедать. Наконечником стрелы была одна лишь смерть, и газетные заголовки, словно гвоздями, заколачивали в его глазницы с широко открытыми глазами слова про войну. Лучше всего было вспоминать часы, когда они занимались любовью с Брендой, и больше всего ему хотелось никогда не вставать с ее постели или хотя бы нежиться в ней до утра, прижимаясь к ее теплому телу. Но крайним сроком была полночь, иначе не избежать встречи с Джеком, когда он, замерзший и злой, вернется с ночной смены. Хорошо, должно быть, думалось ему, жить все время с женщиной, спать с ней в одной постели, из которой тебя, поймав на месте преступления, никто не сможет вытащить.

Будущее, если заглянуть вперед, означало разные вещи, как хорошие, так и дурные: наступление лета (это хорошо); военные сборы в конце августа (чистилище); Гусиная ярмарка в октябре (потрясно); Ночь фейерверков (хорошо, если только тебя не разорвет на куски); наконец, Рождество (ну, Рождество оно и есть Рождество). А потом Новый год потрясет кулаком, схватит за загривок и забросит тебя, с завязанными глазами, на гребень очередной волны. Живя в городе и работая на фабрике, только по календарю и определяешь реальное течение времени — за меняющимися временами года уследить трудно. Переход весны в лето и осени в зиму Артур отмечал только по выходным дням, в субботу или воскресенье, когда седлал велосипед и по берегу канала отправлялся за город на рыбалку. Долгими летними вечерами он сидел перед входной дверью с перочинным ножом и деревянным бруском в руках и выпиливал поплавок в виде рыбешки, а потом, отбросив в сторону недокуренную сигарету, разглядывал его на свет, оценивая пропорции головы, брюшка и хвоста. Потом он причудливо раскрасит ее, эту деревянную рыбешку, глаза — серым, красным и оранжевым, брюшко — голубым цветом гусиного яйца, и получится странное существо, которое, хотелось бы надеяться, заставит попасться на крючок его настоящих сородичей. Сидя на берегу канала ниже Хемлок-Стоун и Брамкот-Хиллз, он забрасывал удочку в узкую, с неподвижной поверхностью заводь, а на противоположном берегу клонились к земле листья бузины и над зеленой кроной деревьев ползли рваные белые облака. Это было тихое, укромное, почти безлюдное место, окруженное крутыми, поросшими кустарником берегами, где на старой вырубке, в бечевнике, Артур оставлял свой велосипед. Городом здесь и не пахло. Он находился всего-то в четырех милях, за холмами. Но и того хватало, когда он, в тишине и покое, сидел с зажатой в пальцах сигаретой и не спускал глаз с покачивающегося у противоположного берега поплавка, а вокруг него вдруг вспенивалась и расходилась концентрическими кругами вода, и водомерки, подобно крошечным лодчонкам, изящно скользили между лилий с их широкими листьями. В боковом кармане гимнастерки, сохранившейся у Артура с армейской службы, лежали сэндвичи, фляга с чаем и бутылка эля на полдник, чего вполне хватало, пока не сгустятся плотные тени и не станет холодно; тогда он закрепит на велосипедной раме удочки и устремится назад, домой, опережая последние минуты затухающего дня. Так проходили воскресные дни его лета, этого драгоценного, залитого различными красками времени года, границы которого омрачались сонными днями фабричной рутины, когда ему приходилось насиловать свои мышцы, сдерживая их естественное желание отдохнуть. Все остальное — мимолетный проблеск неба в середине дня или вечером, жизнь как в тюрьме, но притом вполне сносная, потому что работа позволяет не беспокоиться о том, где раздобыть завтра кусок хлеба, пинту эля, пачку сигарет и одежду с обувью.

Порой Артур вспоминал, как лет в восемнадцать с небольшим на него напялили хаки, как он вошел в магазин одетым в спортивную куртку поверх рубашки с галстуком, а вышел настоящим воякой, в солдатском обмундировании и непонятной тяжелой скаткой за плечами. Начищая до блеска пряжку ремня, он думал о том, как жили во время войны его кузены — долговязые, вечно ухмыляющиеся дезертиры, которых время от времени ловили краснофуражечники[11] или полиция, но которые всегда оставались на плаву, вечно в бегах, деля кров с проститутками, воруя деньги и еду, потому что ни военных продуктовых карточек, ни пособия по безработице у них не было. Опасная игра, и Артур порой удивлялся, отчего они так долго скрывались, почему не отправились за море, чтобы погибнуть и покончить со всем этим. И все же они были правы, теперь Артур понимал это, ибо они по-прежнему здесь, живые, работают и прилично зарабатывают, несмотря ни на какую армию. Он вспоминал, как Дейв говорил отцу в военные годы: «Я восемнадцать месяцев жил на пособие. Как и ты, Хэролд. Мы все из кожи вон лезли, лишь бы не сдохнуть, и что же, теперь нас собираются призвать? У матери было на руках четырнадцать ртов, а Додо то получал какую-то работу, то снова терял ее. И вот однажды ночью я залез через черный ход в какую-то лавку — просто потому, что нам было нечего есть. А когда вернулся — никогда этого не забуду, Хэролд, — у нас получился такой классный ужин, какого в жизни не бывало. Мне тогда было пятнадцать, и каждую неделю в течение пары месяцев я залезал в магазин, но однажды эти сволочи меня сцапали. И знаешь, что я получил? Знаю, что знаешь, дядя Хэролд, и все же скажу. Три года в Борстале. А когда вышел, началась война, и меня призвали. Так неужели ж ты думаешь, что я собираюсь драться за этих ублюдков?»

Артур помнил лицо Дейва — худое, изможденное, покрасневшее на ветру после семидесяти с чем-то миль езды на краденом велосипеде, когда он без крошки еды в кармане бежал через горы от военной полиции Манчестера. Он явился в четверг, а недельную норму еды выдавали по пятницам, и в доме были только хлеб, варенье и чай. Ситон предложил ему остаться у них на неделю. Дейв пробыл три. Однажды днем, когда его не было, заявились полицейские, и, пока они прочесывали дом, Артур в какой-то момент уловил отцовское подмигивание и вышел на улицу. Дейва он встретил накручивающим своими длинными ногами педали очередного краденого велосипеда и насвистывающим какую-то песенку. Полицейские только что уехали, и пока Артур уговаривал Дейва какое-то время не возвращаться домой, в небе появились белые вспышки, и над крышами домов скользнула длинная тень самолета гансов — снизу он походил на гроб. Артур едва удержался от смеха. Шла война, они сражались с гансами, по радио после девятичасовых новостей выступал Черчилль и говорил англичанам, за что они сражаются, словно это имело какое-то значение. Ну и что делать, думал он. Последовать примеру Дейва и откосить от армии? Нет, единственное, что тебе остается в этом мире, — хитрость. Ничего больше. Потерпеть два года, стиснув зубы, а потом, когда выберешься, счесть, что тебе повезло. Как-то раз он чистил сапоги, а мимо проходил сержант и, увидев, что все блестит и сверкает, все прибрано и убрано, сказал Артуру, что из него получится хороший солдат. Хитрость, повторил про себя Артур. Эти ублюдки меня не достанут. Он запомнил возвращение, которому был свидетелем, трех сыновей Ады после непродолжительной армейской службы в начале войны: как они жгли в печке, находившейся в спальне, обмундирование и военное снаряжение и дым поднимался по трубе, о которой обычно никто даже не вспоминал.

Из-за высокого роста Артура определили в военную полицию, выдали свисток и красную фуражку и поставили столбом проверять пропуска счастливчиков, идущих в увольнение либо отпуск. Артур — краснофуражечник. Какая ирония! В семье все покатывались со смеху. Но сам он не находил себе места. Ему платили пять шиллингов в день, и он с горечью думал, что за станком зарабатывал два фунта. Но ничего, думал он, пусть только начнется война, и тогда сразу станет видно, какой я плохой солдат. «Те, кто наверху», должны знать, что никто не будет за них воевать, и, наверное, именно поэтому, думал Артур, эти верхние особо и не рассчитывают на это в будущей войне. В армии так: «Да пошел ты куда подальше, Джек, у меня все в порядке». А на гражданке — каждый за себя. Все сводится к одному и тому же. Оттенки не имеют значения. Умное взаимодействие означает уйти от захвата, получив взамен полунельсон, хотя Артур знал, как избежать и того и другого. Единственный отдых, который обретешь, оказавшись вдали от всего этого, — это возможность усесться на поросшем ивами берегу канала и ждать, пока клюнет рыба. Или лечь в постель с женщиной, которую любишь.

Поговаривают о новой войне, на сей раз с Россией. При этом обещают, что она будет короткой — несколько ярких вспышек, и все, конец. Это же надо до такого додуматься! Мы что же, будем драться бок о бок с немцами, которые бомбили нас во время прошлой войны? За кого нас принимают? Кретины чертовы, и скоро им самим придется в этом убедиться. Думают, что заткнули нам рот страховкой да телевизорами. Да шиш им, я вместе с другими покажу, насколько они ошибаются. Вот окажусь на пятнадцатидневке, плюхнусь на мат, начну шмалять по мишени, тогда уж точно будут знать, чьи физиономии я держу на мушке всякий раз, как спускаю курок. Да. Это и есть те самые ублюдки, что заставили меня взять в руки винтовку. Вот они, я хорошо вижу этих тупых очкариков, что щурятся, читая толстые книги и газеты, в которых пишут, как напялить на ребят вроде меня хаки и погнать на поле боя, где сами-то они никогда не окажутся. Попались голубчики. Бах-бах-бах-бах-бах-бах. Да и не только они, других я тоже хорошо вижу в прицел: злобный хорек — налоговый инспектор, косоглазая свинья, собирающая арендную плату, большеголовый ублюдок, достающий своими просьбами сходить на профсоюзное собрание или подписать протест против того, что происходит в Кении. Как будто мне есть до этого какое-то дело!

Он вспомнил, как отец копал в саду домашнее бомбоубежище. Артур угодил в яму и получил за это изрядную взбучку. А потом вся семья сидела там на досках, кашляя от сырости, расчесывая покрывшуюся струпьями кожу и прислушиваясь к доносящимся со стороны Бичдейлского леса глухим, наводящим ужас выстрелам береговой артиллерии. В полночь, не обращая внимания на рвущуюся вокруг шрапнель, отец, бледный как смерть, бросился наружу с чайником в одной руке и полудюжиной чашек, нанизанных на пальцы другой, и вернулся, едва успев ускользнуть от пулеметного шквала, которым начал поливать фабрику вражеский самолет. А при долгом пронзительном свисте падающей бомбы съеживается и замирает целый свет, и ты просто считаешь про себя, считаешь, считаешь затаив дыхание, не шевелясь, с широко открытыми глазами, а когда бомба наконец взрывается где-то рядом с железнодорожным депо или на соседней улице, среди жилых домов, благодаришь Бога за то, что остался жив.

И если уж на то пошло, сыновья Ады не так уж и промахнулись. Под конец войны их поймали в последний раз и бросили на гауптвахту. Дейв оттрубил полгода на принудительных работах, после чего был демобилизован. Война закончилась, и он случайно встретился в Берлине с сестрой Артура Маргарет, работавшей в АИС[12] официанткой. Рука об руку они пошли вниз по Унтер-ден-Линден, глазея на развалины, вспоминая старые времена, попивая крепкое пиво и смеясь при мысли о том, что надо же, где они умудрились пересечься, — на разбитых улицах Берлина.

В сорок пятом году Дейв был в отпуске по демобилизации, и однажды в субботу вечером Артур натолкнулся на него у паба «Хорс-энд-Грум». На Дейве было новенькое, без единого пятнышка, хаки, и поверх нагрудного кармана красовались пять ленточек — награды за участие в боях.

— А я и не знал, что за отсидку на гауптвахте дают медали, — засмеялся Артур.

Дейв рассказал, как Ада и другие члены семьи начертили на стене домашнего бомбоубежища приветствие: «Добро пожаловать домой, Дейв», а в окне спальни в честь героя войны вывесили флаги.

— А ленточки, — добавил он, — я купил в армейском магазине. Они стоят всего полкроны и в отпуске не помеха. Пока, Артур, меня там в пабе один жулик ждет.

Расставаться с Брендой Артуру совершенно не хотелось. После скучной поездки на автобусе до деревни Воллатон они, взявшись за руки, пошли в сторону Брамкот-Лейн. У подножия холмов, кое-где покрытых низким кустарником, тянулись пшеничные поля, кое-где урожай был уже снят. Разлитый в воздухе запах убранной пшеницы пробудил у Артура воспоминания:

— Мальчишкой я сюда за черникой ходил. Однажды мы с двоюродным братом Бертом наткнулись на каких-то ребят, которые уже набрали чернику, и Берт отнял у них всю добычу. Мне это не понравилось, но Берт сказал, что так мы сбережем массу времени, которое ушло бы на сбор ягод.

