Реджинальд избегал женщин. Не оттого, что он их не любил. Просто он, вероятно, острее своих друзей ощущал известную истину: в его возрасте мужчина перестает быть охотником и превращается в добычу. Стоит женщинам увидеть человека, перешагнувшего сорокалетний рубеж, как они наперегонки бросаются за ним в погоню, спеша перехватить у смерти все, что еще остается в нем от нежности, мудрости, да и от сил тоже. Они вступают, так сказать, на тропу охоты. Они преследуют его упорно и безжалостно, как гончие. Каждая женщина с удовольствием окутает саваном и тело и душу мужчины, загнанного, побежденного, погибшего ради нее. И, действительно, Реджинальд временами даже в себе прозревал то, что оправдывало эту охоту, — боязнь увидеть, как потускнеют, с победой старости, непонятые, никем не оцененные сокровища его души — доброта, ум, деликатность, неизрасходованные запасы нежности, все, что накапливалось в ней долгими годами. Социальный уровень любого собрания резко повышается с присутствием какого-нибудь эрцгерцога, явившегося инкогнито, пусть даже его считают обыкновенным торговцем. То же самое происходит и с моральным уровнем общества: его возвышает присутствие души, почитающей себя бесстрастной, но щедро наделенной благородством и преданностью, хотя бы и невостребованными.

Однако женщины не находили никакой пользы в том, чтобы благородство и преданность Реджинальда служили общему благоденствию, а не их личному. И если тот факт, что Реджинальд никогда не уединялся с женщиной, сообщал миру, как утверждали его друзья, особый блеск, особую теплоту, то почему бы этому блеску, этой теплоте не достаться одной из тех женщин, с которой он теоретически мог бы уединиться?! Случалось, конечно, что им удавалось уединиться с ним, заманив в ловушку, подобную глубокой яме с острым колом, в какую проваливаются слоны или тигры; например, пригласив его на встречу с друзьями, которых забывали позвать, или в мастерскую знакомой художницы, которой велено было не появляться до самого вечера, ну, а острый кол заменялся (знакомая художница, любящая, чтобы ее картинами любовались при ярком свете, пришла бы в ярость!) загадочным полумраком, что так способствует возвышению духа, но притом вполне годится и для всяких реальных проявлений. Увы, женщины расставляли свои тенета, не принимая во внимание ловкость Реджинальда (который ни на минуту не позволял себе вслух усомниться в том, что приглашенные друзья вот-вот позвонят в дверь, говорил о них, делал их главной темой беседы, создавал эффект их присутствия), забывая о его способности еще с порога отыскать — надо же рассмотреть картины знакомой художницы! — выключатель. Да, для того, чтобы поймать Реджинальда, требовалась, вероятно, хитроумнейшая ловушка в чаще джунглей, да еще глухой ночью при пасмурном небе, — в противном случае этот ловкач и звезды призвал бы себе на помощь. Самое печальное заключалось в том, что он никоим образом не выглядел тщедушным замухрышкой (попробовал бы кто-нибудь победить его в рукопашной схватке!) или женоненавистником (он вовсе не отрицал любовь). Поистине, это было ужасно, — он окутывал вас чем-то вроде флера святости, однако при этом сам отнюдь не выглядел неуязвимым, напротив, — даже казался слабым, слабостойким… Где-то в этой броне таилась же трещина, которую надлежало отыскать; увы, найти ее не удавалось никому. В нем было все, о чем может мечтать женщина, — неординарный, яркий, деликатный, идеальный мужчина до любви, идеальный мужчина после любви. Так где же она — любовь? Нет, решительно, следовало издать закон, не позволяющий тем редкостным особям, которых женское чутье нарекало истинными мужчинами, уклоняться от исполнения любовного долга!

А Реджинальд и не уклонялся. И он прекрасно знал себе цену как мужчине. Ему было известно, что он несет в себе заряд счастья, секрет счастья, и что он мог бы одарить им любую женщину. Все военные баталии и мирные разногласия, все победы и поражения в делах, коих он явился участником, породили хотя бы этот результат, пускай единственный, но драгоценный: они сотворили из него мужчину, достойного этого звания. Земля была планетой настоящих людей, коль скоро на ней жил Реджинальд. Если не считать двух весьма относительных недостатков его характера — способности прослезиться в театре и любви к кроссвордам, — он действительно достиг легкого, но неоспоримого сходства с тем, кого мы считаем нашим создателем.

Ему были ведомы все услады, все возбудительные прелести земной жизни, и он пользовался ими — по мере надобности. Это не отличало его от остальных мужчин. Он питал истинно братское чувство ко всем людям, и добрым и злым. Он был удачлив, но не горделив, отважен, но не тщеславен. На его долю то и дело приходились события, каждое из которых явилось бы единственной гордостью и оправданием любой другой жизни: он спасал детей, он первым входил в захваченные города, он объявил некоему королю, что тот должен немедленно отречься от престола, он провозгласил с балкона свободу и независимость одному народу, он остановил взбесившегося коня, понесшего шарабан с юными пансионерками, он был расстрелян, оставлен на месте казни — и выжил. Вся та жизнь, что исходит из других обыкновенно, банально, как пот из тела, на его пути превращалась в серию героических эпизодов. Повсюду, где бы он ни появлялся, люди готовы были принять его за короля в изгнании, за премьер-министра на своем посту; а он был просто человеком на своем посту, он получал от цивилизованного мира те же дары, что дикари получают от природы. Живой ум, эмоции, чувственность были даны ему не опосредствованно, а естественно, — так же, как хлебное дерево, мясное дерево, винное дерево дают хлеб, вино и мясо дикарям. Злые вспышки молний, робкое мерцание светляков — все было внятно ему, ничто не составляло загадки. Он черпал в деревенском пейзаже ровно и только то, что было там красочного и живописного; в буре — только то, чем она могла устрашить (конечно, если счесть ее результатом вращения земного шара, а не высшим, космическим замыслом); в спокойном море с его редкими барашками, чайками и пароходными дымками — только то, что дышит мирным величием; но его отношение ко всем этим зрелищам не заключало в себе ничего противоестественного или надуманного; и совершенно так же сообщался он с человеческими существами и животными. Никто лучше него не понимал, что есть лошадь, ее изящная красота, ее порода и стать, что есть союз всадника и лошади. Собаки и кошки с первого взгляда зачисляли его в почетные члены собачьей или кошачьей семьи. Надобно также заметить, что жизнь его облегчалась следующим обстоятельством: он достиг ее зенита, иными словами, вершины, откуда начинается спуск.

Иногда его обуревали сомнения. Он думал: «Я такой же, как другие». И принимался подстраивать человеческий инструмент, коим являлся, к резонансу окружающего мира, к его самым прелестным пейзажам, к самым устойчивым или самым эфемерным явлениям, к Шуберту, к Шопену. Но ему неизменно приходилось убеждаться в том, что между ним и вселенной существует та же прочная связь успеха, какая объединяет современнейший радиоприемник с радиоволнами. И для того, чтобы поймать нужную станцию, чтобы найти точки соприкосновения, обычно неуловимые, между океаном и невинностью, замком Шамбор и благородством, весною и справедливостью, ему не нужно было ни тратить слова, ни искать, — всего лишь появиться, вот и все.

Вместо невинной юношеской чистоты, которую он, впрочем, до поры до времени заботливо припрятал, он обладал чистотою высшего существа, каковым и являлся, и ему не хотелось расточать ее попусту.

У Реджинальда были друзья — мужчины и женщины, — питавшие тщеславные замыслы на его счет и ставившие перед собой одну и ту же цель — устроить его жизнь. Но все они ошибались. Ибо они искали равную ему, а такой не находилось. Все пытались организовать идеальный брак, коего требовал один только его внешний вид. Старые дамы, большие искусницы по части устройства законных или незаконных связей, сочли бы свою жизнь не напрасно прожитой, а все грехи — искупленными, удайся им свершение этого союза. Одни из них видели залог успеха в безупречной красоте, другие — в интеллектуальном или духовном совершенстве. Некая дама почти преуспела в своем сватовстве: она уговорила его подумать об одной молодой девушке, которой восхищались все без исключения, и он согласился взглянуть на нее, и она его действительно покорила, но тем вечером, когда его должны были представить ей, почтенная старушка узнала, что назавтра девушка уходит в монастырь. «Ловко же она нас провела! — сказала дама Реджинальду. — Однако, я уверена: если она позволит вам поговорить с нею, вы сможете ее разубедить и увлечь».

Девушка позволила. Она согласилась на получасовую встречу. Старая дама в полном восхищении оставила их наедине, заранее уверенная в победе Реджинальда над его небесным соперником, сама же уселась в гостиной играть в безик с теткой невесты. Она посулила Богу самую толстую свечу, если он согласится потерпеть поражение, и вот, по истечении получаса, девушка вышла с сияющим лицом, почти что об руку с Реджинальдом. Усаживаясь в машину, старая дама рассталась с последними сомнениями: она приметила на лице Реджинальда след помады. О, едва заметный мазок, — ведь Шанталь подкрашивала губы лишь затем, чтобы родители не сочли ее анемичной, и еще потому, что Христос любит видеть своих девственниц цветущими. Итак, цветущая девственница поцеловала Реджинальда. И, однако, на следующий день Шанталь ушла в монастырь. Она колебалась до последней минуты, ибо не находила отрады в мирской жизни, ибо слегка презирала ее, ибо почитала трусостью и эгоизмом стремление покинуть то слабое и неверное, чем отличалась эта жизнь, ради прекрасного; то низменное, что было в этой жизни, ради совершенного. И накануне того дня, когда девушка встретилась с Реджинальдом, она уже было собралась принести великую жертву, а именно, остаться в миру, играть в бридж с престарелыми ревматиками, в теннис с молодыми идиотами, беседовать с немыми и любоваться пейзажами в компании слепых.

Но последний представитель этого мира, в эти последние полчаса, заставил ее проникнуться красотою и соблазнами мирской жизни. Он вошел так тихо, заговорил так мягко, так ненавязчиво и тактично держался несколько минут вне ее, вне ее сердца, что она сразу же поняла его, и открыла свое сердце, и впустила его в свою душу. И с этого мгновения она получила, наконец, то, чем можно жертвовать, ибо величайшей жертвою стало теперь бегство от мира, в котором жил он, Реджинальд. Отныне девушка отдавала Господу не пошлое и бесцветное существование, но возможную жизнь с Реджинальдом. И величайшей человеческой жертвою, на которую она решилась и которая смертельно ранила всю ее — и плоть и сердце, — стал отказ иметь сына от Реджинальда. Насколько же ничтожно было то едва заметное красное пятнышко, что она украла у Бога, по сравнению с багряным румянцем, залившим ее лицо в момент этого отречения! А Реджинальд, со своей стороны, подумал: «Что мог бы я добавить к такому счастью? Бог в двести тысяч раз лучше меня выполнит ту роль ничтожного обожествленного человека, которая привлекла ко мне Шанталь…» Он не стал смывать этот поцелуй, — хранил его всю ночь и весь следующий день. Впрочем, к четырем часам, к тому мигу, когда Шанталь вошла в монастырь послушницей, он взглянул на себя в зеркало и увидел, что след исчез. С тех пор, когда на его щеках проступал чуть заметный румянец — знак усталости или артрита, он называл его иначе, он звал это «поцелуем Шанталь».

Ибо Реджинальда отнюдь не пугало то, что его героинь зовут Шанталь, Ядвига или Мэлси, что они носят громкие фамилии. И это не только из ненависти к «народным» романам. Просто для него это было и жизнью и, одновременно, театром. Истинно человеческий конфликт начинается не ниже, чем с королей, и божественный дух осеняет лишь тех, кто умеет презреть низменную заботу о теле, кто вообще не имеет тела, — королей и детей. Реджинальд с трепетом вспоминал о самой безумной любви, какую вызвал в другом сердце. Случилось это в Португалии, во время его посещения Алькобасы, где похоронены знаменитые влюбленные[1]; следом за ним к гробнице подошла португальская супружеская пара, с виду зажиточные торговцы; они вели за собой дочь, девочку лет восьми. В дверях толпился народ, произошла легкая заминка, и Реджинальд взял девочку за руку, чтобы уберечь от давки; малышка вцепилась в него и больше не отпускала. Экскурсия длилась несколько часов. Вначале следовало осмотреть прилегающую часть аббатства — залитые солнцем дворики, библиотеку, увешанную картинами. На одной из них маленькая девочка держала за руку святого с ореолом вокруг головы; новая подружка Реджинальда указала ему на ореол и на цепь, соединяющую руки девочки и святого на холсте. В трапезной устраивалась дегустация вин; одного стакана не хватило, и они стали пить из общего бокала. Отец и мать польщенно улыбались, не подозревая о грозящем им несчастье. Среди всех этих гобеленов и шпалер, нарисованных или изваянных великолепных персонажей, на фоне изысканной, изобильной роскоши они выглядели в глазах любимой дочери унылыми приземленными существами, и это отвращало ее от них. По ходу экскурсии пришлось всходить на террасы, откуда открывался вид на море, по двум длинным симметричным лестницам, разделившим толпу посетителей на два потока.

— Отдайте ее мне, — сказал Реджинальд родителям.

— Мы ее вам отдаем, — ответил отец.

И девочка была отдана, и поверила в то, что отдана навеки. На слишком крутых ступенях он брал ее на руки. Она целовала его. Она не могла понять, что он говорит, ибо не знала французского языка. Но для любящего сердца слова излишни, ненадобны. Они проходили длинными галереями, где спали вечным сном, под стеклянными крышками гробов, монахи. Родители девочки тоже оказались в галерее, но по другую сторону, и оттуда, из-за мертвецов, подавали им знаки. Дочь отвечала им; она еще крепче обхватила левой рукой шею Реджинальда, а правой, неохотно разжатой, помахала этим родителям, которые, в общем-то, были совсем незлыми, нет, очень даже добрыми и хорошими — пока она жила только подле них. Реджинальд делал ей комплименты по поводу ее платьица — желтого с красным пояском, и эти комплименты она понимала даже на чужом языке, вот только горько сожалела о том, что ей пришлось оставить дома, в Ливье, свое красное платье с желтым поясом. Но к чему теперь эти сожаления! Ведь ей так повезло! Всего-то восемь лет она ждала своего счастья, — редкое везение для девушки! Стоя перед гробницей влюбленных, она слушала рассказ экскурсовода сдержанно, недоверчиво, почти враждебно. Как можно верить в подобные истории: любовь — вовсе не редкость; взять хоть их пару, их историю, столь непохожую на горести четы, недвижно лежащей там, под мраморной плитой. Реджинальд чувствовал, как возгорается любовь в этом детском сердечке, и в душу его потихоньку закрадывался страх. Он нарочито сурово заговорил с девочкой разок-другой. Та вздрагивала, страдала, но в результате становилась еще нежнее, еще покорнее, и ему пришлось, во искупление своей строгости, погладить ее по головке.

Во время трапезы родители сидели на другом конце стола. Они болтали с полковником от инфантерии колониальных войск, они смеялись. Что ж, тем лучше, если родители, которым предстоит разлука с дочерью, могут столь легко утешаться в обществе полковников от инфантерии колониальных войск. Но вот, наконец, настал миг, когда все вышли из монастыря, и за воротами девочка увидела две разные жизни: слева стоял великолепный автомобиль с великолепным шофером, стоял человек, которому ее отдали навсегда, которому она отдавала себя каждую минуту нынешнего дня; справа — омнибус, увозящий в Ливью семью, живущую в Ливье, на центральной площади с аптекой. Когда Реджинальд наклонился, чтобы поцеловать девочку на прощанье, она поняла, что он покидает ее, и закричала во весь голос. Он и в самом деле ласково нес ее к родителям. А она отбивалась что было сил, она кричала родителям, что ненавидит их, Реджинальду — что любит его; она цеплялась за него, родители тянули ее за ноги, за худенькие детские ножки, заголившиеся до самого верха.

— Она права, — думал Реджинальд, — она-то как раз и права. В мире существует только одна поистине страшная вещь — отсутствие. Она не желает отсутствия. Ее головка, прижатая к моей, — вот минимум присутствия.

Он сам никак не мог осмелиться разжать эти судорожно вцепившиеся ему в шею ручонки, оголенные брыкающиеся ножки, которыми она то лягала родителей, то обхватывала его талию. Вокруг начали собираться люди. Подошли жандармы, они стояли, не решаясь вмешаться. Потом монахи — эти шепотом выспрашивали у жандармов, что произошло.

— Малышка Бентес не хочет возвращаться в Ливью, — объясняли жандармы.

— А ведь какой красивый город, — вздыхали монахи, — тамошний падре умеет отыскивать подземные источники.

— Ей хочется уехать в этом красивом автомобиле.

Неправда, совсем не так! Она охотно села бы в омнибус вместе с Реджинальдом, и омнибус тотчас превратился бы в волшебную крылатую карету, в ковер-самолет; охотно вернулась бы в Ливью вместе с Реджинальдом, и Ливья тотчас стала бы красивейшим городом в мире. И пока Реджинальд удалялся, монахи, стражи порядка и прочие зрители молча глазели на жалкий желтый комочек, катавшийся в дорожной пыли с пронзительными выкриками, совершенно, впрочем, бессмысленными, ибо Реджинальд и девочка забыли даже назвать друг другу свои имена.

С тех пор Реджинальду частенько не хватало этого имени. Сколько раз порывался он написать в Алькобасу, — там наверняка помнили об этом скандальном происшествии; сколько раз порицал себя за то, что не отправился в Ливью — жить рядом с восьмилетней, влюбленной в него девочкой. То был его грех перед Богом, и он зачтется ему в Судный День. Правда, для этого сначала следовало умереть… Он мог бы послать ей игрушки, получить от нее портрет в красном платьице… Кто же, кто же, в конце концов, смог ее утешить? Она жила в той глухой португальской провинции, где мужчины бьются дубинками до смерти. Кто же, кто бился на дубинках за нее? При ее-то «везении», тот, кого она полюбила, скорее всего должен был погибнуть в такой схватке или выйти из нее с выбитыми зубами, с вытекшим глазом. Но тогда приняла ли она его соперника?..

Пока Реджинальд, погруженный в размышления о маленькой португалочке, проходил по аллеям Сен-Жермена, Нелли в самом безрадостном настроении прогуливалась на другом конце леса. Ее консьержка, узнав, что Мадам едет «на природу», поймала ее в дверях и навязала в попутчицы свою дочку, восьмилетнюю девочку, которой Нелли не смогла отказать в удовольствии прогулки. Но если так трудно найти свою любовь, будучи одной, то, поверьте, не очень-то приятно искать ее в компании маленькой девочки. Да и было в этой прогулке что-то лицемерное: ребенок думал, будто его ведут в лес, а вместо этого они оказались на площадке, открытой всем ветрам и каждую минуту напоминающей о том, что Париж всего в двух шагах. Впрочем, Люлю сразу обо всем догадалась. Когда, по прошествии получаса, Нелли так и не сдвинулась со скамейки, согласившись лишь издали наблюдать за «охотой на леопарда», развернувшейся в чаще, Люлю поняла, что Мадам кого-то ждет, и пришлось Нелли посвятить ее в свою тайну.

— Кто должен прийти?.. Один друг… Какой друг? Знает ли его Люлю?.. Нет, Нелли и сама не уверена, что узнает его… Почему? Они назначили друг другу свидание письмом? Ой, наверно, они познакомились по брачным объявлениям! Точно так вышла замуж ее мать; она нашла себе такого милого, доброго, щедрого господина, — настоящий друг, не покидает ее ни днем, ни ночью (вышеописанный господин был отцом Люлю, лодырем, вечно без гроша в кармане; он ежедневно напивался в стельку и колотил их обеих до полусмерти перед тем, как отправиться в бистро…)… О нет, это кузен, дальний родственник, она его очень любит, однажды в детстве он ее спас… А он-то, он ее любит?.. Да, он поклялся, что будет хранить ей верность до гроба… А как же они узнают друг друга, по цветку, по газете в руке?.. Нет, ни по чему, но они непременно друг друга узнают.

Люлю вовсе не была в этом уверена… Она засыпала Нелли вопросами, а та с удовольствием погружала девочку в атмосферу романа, который еще и не существовал, но уже получил право на существование благодаря простодушной вере Люлю.

— Вот он! — восклицала Нелли. — Смотри, у него гвоздика в петлице.

Но нет, это был не он, это прогуливал своих китайских собачек майор запаса Лорибаль. Впрочем, майор Лорибаль действительно остановился перед Нелли, загородив собою весь вид, потоптался в нерешительности, но, так и не осмелившись заговорить, кашлянул и удалился.

— Вот он! Смотри, как спешит! — восклицала опять Нелли.

И в самом деле, из чащи Сен-Жерменского леса быстрым шагом выходил мужчина с большими голубыми глазами. Он был красив, он был в визитке… Но, увы, это был не тот… И вдруг Люлю угадала по лицу Нелли, что явился настоящий.

Люлю твердо верила, что он тотчас признает Мадам. У него были добрые глаза, он не носил монокля. Он был прост и, значит, душа его полна воспоминаний. И потом, кого ж еще узнавать на этой площадке, как не Мадам?! Даже те, кто ее никогда не видел, — майор Лорибаль, юный голубоглазый архивариус — и те ее признали.

— А у вас был условный сигнал, когда вы встречались?

— Да, — отвечала Нелли, — обычно я насвистывала три первые ноты из «Прощальной песни»[2].

— Ну так вам надо свистнуть, и он подойдет. Вот он… сидите смирно!

И они обе замерли на скамейке, тесно прижавшись друг к дружке; так дети, играющие в прятки, укрываются в шкафу; Нелли с застывшим, устремленным вперед взглядом, и Люлю, чьи глазки бегали, как мыши, обшаривая аллею, откуда до них уже доносился скрип песка под ногами Реджинальда.

Он шел прямо, никуда не сворачивая.

— Эй! — крикнула Люлю.

— Молчи! — одернула ее Нелли.

— Он глядит на нас, ну, наконец-то он глядит!

И действительно, Реджинальд, словно разбуженный зовом Люлю, взглянул на их парочку, улыбнулся Люлю, как будто узнав ее, и… прошел мимо.

— Неблагодарный! — возмутилась та. — Мужчины — они все такие?

— Да, — ответила Нелли. — Все… если не считать этого.

Довольно неожиданный вывод. Но Люлю верно поняла его.

— У некоторых мужчин плохая память на лица, они никогда не признают знакомых. До чего ж это ужасно, особенно когда мужчина из симпатичных и привязчивых! Они признают одни только шляпки, так мамаша говорит. Вы какую носили в последний раз, когда он вас видел?

— Маленький ток из перьев гагары. Я тебе подарю его сегодня вечером, если он меня узнает.

— А платье какое на вас было?

— Беличья накидка, — ведь мы расстались зимой. Ты и ее получишь, если он меня узнает. Но ты видишь, что-то не похоже…

— А это мы сейчас поглядим! — ответила Люлю. — Жалко, я не умею свистать. Какая музыка в этой вашей песне? Как ее насвистывают?

И в ту же минуту Люлю, которую все мальчишки квартала — помощники мясников и молочников — так и не смогли обучить художественному свисту, величайшим усилием вытянутых губок издала пронзительный звук, который, однако, никоим образом не походил на начало «Прощальной песни».

А Реджинальд тем временем уже отошел довольно далеко.

— Ну, ничего, он вас признает на обратном пути…

Может быть… вполне вероятно. Вот только как узнать, вернется он или бесследно скроется в лесу?

— Да куда ж он денется, коли ему здесь назначено свидание! — возразила Люлю.

Нелли, однако, продолжала сомневаться, и, в самом деле, Реджинальд нерешительно остановился на опушке дубовой рощи. Но, видимо, дубы чем-то привлекли его, и он шагнул было вперед. Он походил на тех киноперсонажей, которые, явившись на миг и исполнив свою роль по воле сценариста, возвращаются туда, откуда пришли.

— Может, он думает, что вы там, в лесу? — предположила Люлю.

И она испустила крик. То была не «Прощальная песнь», то был именно крик, а еще вернее, клич, с помощью которого Люлю, разузнавшая в бакалейной лавке какие-нибудь новости, интересные для девчонок с ее улицы, вызывала из дома обеих дочерей соседней консьержки, малышек Папай. Однако сей папайский вопль оказался куда эффективнее пения: Реджинальд обернулся; если человека привлекли солнечные блики на дубовых листьях, то почему бы детскому крику не остановить его?! Тем более, что крик-то был весьма неординарный. Он представлял собою комбинацию брачного призыва маралов, разученного лакеем-баском с третьего этажа, и тирольских переливов, освоенных штукатуром с их улицы.

Итак, Реджинальд вернулся, прошел мимо них. Но девчушка, испустившая вопль, словно онемела; он улыбнулся ей, как знакомой, и миновал их скамью.

— Неужто вы так сильно изменились? — возмутилась Люлю.

— Да, — ответила Нелли. — Десять лет назад волосы у меня были совсем светлые.

— Но глаза-то у вас остались такие же черные, они ж не меняются!

— Нет, меняются, — возразила Нелли. — Тогда они были совсем голубые.

— Ну а зубы? Уж ваши-то зубы ни с чьими не спутаешь!

— А их у меня в пятнадцать лет и не было, они выросли позже.

— Да, видать, зря вы не одели свою беличью накидку и гагарью шляпу, — заключила Люлю.

Но ей по-прежнему казалось, что от нее скрывают всю правду. Может, Мадам и этот — прогульщик — тайком от нее условились, что признают друг друга как раз притворившись, будто не признали?

— Но вы-то, вы-то уверены, что это он самый? У него-то хоть волосы и глаза те же, что прежде?

— Да. Это, наверное, я так сильно изменилась. Вот видишь, он уже далеко. Он уходит.

— Гляньте-ка, он что-то уронил. Может, это знак?

— Нет, всего лишь старый билет метро.

— А разве у него нет машины?

— О, конечно, у него куча машин, и шоферов, и скаковых лошадей, но только сегодня он вверил себя низшим силам земли.

— А это чего — низшие силы земли?

— Это те, что заботятся о маленьких людях.

— О Папайках и обо мне?

— Да. Ты ведь не хотела бы передвигаться по свету особыми дорогами?

— А у Папаек есть тандем.

— Все тандемы и все трехколесные велосипеды подчиняются низшим силам земли. Им подчинены даже такие вещи, о которых никогда этого не скажешь, — например, лифт, что поднимает туристов на самый верх Эйфелевой башни. Впрочем, им повелевает ложная высшая сила. А вот лифтом отеля Крийон управляет самая настоящая.

— Значит, ни Папайки, ни я никогда не сможем распоряжаться этой самой высшей силой?

— Это очень трудно. Как-нибудь я попробую посадить тебя на скаковую лошадь…

— А я уже сидела на такой. Папаша возил меня в конюшни Шантильи, там у него кузен работает конюхом, так меня посадили на одну кобылу, ее звали Армидой. Но только ее не выводили из стойла. Значит, тогда это не была высшая сила?

— Ну отчего же, конечно, была, только она не двигалась. Люди скромные иногда находят ее, но в бездействии. Вспомни-ка, в тот день ты была храброй и послушной девочкой, не правда ли? Это означает, что ты приобщилась к жизни высших сил.

— Мадам, мы же его упустим! Гляньте-ка, он уходит! Когда вы еще встретитесь?!

— Через десять лет, ровно через десять лет, раньше мы друг друга не узнаем. Оставь, пусть его идет.

Но Люлю отнюдь не намерена была спускать подобные промахи. Она смутно понимала, что мужчина и женщина, когда они встречаются и узнают друг друга, не должны терять ни минуты. Десять лет радости, десять лет счастья — это много значит даже для такой малолетки, как она.

— Надо пойти за ним! Пошли за ним, Мадам!

Напрасно Нелли сопротивлялась, — девчонка уже пустилась бежать. Нельзя было отпускать ребенка одного в Сен-Жерменский лес, в чащу, где и впрямь водились низшие силы — ниже некуда. А Люлю тем временем звала во весь голос, и Реджинальд, оглянувшись, смотрел на догоняющую его девочку, думая, что потерял или забыл какой-нибудь пустяк. Он забыл Нелли. Он потерял Нелли. Он ускорил шаг; Люлю совсем запыхалась: хотя она и бежала со всех ног, расстояние между ними было слишком велико и она безнадежно отставала, вот уже и споткнулась несколько раз. Ей оставалось лишь одно средство — упасть и позвать на помощь. Что она и сделала, пока Реджинальд и Нелли подбегали, каждый со своей стороны, к распростертой на дороге девочке, которая теперь плакала уже непритворными слезами.

Реджинальд всмотрелся в девочку. Она напомнила ему маленькую португалочку; вот и эта тоже завладела им и больше не хочет отпускать.

— Что с тобой, дитя мое?

— Вы должны ее признать!

— Признать… кого?

— Она просто изменилась. Она больше не носит шляпу из гагары, но все равно это она!

— Кто «она»?

— Ну, она… которую вы ищете. Я его поймала, Мадам! Я его поймала!

Пленник странной девчонки взглянул на подходившую Нелли. Он взглянул на нее, но не увидел. Слепец! Неужто он и впрямь не узнает ее?! Люлю разразилась рыданиями.

— Да что с ней?

— Она хочет, чтобы вы меня узнали, — объяснила Нелли. — Эта глупышка придумала такую игру. Уж и не знаю, что она забрала себе в голову.

Он улыбнулся. Он всмотрелся в ее прелестное лицо. И вошел в игру.

— Ну о чем я только думал! — сказал он. — Конечно же, это вы.

— Она, она самая! — вскричала Люлю.

— Вы только послушайте эту малышку! Но вы совсем не переменились!

— Только глаза! — закричала опять Люлю. — И еще волосы…

— Сколько же времени мы не виделись?

— Десять лет! — объявила Люлю. — И кабы не я, так еще десять лет потеряли бы даром. Ох, Мадам, я помираю — хочу пить!

Реджинальд пригласил дам на чашку чая. После чаепития роскошный лимузин, дожидавшийся у павильона, повез их в Париж. Люлю потрясенно молчала. В автомобиле было полно цветов, куда ни глянь, кожа, бархат, кленовые панели, серебро и зеркала. Он был вполне достоин того, чтобы на его счет обманулись все высшие силы земли.