Бренда остановилась, чтобы поправить перекинутый через руку плащ.

— Ну да, держу пари, ты не хотел их ограбить, — саркастически бросила она. — Великий подвиг. Ты у нас, Артур, малый не промах. Никогда не можешь отличить хорошее от плохого.

— Еще как могу, — возразил он. — Плохо, если хочешь знать, то, что отличать одно от другого не приносит никакой пользы. Разве не так, цыпленок? — Артур поднял голову и серьезно посмотрел на нее.

— Бывает, что совсем не так. И это помогает не попасть в беду. А ты рожден, чтобы наживать неприятности. Помоги мне взобраться на эту лесенку, милый.

Он протянул ей руку.

— Я рожден для неприятностей? Вот уж нет. Только не я. Если хочешь знать, я всегда жил мирной жизнью. И ни в какие свары не ввязывался, и никому вреда не хотел причинять. От этого у меня только настроение портится, как после попойки. Иное дело, что иногда не могу сдержаться. Придерживай снизу юбку, а то все твое хозяйство будет видно. Вот сюда-то влюбленные парочки и приходят, и все начинается с того, что мужчина помогает своей подружке влезть на лесенку.

— Ну что ты несешь? — рассмеялась Бренда. — В любом случае это ты меня сюда привел, и должен бы знать, что, когда женщина перелезает по лестнице через забор, что-то да наверняка будет видно. Так, тихо, держи меня за руку. У-упс. Все, приехали.

Артур перелез вслед за Брендой через забор, и они пошли вдоль зарослей бирючины, а нависающие над тропинкой кисточки пшеницы шевелились и поблескивали, как мишура.

— Но вообще это свинство, когда каждый год тебя дергают в армию. Жить не дают, гады.

— Да что там, всего пятнадцать дней. — Бренда снова взяла его за руку. — И ты сам знаешь, что это ерунда. Да и, по-моему, это нравится всем мужчинам.

— Всем, может, и нравится, — огрызнулся Артур, — а мне нет. Говорю же тебе, ненавижу армию, и всегда ненавидел. И попробуй возразить. Я не такой дурак, чтобы ее любить.

— Ладно, пусть так. И все равно я уверена, что многие любят. Любят натянуть на себя военную форму и быть вместе со всеми. Начнись война, и миллионы мужчин бросятся на призывные пункты.

Брэмкот-Хиллз были по щиколотку покрыты зелеными полями, на верхушке виднелись рощицы чахлых деревьев, на склонах — пятна низкорослой, будто подстриженной ежиком, травы. Артур вообразил, как еще с двумя сотнями таких же, как он, парней, спотыкаясь и падая, бежит с примкнутым штыком, пьяный в доску, в атаку, поднимаясь наверх, к деревьям. Несколько хорошо расположенных пулеметов и орудий — и можно, прикинул он, положить пару батальонов. «Нет, только не я. Буду держаться подальше. Ненавижу. Если уж начистоту, даже говорить на эту тему не могу».

Бренду перспектива разлуки смущала гораздо меньше, чем Артура. Ему даже казалось, что при мысли о двухнедельной свободе лицо ее светится радостью.

— Ну что за ерунда, Артур, ты же скоро вернешься. Да и о чем речь — всего раз в год. А когда все кончится, тут тебе Гусиная ярмарка, а потом Рождество. Время летит, и скоро мы начнем стареть, уж я-то знаю.

— Я — нет, — пробурчал он. — Тебе столько лет, на сколько ты себя чувствуешь, а у меня жизнь еще даже не начиналась.

— Да и не начнется, пока не женишься.

— Женюсь? Я? Можешь не беспокоиться. Я бы на тебе женился, потому что люблю тебя, но это невозможно. А если, цыпленок, я не могу жениться на тебе, то вряд ли женюсь на ком-то еще.

Подобная прямота Бренде понравилась, и тем не менее она возразила:

— Все так говорят, наверное. Но не пройдет и года, как ты передумаешь. В твоем возрасте все думают, что никогда не женятся. Возьми хоть Джека, он тоже так думал, сам мне говорил. Мол, тебе кажется, что всю жизнь проживешь один — так он, помнится, говорил, — а потом вдруг оказывается, что нет, не получается.

— Ну, мне-то все равно нет нужды жениться, разве не так? — Артур лукаво улыбнулся. — Не женись, пока не обязан жениться, — вот мой девиз. — Он игриво ткнул ей пальцем в ребра и привлек к себе.

— Отстань, до смерти задушишь. И нечего здесь целоваться, вон видишь, на верхушке какой-то мужик, ему все видно. — Похоже, она действительно разозлилась.

— Да ничего ему не видно, — ухмыльнулся Артур.

— Ну, неважно. К тому же ты что, думаешь, что люди женятся ради этого? В таком случае ошибаешься. То есть некоторые, возможно, да, ради этого, но большинство совсем по другим причинам.

— Ну, ты у нас прямо всезнайка. — Искры, сыпавшиеся из обоих очагов напряженности, достигли такой температуры, что огонь готов был вспыхнуть с любой стороны. — Но и я кое-что знаю. Например, что женюсь, когда буду готов, а пока не готов. — Он резко повернулся к ней. — А ты, наверное, ждешь не дождешься, когда я женюсь?

— Не будь дураком, — сказала она, довольная тем, что сумела его разозлить. — Именно этого я как раз не хочу, и тебе это известно. Но если когда-нибудь решишься, не дай мне тебя отговорить. Если хочешь, смейся, но ты знаешь, что я имею в виду. Да, верно, сегодня ты любишь меня, но через полгода все может быть иначе.

Э-э, подумал он, через полгода любой из нас может умереть. И он принялся приплясывать перед ней на тропинке, вскидывая свои длинные ноги, ныряя в высокие заросли пшеницы и внезапно выскакивая наружу, думая ее напугать. Пусть тоже посмеется.

— Валяй, валяй! — прикрикнула она. — Нет, ты и впрямь дурак. Никогда тебя не поймешь.

— Ну что ж, — задыхаясь, усмехнулся Артур и обнял ее за талию, — то же самое я мог бы сказать о тебе. Но меня это совершенно не волнует, потому что я никогда особо и не старался понять людей. От этого тоже не бывает большой пользы. — Артур помрачнел, ощущая, как огромное вселенское колесо разворачивается в его сторону, готовое размолоть в порошок. Пятнадцать дней в военной форме виделись ему поднятой над ним боевой дубинкой какого-нибудь индейского племени. И то, что Бренду, кажется, не особенно огорчал его отъезд, и то, что над головой расстилалось безбрежное голубое небо летнего вечера, не находило в его груди отклика и лишь заставляло чувствовать пустоту и одиночество среди моря цветов и трав.

— Ладно, куда пойдем-то, Артур?

А он и не знал. Это большой вопрос, и не только в каком-то одном смысле. Надо действовать, подумал он. Вот это будет по-моему. И он в одно мгновение отбросил тоску и повлек Бренду вдоль прямоугольной линии живой ограды. Пшеница скрывала их от посторонних взглядов, и Артур шагнул вглубь, собираясь примять ее.

— Это нехорошо, — сказала она. — Нельзя затаптывать траву.

— Почему нехорошо? Мне нравится. И вообще, какое это имеет значение?

— Вот я и говорю, — слабо улыбнулась она, — ты не можешь отличить хорошее от дурного.

— Не могу. А еще не хочу, чтобы меня учили.

— Но мысль, мне кажется, правильная. Это хорошее место, — сказала она, глядя на образовавшуюся в зелени вмятину. — Я люблю тебя, Артур. — Они сели и страстно прильнули друг к другу.

Он переоделся в твидовый пиджак и зауженные книзу брюки и, остановившись на пороге паба «Мэтч», обежал взглядом L-образный зал. Бренда и Винни сидели за угловым столиком, потягивая крепкий портер. Бренда подняла голову и улыбнулась. Она не ожидала увидеть его здесь.

— Ничего, если я присяду? — спросил он.

— Конечно, присаживайся, — кивнула Бренда. Немного наклонив голову, она задумчиво смотрела прямо перед собой и медленными глотками отпивала портер. Шеи ее не было видно до тех пор, пока она не поставила бокал на стол.

Интересно, что она там прячет, подумал Артур, смутно ощущая, что ему здесь не рады, пусть даже предложение выпить еще по одной было принято с благодарностью.

— Что-нибудь не так, цыпленок? — спросил он.

— Да нет, все нормально. — Бренда посмотрела на него с улыбкой.

— Если хочешь, можно пойти куда-нибудь в другое место. Здесь скучно, как на кладбище ночью, — сказал он, поворачиваясь спиной к публике, толпящейся за стойкой.

— Зачем? Мне и здесь хорошо, — мягко возразила она.

У нее здесь свидание, подумал он, мужчину ждет.

— Здесь так здесь, — согласился Артур и велел официанту принести выпивку. Винни поинтересовалась, как прошло время в лагере, и он рассыпался в похвалах: лучше, мол, чем в Блэкпуле, потому что вместо соленой воды там крепкое пиво. В последний раз он видел Винни на вечеринке у Бренды, и выглядела она сейчас еще соблазнительнее, чем раньше: оделась откровенно напоказ, в белую блузу с глубоким вырезом и черную юбку, со свежим перманентом — словом, так, словно решила как следует повеселиться, прознав, что ее муж Билл спит с какой-то немкой под жарким солнцем Рейна. Скорее всего, так оно и есть, подумал Артур, недаром у «Мэтча» худшая в этом смысле репутация в городе. Он не мог оторвать от нее глаз и чувствовал себя королем, угощающим двух шикарных и доступных женщин.

Он перегнулся к Бренде.

— Что-то ты нынче грустная, цыпленок. Не рада меня видеть?

Она ответила не сразу, сначала допила свой портер:

— Тебя в школе писать учили?

Ах вот оно что. Он так и не написал ей.

— Совсем времени не было, цыпленок. Я ведь еще когда уезжал, предупредил, что могу быть очень сильно занят.

— Даже на открытку времени не нашлось? — мрачно осведомилась она.

— Говорю же, с утра до вечера был занят — то одно, то другое. Стоило появиться в лагере, как мне тут же сунули в руки винтовку, и пошло, и поехало. Десять миль кросса с примкнутым штыком под дождем, потом по-пластунски в лесу, через густой кустарник — весь исцарапаешься. Честно, под вечер сил не хватало, даже чтобы чашку с чаем до рта донести. А еще шагистика, лекции, вахта, военные игры, чтение карты, стрельбище, и так каждый божий день. Ты даже представить себе не можешь, каково это. Денежки свои там отрабатывают, это уж точно. Я все время собирался тебе написать, но, честно, ни минутки свободной не было. Я даже мамаше ни слова не написал. Она жутко за меня волновалась и какими только словами не крыла сегодня, стоило в дом войти: думала, говорит, тебя там пристрелили, или танком раздавило, или еще что в этом роде.

— Даже вечером времени не было? — спросила Бренда, все еще не вполне убежденная его речами, несмотря на серьезный вид, с каким они были произнесены.

— Вечером? — оскорбился он. — Эти ублюдки заставляли нас до десяти драить полы в казарме или чистить оружие. Да мы света белого не видели с самого начала, как только приехали в лагерь, и до самого конца. Я лично ни разу выпить не отлучился, ноги не держали. А еще вахты чуть не каждую ночь. Говорю тебе, это были худшие две недели в моей жизни.

В конце концов она ему поверила, но вот вопрос: почему же он в самом деле не нацарапал ей письмецо? И правда, как выяснилось, состояла в том, что попросту забыл. Верно, вспоминал ее время от времени, но написать в голову не пришло. К тому же, спросил он себя, разве это не было бы опасно? Что, если бы письмо попало в руки Джеку и он бы его прочитал? Джек — малый неплохой, но себе на уме, его трудно понять, он из тех, у кого в любой момент может сорвать резьбу, особенно если вдруг узнает, что ты проделывал у него за спиной в течение долгого времени. И тогда жди беды. А еще писание писем слишком похоже на тяжелую работу.

С Брендой он многого не добился. Правда, Винни была более податлива. Тем не менее в девять вечера он удивил их обеих, заявив, что идет домой отсыпаться после тяжелых армейских будней.

— Рано еще, — сказала Бренда, но, похоже, не имела ничего против его ухода.

— А о нас можешь не беспокоиться, — весело засмеялась Винни с выражением, не обещающим ничего хорошего ее мужу. — Мы уж как-нибудь о себе позаботимся.

За ним закрылись двери. Он быстро зашагал вверх по улице, пробился сквозь группу солдат к главной улице с ее фонарями и оживленным движением, все больше удаляясь от двух упрямиц, не проявивших к нему ни малейшего интереса. Продолжая свой внутренний монолог, он выругал их про себя грязно и изощренно: вышли, понимаешь в «Мэтч» на вечернюю охоту, а тут, откуда ни возьмись, появляется он и подсаживается к их столику. Настоящий удар. Пьют его портер, и не хватает мозгов, чтобы прямо сказать: тебя здесь не ждут. Не то чтобы ему было жалко их угостить. Этого можно было ожидать, таковы уж ноттингемские женщины: у них хватает наглости, и тупости, и самоуверенности, чтобы пить твой эль, и неважно, нравится им твоя компания или нет. Шлюхи, все они шлюхи. Все, с меня хватит. Больше они от меня ничего не получат. Не стоила Бренда тех хлопот, которые он поимел ради нее. Скорее всего, с удовольствием посмотрела ему в спину, когда он выходил, и все эти две недели только и делала, что поливала его грязью, не говоря уж о бедном старине Джеке. Не портером надираться ей надо бы у «Мэтча», а дома сидеть, за детьми присматривать, за этими бедными крошками. Если я когда-нибудь женюсь, думал он, и жена начнет гулять, вроде Бренды и Винии, такую взбучку получит, что навек запомнит. Убью. Моя жена будет растить детей, моих детей, и держать дом в образцовом порядке. И если поведет себя хорошо, я, может быть, позволю ей время от времени ходить в кино, а по субботам возьму с собой выпить кружку пива. Но если узнаю, что она за моей спиной шашни строит, отошлю к матери, а перед тем синяков понаставлю, она и заметить не успеет. Это уж как пить дать.

Он направлялся в сторону Слэб-сквер, всей кожей жаждая шума общественного места, растворения в фонтанах эля и смеха. Главная улица была ярко освещена фонарями, они тайно подмигивали прохожим, словно готовые мгновенно выключиться и погрузить весь окружающий мир во тьму, стоит только появиться какому-нибудь бдительному члену Общества соблюдения Дня Господня[13]. В таком случае, мрачно подумал он, лучше уж понедельник, чем воскресенье, хотя это и первый день тяжелой рабочей недели. Многочисленные пабы подавали признаки жизни, но в них явно не хватало страсти, необходимой для того, чтобы избавиться от тяжелых мыслей о проклятых бабах, пытающихся затащить его в пучину беспробудной пьянки.

У дверей церкви Святой Марии толпилась группа людей. Внутри все еще горел свет, невдалеке был припаркован «даймлер», своим видом напоминающий призового спаниэля, привязанного к бордюру. Артур пробился сквозь толпу, рассчитывая, что уж в «Хорс-энд-Грум» в воскресный вечер будет достаточно шумно. Здесь нередко собирались ирландские чернорабочие, чтобы спустить остатки жалованья перед тем, как наутро явиться к десятнику за новым нарядом. Когда-то в их бригаде работал двоюродный брат Артура, и он рассказывал, что обычно по выходным всегда находится пара бузотеров, готовых сразиться где-нибудь на ближайшей поляне на все, что есть у каждого в кошельке, при том условии, что победитель заплатит фунт за ночевку проигравшего в общежитии. Бесчувственные дуболомы, думал Артур, прокладывая себе путь к выбранному месту, и не успел он еще заказать у стойки первую пинту, как его окутало парами пива.

— Тихо нынче сегодня, — сказал он барменше, нацедившей ему кружку эля.

— Да. — Она сплела пальцы и улыбнулась одними губами. — Зато в прошлую субботу здесь был большой шум. Они, — речь шла все о тех же чернорабочих, — затеяли драку, появилась полиция и вышвырнула всех на улицу. Не слышал? У нас чуть не отняли лицензию.

Артур объяснил причину своего отсутствия.

— Да, эти мики[14] — та еще публика, — согласился он.

— Посмотрел бы ты на них, — продолжала она не без некоторой гордости, — дерутся, как львы. А по воскресеньям, говорят, ходят в церковь, потому что они католики. Вот этого я понять не могу, право слово, не могу.

— Ну, такие уж у них привычки, — заметил Артур, — а у меня другие. Я в жизни в церкви не был. Меня даже не крестили.

— Ничего, — сказала она, — как женишься, так пойдешь, это я могу тебе обещать.

— Только не я, — засмеялся он, подталкивая к ней опустевшую кружку. — Прежде всего, я не собираюсь жениться, но даже если женюсь, пойду не в церковь, а в мэрию.

— Посмотрим, что скажет на это твоя невеста. Никогда не угадаешь, что у нее на уме.

— Ну, в таком случае я на ней не женюсь. У меня есть тетка, очень религиозная женщина, так совсем доходит сейчас. Ее мальчишку сбила машина, когда ему было десять лет, и с тех пор она стала совсем другой. Мало того, еще и пьет вусмерть. Целыми днями тянет портер бутылка за бутылкой. Так что никогда я не женюсь на девчонке, которая верит в Бога.

— Влюбишься — женишься, — сказала она.

— Только не я. Еще одну, цыпленок, на этот раз гиннеса.

Занято было всего несколько столиков, и ничего интересного вроде не происходило. Впрочем, за одним, у дальней стены, царило некоторое оживление. Из четырех сидящих там людей Артур выделил девушку, держащую в ладонях кружку с имбирным пивом. Ее каштановые волосы красиво сходились на затылке в овал, из-под воротника пальто выбивался ромбик шелкового шарфа, и если судить по тому, что Артур мог разглядеть со своего места, колец на пальцах не было, а из косметики она пользовалась только губной помадой, и лицо ее казалось таким бледным, словно во время месячных. Она из такой же среды, что и он, решил Артур, потому что хотя говорила девушка немного, нет-нет да слово вставляла. «Да не так это, мамаша», — произносила она довольно громко, потом снова умолкала, давая матери поговорить с молодым человеком и еще одной женщиной. Эти последние, заключил Артур, муж и жена, или дочь и зять, хотя, может, сын и сноха. А девушка — точно дочь, по лицу видно. Здорово, думал он, когда есть на пальце кольцо, нет кольца, а всегда можешь отличить замужнюю от одинокой. Это вопрос интуиции. Смотришь на женщину и сразу говоришь себе: «замужем», или «не замужем», и в девяти случаях из десяти оказываешься прав. Было у него еще одно наблюдение касательно молодых женщин — хотя тут случались и проколы: даже если они были одеты в просторное пальто, по лицу можно было определить размер и форму груди. Если у женщины тонкие губы и лицо как морда у борзой, если она любит поговорить, то, значит, грудь у нее плоская, как тарелка для овсяной каши, или маленькая, меньше гусиного яйца, а у щекастой хохотушки с пухлыми губами всегда есть за что подержаться. В этом смысле труднее всего с теми женщинами, о которых говорят «в тихом омуте черти водятся»: чаще всего у них все на месте, но если вдруг нет, то все недостатки они компенсируют в постели. Что касается девушки, которая привлекла его внимание, поворачиваясь что-то сказать матери, то она скорее подпадает под последнюю категорию. Ему принесли заказанную кружку гиннеса.

Она посмотрела в его сторону. Решила, наверное, что у меня не хватит нахальства глазеть на нее, подумал он, улыбаясь и кивая в ответ на приветствие, которого еще не было. Тут улыбнулась и она и сразу же отвернулась к матери, что-то ей сказавшей. Он поднял кружку и посмотрел в огромное зеркало, висевшее над барной стойкой.

А почему бы, подумалось ему, и нет? Потому что она с матерью, придурок ты этакий. Ну и что? А то, что матери это может не понравиться. Да мать ничего не узнает. Скажу… Девушка вроде славная, милая, познакомиться стоит. Он снова посмотрел и увидел, какая у нее белая шея. Шарф, наверное, сняла, потому что жарко стало. Жаль, что она так занята разговором с другими. А ведь чувствует, что я стараюсь поймать ее взгляд. До закрытия двадцать пять минут, время утекает, как песок между пальцев.

Он повернулся к стойке и заказал еще одну кружку. Барменша раньше видела их с Брендой и поинтересовалась, где его приятельница.

— Приятельница? — переспросил он. — Да никакая она мне не приятельница. Двоюродная сестра, живет в Шеффилде, приезжала навестить. А я тогда, наверное, город ей показывал. Сейчас она вернулась домой.

— Да не вмешиваюсь я в ваши дела, — заторопилась та, — просто показалось, что вид у вас… немного одинокий.

— Ничего страшного, — отмахнулся он. — Иногда мне даже нравится побыть одному. В одиночестве я хорошо себя чувствую, потому что живу в большой семье, и на работе народу полно, так что побыть одному — мне в радость. Нет ничего лучше, чем сесть на велосипед, поехать за город, на рыбалку в Котгрейв или Трауэл и сидеть там на берегу часами.

— Очень хорошо вас понимаю, — откликнулась она. — Я и сама такая. Не очень-то, знаете ли, весело стоять целыми днями за стойкой. Но что поделаешь? Это приличный заработок. Да, цыпленок? Чем могу? — Последние слова она проговорила громче, обращаясь к кому-то за спиной Артура.

Он повернулся и отступил в сторону, давая пройти той самой девушке, на которую только что смотрел со своего места. Она поблагодарила его и попросила барменшу дать четыре пакета хрустящего картофеля. Пальто ее было распахнуто, и под ним виднелось ярко-желтое платье, донизу застегнутое на пуговицы того же цвета. Взглянув искоса, он оценил ее несколько худощавую, но стройную фигуру.

— Чей-то день рождения празднуете? — поинтересовался он.

— Нет, — с готовностью откликнулась девушка, — мамину серебряную свадьбу.

Барменша положила на стойку пакетики и сдачу и отошла к дальнему концу стойки налить кому-то двойной виски.

— А почему папы не видно? — спросил он. — Умер?

— Разошлись, — ответила она. — Так что мамаша затеяла это празднество вроде как в шутку, но мне такие шутки не нравятся.

Вот так, не нравятся, подумал он.

— Может, выпьешь чего-нибудь, цыпленок, раз уж подошла?

Девушка обернулась через плечо и, увидев, что ее спутники заняты разговором, кивнула:

— Пожалуй. Имбирного пополам с лимонадом, если ты не против. А ты что за черную смесь пьешь? Похоже на патоку.

Он пояснил, что к чему.

— А-а, слышала и даже, кажется, пробовала однажды, — кивнула она. — Но для меня это слишком крепко. — Она отхлебнула имбирного. — Это мой предел.

— Ну, я тоже не такой уж пьянчуга. Просто сегодня захотелось поддать, потому что я только что с военных сборов. Думаю, человек имеет право выпить по такому поводу.

— Это уж точно, — кивнула она. — А ты в каких частях?

— Пехота. Но на следующий год — вчистую.

— Рад?

— Не то слово. Жду не дождусь.

— Моя сестра замужем за летчиком, — сказала она. — Он классно выглядит в форме. Но сейчас в отставке, они купили дом в Воллатоне. На следующей неделе ей рожать.

— И ты тоже там живешь? — спросил он, так и не прикоснувшись пока к кружке.

— Нет, в Брокстау, там новая застройка. Мне нравится. От магазинов далеко, зато полно свежего воздуха.

Он предложил ей отнести своим пакеты с картошкой и вернуться.

— Ладно.

Он услышал, как она громко говорит матери, что встретила товарища по работе и хочет поболтать с ним, и сделал глоток.

— У тебя что, мать глуховата? — спросил он, когда она вернулась, и протянул ей сигарету.

— Ну да. А когда на улице люди слышат, как я кричу ей прямо в ухо, думают, наверное, что я — громкоговоритель. Нет, приятель, спасибо, я не курю.

Он засмеялся и спросил, как ее зовут.

— Дорин. Дурацкое имя, верно? — Она высунула язык — большой, лопатообразный — и тут же вернула его в теплое убежище.

— Да нет, нормальное имя. Дорин. А я Артур. Тоже ничего особенного, но это ведь не наша вина, верно?

— Ну, мне, во всяком случае, приходилось встречать имена получше моего. Можешь поверить.

Он допил свое пиво.

— Если хочешь знать, что я думаю, то все жалуются на то, что чего-то им недодано. И это нормально, иначе пришлось бы признать, что в мире что-то не так. Так ты где работаешь?

— Я? В мастерской Харриса, мы там делаем сетки для волос. Ладно, давай курну все же. Только не хочу, чтоб мамаша увидела, иначе доставать будет. Уже четыре года там работаю, сразу после школы начала.

Так я и думал, сказал он себе. Девятнадцать.

— А я велосипедами занимаюсь. Мне нравится работать на большом производстве: премия на Рождество, бесплатная поездка в Блэкпул, спортивный клуб есть, где можно выпить. На фабрике о тебе заботятся. — Черта с два, добавил он про себя.

Она допила свой напиток.

— Давай еще кружечку, — предложил он. — Ну же, не повредит, не напьешься. Имбирного с лимонадом, мэм, — окликнул он барменшу. — К тому же твоя мать отмечает сегодня серебряную годовщину.