Легкость, с которой отдается женщина, может в равной мере свидетельствовать и о неопытности, и о доступности, и мужчина, не постаравшийся объяснить свою победу первой, а не второй причиной, должен быть уж очень неблагодарным. Став любовницей Реджинальда, Нелли целую неделю жила, буквально затаив дыхание: она ждала, с чего начнет ее новый друг. Одно из двух: либо Реджинальд попытается выяснить, кто она такая, и тогда нужно опередить его, либо не станет ни о чем расспрашивать, пустит дело на самотек, и тут опять-таки следует быть начеку. Главное Нелли сделала: с той птичьей прозорливостью, какая свойственна женщинам полусвета, она сразу сумела взять нужный тон и ни на йоту не скомпрометировать себя. Абсолютно ничего не рассказывала о себе, не носила драгоценностей, наводящих на подозрения о былых романах; даже среди шляпок и платьев безошибочно выбирала лишь те, что, невзирая на их красный или зеленый цвет, выглядели вполне нейтрально. Она приходила на каждое свидание, в ресторан или театр, дрожа от страха, что ей придется открыть Реджинальду все свое прошлое — любовные похождения, небогатую жизнь, вульгарную родню; так она поступила когда-то с Гастоном, который уже со второй недели знал наизусть всех кузенов, всех любовников Нелли. Но теперь какая-то тайная жгучая боязнь замыкала ей уста, не веля выдавать ни своих близких, ни места рождения, ни привычек, ни недостатков и пороков. Она упоминала только те города, где бывала еще в невинном возрасте, говорила лишь о тех собаках, которых сама не знала и не держала у себя; она избегала хвалить любимые концерты и любимых музыкантов, предчувствуя, что они-то первые и разоблачат ее; она старалась не повторять слова своих друзей, скрывая их, как, впрочем, и самих друзей. И ее усилия приносили желанные плоды. Реджинальд не задавал никаких вопросов. Реджинальд явно, хотя и неосознанно, стремился иметь при себе совершенно новое существо, не отягощенное никаким прошлым.

Нелли сделалась осторожной вдвойне. В разговоре она никогда не касалась своей родни, загородных прогулок, школьных лет. Она как бы поместила себя в вакуум, начисто освобожденный от прежнего существования, от прежних привычек, от прежних увлечений и путешествий, от игр и печалей, от всего пережитого; ничего этого не осталось, кругом пустыня! Что уж говорить о былой непорочности, которую она вновь обрела в объятиях Реджинальда! Раз и навсегда она отказалась прибегать к прошлому опыту, надежно похоронила почти все свои воспоминания. Временами она чувствовала себя такой нагой и незащищенной, такой обобранной, что ей хотелось заплакать над собой.

Следует воздать должное Реджинальду: он и не пытался расставлять ей ловушки. Неужели он так хорошо знал всю женскую половину рода человеческого, что предпочел вознести Нелли на пьедестал с помощью молчания и неведения? Или, напротив, ему не хотелось нарушать очарования их встреч, и он сознательно уважал — а она платила ему взаимностью — ее инкогнито? Ибо Нелли приходилось уважать его сдержанность. Обычно разговорчивая, ревнивая, любопытная, она должна была молчать перед этим человеком, которого начинала любить так, как никого еще в жизни не любила, — молчать и не говорить с ним ни о чем, а, главное, о других женщинах.

Нелли пришлось долго осваивать искусство этих полных умолчаний встреч, где ни она, ни он не задавали иных вопросов, кроме самых невинных: о здоровье или об их любви, об отдыхе или о сне. Вероятно, зимой она бы такого не вынесла. Но стояло лето. И жара, подавляющая всех и вся, обессиливала самых болтливых; даже ветер не мог исторгнуть жалобы у деревьев, стонов — у крыш. Оно и к лучшему: насколько приятнее было лежать молча среди всей этой немотствующей безвестности. И пусть на дерево под их окном летели плевки с балконов и птичий помет с крыш, сыпались очески волос и пыль с выбиваемых ковров; от этого оно не становилось говорливее. А все-таки интересно было бы узнать, где это Реджинальд научился таким восхитительным, таким безупречным объятиям, кто его надоумил носить женщин на руках? Он проделывал это столь умело, словно его основная профессия состояла именно в поднимании с дивана грузов длиною от полутора метров до метра семидесяти, весом от полуста до шестидесяти пяти килограммов и в переносе их на кровать. Он никогда не допускал ни малейшего промаха. Ладонь, локоть, — плечо — все оказывалось в нужный момент на нужном месте. Трудно предположить, что до встречи с Нелли он тренировался исключительно на манекенах. Наверняка первый перенесенный на кровать манекен был живым (какая-нибудь мерзкая баба!), а там последовал и второй, и третий. Но, видимо, ни один из них не оказался чересчур тяжелым, ни один не противился, настолько безмятежно смотрел Реджинальд, беря ее на руки. Как бы это исхитриться узнать имена вышеупомянутых великолепных и безупречных особ!

Да, сомневаться не приходилось: ее жизнь состояла из двух половин — той, что требовалось утаить от Реджинальда, и той, что не могла оскорбить их любви. Ведь не думает же Реджинальд, что у нее вовсе не было детства, первых радостей, первой влюбленности. И Нелли выудила из своей жизни привлекательной, но легкомысленной женщины все, к чему невозможно придраться, например, экскурсии в компании посторонних приличных людей — совершенно безобидный предмет для беседы, никаких подводных камней; города ее прошлого выглядели в этих рассказах светлыми, сияющими: Аннеси, где она провела в одиночестве весну; девственно-чистое озеро, ах, какое приволье, какой покой, а лебеди! а гребцы!.. Амьен, где она попала на первое причастие, и где собор тоже отражался в зеркале вод… Повсюду, где прошлое Нелли было скомпрометировано сомнительными связями, каким-то чудом вдруг возникали предметы, существа, пристрастия, имевшие отношение только к ней одной и ничем не вызывавшие подозрений. Да и дома у нее водились кое-какие картины и книги, не носившие отпечатков мужской руки — главного предмета полицейского сыска; некоторые из книг она прочла по собственному почину, а не по совету друзей, — далеко не изысканные произведения, но она любила их именно за то, что узнала сама, без посредника, и цитировала их Реджинальду, который посмеивался над ее вкусами. Реджинальд нередко спрашивал о Люлю, — значит, и здесь также следовало произвести «работы по расчистке». Люлю перестала быть дочерью уборщицы, которую порекомендовала уборщица Гастона, которую, в свою очередь, привела к Гастону кухарка некоего Эрве, связанного с Нелли весьма неясными отношениями. Тут требовались срочные меры. Когда Реджинальд уезжал из Парижа, Нелли гуляла — всякий раз новым маршрутом; однажды она дошла до Бельвиля, поболтала с жителями Бельвиля, добралась до Пре-Сен-Жерве. Отчего бы детству малышки Люлю не пройти здесь, между этим тихим предместьем и холмами, с которых виден весь город? Все тамошние памятники подсказывали ей канву иной, новой жизни, протекавшей рядом с великими людьми, такими как Ришар Ленуар или Бланки[3], с событиями типа Коммуны, расстрела коммунаров или пожара Тюильри[4], надоевшего ей хуже горькой редьки во время бесчисленных посещений в обществе очередного кавалера Выставки декоративно-прикладного искусства.

Нелли готовилась не напрасно. Однажды Реджинальд заговорил. Но сказал он вовсе не то, что ей хотелось бы услышать, например: «До нас с тобой не было никого. До нас с тобой мы не существовали». Нет, он отнюдь не облегчил ей задачу. В один прекрасный день, сидя рядом с Нелли в кресле и словно забыв о том, что доселе краткие их свидания посвящались единственно любви, он принялся рассказывать ей свою жизнь. Комната тонула в полумраке. Слова Реджинальда звучали не признанием, они звучали исповедью. Но исповедью в таком ироническом тоне, с такими усмешками и подтруниванием над самим собой, какие не допускаются в исповедальнях. Он рассказал ей все о родном городе, о матери, о сестре. Нелли смущенно слушала, временами задавая вопросы о Невере, на которые прекрасно могла бы ответить сама, поскольку когда-то ездила туда на экскурсию с Гастоном. Она высоко оценила дар Реджинальда, его искренний порыв раскрыть перед нею всего себя, но как ей хотелось, чтобы он наконец замолчал! Она дрожала. Внезапный тоскливый страх оледенил ей душу. Она вдруг поняла, что исключена из круга тех счастливцев, кто может в один прекрасный день взять за руку любимого человека и поведать ему без утайки всю свою жизнь, словно чистую песнь, словно священный псалом; кто может выбрать в своей жизни любой день и, не унижаясь до лжи, свободно и смело восславить его яркими, возвышенными словами.

Именно это и делал Реджинальд: он славил, он пел. Пел, как пели, судя по легендам, аэды или жонглеры — знатоки героических эпосов[5] — без музыки, но сколь искренне и безыскусно! То был героический эпос Реджинальда; именно так воспринимала его Нелли в данную минуту: вот он расстается с матерью и уходит на войну, вот он открыл для себя Бриана[6], вот он завел пса по имени Пус, который вытащил его, тонущего, из воды. Да и штык, с которым он ходил в атаку, мог бы тоже носить имя. Его лошадь… Его ординарец… Все. Теперь он молчал. Но чувствовалось, что он мог бы точно так же завести следующую песнь или предыдущую, песнь о своей учебе в лицее, песнь о своем путешествии в Китай, песнь о Вильсоне, когда он единственный в Версале решился спросить у Вильсона, поддерживает ли его американский Сенат[7].

Так в чем же заключена цель жизни? Неужто в стремлении сделать ее такой, чтобы ее можно было поведать, спеть? Но тогда как же ничтожно число людей, сумевших с младых ногтей проникнуться духом, жаждою героизма, которые раз и навсегда наставили бы их на путь истинный! Вот рецепт, по которому родители героя должны воспитывать своих внуков — детей героя, но которым мать Нелли несомненно пренебрегла; для нее воспитание дочери свелось к одному настоятельному требованию — носить перчатки. А юные герои могут бороться с жизнью и голыми руками… Да, грустно, но факт: трубные звуки героических легенд вошли в жизнь Нелли только с появлением Реджинальда. Она же могла рассказать Реджинальду лишь одно: часы, проведенные с ним, и ничего более. Не песнь — один коротенький куплет.

И все-таки было, вероятно, подходящее средство: попытаться сотворить из своей жизни — предшествующей жизни, до встречи с Реджинальдом — такую песнь, которую не стыдно было бы спеть ему. Придать этому лоскутно-пестрому и беспорядочному существованию единый смысл, единую окраску. Могла ли она отыскать в нем хоть крупицу, хоть капельку чего-нибудь легендарного, благородного? Что приносили ей воспоминания о прошлом? Увы, гордиться было нечем. Ссоры с братьями, которые впоследствии также не стали героями, — всего лишь маклерами по купле-продаже шелка. Сделайся они мучениками или апостолами, эти детские драки еще представляли бы какой-то интерес. Единственный поэт, посвятивший ей стихи, написал их в тот день, когда ей предстояло подняться спозаранку на экскурсию, а она заявила, что не встанет и проспит целую неделю подряд:

Нелли не была специально предрасположена ни к святости, ни к греху. Значит, не следовало искать себе прототип среди женщин, с которых ваяют статуи или пишут бессмертные романы. Она открывала альбом со своими фотографиями. Все они были здесь — и первые, младенческие, и та, на маскараде, где она вырядилась в костюм тореадора по Гойе, и та, где она, во время вечеринки у вице-председателя Сената, изображала невесту на инсценированной свадьбе. Нелли внимательно разглядывала их — себя — начиная с голенькой малышки, простодушно кажущей выпяченный животик и толстенькие ножки, и кончая нынешней молодой женщиной, лицемерно скрывающей тело под платьями. Она рассматривала их, но никак не могла придумать героическую эпопею, коей эти снимки послужили бы иллюстрациями. Прежде всего, она ясно понимала, что большинство образов — фальшивы; вот она на яхте, вот на лошади, вот в горах, но притом моряк, ковбой или альпинист из нее такой же, как тореадор Гойи или невеста. Повсюду на этих фотографиях она была лишь ряженой. Повсюду, где бы ее ни запечатлели — у стен Буржского собора, на месте сожжения Жанны д’Арк или возле самой высокой плотины в мире, — она, вопреки окружению, выглядела существом, ничего общего не имеющим с подлинной красотой, благочестием и электричеством. Какой же нужен был гениальный поэт, чтобы придать этим образам высший смысл! А самое ужасное состояло в том, что и слепому было видно: это не предисловие, не пролог, эта женщина уже немало прошла по жизненному пути, по жизни без песни… Нет, о нет, так дальше невозможно!

Однажды ей пришла мысль: если Реджинальд любит ее, то он должен, просто обязан сам услышать, когда Нелли находится рядом с ним, песнь ее жизни. Ибо теперь она ясно понимала, что все люди в мире делятся на тех, кто поет о своей жизни, и на других — кому петь не дано. Она убеждалась в этом, глядя на своих друзей, как самых заурядных, так и наиболее одаренных или счастливых: в одних эта песнь звучала, и все в ней было правдиво, мощно, чувственно; другие жили перепевами чужого, и их юность, их приключения, их путешествия, даже их дети были всего лишь отдельными куплетами, украденными из других песен и неуклюже, кое-как собранными вместе. Доказательств тому находилось больше, чем она ожидала. Даже у Люлю имелась своя песенка, которая становилась совсем отчетливо слышна, когда она принималась выпевать ее тоненьким, прозрачным голоском; например, если мать, отхлестав ее домашним шлепанцем, потом в знак примирения дарила ей монетку:

Среди маляров-итальянцев, работавших в доме, был один со своей, настоящей песней. Подыскивая нужный колер, он набрасывал вокруг двери десятки цветных пятен-образцов и каждодневно добавлял к ним все новые и новые. Иногда он являлся на работу пьяненьким и утверждал, будто воробьи говорят с ним на своем языке… «Ты рогоносец, — щебетали они, — ты рогоносец…» И какого черта они лезут в его личную жизнь, делать им, что ли, нечего? Он переспрашивал их. Но они упрямо твердили свое: «Ты рогоносец…» И напрасно он пытался разобраться, отчего этих пичуг так интересует супружеская измена, — хоть убей, правды не доищешься. Ладно, предположим, такой-то и такой-то — рогоносец, но какое до этого дело птицам, хоть воробьям, хоть страусам, будь они неладны?! «Ты рогач, ты рогач!» — трещали воробьи, увязавшиеся за ним на улицу Месье-ле-Пренс, где он покупал краски. «Когда я был мальчишкой, воробьи в такие дела не совались… Сами-то они тоже, небось, рога носят. Кукушка, к примеру, это вам кто — птица или лошадь?» Впрочем, Эусебия его не обманывает, это он точно знает. Однажды, правда, он застал ее с помощником мясника, они заперлись в комнате вдвоем. Тогда он пересказал ей воробьиные речи. «Ну что ты болтаешь! — возразила его супруга. — Глянь, как он с тобой мило обошелся. Если бы ты и впрямь застал его за этим делом, то он бы уж тебе кровь пустил, будь спокоен; таким бешеным бугаям человека пырнуть — плевое дело». И верно, помощник мясника поздоровался с ним за руку — вежливо эдак, ничего не скажешь! — а потом стал надевать свой фартук, снятый по причине жары. Вы не поверите, до чего же тяжел бывает обыкновенный холщовый фартук… «А вообще, будь я воробьем, я бы уж точно не стал садиться на окна лачуг да подглядывать за бедняками. Ничего там красивого не увидишь. Ну, моются, ну, зубы чистят, вот и все дела. Будь я воробьем, я бы уж исхитрился подсмотреть, как наставляют рога богачам…» — «Может, ты и не рогат, — верещали воробьи, — зато уж точно глуп!» Ну, тогда он стал швырять в них камнями и они разлетелись. Глуп-то он глуп, но разогнать этих болтунов у него ума хватило.

Нелли выслушивала парня с грустной улыбкой. Все речи, все поступки простодушного маляра были отмечены неподдельной искренностью, своим «стилем» — так же, как деяния Реджинальда. Ни интеллектуальный уровень, ни разнообразие жизненных коллизий не играли никакой роли в этом разделении человечества на два лагеря — подлинный и фальшивый, и вот в настоящий-то ей, Нелли, вход был заказан. Хотя там, вполне вероятно, обретался даже смазливый помощник мясника с его незамысловатой песенкой, который бережно, стараясь не помять, расстилал на кресле рядом с кроватью свой забрызганный кровью фартук.

И у всех божьих созданий, лишенных дара речи — животных, деревьев, — тоже была своя песнь. Ее кот, даже не мяукая, одними повадками, одной только позой являл собою собственную песнь. Также и кедр в Зоологическом саду, куда она водила Люлю в надежде повстречать там Эусебию. К тому времени она уже знала, что Эусебия боязлива и потоку посещает лишь те места, где двери запираются на ключ. И все хищники в зверинце — тигры, львы, даже кондоры — воплощали в себе собственную песнь. Гиена, к примеру, — жуткая песнь смерти. Разглядывая всех этих зверей, полосатых и одноцветных, лохматых и скользких, Нелли силилась понять, что общего у них с Реджинальдом и чем она сама отличается от них. Вот в чем, например, разница между нею и тигрицей? Уж, конечно, не в том, что у тигрицы полосатая морда, а у Нелли лицо гладкокожее; скорее уж в том, что Нелли заботливо помечает полученные письма и, невзирая на Гастона, упрямо хранит их все: связку с пометкой «Жером» — под пижамами, с пометкой «Чарли» — среди ночных сорочек, тоненькую еще стопочку от Реджинальда — в коробке с носовыми платками. А чем она отличается, скажем, от тапира? Уж, конечно, не длинным гибким носом, которым он, тапир, в отличие от Нелли, умеет добывать муравьев; скорее уж разница заключается в счетах, по которым она аккуратнейше платит каждую неделю, и в ежемесячных посещениях банка.

В Зоологическом саду водились еще и воробьи; они летали следом за — нею, но помалкивали, и она чувствовала, что им внушает почтение ее маниакальная чистоплотность. Люлю — та прекрасно с ними ладила, она ведь и сама была грязнуля хуже некуда, и когда подходило время мытья, то хоть бери ее да кидай в ванну как есть, в одежде, иначе девчонка тут же вырвется и удерет в угольный подвал.

Однажды Реджинальд все-таки заговорил о ней, и Нелли поняла: сейчас все рухнет.

— …Далее, я не скажу, что ты и есть истина; нет, ты — некая неведомая истина. Я ничего не знаю о тебе. И я ни о чем не спрашиваю; мне кажется, я и так все угадываю.

Что же он угадывает в ней — он, проникший в секретнейшие замыслы Вениселоса[8] и в темную тайну будущего народов?

— Ну хочешь, поговорим о каком-нибудь сокровенном событии в твоей жизни? О помолвке, например?

О помолвке! Вот уж о чем она ни разу не подумала, так это о своей помолвке!

— Представь, как меня должна была мучить мысль о твоей помолвке, о том драгоценном даре, что ты принесла другому на заре юности; но ведь это случилось так давно, не правда ли?

— О да. Мне было шестнадцать лет. Значит, восемь лет назад.

Что это с ней, зачем она участвует в этой нелепой комедии, зачем вдруг позволила двум Нелли — настоящей и фальшивой — разъединиться на самом деле, стать двумя совсем разными женщинами? Реджинальд уже взрослый, достаточно взрослый для того, чтобы самому создать свою Нелли.

— Но я не знаю, почему ты согласилась на этот брак. Мне кажется, ты не любила его и уже понимала, что не любишь.

— Ах, нет, я его не любила.

Вот это была чистая правда. «Он» никогда и не существовал. Но она все равно не любила его. Странно: она верила в то, что не любила его, гораздо больше, чем в то, что он никогда не существовал.

— И, мне кажется, ты не была счастлива в его объятиях.

— Ах, нет, я не была счастлива.

Почему, почему она отвечала на вопросы, которые ей не задавали? И почему даже лицо ее при этом потемнело и опечалилось? Да оттого, что ей предлагалась некая отправная истина, с которой трудно было согласиться, а именно: тот факт, что «он» не существовал. Зато, приняв эту истину раз и навсегда, она тут же попадала в область абсолютных истин, с которыми управлялась куда легче. Этот никогда не существовавший жених… она и впрямь не выносила его, ей противно было прикосновение его руки, ее приводили в ярость расцветки его галстуков, и в день свадьбы — той самой свадьбы, которой никогда не было, — едва этот болван — никогда не существовавший — подошел к ней (о, до чего же все становилось похоже на правду, стоило ей подумать о Реджинальде!), как она оттолкнула его, потом обругала, потом плюнула в лицо, и, хотя он пускался на всяческие хитрости, ему все-таки потребовались две недели… ты слышишь, Реджинальд? О, Реджинальд, знаешь ли ты, чего это стоит — целых две недели сопротивляться мужу, с которым живешь под одной крышей?! А потом, однажды вечером… о Боже, какой ужас!

— Какой ужас! — услышала Нелли собственный голос. — Какой ужас!

— Ты думала о своем браке? Дорогая моя, любовь моя! Но если бы на месте твоего мужа оказался другой, ты, возможно, полюбила бы его и сейчас не была здесь, со мной. Твой муж намного старше тебя?

Пусть Реджинальд не разгадал жизни подлинной Нелли, зато как верно, как безошибочно проницал он все, что касалось другой, поддельной, той, что он сжимал в объятиях, — а, впрочем, тоже настоящей.

— Да, гораздо старше.

— Это, верно, твои родители заставили тебя?

Ну, конечно, ее мать… она-то и заставила.

— И, разумеется, он носит известное имя… Знатная особа, не так ли?

— Мне это безразлично.

— У него есть дом, замок?

— Да. Но мне и это было безразлично.

— В Венеции? Или в Триесте?

Неужели он намекает на Италию?

— Да, там…

— Он по-прежнему живет у себя?

— Мы больше не переписываемся.

Вот так-то и началась песнь Нелли. Фальшивая песнь. Но все-таки песнь. Этот беглый набросок, сделанный с нее Реджинальдом, слегка обеспокоил ее, но, по сути дела, облегчил задуманную игру. И любовь. Теперь Нелли не приходилось воплощать в себе перед Реджинальдом всех женщин разом — невинную простушку и развратницу, замужнюю и разведенную, словом, тех, у кого она, желая нравиться этому упрямцу Реджинальду, который по-прежнему не задавал ей никаких конкретных вопросов, вынужденно заимствовала нужные качества, нужные добродетели. Этот неудачный брак, эта грустная помолвка, этот дворец, затерявшийся где-то между Венецией и Триестом (у нее был друг-итальянец, старый князь Боргезе; она попросит его описать ей какое-нибудь палаццо и назвать несколько громких имен), — все это избавило ее от необходимости выдумывать себе биографию и очертило границы поставленной задачи — задачи женщины, которая любит и стремится ублаготворить того, кого любит. Невыносимое молчание Реджинальда по поводу ее предыдущего сексуального опыта — о, как оно терзало Нелли, какое чувство вины и унижения внушало ей всякий раз, как они проводили вместе ночь! — наконец-то с этим покончено! По крайней мере, теперь он принимал то, с чем раньше не желал смиряться, что прежде упорно игнорировал: факт, что до него она принадлежала другому… «Другим, — нашептывала подлинная Нелли, — пятерым или шестерым, и все, как один, милые, добрые, щедрые люди». — «Одному, — возражала ее фальшивая сестра, — только одному, но грубому, мерзкому скоту».

Что ж, в конце концов, не все ли едино?!

Несчастье обнаружилось в тот вечер, когда она, лежа у себя дома в постели, приготовилась услышать наконец свою песнь и… ощутила еще более безнадежную пустоту. Ничто в ней не звучало, не пело — ни плоть, ни душа; все было до ужаса немо.

Зазвучало лишь то, чему от природы положено звучать. Ее голос. Да и тот оказался способен на один лишь громкий стон.

А на следующее утро Нелли разбудил не этот стон, но голос, который снова вверг ее в полную забот и хлопот реальную жизнь; он говорил:

— Вся эта необыкновенная предупредительность по отношению к Реджинальду — разве она идет от сердца, разве она естественна? Тебе-то хорошо известно, что ее породил ультиматум твоей матери.

Мне заметят; а не слишком ли много голосов в этом повествовании? Но истина состоит в том, что все мы слышим великое множество голосов. Когда я, например, читаю роман, смотрю трагедию, что я делаю, как не слушаю один из голосов персонажа, который становится понятным лишь в общем их хоре? Ибо и в роли Федры есть свой, второй голос, и в роли Полиэвкта — тоже, а если хорошенько вслушаться, то, возможно, отыщется и третий. Уберите эти обертоны, и из персонажей тут же уйдет все человеческое, останется голая литературщина… Да и у самой Нелли имелось немало других голосов кроме двух, уже знакомых читателю, — голоса воображения и голоса лжи. Помимо них, существовал еще голос, который звучал довольно редко, но всегда грубо вмешивался именно в тот момент, когда она поддавалась самообольщению, и без всяких церемоний восстанавливал истину. Злобный голос, непонятно для чего говоривший, — то ли для блага Нелли, то ли из некого мстительного злорадства; вдобавок, он не боялся звучать громко, по-хозяйски, не ограничиваясь внутренним шепотом. Нелли и сама позволяла этому голосу говорить вовсю, когда возвращалась домой после свидания с Реджинальдом, исполненная гордости за него, за их любовь. «А украшения, что он подарил тебе сегодня, — до чего ж крупные камни!» Голос даже позволял себе рассуждать об одной весьма оригинальной драгоценной безделушке, которую Нелли окрестила «квадратным бриллиантом» — действительно крупным алмазом стоимостью не меньше ста тысяч. «Ну что, еще не заполучила свой квадратный бриллиант?» Нелли ловила себя на том, что произносит это вслух, и краснела. Если она присутствовала на свадьбе или похоронах (заставлять ее не приходилось, ибо она строго соблюдала формальности и взяла себе за правило горевать о ближних, радоваться за них — всех, кто достоин сочувствия или радости), то служка в церкви, не будь он глух, мог бы расслышать ее слова о покойнике: «Неужели он и в могиле будет таким же грязнулей, как в жизни?» — или о невесте: «Только таким идиоткам и достаются квадратные бриллианты». Вот каким был голос, объявивший ей нынче утром, что ее предупредительное отношение к Реджинальду происходит от ультиматума ее матери.

И он не ошибался. Документ, который Нелли и ее братья окрестили ультиматумом их матери, был найден ими в сейфе отца, открытом после его смерти. Жуткий документ, — братья только посмеялись над ним, зато Нелли он на всю жизнь внушил предупредительную осторожность в отношениях с человечеством и его отдельными представителями, как богатыми, так и бедными. После разрыва, непереносимого для отца, который обожал мать и не мог постичь причины этой катастрофы, ибо ни в чем не провинился перед нею, — да и она сама никогда не изменяла ему! — он наконец добился от жены ультиматума. Она разрешила ему вернуться домой, но поставила тридцать одно условие, записанные в виде параграфов протокола о соглашении.

Впрочем, какие там условия! — это был тридцать один безжалостный приказ, строго регламентирующий дальнейшую их совместную жизнь:

— Завязывая галстук перед моим трюмо, не дергать кадыком и не бурчать себе под нос что-то нечленораздельное.

— Сидя за столом, не совать руку в карман и не вытаскивать оттуда старые зубочистки и хлебные крошки.

— Проходя мимо Трокадеро, никогда не говорить: «А все-таки у него есть свой стиль!»

— Ни в коем случае не выставлять напоказ корявый ноготь среднего пальца; его безобразие действует мне на нервы.

— Не носить больше туфель с чиненными подметками, в которых ты каждый раз ухитряешься поскользнуться на лестничной площадке.

— Никогда не рассказывать в моем присутствии анекдот об охрипшем господине, которого впустила в приемную жена врача.

— Принимая ванну, ни при каких обстоятельствах не петь.

— Решив провести ночь в моей спальне, не спрашивать: «Дорогая, хочешь, поспим сегодня вместе?» Тебе прекрасно известно, что я этого не хочу, и вынуждена терпеть твое общество лишь в силу брачного обета. Так что, по крайней мере, действуй молча.

— В этих случаях не сметь класть в верхний карман платочек того же цвета, что и пижама.

— Убрать из подписи идиотскую виньетку, которой ты ее украшаешь.

— Не сметь заставлять меня восхищаться твоим псом; запретить ему подлизываться ко мне.

— Вполовину сократить время чистки зубов и убрать из ванной свою пенящуюся зубную пасту. При одной мысли о том, что ты находишься рядом со мной в доме с полным ртом белой пены, меня тошнит.

— Не произносить больше никаких латинских слов и изречений. Никогда не говорить «Chi lo sa?!»[9] — единственную известную тебе итальянскую фразу.

— Никогда не называть кубическую живопись кубистической и вообще никогда больше не рассуждать о живописи.

И так далее. Не удивительно, что мать набрала всего тридцать один пункт: из ненависти к мужу она свела число визуальных и духовных контактов с ним к тридцати одному и не более.

И, представьте себе, отец согласился. Нелли хорошо помнила смиренное возвращение существа, от которого, как ей почудилось, осталась одна пустая оболочка; и верно, — ведь из него вычистили тридцать одну манию. Теперь отец уже не рассказывал анекдот об охрипшем господине, а когда однажды за столом маленькая Нелли потребовала эту историю, он покраснел, как рак. Зубы он чистил украдкой, в основном, когда матери не было дома. Как-то он повел Нелли в аквариум на Трокадеро и сказал ей, глядя на здание: «Гляди, дочка, раньше оно было такое безобразное, а теперь приобрело свой стиль». Бедняга-отец, какой стиль он сам приобрел по вине этого ультиматума! У нее до сих пор хранился небесно-голубой платочек, который он подарил ей однажды вечером, зайдя поцеловать на ночь; тогда она долго отказывалась от платка, потому что отец был в небесно-голубой пижаме. Отец смолчал, он просто сунул платочек к ней под подушку, потом поцеловал ее и направился в спальню матери — на цыпочках, трепеща от робости и все так же молча…

«Вот они каковы — те, что дарят вам квадратные бриллианты!» — заключал злорадный голос. Отец и впрямь подарил жене квадратный бриллиант на день рождения. Когда та увидела футляр, раскрыла его и спросила, что это такое, он машинально протянул свое любимое «Chi lo sa?!» и тут же захлебнулся судорожным кашлем, от которого заходил вверх-вниз его торчащий кадык…

И вот какова была женщина, вышедшая некогда замуж за скромного депутатика с бородкой и грязными ногтями; от него дурно пахло, он носил цветные брюки и черные пиджаки, но в ту пору она обожала его, хотя он каждый день рассказывал ей анекдот про скромниц из Марси, в сравнении с которым история охрипшего господина звучала прямо-таки скандинавской сагой.

Нелли было семнадцать лет, когда семья отперла сейф отца в поисках его последней воли и распоряжений о похоронах; она же первая и прочла знаменитый ультиматум. Некоторые пункты были подчеркнуты красным и рядом стоял вопросительный знак: эти условия он или не понял или счел слишком несправедливыми, например, приказ о корявом ногте среднего пальца, о торчащих из ушей волосках, о собаке, а также запрещение пользоваться русским одеколоном (лучше уж просто йодоформ!) и замена его на обыкновенную туалетную воду… В открытую дверь кабинета Нелли видела отца, смирно лежащего на своем диване, с руками сложенными на груди; некрасивый корявый ноготь, на котором плясали отблески свечей, действительно бросался в глаза. Но в остальном он достиг наконец того состояния, когда мог нравиться матери. Недвижно застывший кадык. Никаких старых зубочисток и крошек. Едва заметный запах фенола. Сомкнутый рот, который никогда уже не произнесет: «Если хочешь, дорогая…» Никакого платочка в верхнем кармане. Вот почему жена и поцеловала его. Она простерла свое великодушие до того, что не выгнала собаку, скулившую в соседней комнате и так обожавшую хозяина со всеми его запрещенными жестами. Наверное, именно в тот день Нелли и начала формироваться как сознательная личность.