— Тебе совершенно необязательно быть таким милым, чтобы просто предложить мне выпить. Хорошо, выпью имбирного. А тебе твое темное, смотрю, тоже нравится.

— Ну ты и язва, — хмыкнул он, допивая вторую кружку в ее присутствии. — Все замечаешь.

— За слепоту не платят, — засмеялась она.

— Чем занята на неделе? — сделал он заход. — В кино ходишь?

— Только по понедельникам. А что? — Она подозрительно посмотрела на него своими карими глазами.

— Да ничего, просто чудно: я тоже по понедельникам хожу в кино. Всегда считал, что вечер понедельника — лучшее время для такого рода дел, потому что в выходные я отправляюсь выпить и потрепаться с приятелями, а в другие дни много всяких хлопот — то велосипед починить, то снасти для рыбалки приготовить, то еще что. А вечер понедельника — лучшее время еще и потому, что всегда крутят новые картины. Ты куда обычно ходишь?

— В «Грэнби».

— И я туда, бывает, по понедельникам заглядываю. Но ни разу тебя не видел.

— Потому что в зале сидит еще несколько сотен человек, — небрежно бросила она.

— Ну что ж, в таком случае увидимся завтра, в семь, — сказал он.

— А ты, как я посмотрю, на ходу подметки рвешь, а? Ладно, только не в последнем ряду.

— А почему нет? Мне плохо видно, если я сижу не в последнем ряду. Ближе картинка размывается. Наверное, что-то не так со зрением.

— Тогда тебе, наверное, нужны очки.

— Знаю. Дойдут руки — куплю. Хотя это мне и не нравится. В очках я буду похож на какого-нибудь босса, или бухгалтера, или сборщика налогов. К тому же не так уж плохо я и вижу. И вообще раньше шестидесяти мне очки не понадобятся, а до тех пор я могу и не дожить.

— Веселый ты парень. Это почему же не дожить?

— Так ведь о войне все говорят.

— Только говорят. Какое это имеет значение?

— По мне так если война не начнется до завтрашнего вечера, то и хорошо.

— Все мужчины одинаковы. — Она пожала плечами. — Сразу видно, что ты работаешь на большой фабрике. Слова от зубов отскакивают. Наверное, целыми днями с женщинами болтаешь?

— Думай как нравится. А вообще-то у меня слишком много работы.

— Я-то тебе верю, хотя большинство не поверило бы.

Стрелка часов остановилась на без пяти десять.

— А что завтра показывают? Что-нибудь интересное?

— По-моему, ты сказал, что часто ходишь в «Грэнби», — резко бросила она. — А там всегда перед сеансом дают анонсы будущих фильмов.

Попался.

— Да знаю я, знаю, — заторопился он, — просто внимания чаще всего не обращаю. Или забываю, как только выйду из зала. Память дырявая. Я даже про что картина, которую только что посмотрел, не помню, если только это не какая-нибудь крутая шутка с Борисом Карловым или кем-нибудь в том же роде. Я, наверное, как и все, тысячи картин видел, но, если честно, помню не больше десятка. Например, «Генриха Пятого», хотя видел его два года назад, — но с тех пор еще шесть раз. К тому же я читал речь, которую он произнес, сидя в седле перед сражением. У брата есть книга.

— Прочитать можешь?

Кое-что мог бы. Иные слова, произнесенные громовым голосом короля, запомнились и звучали в ушах, но продекламировать их он бы не смог.

— О нас, о горсточке счастливцев, братьев… Тот, кто сегодня кровь со мной прольет, мне станет братом… Всякий, кому охоты нет сражаться, может уйти домой, получит он и пропуск, и на дорогу кроны в кошелек… Кто, битву пережив, увидит старость… Кто невредим домой вернется, тот… при имени святого Криспиана[15]… — Его пальцы оторвались на мгновенье от кружки, и он даже встал, чтобы получше услышать смертоносный полет стрел под Агинкуром. — Нет, забыл. Она слишком длинная. Но если хочешь, возьму у Сэма книгу и перепишу для тебя.

— Не беспокойся. По-моему, Лоренс Оливье — замечательный актер. А тебе он как? И такой красивый. Он напоминает мне одного моего знакомого, он когда-то работал у нас в мастерской.

Барменша начала застилать полотенцами стойку.

— Время! Закрываемся!

— Что ж, цыпленок, до завтра, — сказал Артур.

— Да. В семь вечера. И смотри не подведи, чтобы я тебя зря не ждала.

Подгоняя задерживающуюся публику, замигали лампочки.

— Не говори так. Буду как штык.

Мать окликнула Дорин.

— Ладно, пока.

— Пока-пока, до завтра.

В точку, говорил он себе, ступая на тротуар. В точку, повторял он, удаляясь от паба. Люди оставляли свои места за пустеющими стойками и столиками, выстраиваясь в очереди на автобусных остановках, и каждая такая очередь походила на шевелящийся, как у головастика, хвост очередного уик-энда. Бежит время, подумал он. Глазом моргнуть не успеешь, а на дворе Гусиная ярмарка, потянутся темные ночи, ударят зимние холода, и все повалят в рождественские клубы за шоколадом, пирогами с мясом и выпивкой. В декабре мне стукнет двадцать три. Не за горами старость. Заворачивая за угол у церкви, он увидел Винни, идущую в одиночестве мимо темной витрины Вулворта.

— Ты же вроде спать ушел? — спросила она, когда он нагнал ее.

— Передумал. А Бренда где?

— Наелась и домой отправилась.

Он почувствовал, что она врет.

— И с кем же это она отправилась домой?

— Это такая же чистая правда, как и то, что я сейчас стою здесь с тобой, — заверещала Винни, даже останавливаясь, чтобы ложь прозвучала более убедительно. — У нее голова раскалывалась, она села в автобус и уехала домой.

— Что ж, если она хочет играть в такие игры, — сказал он, отступая вместе с ней к стене, чтобы не мешать проходящим, — мешать не буду, но в один прекрасный день сама об этом пожалеет, так и можешь ей передать от меня.

Винни посмотрела на него своими угольно-черными глазами.

— Слишком ты большой у нас умник, вот в чем твоя беда.

Они направились вверх по улице, и он обнял ее за талию.

— Ладно, Цыганочка, не твоя это забота, так что не надо злиться. — Он подумал, что его шансы провести с ней ночь вырастут, если не садиться в автобус. Она нетерпеливо стиснула его руку, и предположение, что суета нынешнего дня найдет счастливое разрешение, показалось вполне разумным. Утром он ездил в Шрусбери, и теперь в голове у него стремительно замелькали картинки дня и вчера: сначала мигающие огни города, затем деревенский пейзаж, небо, запахи вокзала и табачного дыма в поезде, потом автобус и пары пива и, наконец, обещание запахов женского тела и спальни, которые увенчают весь этот долгий беспокойный день. Неторопливо, в молчании поднимаясь к дому Винни, он думал о том, что хорошо бы Дорин не забыла про их завтрашнее свидание и не заставила его ждать у дверей кинотеатра слишком долго. Его мнение о ноттингемских женщинах несколько изменилось. Да, конечно, говорил он себе, все они своего не упустят, и все же большинство сделаны из хорошего теста и, как правило, можно получить свое, надо только, если хочешь найти нужную женщину, глядеть в оба и отказаться от некоторых привычек.

В свои девятнадцать Дорин уже боялась «остаться на бобах». Ее замужние, обрученные или еще как-то устроенные в жизни товарки по работе в мастерской сеток для волос донимали ее тем, что у нее даже приятеля нет, но после знакомства с Артуром у Дорин появилась возможность говорить с ними о своем «молодом человеке». При этом, когда она принималась расписывать его достоинства — доброту и щедрость, ласковость и трудолюбие, — округлое лицо ее расплывалось в улыбке. Она создала целый образ: высокий, культурный, почти двадцати трех лет, уже отслуживший свой срок в армии, раньше хороший солдат, а теперь хороший работник — недаром зарабатывает на сдельщине четырнадцать фунтов в неделю. И мужем станет хорошим, в этом не может быть никаких сомнений, ведь он такой добрый и внимательный. И более того — симпатичный, стройный блондин. С таким, как он, любая девушка будет счастлива. К тому же, по словам Дорин, он ее любит, а она, кажется, любит его. Обедая вместе с женщинами и девушками в рабочей столовой, она рассказывала, как при первом же свидании Артур едва не размазал по стене какого-то парня, который позволил себе сказать ей непристойность. Но товарки возражали, что, мол, пусть молодой человек у Дорин теперь и есть, они не обручены, а это имеет большое значение. Ибо в один прекрасный день просто молодой человек может запросто смыться, и потом о нем не будет ни слуху ни духу, а вот если вы обручены, так он дважды подумает. Иметь молодого человека — очень хорошо, но из этого отнюдь не следует, что ты выйдешь за него замуж. Следует, гнула свою линию Дорин и, что ни день, заново рисовала им портрет Артура, и так до тех пор, пока они наконец с неохотой не признали, что, хотя официально они не помолвлены, постоянный молодой человек у нее есть.

Артур был на этот счет совершенно иного мнения. С момента их знакомства — ночи сделались темнее, длиннее, холоднее, Гусиная ярмарка становилась все ближе — они виделись только три раза, и все три раза в кино. Его грела мысль, что он гуляет с девушкой, у которой, кроме него, никого нет, но поскольку она уже несколько раз говорила ему, сидя в заднем ряду «Грэнби», чтобы он не давал воли рукам, и еще ни разу не пригласила его домой, Артур не испытывал ни малейшего желания встречаться с ней чаще раза в неделю. Да, девушка славная, этого у нее не отнимешь, и, насколько можно было судить по тому, до чего при прощальном поцелуе его проворным рукам все же позволялось дотронуться, красивая, но ухаживать ему вовсе не хотелось. А Дорин как раз хотелось, чтобы за ней ухаживали. Она, говорил себе Артур, девушка бойкая и смеется хорошо, ему нравится гулять с ней, не опасаясь преследования со стороны двух громил в военной форме, но он отдавал себе отчет в том, что, имея дело с незамужней девушкой, в один прекрасный день можно — ненароком и самым катастрофическим для себя образом — оказаться на краю головокружительной и никому не нужной пропасти, которую мужчины старше его называют женитьбой, а это еще более непривлекательная перспектива, нежели возможная встреча с чьим-то разгневанным мужем, готовым заехать тебе в челюсть. Как жаль, думал Артур, что всегда приходится выбирать одно из двух или более зол.

С Дорин он встречался нечасто, ибо и рабочие, и выходные дни ему приходилось делить между Брендой и Винни. Впоследствии ему приходило в голову, что стоило бы выбрать безопасную и благоуханную тропу под названием «Дорин», но сладостный риск связи с двумя замужними женщинами был слишком притягателен, чтобы от него отказаться. Он много думал о Бренде и Винни, колдуя над своим токарным станком, и, подобно тому, как детали мелькали перед ним, сменяя одна другую, затевал игру со своими женщинами: Бренду брал с собой в «Лэнгхэм», Винни в «Розу»[16] и все время думал, как долго это может продолжаться. Винни все знала про Бренду и называла Артура грязным развратником и гнусным типом, но Бренде не хватало ума сообразить, что в промежутках между свиданиями с ней он встречается с ее сестрой. Это была жизнь во тьме, это были темные делишки, и самые темные его мысли постоянно возвращались к возможности столкновения с людьми в военной форме. Но его способность таиться только усилилась, и туго натянутые нити не провисали и не ослабевали, более того, достигнутому равновесию ничто не грозило, во всяком случае пока.

Он вышел под моросящий дождь и, высматривая на противоположной стороне улицы Дорин, встал спиной к витрине кинотеатра, в которой мелькали цветные кадры. Мокрую дорогу окаймляли розовые стены недавно построенных домов, выглядевшие даже более мрачно, чем черные строения Рэдфорда. Он повернулся к витрине лицом: военная картинка и юмористическая картинка, Корея и фарс, сначала морские пехотинцы, скрывающиеся во рву от налета пикирующих бомбардировщиков, потом Эббот и Кастелло[17], которых под общий смех гонят к развалинам счастья убийцы; в конце концов все направляются к дверям под звуки «Боже, храни королеву».

Оставалось несколько дней до начала Гусиной ярмарки, неделя до вступительной речи лорда-мэра, и огромные трейлеры с громоздкой аппаратурой для аттракционов в сопровождении доджей с грохотом въезжали в город из центральных областей страны, собираясь на просторной площадке недалеко от центра. Гусиная ярмарка — большой праздник, единственное место, где встречаешься с людьми, которых не видел несколько лет. Помимо того, по традиции молодой человек берет на ярмарку свою девушку, и на протяжении последних двух недель традиционалистка Дорин терзалась сомнениями, пригласит ее Артур или нет. Он об этом догадывался, но так давно пообещал взять с собой Винни и Бренду, что уже ничего нельзя было изменить, даже если бы захотелось, а такого желания у Артура не было.

Дорин обогнула угол, перешла дорогу и помахала ему рукой в тугой лайковой перчатке.

— Слишком поздно за чай села, извини, что заставила ждать. — Она обнажила в улыбке белые зубы, стянула перчатки и пальто, и со стороны они с Артуром, стоявшим у кассы, казались любящей, давно обрученной парой, которой мешает пожениться лишь отсутствие жилья.

В десять вечера они неторопливо отправились к ее дому по бульвару, окаймляющему этот район города (Артуру вспомнился снимок, сделанный с воздуха: огромная паутина дорог, улиц и перекрестков со школой — черным пауком, затаившимся посредине). Проходя мимо автобуса-киоска, они остановились и купили пакет жареного картофеля, пахнущего уксусом и солью. Дорин вспомнила про Гусиную ярмарку:

— Вчера я вышла погулять в Лес, смотрю, там уже карусели установлены.

— Правда? — рассеянно спросил Артур, словно никогда не слышал о ярмарке.

— И трейлеры тоже видела, — добавила она, — они со стороны Мельничного моста ехали.

— Как-то, мне тогда было шесть лет, я заблудился на Гусиной ярмарке, — вспомнил он. — Но ничего страшного, наоборот, было здорово, я бесплатно на каруселях катался. Правда, около одиннадцати я заплакал и, когда подошел полисмен, сказал, что заблудился, и он отвел меня в участок. Там меня угостили чашкой чая с пирожными — проголодался я прилично, а когда наелся, сказал, где живу, и меня отвезли домой на полицейском пикапе. До сих пор помню, какими вкусными были эти пирожные. Наверное, я уже тогда был малый — палец в рот не клади, потому что до тех пор, пока меня не накормили, все прикидывался, будто не могу вспомнить, где живу. В таких случаях полицейские — совсем неплохие ребята, а вот с моим двоюродным братом они добренькими не были: однажды он обчистил все газовые и электрические счетчики на улице, так его поймали и прилично отделали, выпытывая, куда он спрятал деньги. Только к тому времени он уже их потратил. Его отправили за это дело в Борстал, а когда он на праздники приехал домой, все спрашивали, работает ли он все еще в налоговой компании и где его маленькая коричневая форменная сумка для денег и фуражка. — Он смял пакет из-под картошки и бросил в канаву.

Она ничего не сказала, и какое-то время они шли молча. Он понимал, что она ждет, пока он заговорит первым. И, как и в иных случаях, когда хочешь не хочешь, а надо что-то решать, чувствовал себя припертым к стенке. Она тоже с силой швырнула на землю свой пакет и взяла его под руку.

— Ты нынче на ярмарку идешь? — спросил он наконец, когда они уже приближались к последнему перед ее домом перекрестку.

— Собираюсь, — лаконично ответила она. — Как обычно.

— Я тоже, хотя, честно говоря, не очень-то мне все это нравится. Катаешься на каруселях до посинения. Радости мало.

— А кое-кому нравится, — резко возразила она. — Многим нравится.

Ярмарка продолжалась три дня, и лучший из них — суббота, как раз когда он обещал взять с собой Бренду и Винни. На тот же вечер рассчитывала и Дорин.

— В таком случае, может, вместе сходим? — ласково предложил он.

— Вот было бы здорово, цыпленок. — Она порывисто схватила его за руку.

— В таком случае — в пятницу, — продолжал он. — Этот день мне нравится больше, потому что народу не так много, как в субботу. Да и в любом случае в субботу я не могу, обещал приятелю съездить вместе с ним кое-куда. У него мотоцикл, я на заднем сиденье пристроюсь.

Дорин еще сильнее стиснула его руку. «За кого она меня принимает? — подумал Артур. — Что я ей, жених, что ли, водить ее с собой повсюду?»

— В пятницу я не могу, — сказала она. — Обещала сестру навестить. Через месяц ей рожать, и каждую пятницу я езжу к ней помочь по дому.

Вот как, око за око, зуб за зуб.

— Жаль. А я-то надеялся, получится вдвоем сходить. Как насчет четверга в таком случае?

— Не лучший день, — покачала головой Дорин. — Ярмарка только открывается. Но мне вовсе не хочется, чтобы ты беспокоился.

— Ну, какое там беспокойство. — Артур сделал вид, что не заметил сарказма.

Они подошли к ее дому.

— Мне пора. Надо еще голову вымыть.

— Ну что ж, в таком случае, когда в четверг увидимся?

— Может, в половине седьмого, на углу бульвара Грегори?

Он уловил разочарование в ее голосе. А она подумала, что, может, четверг это тоже не так плохо, по крайней мере, кое-кто из товарок увидит ее под руку с молодым человеком. Хотя если бы это была суббота, увидели бы все. Тем вечером Артуру достался всего один прощальный поцелуй.

Вечерние прогулки по городу согревали его, даже несмотря на тоску, которую навевал холодный пронзительный ветер. Его путь лежал между стандартными двухэтажными домами, на крыши которых выходили округлые, похожие на соски свиноматки, дымоходы, отправляющие в холодный лоток зимнего неба тепло и клубы дыма. Звезды вели стрельбу со снайперской точностью, вновь и вновь выбирая цель в бойницах облаков. Зима — хорошее время для хранения тайн, любая темная улица похлопывала его по плечу и становилась другом, и немигающий глаз каждого газового фонаря освещал ему путь. Дома выстроились рядами, по ранжиру, каждый со своею мерой надежности. Те, что стояли поглубже, подальше от дороги, были уютнее — благодарные беглецы, укрытые от суровых ветров, несущих с собой дожди с гор Дербишира и снег с пустошей Линкольншира. Серые струи дождя разбивались о сточные трубы и сбегали по тротуару в канавы, напевая сладкую песню, и неважно, слушал ли ты ее, сидя подле горящего камина, пробирался ли под дождем в паб или кино, а может, спешил на тайное свидание туда, где уже расстелена кровать чьей-то бойкой женушки. Артур даже сигарету изо рта вынул, захваченный головокружительной игрой с опасной картой на руках — тремя тузами — и чувствуя после каждого удачного маневра, ведущего из постели Бренды в постель Винни и наоборот, что в одну кромешно-темную ночь флеш-рояль останется внизу колоды.

Встретившись с Дорин после Гусиной ярмарки, где она увидела его с двумя женщинами в то самое время, когда он якобы уехал куда-то с приятелем, Артур придал своему лицу негодующее выражение и с обидой спросил, почему она, вместо того чтобы ответить на его приветствие, поспешно растворилась в толпе.

— Я хотел познакомить тебя с кузинами, — сказал он, — а ты ни с того ни с сего исчезла, словно не хотела разговаривать со мной на людях.

Дорин угрюмо пробурчала, что даже если эти две женщины действительно его кузины — во что она не верит, — то все равно, зачем он наврал, будто едет куда-то на мотоцикле с приятелем?

— Ничего я не наврал, — с тем же оскорбленным видом откликнулся Артур. — Так оно и было. Но не проехали мы и полмили, как у мотоцикла заглох мотор, и дальше ни с места. Мы хотели сесть в автобус, но все были забиты. Вот мне и пришлось возвращаться от самого его дома — он живет на Мэнсфилд-роуд — пешком. По дороге я столкнулся с Дженни и Лил, и они попросили сходить с ними на Гусиную ярмарку. Скажи, цыпленок, разве я мог им отказать?

На сей раз она ему поверила, убеждая себя, что, наверное, все же не стоило убегать с ярмарки, когда она увидела там Артура. В конце концов, парень он честный и прямой, и нехорошо, упрекнула она себя, отбривать его таким образом.

Он лежал, отрешенный и безучастный ко всему, потом, приподнявшись лишь затем, чтобы поправить подушку, посмотрел, не узнавая, на розовые обои на стенах своей спальни и снова откинулся назад, чтобы забыть во сне обо всех своих бедах. Проснувшись, он жадно накинулся на еду, что мать поставила на стул рядом с кроватью. Ее вопрос, что случилось и почему он целыми днями валяется вытянув ноги, только обозлил его.

— Мне плохо, — буркнул он.

— В таком случае давай я вызову тебе врача.

— Плохо, но не настолько.

Жив он или умер — ему было, в общем, все равно. Колеса переменчивой судьбы, упрямо прокладывающие путь и оставляющие глубокую колею в его сознании, еще недостаточно обнаружили свое направление, чтобы решить, что лучше. Он уставился на розовое пятно обоев над камином, угнетаемый стучащей в висок и не находящей слов для выражения мыслью. Ему казалось, что он сходит с ума. Он слышал доносящийся снизу звон посуды, глухое урчание фабричных машин в конце квартала, шаги прохожих, возгласы детей, играющих под уличными фонарями, гул проплывающего низко над крышами домов самолета, наминающий игру астматика на гребенке через папиросную бумагу, — но все это было лишено какого-либо смысла, все смутно сливалось в некий единый мир подземелья, перекатывающийся через черное облако его тоски. Он твердил себе, что скоро вернется на работу, а вечерами будет ходить в паб или кино; сядет в автобус, идущий в город, а там пройдется по «Вулворту», присматриваясь, что бы такого купить на Рождество, но ничто не могло вывести его из полудремы, в которой он пребывал последние три дня.

Эти дни казались сотней лет, и все их Гусиные ярмарки, Ночные фейерверки и Рождества прокатывались по нему и впивались в тело, как раскаленное железо в камере пыток. Отрываясь от созерцания обоев, он снова проваливался в сон, в котором ему являлись страшные, но не запоминающиеся видения, а потом просыпался, и нагло ухмыляющийся диск дешевых настенных часов говорил ему, что спал он всего две минуты. Он понимал всю бесполезность борьбы с холодной тяжестью своей безымянной болезни, как и вопросов, откуда и почему она появилась. Он и не спрашивал, полагая, что она как-то связана с его поражением в борьбе с армейскими, а об этом он предпочитал особо не задумываться. Он не спрашивал себя, потому ли оказался в столь плачевном положении, что не имел права любить двух женщин, или потому, что эти двое представляли собой закон клыка и когтя во всей его наготе, закон, на котором основываются все остальные законы, закон и порядок, против которого он боролся всю свою жизнь, но так бездумно и беспорядочно, что не проиграть просто не мог. Все эти вопросы прозвучат позже. А сейчас простой факт состоял в том, что двое армейских в конце концов его достали — в чем он не сомневался с самого начала, — достали и превзошли на поле боя в джунглях.

Он поел, но курить не стал, как не бросился и в волнующуюся поверхность озера и водоворот своего сознания. Да у него и желания такого не было, он просто ждал, сам о том не догадываясь, когда поток иссякнет и волны вынесут его на песчаный берег целым и невредимым, исцеленным от мозговых колик, готовым продолжать жизнь с того места, где она оборвалась. Боль таилась в каждой клетке его организма, в каждой — своя, особенная боль, и в тот момент, когда отчаяние прошло, он понял, что именно оно стало той анестезией, которая позволила ему выдержать реальную острую боль, заставившую его проваляться в постели еще неделю.

В субботу утром он не ответил на ворчливый оклик отца, зовущего его к завтраку. Голос прозвучал, как всегда, отчетливо и повелительно, Артур слышал, как он перекатывается по ступенькам вверх, проникает сквозь закрытую дверь спальни, но продолжал просто смотреть на стену, пытаясь понять, сколько еще раз отец будет его звать, пока не поймет, что это бесполезно.

Потом заглянул Фред и спросил, все ли в порядке.

— Да, а что? — по возможности спокойно ответил Артур.

— Да ничего, я просто подумал, что, если тебе плохо, надо бы вызвать врача. Выглядишь ты неважно.

— Ничего мне не надо, — сказал он.

— Что, армейские достали?

— Да. Оставь меня в покое. В понедельник на работу я не пойду. Но все в порядке. Закрой дверь, когда будешь уходить.

— Что это за девушка привела тебя домой вчера вечером? — полюбопытствовал брат.

— Какая девушка? Оставь, говорю, меня в покое.

— Может, все же вызвать доктора?

— Нет. Отцепись.

Фред вышел и закрыл за собой дверь. Артур откинулся на подушку и снова погрузился в полудрему. Что за девушка? Наверное, Дорин. Она еще в «Белой лошади», когда я вырубился, дала мне глотнуть бренди, а потом вышла вместе со мной и повела по Эддисон-роуд медленно, шаг за шагом. Он вспомнил, что пытался заговорить с ней, только вот что ответил, когда она спросила, как он умудрился довести себя до такого состояния? Впрочем, он не сомневался, что это было нечто правдоподобное. Потому что даже когда соображаешь туго, нетрудно придумать какую-нибудь отговорку. Или попросту соврать, добавил он про себя.