Впрочем, осознание происшедшего научило ее только одному, но крайне важному правилу: ни при каких обстоятельствах не вступать в конфликт с человечеством. Сначала, желая отомстить за отца, она начала пристально следить за матерью. Глаз у нее был острый и критический, это она унаследовала от той же матери. В течение двух недель она записывала за ней все мелкие странности, все недостатки и в результате составила новый перечень запретов, которые собиралась напечатать на машинке и без подписи, анонимно послать матери. Но вскоре она потеряла интерес к этой затее. Со временем материнские изъяны обернулись для Нелли единственным оправданием любви к ней. Ее страсть к кружевам (не спать больше на кружевных наволочках!), к полосканию для рта «Вальская вода» (не пользоваться больше «Вальской водой»!), к глазным каплям, которые та изводила целыми бутылями — якобы от конъюнктивита, а на самом деле для расширения зрачков, — все это призвано было служить материалом именно для тех воспоминаний, которые, в случае смерти матери, сильнее прочих тронули бы сердце Нелли.

И она порвала свой меморандум… Но для себя твердо решила не подавать окружающим ни малейшего повода к симпатиям или антипатиям. Ни одна деталь туалета Нелли не позволяла людям возненавидеть или слишком пылко полюбить ее, ни одна не допускала фамильярности. Она выработала такую манеру краситься, сморкаться, чихать, носить чулки, говорить и писать, — словом, оделась в такую нейтральную оболочку, которая ни в коей мере не удивляла и не раздражала кого бы то ни было. Она изменила свой слишком крупный, «школьный» почерк, чтобы не вызывать снисходительной усмешки почтальона или читателей ее писем. И так она усовершенствовала все без исключения «чешуйки» своей многослойной оболочки… Она была неуязвима всегда и во всем. Даже со смытым макияжем, даже в чулках с подвязками… Даже совсем обнаженная. Ее ногти, ее волосы отличались некоей усредненной безупречностью, которая гасила всякий интерес, всякую привязанность к их обладательнице. И мало-помалу Нелли достигла во всех своих жестах, во всех поступках безукоризненной, почти идеальной четкости и чистоты. Франсуа Гренаден, очаровательный, изысканный поэт, упорно добивавшийся дружбы с Нелли, как-то сказал ей, что она — «классическая» женщина. И он был прав. Она действительно поднялась до классической высоты во всем — в манере мыть руки, чистить зубы (особенно зубы!), брать ванну, есть, резать апельсины, скрывать от посторонних взглядов пот, слюну, усталость, садиться так, чтобы не помять платье, ходить так, чтобы не рвать чулки. Она даже вернулась к навязанной матерью привычке везде и всюду носить перчатки, наконец-то разгадав подоплеку этой приверженности: матери требовались перчатки, чтобы не прикасаться руками к мужу. Ей, Нелли, они позволяли не прикасаться ко всем прочим людям на свете.

— Когда ты оголяешь руки, это значит, им есть чем заняться, — говорил громко, не стесняясь, ее устами тот самый голос. И добавлял: «Посмотрим, останешься ли ты в перчатках, когда получишь свой квадратный бриллиант!»

Это было не совсем справедливо. Истина состояла в том, что Нелли подошла к тому неизбежному в жизни любого мужчины и любой женщины моменту, который делает эту жизнь либо оправданной, либо пропащей.

Такой миг может наступить и в ранней юности и в поздней старости; можно назвать его родом благодати, но благодати, которая осеняет человека не в будущей жизни, а в нынешней, в нашем низменном мире. Шестилетний ребенок удостаивается ее в один прекрасный день, закрыв глаза под нежным поцелуем, сев на ослика или войдя во дворец. До сих пор такая благодать никогда еще не осеняла Нелли. Ни одно вмешательство извне, ни одна книга или мелодия не привели ее к тому священному потрясению, к той истинной утрате девственности в этом мире, после которой всякий смертный неизбежно покидает ряды своих еще непорочных собратьев, дабы очутиться, волею высших сил, в длинной череде посвященных, следом за Моцартом, Манон Леско, Нероном или Готье-Вилларом. Нелли смутно чувствовала это. Она чувствовала, что в подобную минуту полагается что-то делать, ощущать. И предвестие этого мига касалось души Нелли там, откуда он действительно приходит чаще всего, — в глазах ее любовника, в звезде за облачной вуалью, на зеленом бельведере; но, будучи натурой эгоистической и не зная, что подарит ей этот миг — радость или несчастье, она осмеливалась вступать в сие заповедное царство лишь в сопровождении Реджинальда. Без него не было больше ни музыки, ни лодочных катаний при луне, ни органных концертов в соборах. Он единственный мог защитить ее от самого себя. Нелли пристально вглядывалась в него, и это лицо — такое опасное, когда он находился далеко, — становилось по-детски беззащитным. Да, ей оставалось только одно средство не сближаться с Реджинальдом по-настоящему: всегда держать его при себе.

Именно тогда Нелли поняла, что теперь имеет право отдаваться вся, целиком, ибо она достигла истинной зрелости, которая видна не только в одежде или в отдельно взятых прелестях, какими были, скажем, ее волосы или ноги. Теперь она являла собою, по выражению кутюрье, единый завершенный ансамбль. Это, впрочем, всем бросалось в глаза. Друзья Нелли удивлялись — не тому, что не узнают ее, а тому, что слишком хорошо распознают нежданно возникшую подлинную Нелли в заурядно-хорошенькой особе, какую всегда видели перед собой. «Что с тобой творится? — спрашивала ее мать. — Ты прямо расцвела!» И Нелли вдруг улавливала в глазах матери искру той непримиримой жестокости, что некогда подсказала ей тридцать один пункт ультиматума. Но тщетно этот взгляд обшаривал Нелли, — он ничего не обнаруживал. И если прежде Нелли требовалось общество мужчин, восхищавшихся отдельными ее достоинствами — глазами, пальцами, зубами, то отныне она предпочитала тех, кто мог оценить ее в целом, почему и пришлось сменить набор обожателей, расставшись с жиголо и заведя знакомство с людьми, способными любоваться «ансамблем», а именно, с генералами от кавалерии, с профессорами Медицинской академии, а также с детьми.

— Восхитительная фигурка! — отмечали кавалерийские генералы.

— Очаровательная особа! — констатировал профессор Гонсальве.

— Ой, до чего ж вы стали красивая, мадам! — удивлялась Люлю.

Все свои туалеты Нелли также подбирала с целью, как ей казалось, вызывать восхищение; на самом же деле она подсознательно стремилась к бескорыстному одобрению. Теперь она чаще ходила пешком. Ибо ей хотелось, чтобы ее одобряли все — прохожие, официанты кафе, рабочие. И многие из них выказывали именно одобрение. «Красивая девушка!» — говорили они. «Хотел бы я иметь такую сестренку», — бросал служащий газовой компании уборщице. Иногда Нелли слегка жульничала: приходила на свидание с букетиком фиалок и сообщала Реджинальду, что какой-то молодой человек поспешно купил их у цветочницы и бросил ей в окно такси, пока оно стояло у светофора. Это была неправда, это была ложь, но ложь невинная, призванная слить воедино всеобщее одобрение, так нужное ей, и ее самое. Она рассказывала Реджинальду историю из своей последней поездки в Испанию: когда она выходила из какой-то церкви, мальчишка на паперти закричал: «Эй, зовите живее падре, наша Мадонна сбежала!» Короче сказать, Нелли пыталась добиться от всех окружающих того, что прежде никогда ни у кого не попросила бы, но что теперь стало необходимо ей, как воздух, — согласия, гармонии, оправдания своей жизни.

Однажды ей позвонил Гренаден. Самым прекрасным днем его жизни, сказал он, будет тот, когда она навестит его вместе с Элен Гиз, которую он также имел удовольствие повстречать недавно в компании Нелли. И верно, в тот день Элен Гиз и Нелли выглядели четою богинь. Гренаден ждал их у себя в Министерстве труда, где служил вице-председателем кабинета министра. Перед встречей он выслал обеим дамам свою последнюю книгу, посвященную, правда, не женщинам, а морским котикам. Нелли предпочитала эту тему женской. Впрочем, если поэт способен столь талантливо описать какого-нибудь морского котика, изобразив его эдаким лукавым, пылким созданием и с неподдельной нежностью воспев его ласты и раздвоенный, почти рыбий хвост, то неужто его дарований не хватит на портрет Нелли, на те ложные ласты, что зовутся руками Нелли, на ложный хвост, что зовется ногами Нелли, на изящно-округлые морские раковины, называемые ее ушками?! Вот почему Нелли, в компании Элен Гиз (больше походившей на морского конька), отправилась к Гренадену, словно к идеальному фотографу.

Стоял зрелый солнечный июльский день, чье сияние проникло даже в тоскливо-долгие коридоры Министерства. И вот на авиньонский ковер приемной легко ступили воздушные ножки обеих богинь. Они взбежали по лестнице, такой же тяжко-монументальной, как и кариатиды на часах у подъезда, и пошли вперед под восхищенными взглядами атташе. Официозное здание загудело официозным одобрением двойному избытку юной красоты. Мундир швейцара, любопытные глазки шмыгающих мимо стенографисток, фуражка национального гвардейца — все это залитое солнцем мельтешение казалось истинно поэтическим прологом к предстоящему чествованию. Поднявшись на второй этаж, в апартаменты министра, богини на миг оказались одни и, не подозревая о том, что нарядная дверь в конце галереи, украшенная сверху парочкой сплетенных наяд во вкусе Людовика XVI, ведет всего-навсего в туалет, направили стопы именно туда; в этот момент дверь открылась. Дамы услышали шум спускаемой воды и успели заметить Франсуа Гренадена с полурасстегнутыми брюками, который широко распахнув дверь, тотчас с треском захлопнул ее. Они со смехом отыскали его кабинет и расположились ждать.

«Он занят, он у министра, — сообщил его коллега, — я пойду предупрежу».

Через минуту он вернулся.

— Гренадена нет у министра. Его сегодня уже не будет, — сказал он.

Дамы опять рассмеялись и рассказали чиновнику, где они видели Гренадена.

— Он не хочет показываться, — признался его товарищ. — Ему стыдно, что вы застали его в таком виде.

— О, уговорите его придти! Скажите, что мы его ждем.

Друг опять вышел; женщины, чуть подождав, последовали за ним.

— Ты здесь, Франсуа?

— Ну а где же ты хочешь, чтобы я был?! Где я достоин сидеть, как не здесь?!

— Но тебя ждут дамы.

— Передай им, что я больше никогда отсюда не выйду. О Боже, мечтать о них целый год и вот так позорно встретиться!..

— Но имеешь же ты право забежать на минутку в туалет!

— На минутку? На четверть часа! О Господи, как же я несчастен, как несчастен! Скажи им, что нам больше не суждено увидеться!

Друг подошел к дамам.

— Сейчас пришлю сюда швейцара, — шепнул он, — пусть скажет Гренадену, что его вызывает министр.

Явился швейцар, бравый малый, исполненный горячего желания помочь, но совершенно не способный лгать.

— Месье Гренаден, вас требует к себе министр.

— Скажите ему, где я нахожусь.

— Но, месье Гренаден, это срочно.

— О, министру сильно повезло, мой милый Улье, что у него имеются срочные дела. Я же теперь навечно стал никчемным бездельником, которому некуда торопиться.

— Вы шутите, месье Гренаден!

— Дорогой мой, я прекрасно знаю, что министр меня не вызывал. Вы просто решили выманить меня из моего убежища. Но мне здесь хорошо. До сих пор я не замечал, что на богинь можно смотреть и со спины, а это весьма интересное зрелище. Нет, я не выйду. Лучше уж я пролезу через слуховое окно в гараж, так оно будет остроумнее.

— Месье Гренаден, что же мне доложить этим дамам?

— Скажите, Улье: если бы дамы, которым вы поклонялись целый год, застали вас выходящим из туалета под шум воды в унитазе, вы смогли бы потом спокойно беседовать с ними?

— Ну, мне пришлось бы… ведь у меня служба такая, месье Франсуа.

— О, вы зовете меня Франсуа! — это очень мило с вашей стороны — звать меня по имени в данных обстоятельствах. А вас, кажется, зовут Эрнест, не так ли?

— Да, Эрнест.

— Так вот, мой добрый Эрнест, не трудитесь уговаривать меня. Скажите этим дамам, что я… у министра.

— Но они не хотят этому верить, месье Франсуа.

— Эрнест (ах, как утешительно звать вас просто Эрнестом!), меня вовсе не удивляет, что они в это не верят. Они все прекрасно понимают — и мой гнусный обман, и мою проклятую неловкость, и мою пропащую судьбу. Им все сейчас ясно. Они очень красивы, не правда ли?

Эрнест вопросительно глянул на друга, друг подтвердил кивком.

— Я в таких делах не больно-то разбираюсь, месье Франсуа, но они вроде бы и впрямь очень даже красивые.

Наступила долгая пауза. Эрнест направился было с извинениями к дамам, но те уже сами подошли к туалету и постучали в дверь.

— Ну что там еще, Эрнест?

— Это не Эрнест, это Нелли. Выходите! Разве вам не хочется нас повидать?

— Вас? Никогда! Уходите!

— Послушайте, но это же чистое безумие! У меня есть брат, который бегает туда, где вы сейчас находитесь, каждые десять минут.

— Я тоже. А моя сестра даже читает там газеты. Ну и что с того? Вы-то ничего там не читаете, вы не встречаете гостей в дверях туалета!

— Эти господа сказали правду, мы сегодня очень хороши собой, — вмешалась Элен.

— Так что пользуйтесь удобным случаем, Франсуа! Красота нам дается не каждый день.

— Мне все равно, я больше никогда не увижу вас.

Нелли начала сердиться.

— Да послушайте же наконец! Вы нам нужны, Элен и мне: Откройте немедленно! Давайте поужинаем вместе. Мы поведем вас куда только захотите. И я вам обещаю: в любой день на этой неделе мы предоставляем себя в полное ваше распоряжение.

— Ах, я уже ни на что не годен. Мне осталось навсегда поселиться в туалете, писать похабные стишки и рисовать гадости на стенах. Я всегда спрашивал себя, почему мне досталась такая идиотская фамилия — Гренаден? Теперь все понятно.

— Господи, до чего же вы глупы! Вот сейчас запру вас здесь и унесу ключ.

Итак, пришлось Элен и Нелли обойтись в тот день без поэта. Гренаден даже не подозревал о том, что лишил двух женщин всеобщего одобрения — в своем лице. Они полагают, что он в конечном счете вышел из своего добровольного заточения. Но больше они его никогда не видели.

Именно с того дня в Нелли родилось нечто вроде солидарности с простым народом, с теми, кого ее мать презрительно звала «быдлом». Перестав добиваться восхищения равных себе или мужчин, которых ей не хотелось привлекать к себе, она уготовила все свое очарование, все обольстительные приемы для низшего класса. Она приближалась к траншеям с бюстами путевых рабочих и с удовольствием выслушивала комплименты, доносящиеся из разрытой земли. Она специально отыскивала уличные сборища, стройки, дорожные работы. Среди шоферов такси она с первого взгляда безошибочно выбирала того, кто скажет ей, высаживая из машины, что возил самую красивую свою пассажирку. Поручения, которые она давала Люлю к хозяйкам галантерейных или бакалейных лавок (девчонка отлично все выполняла), также дали ей повод доказать этим простым торговкам их равенство, их тесную связь с этой женщиной — очаровательной, элегантной, но такой же простой. Велосипедисты в красных и зеленых свитерах задевали ее взглядом, проезжая мимо, — а иногда и рукой. Но, разумеется, от них она не получала того, к чему стремилась. Приходя к Реджинальду после своих прогулок, где она весь день собирала обильный нектар восхищения со стороны «быдла» — помощницы портнихи, ученицы маникюрши, контролеров метро, — она все-таки не чувствовала себя очищенной, возвышенной; ее окутывало лишь собственное безмолвие и ничего более; и не звучала песнь, и молчал даже тот грубый, но откровенный голос.

Собственно, Нелли очень походила на всех остальных людей — за исключением одного-двух. Она остро нуждалась в восторженных похвалах окружающих.

Иногда она пробовала обойтись без других. Поскольку Реджинальд не был поэтом (возлюбленные поэтов не понимают своего счастья!), она пыталась сама превознести себя, как это мог бы сделать он… В прошлом она уже пару раз прибегала к такому средству: гасила свет и в темноте, нежно гладя свое тело, шептала ему слова восхищения… Теперь она решила вернуться к этому вновь и, перед тем, как уснуть, принялась восхвалять все свои добрые качества: «О ты, прекрасная, о ты, добрейшая, о ты, щедрая, всепрощающая, воздающая добром за зло…»

Но все это не звучало правдиво. Более того: впервые Нелли осознала, что в каждом из этих слов кроется, как червяк в яблоке, частица лжи.

А ведь ее задача состояла именно в том, чтобы найти истинно высокие, справедливые, искренние, вечные слова, восхваляющие то маленькое и довольно заурядное создание, которое носило имя Нелли.

Возвращение Гастона отнюдь не упростило ситуацию.

Дело не в том, что Нелли не смогла бы разделить свою обычную жизнь между ним и Реджинальдом. Ее саму удивляло, как тщательно она скрывает ото всех свою новую связь. Ведь Реджинальд относился к числу тех мужчин, какими принято хвастаться в обществе, она же боязливо хранила под спудом этот «квадратный бриллиант». Иногда Нелли спрашивала себя, зачем она держит в тайне свой роман (и что он — необыкновенное счастье или обыкновенная ошибка?), который в открытую мог бы стать самым упоительным, самым лестным из романов; зачем они с Реджинальдом держат в тайне друг друга? Теперь, когда Гастон вернулся к ней, донельзя счастливый тем, что вырвался из Америки на два месяца раньше, благодаря международной конференции по рису и мучным продуктам, где его выбрали вице-председателем, Нелли задавалась вопросом, кого из них она хочет спрятать от другого; кто тот, ради кого она согласилась на эту двойную жизнь; словом, которого же именно она любит? Ведь один из двоих любим ею, — она ясно чувствовала это по какому-то глухому нетерпению, по мучившему ее душевному разладу. Здесь крылось предательство.

Но Нелли никак не могла постичь, кто же предан — или будет предан? Гастон даже не подозревал, что страдальческий взгляд Нелли, который она на всякий случай объяснила легкой мигренью, искал в нем приметы победителя или жертвы. Да и тут все было не так однозначно. Может, она страстно любит Гастона и немножко — Реджинальда? Или немножко — Гастона и еще того меньше — Реджинальда? Одно только Нелли удалось определить сразу же: Гастона она страстно не любит, но от этого дело не становится проще. Невзирая на все ее усилия, возникло некое равновесие между этой нестрастной любовью к Гастону и пылкой привязанностью к Реджинальду. Или нет, скорее противоречие крылось не в этом; у нее никогда не было двух любовников разом, но, как и у всех женщин, ее мораль зиждилась на вере в любовь, на твердом убеждении, что даже самая скромная любовь оправдывает любые компромиссы, не говоря уж о жертвах. Итак, противоречие состояло в разнице между этим вот человеком, который имел уменьшительное имя, и разные прозвища, и друзей с их именами и прозвищами, знакомых ей по рассказам; который сейчас расхаживал по квартире, как у себя дома, трогая каждую статуэтку, здороваясь с каждой картиной, — и другим, с которым она жила в абсолютной пустоте, где не было места ни одному по-человечески забавному имечку, ни одной с детства любимой безделушке.

За свою душу Нелли была совершенно спокойна. Она верила, что сможет перенести возвращение Гастона без того смятения, какое ощутила бы прежде. Так что с душой все обстояло вполне благополучно… А вот с телом… насчет тела решать будет куда труднее.

— Я знаю, что ты мне хранила верность, — объявил Гастон с наигранной веселостью, но явно тронутый этим фактом. — Спасибо тебе!

— Ах, вот что! Ты наводил обо мне справки?

— О нет, просто мне писали отсюда… Да я и сам вижу.

И он действительно видел верно. Нелли не испытывала никакого ощущения, что изменила Гастону. Ведь обмануть Гастона можно лишь в том случае, если любишь других таких же Гастонов, то есть разновидность мужчин, похожих на Гастона и не похожих на Реджинальда, — в общем, всех на свете, кроме одного-единственного. Между тем женственным, безымянным, почти неизвестным телом, которое она вверяла Реджинальду для целомудренно-простых объятий, и телом, знакомым Гастону до мельчайших подробностей, лежала такая же пропасть, как между двумя разными душами. Однако же, в подобной ситуации крылось, вероятно, нечто более серьезное, ибо вдруг в Нелли заговорил тот злобный, но искренний голос:

— Не бойся, действуй смелее! Потом все забудется!

А Гастон по-прежнему расхаживал взад-вперед, со смехом повествуя о забастовке лифтов в Америке, смешивая коктейли и в промежутках подбегая к Нелли, чтобы поцеловать ее.

— Не понимаю, что со мной, — думала Нелли. — Возвращение Гастона выглядит совсем не так, как я себе представляла. Мне вовсе не неприятно его видеть; он даже лучше, много лучше прежнего. Я слушаю его и убеждаюсь, что он забавнее и умнее, чем я думала. Вот и анекдот про забастовку лифтов в Нью-Йорке он рассказал остроумнее других. И он явно стал нежнее и внимательнее, и выглядит по-настоящему влюбленным, — по крайней мере, он не заехал сперва к своей матери, которую боготворит, а примчался прямо ко мне. И сразу видно, что он теперь гораздо серьезнее и куда энергичнее, чем раньше. Странно: все эти глобальные перемены к лучшему, это продвижение на верхнюю ступень пьедестала делают Гастона в моих глазах менее ценным, менее приятным, нежели тот, прежний Гастон, ветреный, болтливый, толстеющий маменькин сынок. Гляди-ка, он даже воздержался от второго коктейля! Я должна быть довольна всем этим…. но отчего же такая тоска?

А тоска, как позже узнала Нелли, мучила ее именно потому, что этот преобразившийся Гастон никак не облегчал ей задачу. Женщины легко идут на компромиссы только со злом. И в самом деле, можно не сомневаться, что вернись Гастон таким же, каким уехал — беззаботным, эгоистичным бонвиваном, — он застал бы Нелли врасплох и ей ничего иного не осталось бы, как возобновить прежние отношения с ним. Но усовершенствованный Гастон никак не укладывался в те рамки, в тот образ жизни, где низость и компромиссы считаются вполне естественными.

— Забавно! — думала Нелли. — Если бы Гастон был грубым, нахальным, скупым, я без колебаний провела бы с ним ночь… А теперь мне трудно решиться. Бедняжка — он даже не подозревает, что его ждет, несмотря на влюбленные глаза, разумные речи и остепенившийся вид!

Прошлая жизнь Нелли служила как бы залогом того, что она навсегда останется заурядной, ничем не выдающейся, а, главное, банальной, до ужаса банальной особой. Друзья и подруги Нелли, все до одного, полностью соответствовали этой данности. Именно она и продиктовала Нелли необходимость жить с Реджинальдом так, как она задумала, — скрытно, молча, в возвышенной атмосфере тайны, от которой у нее самой иногда испуганно пресекалось дыхание. Реджинальд — тот мог повсюду быть таким, как с Нелли, — для этого он обладал нужными привычками, нужной властью. А вот Нелли не смогла бы жить так постоянно. Конечно, ей удавалось ежедневно проводить несколько часов в этой странной, чистой, свободной от всего низменного реальности, смысл которой она еще не вполне уяснила для себя, но которая была ни чем иным как страною благородства, душевной щедрости и любви. В этой заповедной стране она чувствовала себя поистине счастливой, естественной. Но — уж не боялась ли она испортить этим другую свою жизнь? — она ничего не приносила оттуда для остального времени дня. Однажды, когда она собиралась к Реджинальду, ей почудилось, будто она одевается на манер женщин, посещающих дома свиданий. То же неброское платье, та же маска беззаботной пассивной мягкости на лице, те же старания не выглядеть слишком праздной или, наоборот, слишком спешащей. Только Нелли ждало свидание с новым миром привычек, мыслей и чувств, абсолютно чуждых ее обычному естеству и называемых преданной любовью, душевным покоем, верностью. И она пока еще не находила в себе достаточно сил, чтобы ввести этих странных гостей в свой дом, в свою семью.

Нелли должна была чувствовать себя в полном и надежном одиночестве, вечером, у себя в постели, для того, чтобы решиться прочесть книгу, послушать пластинку, рекомендованные Реджинальдом, и уловить в них только эхо ее отношений с Реджинальдом. Ну, а в остальном… каждый защищается, чем может. Нелли, до сей поры вполне довольная жизнью, защищалась от трудного благородства любви с помощью эгоистичной, сварливой матери, глупенькой болтовни приятельниц, ежевечерних вылазок на Монмартр и прилежных посещений скачек. Она простерла свои старания до того, что стала ездить в Венсенский лес на рысистые бега, где имела полную возможность потереться около «быдла» и ощутить свою братскую связь с ним. Иногда, при расставании с Реджинальдом, ее охватывала легкая грусть, и она потом никак не могла стереть с губ меланхоличную прощальную улыбку. Но такое случалось редко, обычно же бывало иначе. Ни одна ундина, превратившаяся в девушку, ни одна мещаночка, вернувшаяся из дома свиданий, не умела так быстро отряхнуть с ног прилипшую чешуйку, упрятать в сумочку разорванную подвязку. Едва сев в такси, Нелли открывала флакон духов, чтобы избавиться от отсутствия аромата; болтала с шофером, стараясь заполнить царившую в ней благоговейную тишину, и, по возвращении домой, с головой окуналась в сумятицу телефонных звонков, примерок и прочих вполне обыденных жизненных занятий, лишь бы поскорее вытеснить из памяти то, чему еще не могла подобрать имени, окрестить правдой или ложью.

Но вот незадача: тот кодекс пошлости, цинизма и легких нравов, коим беззаботно руководствовались все люди ее круга, стал, по всей видимости, абсолютно чужд Гастону. Теперь он больше не похлопывал ее фамильярно по плечу, теперь он бросал на нее робкие взгляды и вел себя предупредительно и чуточку пристыженно, словно совершил некое предательство. Он и впрямь предал — предал то вульгарное, глупое, ребяческое, что отличало их прежде легкую, непрочную связь. Гордиться ему было нечем. Нелли же, под покровом своей выдуманной мигрени, внимательно наблюдала за ним, смутно чувствуя себя обманутой, лишенной какого-то трудно определимого, тайного или явного преимущества. Хуже того: Гастон обращался с нею именно так, как если бы понял, что и она за время его отсутствия тоже переменилась к лучшему, став в высшей степени замечательным, безупречным и достойным существом. Куда только подевалась его бесшабашная манера «тыкать» ей, толкать под бок; казалось, он подглядел в замочную скважину ее встречи и прощания с Реджинальдом; казалось, понял, как можно с бесконечной нежностью смотреть друг другу в глаза, молча держаться за руки, присесть на подоконник и опустить голову на плечо того, кто рядом, касаться губами губ, не превращая это в поцелуй, обернуться в машине, чтобы взглянуть на вышедшего из нее и попрощаться одним легким движением век, которому вторит целая вселенная… Гастон, знающий все это… о Боже, какой ужас!

Нельзя сказать, что Гастон узнал именно это. Но зато он знал то, что люди, ему подобные, то есть в высшей степени деловые и приучившие своих близких видеть в них бесцеремонных невоспитанных нахалов, с которыми лучше общаться как можно меньше, знать не могут и не должны. Пребывая в сердце экзотической страны, куда он приехал налаживать дела своего бананово-ананасного концерна, он вдруг постиг странную вещь: иногда человек начинает думать о ком-то и не может отделаться от таких мыслей ни днем, ни ночью. Сначала этому не придаешь большого значения. Как-нибудь вечерком отправляешься в «Эскамброн-Пляж» полюбоваться на знаменитую Мисс Дреджет, которая танцует голой с правой стороны и в пижаме — с левой; ты приглашаешь ее за свой столик, ты садишься справа, там, где она голая. Однако назавтра, проснувшись и открыв глаза, обнаруживаешь, что та особа, о которой ты думал вчера, все еще владеет твоими мыслями. Тогда вечером ты идешь в «Кондадо». Слегка играешь, слегка проигрываешь, настроение повышается, но из игорного дома видна танцплощадка с оркестриком в кукольной ложе, прямо на морском берегу, где к ногам танцующих ластятся волны; ты не понимаешь, что их мерные вздохи вторят ритмам танго, но сердце отчего-то сжимает тоска. Та, о которой ты думаешь, — она и здесь и не здесь. Нелли — пора уж назвать ее имя! — и здесь и не здесь. И тогда ты опять идешь в «Эскамброн-Пляж» и вновь приглашаешь Мисс Дреджет, но когда она подходит к столику, ты обнаруживаешь, что сел с ее одетой стороны! И сам приходишь от этого в ярость. И ведешь ее к Тортамадо, у которого танцуют наемные мулатки. И там поишь мулатку по имени Дестине и велишь ей танцевать перед тобой нагишом; потом заказываешь шампанское и велишь голой Дестине танцевать с одетой Оливией, затем голым Дестине и Оливии — с одетыми Эвелиной и Розмари из Лимы. Вот так и проводишь время, переходя с голой стороны на одетую и обратно, как переходят из солнца в тень, не зная точно, где солнце, где тень. И ничто не избавляет тебя от тоски по Нелли, не заслоняет лица Нелли, ничто — кроме той неказистой акварельки в лавке сеньора Гомеса на Бэлл-лайн, написанной неким Эриком Алапостолем, французским художником, коего сеньор Гомес почитает знаменитым.

— Вы смотрите на моего Эрика Алапостоля, сеньор Гастон? Не правда ли, великолепно?

На этом творении Алапостоля был изображен паж в серебристых шоссах и черном колете с красными прорезями, склонившийся перед дамой в зеленых башмачках, белых чулках и с глубоким вырезом сзади на платье. Да, именно сзади. Так сказать, оборотная сторона. Кстати, об обороте… Надо же, акварель подписана и датирована 1868 годом! В окне замка виднелась колокольня Жьенского собора. Гастон бывал в Жьене. Он ездил туда вместе с Нелли. Ни паж, ни королева «знаменитого» Алапостоля не интересовали его ни в малейшей степени, вопреки надеждам сеньора Гомеса. Но он приходил снова и снова, чтобы посмотреть в окно замка и увидеть Жьен. Вот что знал Гастон: он знал, что окно замка с видом Жьена утешает его, тогда как Мисс Дреджет — совсем голая или совсем одетая (он повидал ее всякую) — была для него тяжким, ненужным бременем — таким же, как мулатки, и ласковое море, и темная южная ночь… Какими бы способами люди с душой коммивояжера, подобные Гастону, ни обнаруживали, что они любят по-настоящему — методом последовательного исключения англосаксонской фауны, затем цветной расы, затем всех приманок этой расы, затем вмешательством какого-нибудь Эрика Алапостоля, — способы эти абсолютно неприемлемы.