Когда в голове немного прояснилось, он задал себе вопрос и, не сумев на него ответить, здорово разозлился. А вопрос был такой: каким образом вояки прознали, что он в тот вечер придет в «Белую лошадь»? Ни тот, ни другой внутрь не заходили, а через окна ничего не увидишь — шторы были плотно задернуты. Но они знали, что он должен был появиться, и ждали снаружи. В таком случае кто их предупредил? Да и предупредил ли? Возможно, и нет. Возможно, они просто случайно оказались на Эддисон-роуд, когда он поворачивал за угол. Да нет, вряд ли. Они нарочно болтались там, в темноте, ожидая, пока он выйдет из паба.

На четвертый день сквозь окна спальни пробились солнечные лучи, оставив на смятом одеяле яркий след, как от наконечника копья. Он поднялся с кровати, прочитал «Дейли миррор», а в одиннадцать крикнул, чтобы принесли чашку чая. Наверх поднялась мать, поставила на стул целое блюдо печенья и, глядя, как он отхлебывает чай, сказала:

— Ну что ж, отделали тебя прилично. Что, интересно, ты такого натворил?

Серые глаза его вспыхнули, он сердито посмотрел на нее и, с трудом шевеля распухшими губами, ответил:

— Я просто упал. Сама знаешь, каким я бываю, когда напьюсь. Печенья хочешь?

— Уже поела. Упал! После обычного падения так не бывает.

— Ну, не обычного. Я с газгольдера спрыгнул на спор.

— А по-моему, это чей-то муж с тобой разобрался. И коли так, поделом тебе. Нельзя играть с огнем и не обжечь руки.

— Ясно. — Он поморщился и отставил допитую чашку. — Я так понимаю, Фред распустил свой длинный язык. Выходит, даже родному брату доверять нельзя.

— Никому ничего распускать не нужно, — возразила мать и отступила от кровати, словно хотела получше разглядеть его. — Я и так все про тебя знаю. Ты ведь мой сын, разве не так?

С этим не поспоришь.

— Я еще день-другой полежу, неважно себя чувствую. Снова, понимаешь, не повезло, голова кругом идет.

Она сложила на груди руки, и в глазах ее были гордость и нежность.

— Еще чая налить?

— Вообще-то я, пожалуй, до следующего понедельника дома побуду, — решил он.

— Что ты несешь? — Она взяла его чашку. — Нечего отлынивать. Ты уже завтра можешь выйти на работу.

Ну да, подумал он, ей только одно и надо — чтобы я вернулся на фабрику.

— Ничего я не отлыниваю. У меня живот болит.

— Я принесу тебе немного индийского бренди. И оливковым маслом спину протрем. Еще печенья хочешь? Я полфунта купила.

Он подумал, что не прав, вовсе не старается она вытолкать его на работу. Ему захотелось поцеловать мать, обнять ее.

— Дорогая ты моя старушка, — сказал он, привлекая ее к себе. — Да, немного печенья неплохо бы.

Она спустилась вниз, а он снова лег на кровать. Глаза под распухшими веками отчаянно болели, голова трещала так, что, казалось, мозг обнажился и стал открыт всем ветрам. От мыслей боль только усиливалась, но теперь он не мог не думать. Хоть его всего-то отделали двое бугаев в армейской форме — не такая уж страшная штука, да и не впервой ему проигрывать рукопашную, — ощущал он себя корабликом, который раньше никогда не покидал своего причала, а теперь вдруг оказался, беззащитный, посреди океана. Сам он плыть даже не пробовал, просто отдался набегающим, бьющим в грудь волнам, вместе с которыми в него впивались острые края разных предметов — остатков кораблекрушения. Армейские с их кулаками и бутсами тут ни при чем, на пятый день последствия тех ударов уже не чувствовались.

Ему не хватало ощущения безопасности. Не было в целом мире места, которое можно было бы назвать безопасным, и впервые в жизни он понял, что безопасности как таковой не существует вообще и никогда не будет существовать, и разница заключается лишь в том, что сейчас это стало для него фактом, а раньше воспринималось как некая естественная бессознательная данность. Если живешь среди густого леса, в пещере, думал он, ты не в безопасности, во всяком случае, если говорить о сколько-нибудь продолжительном времени, и спать надо, держа один глаз открытым и имея под рукой кучу камней с заостренными краями. Ему стало ясно, что так он всегда и поступал и это ему ничуть не мешало. Он часто видел во сне, как падает с высокого утеса, но никогда не мог вспомнить, чтобы разбился при падении на землю. Вот и жизнь такая, продолжал рассуждать он сам с собой: спускаешься на парашюте, как парни из фильма про Арнем[18], натягиваешь стропы так, чтобы можно было вытянуть руку и попасть туда, куда тебе нужно, а в один прекрасный день падаешь на дно, сам того не понимая, и лопаешься, как пузырь, ударившийся обо что-то твердое, и ты мертв, ты погас, как свет, когда в Дербишире собирается буря.

Ну, это не для него. У него будет хорошая жизнь: много работы, много выпивки, каждый месяц новая юбка, и так пока не исполнится девяносто. Винни и Бренда вне пределов досягаемости, их заарканили Джек и Билл, но на берегу всегда больше одного камешка, и полей, на которых растет клевер, тоже хватает. Он снова заснул, на этот раз так крепко, словно не спал несколько лет. И если подумать, то в каком-то смысле так оно и было, во всяком случае, еще никогда в жизни он не оставался в постели больше трех дней. Никогда.

Он отдернул палец от дрели. Под мозолистой белой кожей быстро набух бугорок крови, его прорвало, и кровь потекла по руке. Он вытер ее смятой промасленной тряпкой. Порез небольшой, но крови вытекло много, она залила всю ладонь и дальше, до запястья. Он отвел поврежденный палец вниз, к полу, подальше от обнаженной мускулистой руки, и, выругавшись, что приходится терять время, направился в пункт первой помощи на перевязку. Он находился в противоположном конце фабрики, и Артур быстро зашагал по проходу. Палец он по-прежнему держал отведенным вниз, и кровь беспрепятственно капала на пропитанный смазкой пол коридора. Поворачивая за угол, он увидел Джека.

Артур остановился, посмотрел, как тот закуривает сигарету. Джек неторопливо чиркнул спичкой и раскурил сигарету тщательно, так, чтобы, коль скоро уж он занялся этим делом, все шло как положено. Это была работа, и выполнял ее Джек, как любую другую работу, медленно и основательно. Он бросил спичку на пол и, прежде чем направиться дальше, поднял голову и увидел Артура. Как ни странно, встреча эта, казалось, поразила Джека. Он побледнел.

Артур, в свою очередь, тоже непонятно почему, не испытал от нее ни малейшей радости, даже не поздоровался, а только спросил, заметив разлившуюся по лицу Джека бледность:

— Что-нибудь не так? Может, соли нюхнуть хочешь? — И в следующее же мгновенье, не успев дать себе отчета, зачем это делает, насмешливо бросил: — Может, ты решил, что они меня прикончили?

Джек не мог выговорить ни слова, и вид у него был такой, словно ему веревку на шею набросили. Кто еще, кроме него, две недели назад мог настучать армейским, что в пятницу, тогда-то и тогда-то, он будет там-то и там-то?

— Прикончили? — переспросил Джек. — Не понимаю, о чем ты.

— Ничего удивительного, — сказал Артур. — Такой уж ты малый. Тебя надо мордой во что-то ткнуть, вот тогда ты завизжишь, как свинья резаная.

В коридоре они были одни, и оба одновременно обратили на это внимание. Артур стиснул руку, всю в крови от пореза. А впрочем, подумалось ему, оно того не стоит: да, око за око, зуб за зуб, но хватит, он уже и без того нахлебался.

— Что же тебя, слабак ты несчастный, даже на то не хватает, чтобы правду сказать? — бросил Артур.

Джек подался назад и что-то пробормотал, но что именно, Артуру было неинтересно. Они отступили к стене, пропуская тележку с хромированными велосипедными рулями, молча смотрели друг на друга, Джек — не в силах оторвать взгляда от пальца Артура, от алмазов и жемчужин крови, падающих одна за другой на пол. Каждая новая капля вызывала у него желание зажмуриться.

— Положим даже, я сказал им, где ты будешь в тот вечер, что с того? — сказал Джек с некоторым раздражением. — Не надо было тебе с Брендой гулять. Это неправильно.

Артуру неудержимо захотелось ударить его, прогнать пинками по всей фабрике, из одного конца в другой. Джек почувствовал это и отвернулся, глядя вслед заворачивающей за угол грузовой тележке. Нет, не здесь, подумал Артур. Прихвачу его так же, как армейские прихватили меня, где-нибудь на улице в темноте.

— Не тебе меня учить, что правильно, что неправильно. Все, что я делаю, правильно, и все, что делают мне, тоже правильно. И что я делаю тебе — тоже. Вбей это в свою башку.

Джек докурил сигарету и, отвернувшись от Артура, черты лица которого прибрели гранитную твердость, зажег новую.

— Наверное, лучше тебе сказать, — заговорил он. — Муж Винни все никак не успокоится. Он пробудет здесь в отпуске все Рождество, так что гляди в оба.

Артур попробовал нашарить в кармане пачку сигарет, но безуспешно.

— Спасибо, что предупредил. Но если он будет один — пожалеет. Я тоже предупреждаю: попадется — шею сверну. Так и скажи ему. Я не шучу.

Это было заметно.

— От тебя одни только неприятности, Артур, — негромко проговорил Джек. — Слишком уж тебя заносит. И когда-нибудь, попомни мое слово, ты об этом сильно пожалеешь. Сам нарываешься.

— А тебе мозгов даже на то не хватает, чтобы хоть во что-нибудь вляпаться, — огрызнулся Артур. Добрых слов для Джека у него не находилось.

— Может, и так, — сказал Джек и, видя мучения Артура с рукой, предложил: — Закури мою. — И бросил ему пачку.

В этот момент Артур наконец добрался до цели.

— Обойдусь, — буркнул он и неловко обхватил окровавленными пальцами коробок спичек.

Джек сделал было движение в сторону, но что-то его остановило.

— Все еще в токарном цеху работаешь? — спросил он, чтобы хоть как-то нарушить непереносимую тишину.

— А где, ты думаешь, я руку поранил? Работаю и буду работать до Судного дня. Если, конечно, не рехнусь прежде того.

— Ну, тут бояться нечего, — сказал Джек. — На Рождество получишь от фирмы хорошую премию. Ты сколько уже здесь работаешь?

— Восемь лет. На пожизненный тянет. Если увеличат до двадцати одного, могу и пришить кого-нибудь.

— Это уж точно, — глухо рассмеялся Джек.

— Только не хочется. По крайней мере пока. Думаю, вообще нет в мире человека, который стоил бы того, чтобы его убили, разве что забавы ради.

— Не надо так говорить, — терпеливо, по-дружески посоветовал Джек. — Твоя беда, Артур, в том, что ты никогда и ни в чем не уступишь. Потому что иначе тебе жизнь не в радость.

— А она мне в радость, приятель, — громко сказал Артур. — Просто потому, что я не такой, как ты, заруби это себе на носу. У тебя своя жизнь, у меня своя. Ты командуй на фабрике и ходи на скачки, а я буду ходить в «Белую лошадь», удить рыбу и трахать баб.

— У меня своя дорога, у тебя своя, — согласился Джек.

— Вот именно. И эти дороги разные.

Наступило молчание.

— Ладно, я в медпункт, — прервал его Артур, — а то кровью истеку.

— А мне надо на склад, за запчастями, — с облегчением сказал Джек. — Увидимся.

— Возможно, — кивнул, отходя, Артур.

В пятницу вечером он пришел домой с тридцатью фунтами в кармане — жалованье и премия. В субботу накупил игрушек для детей Маргарет, подарков для всех членов семьи и вернулся из города с полными руками и сигарой во рту. Помимо всего прочего, он поставил на нужную лошадь и выиграл двенадцать фунтов. Двадцатку отложил и спрятал у себя в комнате, а остальное запихнул в бумажник — на Рождество.

Пока он шел через рыночную площадь к тете Аде, над городом повисло темное одеяло тучи, обещающее, коли Богу вздумается повернуть рычаг, превратиться в одеяло снега толщиной в шесть футов.

Артур протиснулся через покосившуюся заднюю дверь и наткнулся прямо на тетю Аду, затараторившую, что она пропустила время обеда, а теперь в посудомоечной такая холодрыга, что там только кошки могут есть. Артур запустил руки в карманы пальто, раздал детям шестипенсовые подарки, а Берту, Дейву и Ральфу сигары, и все четверо задымили так, что хоть топор вешай. Тетя Ада сразу принялась рассказывать Артуру о том, что они ждут чернокожего солдата с Золотого Берега. Зовут его Сэм, он друг Джонни, они вместе служат в Западной Африке. Сэм собрался на курсы механиков в Англию, и Джонни пригласил его в гости. Вчера пришла телеграмма: «Приезжаю двадцать четвертого Сэм», и Ада причитала, как же он, бедный и одинокий, потащится в такой холод через весь город, да еще не зная дороги.