Нельзя сказать, что Нелли не желала быть любимой Гастоном. С той поразительной женской ловкостью, какой Нелли раньше не знала за собой, она привязала к себе Гастона надолго, пожалуй, навсегда. Тончайшая безошибочная интуиция, всегда руководящая женщинами и никогда — мужчинами, давно подсказала ей, что ее будущее и будущее Гастона вполне годятся для общей упряжки. Вначале Гастон рассчитывал насладиться с богатой, молодой, влюбленной женщиной годиком-другим счастья при полной свободе. Нелли же, отлично знавшая, что она отнюдь не богата, что она скоро начнет стареть, что она не слишком любит Гастона, расценивала этот год как прелюдию к семейному уединению. Гастон воображал, что его свободе ничто не угрожает, тем более, что Нелли никогда не навязывалась, не докучала просьбами и требованиями. Ей же теперь было ясно, что он готов перейти от мимолетного романа к прочной связи и даже начал подумывать о браке. То, что Гастон считал своей свободой, на самом деле обернулось свободой Нелли, которую она намеревалась хранить как можно дольше. Зато Гастона она прочно приковала к себе; он стал ее покорным пленником. И вот этот пленник счел себя кандидатом в мужья, главным героем ее жизни, тогда как настоящая свадьба уже состоялась без него, он поспел к шапочному разбору; словом, для Нелли возвращение такого Гастона явилось полнейшей неожиданностью. Она-то приготовилась к грубоватым приставаниям, к фамильярным шуткам, бурным сценам, коротким утехам бывалых супругов, а Гастон собрался возобновить их роман с того, чего она категорически не потерпела бы от него даже прежде — с нежности, с преданности… ах, нет, невозможно! И почему это он не позволяет ей встать, под любым предлогом уйти на кухню или в спальню? А вот почему: кажется, он вознамерился заключить ее в объятия. О Боже, ни за что! Никогда!

И правда: Гастон уже два месяца мечтал лишь о том, как он заключит Нелли в объятия. Как он склонит голову на плечо Нелли и расскажет ей все, что творилось в его душе, когда он рассматривал акварель Эрика Алапостоля. Теперь он наведет справки. Если в Париже есть его картины, он купит одну для Нелли. Алапостоль будет выглядеть совсем недурно среди всех этих Берт Моризо[10] и Пикассо. Он рисует проще, чем они, но куда лучше. У этого Пикассо на картинах никто и не признал бы Жьенскую колокольню. Обвить руками тело Нелли и сказать ей… нет, ничего не говорить. Там, в Америке, протягивая руки вперед, чтобы ухватиться за пароходные поручни, он простирал их к Нелли. И когда пароход взял курс на восток, это означало, что он везет Гастона к Нелли. Все перипетии долгого плаванья, все усилия капитана и его экипажа преследовали одну лишь цель: поскорее доставить Гастона к этой вот Нелли, которую он должен был, едва увидев, пылко сжать в объятиях, чтобы никогда больше не расставаться с нею, чтобы никогда больше не размыкать рук, взявших ее в сладкий плен. Но вот он наконец в ее квартире и… никак не может добраться до нее. Когда он садится, она встает. Когда он встает, она садится в таком месте, где страстные нескончаемые объятия либо опасны, либо смешны — на краешке хрупкого столика, едва выдерживающего ее одну, или на консоли, что и вовсе сделана из стекла. Но, слава Богу, она все-таки здесь, в этой комнате размером пять на шесть метров (не будем говорить о высоте потолка), с надежно закрытыми дверями, с окнами, из которых не выпрыгнуть на улицу. Нет, бывают же странные вещи на свете: ощутить в себе такую силищу, такую несравненную ловкость, чтобы взять эту женщину, — и вдруг оказаться совсем беспомощным, неспособным даже коснуться ее! Словно она и впрямь взлетела под самый потолок, чтобы ускользнуть от него. Неспроста в этой чертовой квартире такие высокие потолки!

— Куда мы пойдем? — спросила Нелли.

— Куда… пойдем?!

Идти куда-то, когда вот уже два месяца он нетерпеливо предвкушает этот первый ужин с Нелли, в доме Нелли! Он уже заказал все необходимое у Ларю, блюда вот-вот будут доставлены. Он побалует ее всеми Любимыми яствами. Да, это было первое, о чем он подумал по приезде: накормить Нелли. Но, увы, Нелли этот замысел как раз и показался отвратительным, непереносимым — любовь Гастона, выраженная в устрицах и вине, дежурной пище всех Гастонов на свете.

— Ну да, мы ведь должны куда-нибудь пойти! Подожди меня, я скоро.

Он не осмелился возразить. Послушно сидел и ждал. Он слышал, как Нелли возится в туалетной комнате, наполняет ванну. Он все еще не понимал, что происходит. Нелли как будто сделалась ближе, роднее, чем прежде, крепче связанной с его жизнью. Разлука всегда приводит к этому: она крепче связывает людей. Но в то же время, с другой стороны — он еще не определил, с какой именно, с телесной или духовной, — он чувствовал, как она отстраняется, избегает его, становится недоступной. Да-да, именно так! Его возвращение выглядело не возвращением из путешествия, но примирением между законными, давно сроднившимися супругами. Большего, конечно, и пожелать нельзя, это и есть счастье. Он вернулся облагороженным, исполненным любви и нежности, готовым жениться на женщине, которая проводила его в Америку беззаботным эгоистом. И теперь соглашалась простить за прошлое… Но что подумал бы Гастон, доведись ему увидеть в этот миг Нелли и ее сборы?! Она недвижно сидела на табурете рядом с ванной, не закрывая кран, чтобы звук льющейся воды помешал Гастону войти. Эта вода журчала, словно ручеек. Реки — они ведь тоже начинаются с ручейков, только не с тех, что вытекают из кранов, изогнутых, как лебединые шеи. Ручеек, сбегавший в ванну, звонко брызгался, бормотал что-то утешительное, нес прохладу. Разве это не удача — отыскать в доме такой симпатичный ручеек; вот пускай и течет, пока не иссякнет, а тогда уж она выйдет к Гастону. Пусть точит влагу, пусть плачет вместо нее, раз к ней самой не идут слезы. Мать, которая вечно корила Нелли за бесчувственность, может теперь явиться и посмотреть, какой способ плакать изобрела ее дочь. За один этот краткий миг тут наплакано было больше, чем матерью — за всю жизнь, включая две крупные слезы, возникшие на ее щеке точно в нужный момент во время похорон мужа. Бедный отец! Он все-таки ухитрился подарить жене и эти два бриллианта, которые привели в восхищение всех собравшихся.

Однажды, в тот день, когда Гастона здесь не будет, когда его больше здесь не будет, когда его вообще больше не будет, она пойдет к настоящему ручью. И это случится в тот день, когда там будет Реджинальд — если он еще там будет, если он вообще будет — Реджинальд, в чье существование Нелли сейчас не очень-то верила. Да, к настоящему ручью, рядом с которым не течет другой, горячий, что прячется в соседнем кране, — к тому ручью, куда звери ходят на водопой. Она приблизится бесшумно, как они, сядет и замрет — словно теперь, здесь. И в самом деле, любые звери — олень с чуткой повадкой, боязливая лань, беспокойная белка, отважный стрепет — могли бы смело подойти напиться к этой ванне, настолько уподоблялась застывшая Нелли даже не живой женщине, сидящей у воды, а тем полым кованым изваяниям, сквозь которые брызжет тугими струями сама река… И эта узенькая речка, что чистейшей хрустальной влагой низвергается из кранов в ванну Нелли, миг спустя уйдет под землю, прямо в сточную грязь. Нелли вздрогнула при мысли о скоротечном веке воды.

Она подняла глаза и увидела себя в зеркале. Вот почему настоящий ручей намного лучше. Очутись она у истоков Луары или Вьенны (ей приходилось сиживать там, правда, с меньшими удобствами: берега в тех краях заболочены), она увидела бы не себя; подняв глаза, она увидела бы небо. Тому, кто не жил в деревне, трудно представить, насколько низко тамошнее небо нависает над землей. Оно еще ближе к ней, чем Нелли к этой воде… А здесь она видела только себя, такою, какая она есть, и образ этот — немой, недвижный — сообщал ей куда больше, нежели собственные мысли, если она сейчас вообще способна была думать. Вот интересная игра для тех, кто умеет расшифровывать иероглифы: разгадать, какую букву, какое слово, какую фразу воплощает в себе эта сидящая молодая женщина, позабывшая о своем туалете, о времени, чей бег заглушался бегом чистой воды, и этот мужчина, спешно прибывший из страны ананасов, бананов и прочих фруктов без ядрышек, чтобы схватить ее в объятия и превратить в ядро своего мира.

Итак, все было ясно, как день. Вот женщина, а подле нее двое — мужчина по имени Реджинальд и мужчина по имени Гастон. Она могла бы выбирать, она могла бы избавиться от одного или от другого, имей они оба одинаковую плотность, существуй в одном и том же измерении. Но человек, которого она любит или готова полюбить, так и не успел материализоваться в достаточной мере, обрести достаточно весомое тело, проявить себя в достаточно реальных поступках и замыслах для того, чтобы получить право на обычную, повседневную жизнь нормального существа из плоти и крови. Другой же, наоборот, существует; само его присутствие служит доказательством этого существования, тогда как присутствие Реджинальда — всего лишь эфемерная мечта; и все преимущества, какие жизнь дарит людям, приспособленным к ней, уважающим ее законы, выгодно отличают Гастона от его соперника, невзирая на предпочтения Нелли. Вот о чем говорят, — объявил бы ученый знаток иероглифов, — эти прелестные письмена в виде пунцовых губок и ямочек на щечках: они свидетельствуют об отчаянии. Если бы их обладательница танцевала, прыгала от радости, целовала свое отражение в зеркале, это означало бы, что она счастлива приездом Гастона, что она рада поужинать наедине с Гастоном, что она охотно проведет ночь с Гастоном. Но если она застыла на месте, кусая горько искривленные губы, это значит, что она внезапно возмутилась против Реджинальда, который не пришел ей на выручку в эту минуту, который так глупо поверил в сказочную любовь без слов, без имен, без человеческих связей и уступил ее, упрямую, но слабую женщину, тому, чьих предков, начиная с царствования Людовика XVIII, с их именами и фамилиями, чьи вкусы — все до одного — она знала наизусть… Вот так сказал бы ученый знаток иероглифов, и Нелли, по-прежнему не понимая до конца, о чем же говорит ее отражение в зеркале, тем не менее, безжалостно судила себя.

И теперь ей виделось одно лишь средство к спасению, одно-единственное: пусть откроется дверь и войдет Реджинальд; пусть он объяснит Гастону, кто он такой; пусть узнает от него настоящее имя, настоящий адрес, настоящее положение Нелли и самого Гастона; пусть услышит, что Гастон у нее не первый; пусть все мельчайшие подробности жизни Нелли станут ему известны так же хорошо, как Гастону: и ее мать со своей парой похоронных слез, и постылые воспоминания о лете в Марли, проведенном с Люком, о зиме в Ницце, проведенной с Эрве; и пусть Реджинальд улыбнется, и все поймет, и примет эстафету от Гастона, и велит Гастону уйти, а сам останется, и велит Гастону ужинать одному, а сам поужинает с ней, и велит Гастону спать у себя дома, а сам будет спать с Нелли. Господи Боже мой, даруй мне такой прекрасный день, когда Реджинальд произнесет эти слова — ужинать, спать, — и сделает их обыденными словами своей жизни, своей жизни с Нелли!

Но никакой Реджинальд не появлялся… Поздно. А что же делает тот, другой, затаившийся в гостиной?

Неужели и он открыл какой-нибудь кран… с водой? Или, может, газовый?

Но нет, Гастон открыл всего-навсего сборник стихов. У каждого свой кран… Нелли рывком прикрутила воду; так женщина, решившая больше не плакать, сердито вытирает глаза. Потом, передумав, чуть отвернула кран назад: несколько холодных капель, чтобы освежить горящие веки. Раз Гастон существует, а Реджинальд не существует, делать нечего, надо жить дальше!

В пять минут она избавилась от облика женщины Реджинальда — от простенькой шляпки, строгого костюма. Самое ослепительное платье, самые шикарные туфли, самые кричащие драгоценности — все пошло в ход. Нелли одевалась быстрыми, точными, злыми движениями звезды, опаздывающей на сцену к своему номеру. Волноваться незачем, успех ей обеспечен: ведь это номер с Гастоном.

И номер был исполнен — сначала «У Максима», где Нелли повстречала целую кучу приятелей Гастона. Она старательно ела все то, что не любила. Нужно ведь кормить это ненавистное тело. И она поглощала блюда, от которых до нынешнего дня брезгливо отказывалась, — улиток, телятину «Орлофф». Жаль, что не подали котлеты «Ресташефф», — она их терпеть не могла. Она болтала с соседями по столу, заговаривала с другими посетителями, знакомыми и незнакомыми. Гастон никак не мог уразуметь, с чего она так разошлась, откуда эта ненатуральная развязность. А Нелли очищалась от непорочности, обретенной рядом с Реджинальдом, от склонности к уединению и простоте, от чистых, не сальных слов. Гастон даже не подозревал — как, впрочем, и сама Нелли, — что она сейчас мстит Реджинальду. Ее гнев, обращенный на Гастона, в действительности был негодованием против Реджинальда. Почему он так упорно не показывается, почему не обнаруживает своего существования? Ох, как хочется пойти да вытащить его из тихого почтенного дома, оторвать от трудов праведных, излечить от этой причудливой смеси наивной мечтательности и дьявольской прозорливости, от всего, чем Нелли так и не сумела завладеть целиком. Она кричала на весь ресторан, она швырялась тарелками, наградила кого-то оплеухой; подобные бесчинства вызвали бы из небытия любого другого. Измени она Гастону с любым другим, этот другой давно бы уж сидел здесь, рядом.

А Реджинальда рядом не было. Ни в ресторане, ни на Монмартре. Ни во «Флоренции». И когда Нелли, все еще не остыв от возбуждения, уселась в такси, рядом с ней оказался один только Гастон, и болван-грум, чуть не защемивший ей палец дверцей, оказался совсем не Реджинальдом, и шофер в широченном пальто, с каменным лицом, упорно смотревший вперед, — думаете, это был Реджинальд? — как бы не так, его звали вовсе Натаном, судя по целлулоидной табличке на ветровом стекле, вернее, Робером Натаном, и когда они прибыли на улицу Нелли, вы, небось, думаете, что этот самый Робер Натан вышел из машины, открыл перед нею дверцу и тут же обернулся Реджинальдом? Конечно, для глупых женщин, для нечистых женщин, для разных молоденьких идиоток субъекты по имени Дюран, Пьедево или Ратисбон тотчас превратились бы в мужчин по имени Гамлет, по имени Керубино, по имени Реджинальд. Но этот истукан даже не шелохнулся.

— Эй, Реджинальд, давай, пошевеливайся, выходи живее, где ты прячешься, Реджинальд? — голосила Нелли, выбираясь из такси.

Гастон шикнул на нее. Впрочем, Натан и не подумал вмешаться, он как сидел за рулем, так и не вышел. Если это и был Реджинальд, то Реджинальд-трус, напрочь забывший о жалости.