— Он, наверное, думает, что телеграмма — это что-то вроде там-тама. — Берт засмеялся собственной шутке. — Ну да ничего, не пропадет. Только и надо, что отыскать черного в хаки.

Они с Артуром отправились сначала на вокзал, потом на автостанцию, а через час зашли в чайную на рыночной площади, так и не найдя Сэма. Было поздно и холодно, им хотелось узнать результаты футбольного тура дома, на полный желудок, под сигарету у горящего камина.

— Уже больше пяти, — сказал Артур, отодвигая чашку в сторону. — Жалко, конечно, если он заблудился. Но я не собираюсь околевать от холода, бегая за каким-то зулусом.

Они вернулись домой. Сэм уже оказался на месте. Это был невысокого роста негр со спокойным умным лицом. Он пояснил, что приехал еще утренним поездом и провел день, гуляя по городу.

Одетый в хорошо отглаженный полевой мундир с тремя большими нашивками на рукаве, он напряженно сидел на соломенном стуле, и вид у него был такой, будто он вот-вот задохнется в этом жарко натопленном, людном помещении. Его тщательно сложенный матерчатый пояс лежал на диване у окна. Оставаясь центром всеобщего внимания, Сэм встал при появлении Берта и Артура. Темная ладонь его была теплой, рукопожатие крепким, отметил Артур, кивая в ответ на приветствие: «Рад познакомиться». Две русоволосые дочери изо всех сил старались не рассмеяться, наблюдая за изнурительной церемонией знакомств, выпавших на долю Сэма, ибо Дейв пришел не вместе со всеми, а минут на пять позже — с футбола — и сразу сделал вид, что изумлен появлением первого в его жизни негра, оказавшегося в семейной гостиной. Девушки громко объявили, что с минуты на минуту явится весь второй батальон. Ада прикрикнула на них и велела замолчать. Уютно устроившийся у камина и погрузившийся в свой собственный теплый мир, Ральф не обращал на всю эту перепалку ни малейшего внимания и отвлекся лишь на то, чтобы спросить у Дейва, кто выиграл.

— Наши продули ноль — четыре, — ответил Дейв. — Все только об этом и говорят. Никогда еще не играли так бездарно. — Он бросил свою кепку девушкам, которые, вволю над ним посмеявшись, вытащили у него из кармана аккуратно сложенное футбольное приложение к «Миррор» и перебросили его Ральфу со словами: «Вот, здесь есть результаты первого тайма». Приложение раскрылось посредине, и Ральф поймал его буквально в последний момент, прежде чем оно успело спланировать в горящий камин.

Артур сидел за чашкой чая, улыбаясь про себя колким вопросам, которыми присутствующие засыпали простодушного и общительного Сэма. Умеет ли он читать и писать? И если умеет, то кто его научил? Верит ли он в Бога? Как там Джонни живется в Африке? Как он выглядит, как переносит жару, нравится ли ему там? Скучает ли Сэм по Западной Африке? (А как же, громким шепотом сказал Берт, наверняка ему не хватает там-тамов. Ада свирепо посмотрела на него.) Давно ли в армии? Семь лет! Так это ж целая жизнь. Рад ли, что всего три года осталось служить? Сколько тебе лет, Сэм? Всего тридцать два? Как тебе нравится Англия? Ну, в любом случае скоро привыкнешь. А дома у тебя девушка есть, Сэм? Красивая? (Такая же черная, как туз пик, прошептал Берт на ухо Артуру.) Венчаться в церкви будешь? Артур впился вилкой в кусок пирога с мясом; ему хорошо было в этом доме на Рождество, когда на тебя со всех сторон сыплются шутки и ощущение такое, будто это искры падают на расслабленные мозговые извилины. Он вышел с Бертом и Дейвом в гостиную посидеть перед камином, покурить и послушать, как гулко звучат снаружи шаги прохожих, редких в этот час, когда футбольные матчи закончились, а время встреч в пабах еще не подошло. Задергалась дверная ручка, и в гостиную вошла Джейн, узколицая, русоволосая женщина дет тридцати. Она облокотилась о кресло, на котором сидел Дейв, и объявила:

— С каждого по полкроны на ящик пива, чтобы ждал нас, когда возвратимся из паба.

Все безропотно полезли в карманы.

— А как насчет Сэма? — осведомился Дейв.

— Он не в счет, — отрезала Джейн, — он наш гость.

— Ну и что? — возразил Берт. — Пусть бусинами расплачивается.

— Заткнись! — сердито прикрикнула на него Джейн. — Он сегодня идет с нами, и веди себя с ним прилично, иначе тебе не поздоровится, когда Джонни вернется из Африки.

Через некоторое время дом начал походить на горловину песочных часов: гости входили с заднего двора и у парадной двери сливались с многочисленными членами семьи. Ада, Ральф, Джим и Джейн взяли на себя первую партию. Дети до шестнадцати были отправлены на ближайший сеанс в кино.

Артур ушел вместе с Бертом, Дейвом, Колином и Сэмом. Все были в пальто, что не мешало Сэму дрожать от холода. Разбившись на пары, они поднимались по склону, ведущему к мосту; идущий навстречу паренек с упаковкой рыбы и жареного картофеля в руках был просто сметен с дороги. Железнодорожные помещения внизу утопали во влажном тумане; он же поглощал грохот фур, с натугой ползущих вверх, к освещенной дороге. На противоположной стороне улицы оранжево мерцали большие вокзальные часы и чернели силуэты зерновых складов.

В «Лэмбли-Грин» почти никого не было. Дейв заказал по пинте пива, и все решили побросать дротики. Артур объединился с Сэмом против Колина и Берта, Дейв вел счет. У Сэма оказался верный глаз, каждый его бросок попадал точно в цель — Берт объяснил это унаследованной от предков точностью в метании ассегая. Перешли в следующий паб, где народа было побольше. На сей раз угостить всех вызвался Сэм, но предложение было дружно отвергнуто. Артур перегнулся через медные перила стойки и заказал пять пинт. Передавая кружки одну за другой через плечо, он пролил несколько капель на пальто сидевшей рядом женщины. Та сердито повернулась к нему:

— У тебя что, глаза на затылке?

— Извините, мэм, — приветливо улыбнулся ей Артур.

Рядом стоял ее муж, рослый мужчина с пухлыми губами, черными усами и волосами, зачесанными наверх, от низкого лба на затылок, откуда они падали на белый шарф, уходящий под воротник черного пальто.

— Растяпа, — буркнул он.

Не обращая на него внимания, Артур продолжал передавать кружки.

— Ты что, оглох? — повысил голос мужчина.

Артур стиснул кулаки, готовый пустить их в ход.

— Точно, оглох, — подхватила женщина, некрасиво выпячивая губы и сверля Артура уничтожающим взглядом.

Артур промолчал. Дейв протиснулся к мужчине.

— Нарываешься на неприятности, дружок?

Сэм и Колин смотрели на них со своего места у стены.

— Отвесь ему, Артур! — крикнул Берт.

— Ни на что я не нарываюсь, — сказал мужчина, избегая ледяного взгляда Артура и отступая с максимумом воинственности. — Просто надо смотреть, куда что ставишь.

— Слушай, но это же просто случайно вышло, — громко сказал Джек, нависая над мужчиной и постепенно багровея от негодования.

— Врежь ему, Джек! Почему ты ему не врежешь? — настаивала женщина, отхлебывая свой портвейн.

— Это тебе бы следовало надавать по заднице, мадам, — сказал Дейв. — Это от таких, как ты, одни неприятности.

В их сторону направлялся хозяин паба:

— Эй, вы там, мне здесь драки не нужны.

— Чего это они? — спросил Сэм у Артура.

— Мне не нравятся люди, проливающие эль на пальто моей жены, — воинственно выпятил грудь мужчина.

Артур разжал кулаки.

— Если бы это было виски, она бы его вылизала, — сказал Берт. — Здесь как на кладбище. Полно мертвецов.

Они перешли через Слэб-сквер и, взбодренные очередной пинтой в «Сливовом дереве», перебрались к «Красному дьяволу», оттуда в «Кегельбан» и трактир «Почтовая карета» и, наконец, пробились сквозь толпу людей, набившихся в «Путешествие в Иерусалим», этот шумный пятачок света, отражающий громаду замка на Скале.

Родился бунтарем, бунтарем и помрешь. Другим быть ты просто не можешь. И даже не пытайся спорить. Да и хорошо быть бунтарем, это самое лучшее: ты словно всем показываешь, что пытаться тебя нагнуть — дело пустое. Фабрики, биржи труда, страховые компании — благодаря им (во всяком случае, так они утверждают) мы дышим и держимся на плаву, но на самом деле это мины-ловушки, и если не смотреть в оба, то они тебя проглотят, как песок засасывает человека в пустыне. Фабрики выжимают из тебя пот до смерти, биржи заговаривают до смерти, страховщики и налоговики тянут деньги из кармана и обирают до смерти. А если после всего этого свинства в тебе еще теплится хоть какая-то искорка жизни, тебя призывают в армию и убивают. А если хватит ума откосить от армии, погибнешь под бомбежкой. Да что там говорить! Это не жизнь, если только не прижать эту гнусную власть, не позволять ей больше совать тебя мордой в грязь, хотя, по правде говоря, не очень-то много ты можешь сделать, разве что изготовить динамит да разнести на куски эти очкастые рожи.

Со всех трибун кричат: «Голосуй за меня, делай то, делай это», но за кого бы ты ни проголосовал, кончается все одним и тем же, потому что в любом случае ты получаешь власть, которая обклеит всю твою физиономию гербовыми марками, за которыми собственной руки не увидишь, и, больше того, тебя заставляют принимать все это, чтобы и дальше можно было продолжать делать свое дело. Тебе ввинчивают это в мозг, в позвоночник, в череп, пока не решат, что только помани, и ты сорвешься с места.

Но вот мой станок — старинный, верный товарищ, он заставляет меня думать, и у всей этой публики выходит большая промашка, потому что я знаю, что я не один. Однажды свистнут, а мы не побежим, как овцы, в загон. Однажды хлопнут в ладоши и скажут: «Да ладно, ребята, чего там, становитесь в очередь и получите свои денежки. Мы не хотим, чтобы вы голодали». А может, мы, некоторые из нас, готовы поголодать? И вот тут-то все беды и начнутся. Может, кому-то захочется поиграть в футбол или порыбачить в затоне Грэнтхэм-Кат? Толстопузый гомик из профсоюза попросит нас не мутить воду. Сэр Гарольд Мочпуз посулит большущую премию, когда все устаканится. Главный инспектор Попкорн скажет: «Не бузите ребята, не болтайтесь перед воротами». Парни во фраках и котелках скажут: «У этих ребят есть телевизоры, есть на что жить, есть всякие советы, фонды, пиво, у некоторых даже есть машины. Это мы их осчастливили. Так чего же им еще нужно? Эй, уж не пулемет ли там заработал или это просто выхлоп машины?»

Бах-бах-бах-бах-бах-бах-бах-бах-бах! Хотелось бы надеяться, что я этого не увижу, ан нет, куда мне деться, я ведь из тех козлов, что хотят оттрахать весь мир, и что же в этом удивительного — ведь мир хочет сделать с нами то же самое.

Артур официально стал молодым человеком Дорин. В этом было некоторое преимущество: ведь если не восставать постоянно против правил любви и не смешивать их с правилами войны, остается сокрушительная мощь власти, против которой можно выставить свое белое костистое плечо, остаются тысячи установок, принятых для того, чтобы на них плевать и, стало быть, нарушать. Каждый человек — враг самому себе, и только на таких условиях — условиях борьбы — можно достичь мира с самим собой, и единственное приемлемое правило, способное стать оружием в твоих руках, — это хитроумие. Нет, не то слезливое, сопливое хитроумие, что хуже смерти, но энергичное, с кулаками, хитроумие мужчины, который проработал весь день на фабрике и имеет четырнадцать фунтов в кармане, которые готов спустить, как ему заблагорассудится, в выходные; мужчины, мечущегося между одиночеством и полуосознанными жизненными установками, что, томясь в неволе, пытаются вырваться наружу.

Выстаивая пожизненную вахту за станком, Артур доводил себя до безумия мучительными внутренними спорами с самим собой. Кровавая рана на лбу Джима и испуганное, с плотно сжатыми губами лицо Джейн в рождественскую ночь воочию, как при мгновенной вспышке света, показали ему, что, если мужчине суждено одержать победу в поединке, осторожничать почти не приходится (и в то же время он думал, что если бы женщина, любая женщина, ударила его так, как Джейн ударила Джима, то ей бы не поздоровилось). Победить — значит выжить; а выжить, притом что в тебе еле теплится жизнь, и значит победить. Жить, ощущая почву под ногами, не значит, как он впервые полностью осознал, идти против собственного, глубоко укорененного упрямства — например, неудержимого желания смести врагов, ползающих, точно муравьи, по перекладине большой буквы П (Правительство). Кроме того, это значит приятие добра и радостей жизни, как ему уже приходилось делать, только в более жесткой форме, пока все то же Правительство не разнесло тебя в пыль или пока радость не обернулась печалью.

Весенним воскресным утром он сидел на берегу канала в укромном месте, где старая ольха клонится к воде, напоминая едва стоящего на ногах старика, которого нетерпеливо подталкивает сзади крепкий молодой дубок. Он выпрямился и поправил нейлоновую леску на стремительно вращающейся катушке. Неподалеку лежали рюкзак, куртка, пустой сачок, велосипед и две жестянки червей, которых он заблаговременно накопал у себя в саду. Сквозь облака пробивались солнечные лучи, позволяя земле дышать и вознося к небу запахи почвы. Пели птицы. Его внимание привлек беззвучный, почти незаметный всплеск воды. Он встал, сделал шаг вперед и резким движением забросил удочку.

Чуть ниже по берегу возился со снастями другой одинокий рыбак, но Артур знал, что они друг другу не помешают, даже не поздороваются. Здесь тебя никто не потревожит, ты охотник, мечтатель, сам себе хозяин и в любой день, когда с неба не льет дождь, на несколько часов отрешаешься от всего на свете. Как сказал армейский капрал, лучшие мысли приходят в голову, когда сидишь в уборной. А когда в тишине и покое удишь рыбу, так и еще лучше.

Он отхлебнул чая из фляги, закусил сэндвичем с сыром и, немного отодвинувшись от воды, принялся внимательно наблюдать за красно-белым поплавком, до середины утопленным в воде под ольхой, — нельзя пропустить то мгновенье, когда поплавок вдруг вздрогнет, свидетельствуя о поклевке. Что касается его лично, то поклевка уже состоялась, и с этим придется бороться всю оставшуюся жизнь. Когда рыбина оказывается у тебя на крючке, ты тоже в известном смысле оказываешься у нее на крючке, и то же самое бывает, когда тебе приходится поймать что-то еще, будь то корь или женщина. Всё и всех на свете так или иначе ловят, а если кого-то еще не поймали, то это значит, что они на пути к тому, чтобы быть пойманными. Уже в момент рождения, в ту минуту, когда ты являешься на свет и издаешь первый крик, тебя пленяет свежий воздух. Потом тебя связывает, набрасывает аркан на шею фабрика, далее подвешивает за задницу к крюку женитьба. В общем, ты в основном подобен рыбе: плаваешь себе спокойно в воде, размышляя, как хорошо, что тебя все оставили в покое, делаешь все, что тебе заблагорассудится, и ни о ком не думаешь, как — блямс! — в тебя впивается большой крючок, и ты пойман. Сам себе в том не отдавая отчета, ты проглотил больше, чем способен переварить, и эта наживка остается с тобой до конца дней твоих. Для рыбы это означает смерть, но для человека все может сложиться не столь печально. Может, наоборот, это начало чего-то лучшего в жизни, чего-то такого, что даже не казалось тебе возможным, когда твои алчущие челюсти смыкались на жизнетворной наживке. Артур понимал, что еще не проглотил ее, только облизнул и нашел приятной на вкус, что еще может выплюнуть надкусанный пирог. Но ему этого не хотелось. Если жить, отказываясь от любой наживки, покачивающейся перед тобой, то это не жизнь. Все одинаково, никаких перемен, и не с чем бороться. Жизнь будет скучна, как стоячая вода. Будешь слишком хитер — погубишь себя. И хотя наживка таит в себе опасности, вечно не замечать ее нельзя. Артур засмеялся при мысли о том, что он-то наживки наглотался по уши и даже наполовину переварил ту кашу, которая, бесспорно, уже принесла ему — так или иначе — немало хлопот.

От пристального наблюдения за поплавком Артура начало клонить в сон. Вчера он пробыл с Дорин до двух ночи. Они говорили о том, что поженятся через три месяца, когда, по словам Артура, у него скопится недурная сумма денег, около ста пятидесяти фунтов, а если считать возврат по налогам, то, может, и все двести. Ну что ж, сказала Дорин, этого должно хватить, тем более что миссис Грэттон уже предложила им жить у нее, сколько захотят, за половину арендной платы. Когда Чамли уедет, ей будет одиноко. Артур подтвердил, что с миссис Грэттон он уживется, потому что будет хозяином в доме. А если начнут возникать конфликты, снимут квартиру где-нибудь еще. В общем, прикидывал Артур, все вроде складывается удачно, лишь бы война не началось и не возникли экономические проблемы, из-за которых снова введут карточную систему. Или голод, или чума, которая выкосит половину Англии, землетрясение, которое расколет ее на две части и разрушит города, наконец, бомба, взрыв которой положит конец жизни на земле. Но не стоит слишком уж предаваться таким мыслям, особенно если у тебя есть планы на будущее и ты собираешься получить от жизни нечто совсем другое. А ведь так оно и есть, думал он, жуя травинку.

Артур воткнул удочку в землю и встал, чтобы размяться. Зевнул со вкусом, почувствовал, что ноги подгибаются, затем мышцы напряглись, а потом расслабились. Его высокая фигура резко выделялась на фоне изгибающегося берега канала и окаймляющих его кустов и деревьев. Он потер ладонью обветренное лицо, провел ею по пухлым губам, векам, под которыми скрывались серые глаза, низкому лбу и коротко подстриженным светлым волосам, потом поднял голову и посмотрел на небо, где серые облака перемежались с голубыми разрывами. Он почему-то улыбнулся увиденному и сделал несколько шагов по тропинке, поросшей бечевником. Совершено забыв о застывшем в воде поплавке, остановился у кустов помочиться и, уже застегивая брюки, увидел, что поплавок бешено подпрыгивает, словно внезапно ожив и стремясь вырваться из воды.

Артур бросился к удочке и начал вытягивать леску, методично наматывая ее на катушку. Руки его действовали умело, и леска вытягивалась так быстро, что само это движение было незаметно и судить о нем можно было лишь по утолщению и расширению нейлоновой нити на катушке, где он выравнивал ее ногтем большого пальца, чтобы, не дай бог, в нужный момент не запуталась. Рыба выскочила из воды, сверкая боками и извиваясь на конце лески; он крепко обхватил ее ладонью и снял с крючка. Заглянул в стеклянно-серый глаз, в коричневый зрачок, где трепетал страх — весь страх прожитой жизни и весь страх перед надвигающейся смертью. В этих глазах он увидел зеленый сумрак поросших по обеим сторонам ивами каналов с их неподвижной гнилой водой, увидел ужас и стремление уцепиться за остатки жизни, трепещущей подобно возникающим вокруг маленьким немым водоворотам. Куда, интересно, подумал он, отправляются рыбы после смерти? В их глазах отражается мерцание прожитой жизни, а еще — память о хитроумных кривых и закруглениях движущихся теней, от камыша к камышу, когда они разгоняют мелюзгу и сами становятся жертвами преследования со стороны более крупных рыб. Артур почувствовал, как по всему чешуйчатому тельцу рыбы, от головы до хвоста, пробегают волны надежды. Он снял ее с крючка и бросил в воду. Сверкнула серебристая чешуя, и рыба исчезла.

Даю тебе еще один шанс, сказал он про себя, но если ты или кто-нибудь из твоих друзей еще раз попадетесь на крючок, то все, занавес упал. Поплавок снова запрыгал, но теперь Артур не торопился, сидел, выжидая. Теперь это была война, и эту рыбу он хотел принести домой — либо поджарить на сковородке, либо скормить коту. Всего-то обычная наживка, а забота для нас обоих. Я насадил на крючок самого жирного червя, так что не обессудь, когда эта острая штуковина вопьется в тебя.

Ну а моя забота — это каждодневная война до самого конца жизни. Зачем делать из нас солдат, когда мы и так солдаты, до мозга костей? Сражаемся с матерями и женами, хозяевами и бригадирами, копами, армией, правительством. Не одно, так другое, не говоря уж о работе и о том, как мы тратим заработанное. Да у меня, что ни день, сплошные заботы, потому что заботы всегда были и всегда будут. Родился пьяным, женился слепым, заброшен в этот странный, безумный мир, прошел через пособия по безработице, войну, когда на стенных часах болтается противогаз и каждый вечер воют сирены, а ты, покрытый струпьями, гниешь в бомбоубежище. Восемнадцатилетним тебя затягивают в мундир, а когда отпускают на волю, ты снова потеешь у станка, зарабатывая на лишнюю пинту, перепихиваясь в выходные с женщинами, прикидывая, чей муж нынче вышел в ночную смену, работая до изнеможения, до каши в мозгах и боли в спине, и все ради денег, которые каждый понедельник утром тянут тебя на фабрику.

И тем не менее это хорошая жизнь и хороший мир, не надо только жаловаться, и даже если ты знаешь, что этот огромный мир ничего еще о тебе не слышал, ты уверен, что со временем услышит и ждать теперь осталось не так уж и долго.

Поплавок запрыгал еще более яростно, чем раньше, и с широкой ухмылкой Артур начал наматывать леску на катушку.

Сын неграмотного и почти постоянно безработного дубильщика, Алан Силлитоу родился 4 марта 1928 года «в гостиной кирпичного муниципального дома на окраине Ноттингема». Его детские годы, столь откровенно описанные в суровой автобиографической книге «Жизнь без доспехов», были отмечены безденежьем и омрачены жестокими нравами, царившими в семье. Дед Силлитоу по материнской линии кузнец Эрнст Бертон тоже был неграмотен. Тем не менее именно в его доме будущий писатель пристрастился к чтению и книгам. Подростком Силлитоу «как правило, проводил выходные и школьные каникулы у деда с бабкой, примерно в миле от города». В стоявшем в гостиной большом застекленном ящике хранились «рассудительные книги», которые дети получали в качестве награды в воскресной школе. В «Горах и пещерах» Силлитоу пишет, что «никогда не видел столько книг в одном месте». Его бабка Мэри Энн, пытавшаяся (безуспешно) заставить его сдать экзамены в школу второй ступени, как-то дала ему из этого собрания одну чудную книгу, наказав «взять ее с собой домой и хранить».

В школе Силлитоу проучился до четырнадцати лет, после чего работал токарем на нескольких фабриках в Ноттингеме, в том числе почасовиком на знаменитом в городе велосипедном заводе «Рейли». В 1945 году он поступил на службу, диспетчером, в министерство авиации, а затем был призван в Королевские военно-воздушные силы, где стал радистом (он и поныне свободно владеет азбукой Морзе — выступая на международном книжном салоне 2004 года в Эдинбурге, Силлитоу признался, что именно азбука Морзе помогала ему сбрасывать напряжение и бороться с отчаянием, когда писательская работа заходила в тупик). Как-то в годы службы в Малайе приятель-радист дал ему почитать роман Роберта Трессела «Филантроп в лохмотьях», и он произвел на него неизгладимое впечатление. «Затруднюсь даже в точности определить, каким откровением стала для меня эта книга, — вспоминал он в 1964 году. — Но событием стала, это факт, не зря вот уже сколько лет она преследует меня».

Вскоре у Силлитоу был диагностирован туберкулез, и он более года провел в армейском госпитале, где жадно читал и начал писать. По выписке из госпиталя Силлитоу, «не пройдя медкомиссию на пригодность к службе в авиации», в возрасте двадцати одного года «стал пенсионером». Вернувшись в Ноттингем, он познакомился в одном книжном магазине с американской поэтессой Рут Фейнлайт, которой тогда было девятнадцать лет. Молодые люди полюбили друг в друга, а в 1952 году отплыли на континент и в продолжение последующих шести лет жили душа в душу на военную пенсию Силлитоу во Франции, Италии и Испании. За эти годы Силлитоу написал множество рассказов и стихотворений, а также несколько романов, но ни один из них так и не увидел свет. На Майорке молодые люди познакомились и подружились с поэтом и романистом Робертом Грейвзом. По совету последнего Силлитоу приступил к работе над рукописью, из которой впоследствии вырастет роман «В субботу вечером, в воскресенье утром»: большая его часть была написана «осенью 1956 года под апельсиновым деревом».

Отвергнутый целым рядом издательств, роман был в конце концов принят издательством «У. Х. Аллен» и опубликован 14 октября 1958 года, сразу же получив признание критиков и читателей. Газета «Обсервер» назвала его лучшим романом года, а в апреле следующего года автору была присуждена премия Клуба писателей за лучший дебют 1958-го.

Переживший театральную постановку и экранизацию (сценарий был написан самим Силлитоу), роман до сих пор успешно продается.