Потом пришлось отыскивать дверь, которая почему-то открылась сама, без посторонней помощи. Но никакой сказочный великан по имени Реджинальд не преградил им вход. К счастью, Гастон, выпивший не меньше Нелли, как и полагается путнику, вернувшемуся из оазиса, теперь утратил выражение восторженной доброты, которое до ресторана придавало ему столь прискорбное сходство с другим — любимым и желанным. И это очень упростило ситуацию. Если могли существовать двое разных мужчин, значит, могло быть и две разных Нелли… Итак, пришлось отпереть дверь в квартиру, где ее не ждал никакой взрослый мужчина и даже никакой мальчик по имени Реджинальд. Хотя Нелли удовольствовалась бы и ребенком, лишь бы его звали Реджинальдом. Она взяла бы его на руки, уложила в кроватку. В свою, естественно. И он лежал бы там, в самой середине широченной постели, — совсем маленький, но занявший все-все места. А Нелли даже не стала бы раздеваться, так и просидела бы всю ночь возле него. Но нет, кровать стояла пустая, а постель была заботливо разобрана. Какой болван расстелил эту постель, приготовил ее ко сну? Разумеется, Гастон тут же в нее улегся. А Нелли опять попыталась уклониться.

Она уклонялась еще добрый час, нет, целых два. Сперва отправилась на кухню. Там на столе красовались яства, заказанные Гастоном. Нелли открыла мусоропровод и вышвырнула туда весь ужин, блюдо за блюдом: устрицы, омара, ростбиф, шампанское и лед от шампанского; вслед за ними вниз полетела упаковка и приборы для рыбы, доставленные, очевидно, тем самым болваном, что так трогательно позаботился и о постели. Впрочем, приборы несколько дней спустя были возвращены — правда, уже без омара, — честным мусорщиком. Потом Нелли ушла в туалетную, но вода в ванной была уже совсем иной; тот чистый источник, питавший ее душу, безнадежно иссяк. Из крана ползла струя-ненавистница, струя-противница, способная на все. Нелли отворила дверь черного хода, — вдруг за ней стоит какой-нибудь доброхот, готовый помочь! Ей и в голову не пришло, что это просто открытая дверь, что открытая дверь ведет на улицу, в ночь, в одиночество, к Реджинальду.

Но больше всего ее мучило ощущение, что Реджинальд вообще не существует либо существует в какой-то не совсем реальной ипостаси. Конечно, сейчас он думает о Нелли, но думает вполне безмятежно, по-детски доверчиво, представляя ее себе знатной дамой, святой, женщиной, воспитанной для безупречной жизни, чуждой низменных инстинктов и передряг, а она — она осталась наедине с любовником, только-только из Вест-Индии, который предложил ей брак, хотя она его об этом не просила, и душевный комфорт, и благополучие, — словом, все, о чем она мечтала до встречи с Реджинальдом. А Реджинальд, укрывшись одеялом (нашелся ведь болван, и ему постеливший постель!), с блаженной улыбкой спит-почивает и во сне благодарит Провидение, пославшее ему самую идеальную любовь вкупе с самой идеальной нежностью.

О Боже правый! Откуда это непостижимое чувство долга, твердившее Нелли, что у нее есть обязательства перед Гастоном и даже внушавшее нечто вроде жалости, братского сочувствия к Гастону?! И еще презрение к самой себе, которое побуждало растоптать и осквернить все, перед чем она сама же и благоговела.

О Боже правый! Ну пусть кто-нибудь войдет в эту кухонную дверь — если не Реджинальд, то хотя бы один из тех мудрецов, что разбираются в вопросах совести и якобы умеют читать в человеческих сердцах, а потом пишут про это ученые труды; пусть такой знаток, такой светский исповедник, вроде Бурже, например, — впрочем, нет, тот недавно умер, — разглядит, что у нее на душе — ей ничего больше не надо! — и подскажет, как поступить, а она послушается, честное слово, послушается, что бы он ни насоветовал, и пусть тогда за нее отвечают и сам он, и вся эта философия с психологией и моралью! Ах, как отрадно было бы увидеть на пороге кухни этого человека в длинном рединготе, мягкой поступью поспешающего к ней на выручку!

— Сюда! — позвала бы она тихонько. — Сюда, Бурже! Ты нужен здесь. Иди скорее…

Так Нелли исчерпала все средства к спасению. Странно: Гастон не звал ее. Теперь оставался один, последний шанс: вдруг в спальне каким-то чудом ждет Реджинальд, а не Гастон. Но нет, доносившееся оттуда покашливание не оставляло сомнений, — там был Гастон и никто иной. Тогда что же означает его молчание? Может, он задремал? Или боится шуметь, коль скоро решил стать нежным и деликатным? Последнее было бы ужасно, — ведь две Нелли окончательно разбежались в разные стороны, прихватив с собою каждая свои качества, ибо не имели ничего общего друг с дружкой… Да, поистине ужасно, если бы человек, которому предназначалась Нелли-эгоистка, Нелли-упрямица, Нелли-хищница, вдруг повел себя так, словно перед ним другая Нелли!..

Но она волновалась напрасно. Ничего похожего не произошло.

Нелли была честна или, по крайней мере, искренна сама с собой. Она стремилась понять, какую игру затеяла и что же представляет собою та нежная, бескорыстная, готовая к самопожертвованию и бедности часть ее существа, которая несколько месяцев подряд отторгала все остальное, — не ложь ли это, призванная оправдать в глазах Нелли ее связь с Реджинальдом? Она так и не увиделась с ним, не написала ему. Временами она почти желала, чтобы он больше не подавал о себе вестей; почти верила, будто он и впрямь не способен воплотиться в реального человека. Что ж, коли ему нравиться быть призраком, пускай потом пеняет на себя!

Только круглая дура еще могла надеяться, по возвращении домой, застать Реджинальда у себя в комнате или, услышав звонок, опрометью мчаться к телефону. Повсюду, где жизнь измерялась банальными неделями и месяцами, фигурировал один лишь Гастон. За любым модным предметом обстановки, за любой минутой прожитого дня — стоило их отодвинуть, — обнаруживался Гастон. И нигде, нигде не было Реджинальда. Конечно, Нелли имела все шансы отыскать его, если бы нежданно нагрянула к нему в квартиру, явилась на проводимую им лекцию или подстерегла возле дома. Но их роман подчинялся строгому, хоть и негласному, протоколу, который запрещал подобные эскапады. Вдобавок, Реджинальд не относился к числу тех, кого легко повстречать на улице или в концерте. Да, тяжко было, находясь в самом сердце Парижа, испытывать это невыносимое чувство разлуки, пустоты, неравенства — неравенства душ, куда более непоправимого, чем, например, расовое неравенство, заставившее страдать бедняжку-гейшу по исчезнувшему морскому офицеру[11].

В общем-то, Реджинальд, со своим невозмутимым видом бессмертного божества, дарующего вечную любовь, нанес душе Нелли ту же смертельную рану, что какой-нибудь лихой моряк или летчик, покинувший влюбленную женщину. Ах, почему Реджинальд и вправду не был обыкновенным мичманом?! Увы, тот безымянный корабль, у чьего кормила он стоял, та звездная карта, которая направляла его, — все это обратилось для Нелли в непрерывную муку. Она терзалась ею день и ночь, ложась спать и просыпаясь по утрам; вот когда двум разным Нелли представилась чудесная возможность слиться в одну. Стоило Реджинальду захотеть, и вздорная, эгоистичная, ничтожная Нелли тотчас растворилась бы в другой; она сохранила все свои чисто человеческие качества — любовь к комфорту, кокетство, внешний блеск и глянец, но отныне их облагораживала несвойственная ей мягкость, отличавшая, к великому удивлению Нелли, самые обыденные ее поступки. Наконец, она решила сама направить события в нужное русло. Написала Реджинальду, что уезжает, позаботившись указать даже номер поезда. Более того, — пришла на вокзал. Но Реджинальд так и не явился. С того дня Нелли перестала скрываться. Начала регулярно посещать скачки, лекции, концерты. На улице Мира и в ресторанах числилась среди завсегдатаев. И повсюду выглядела нарочито веселой, шумной, вульгарной, беззаботно компрометируя себя перед всеми, кто смотрел на нее, слушал ее. Перед всеми… кроме Реджинальда.

Иногда ей хотелось, чтобы он оказался здесь, на Монмартре или на Ярмарке: пусть увидит, как его идеальная подруга перекрикивает музыкантов, танцует с первым встречным; более того, пусть подумает о ней еще хуже, чем она заслужила, сочтет ее продажной тварью; пора уж наконец внести смятение в его невозмутимую душу. Гастон дивился, глядя, как Нелли с милой улыбкой принимает наглые ухаживания богатейшего банкира — известного мерзавца, а потом с той же улыбкой разбивает бокал об его голову: жанровая сценка низшего пошиба, которую Нелли разыгрывала специально для Реджинальда. Впрочем, этот безумный разгул неизменно завершался, к вящему его удивлению, решительным отказом Нелли от любой близости, любого прикосновения, и это относилось даже к самому Гастону. Бедняга — он терялся в догадках, он не знал, чего ему ждать.

В ночь своего возвращения, часам к пяти утра, он встал и потихоньку оделся, стараясь не разбудить Нелли. Она спала глубоким сном, похожим на забытье, но вдруг Гастон, уже ступивший за порог, случайно увидел в зеркале ее глаза, — они широко раскрылись и метнули на него быстрый взгляд. Сухие, не замутненные сном глаза. Острый взгляд загнанного зверя. Но веки тут же сомкнулись, и Гастон, на цыпочках подкравшийся к постели, не осмелился заговорить или дотронуться до этой женщины, которую обратил в недвижное изваяние странный сон, позволяющий глазам опровергнуть одним-единственным взглядом все обещания, предложенные жизнью и ее событиями. Гастон никогда ни словом не намекнул на увиденное. Тот взгляд Нелли имел одно толкование (сомневаться не приходилось: он уже встречал такой взгляд у первого жениха Нелли, у которого отбил ее), — в нем сверкнула ненависть. Но вряд ли эта ненависть передалась ей от того, кто по вине Гастона потерял любимую женщину; загадка крылась в другом. Гастон был большим спецом по подведению счетов, и его простые, здравые суждения обеспечивали ему первое место в административных советах продуктовых компаний всего мира. Он мыслил четкими категориями протоколов и гроссбухов. С этой меркой он подошел и к истории со взглядом. Либо то была минутная вспышка ненависти, либо отблеск ненависти постоянной, прочной. В первом случае она объяснялась гневом Нелли, вызванным сумасшедшей ночью и его грубостью; или же то было отражение какого-то сна. Если справедлива первая гипотеза, то Нелли, бесспорно, права, но такая ненависть быстро пройдет, особенно, если он вернется к своему намерению стать ей верным другом, любящим, степенным мужем. Вторая гипотеза также подразделялась на два варианта: либо ей приснились мужчины, какой-то один мужчина-грубиян, и, естественно, ее раскрывшиеся глаза невольно отразили сонную мстительную злобу. Либо ей приснился он сам со своим беспардонным нахальством, — и тогда эта ненависть вполне объяснима. Но ничего, Гастон все устроит, он постарается искупить свою вину. Что же до второго предположения — о постоянной ненависти, тут он ступал на зыбкую почву. Возможно, Нелли ненавидит всех мужчин без исключения, в чем ее даже нельзя упрекнуть: женщин довольно часто захлестывают подобные приступы злобы, которую мужчины, нужно признать, полностью заслужили; возможно и другое: она ненавидит лично его, Гастона, и вот это-то как раз совершенно непостижимо, — ведь он так щедро предложил ей все, что имел — свою жизнь, свое имя, свое состояние. А, может, он предлагал чересчур настойчиво? Может, Нелли любит его ради него самого и хочет любить, не лишая их обоих свободы, — все великодушные люди таковы. Словом, куда ни кинь, бедный Гастон приходил к двум выводам: Нелли во всем права, а он должен завоевать Нелли не силой, но нежностью. Знал бы он, что именно эта замечательная перспектива и вызвала у Нелли ее ненавидящий взгляд!

Взгляд, который теперь заслонял для Гастона все прочие взгляды Нелли. С той ночи он внимательно следил за ее глазами, но они казались ему неизменно пустыми, слепыми. Иногда ему даже хотелось увидеть их такими же ненавидящими, как той ночью, и убедиться, что в них отражался всего лишь конец дурного сна, в котором все мужчины на свете оскорбляли Нелли или вообще всех-всех женщин на свете — так, как они обычно поступают с ними, унижая, осмеивая, обманывая, насилуя, убивая. Да, верно: в тот день, когда Гастону приснилось бы, что у него отнимают Нелли, он мог проснуться с таким взглядом!

Он нарочно провоцировал эти глаза. Заставлял себя быть злым, едким, циничным, лишь бы на лице Нелли вновь раскрылись, расцвели два черных цветка ненависти, которые, казалось ему, тогда внезапно обнаружились не на обычном месте, а совсем в другом; так пусть же эти глаза раскроются где угодно — на щеках, на груди, на затылке Нелли: он почему-то был уверен, что ее наигранная резкость, притворная вульгарность не возбуждают, а, напротив, утешают ее и что именно благодаря им глаза Нелли, вместо того, чтобы раскрываться на лбу, на кончиках грудей, на подбородке, спокойно и умиротворенно возвращаются в свои, привычные орбиты…

Но было в глазах Нелли и нечто другое. В них таились нелепейшие воспоминания о Реджинальде; они могли нахлынуть в самый неподходящий момент. Шляпа, унесенная ветром на прогулке, носок, выброшенный ею из окна Реджинальда и повисший на ветке дерева… Два воспоминания, чтобы оживить былую страсть… о, какая ничтожная малость!

Однако хватало и их. Шляпа и носок (кажется, старый, дырявый носок, но он так стойко держался до сих пор, — наверное, ветки дерева проросли сквозь петли) заменили собою те чудотворные инструменты любви, в коих нуждаются другие любовники, — Вагнера, ревность, плаванье на яхте. Носок и шляпа вызывали из небытия все лучшие движения души — кротость, нежность, преданность, — ничуть не хуже своих возвышенных собратьев, но в силу скромной второстепенности сообщали их роману патетическую простоту монастырской или тюремной любви. И нечего было опасаться, что когда-нибудь Нелли и Реджинальд пресытятся этими малопочтенными эпизодами: наступит день, и шляпа состарится и не сможет скачками убегать от них; тогда погоня за нею сменится воспоминаниями о ее пропаже, а сама она уступит место новому, а тот, в свою очередь, еще более новому головному убору. Что же касается носка, то его сопротивляемость, особенно после майских ливней, просто обескураживала; зато какое надежное счастье сулил он на долгие годы вперед — счастье сентиментальных бесед, умиленных сравнений эфемерной участи шляп с бессмертной судьбою носков. Да, для романа с Реджинальдом этих пустяков вполне хватало. Даже более чем хватало, — одним предметом можно было и пожертвовать. Если бы Реджинальд пришел без шляпы, если бы на дереве не произрос этот странный трикотажный плод, то и один из двух сюжетов для разговора успешно заменил бы собою все самые необыкновенные, самые яркие события и воспоминания в жизни Нелли.

Конечно, два-три часа в день Нелли все равно страдала, — ведь невозможно утверждать, что столь скромные пособники любви могут надежно уберечь от тоски. Куда ни глянь, видишь шляпы — то на головах мужчин, идущих по улице, то без голов — оставленные на стуле в передней и временами до боли напоминающие ту, настоящую; разница лишь в инициалах. Так же и носки в витринах: некоторые выглядели весьма глупо, а зацепись они за ветку акации в каком-нибудь парижском дворике, казались бы еще глупее… но иногда, в дождливый день, натыкаешься на один такой носок — черный, того же линялого черного цвета, вывалянный в грязи, растоптанный, брошенный на тротуаре или в сточной канаве и как две капли воды похожий на тот (жаль, на нем нет инициалов, чтобы сверить!), прямо близнец, да и только… если бы взбалмошный ветер, шныряющий вдоль бульвара Перейро, на сквере Клиши, между поездами на вокзале Сен-Лазар и вокруг Оперы, не приволок и не швырнул его к дверям портного. А, впрочем, и носок тоже был лишним, — ведь он требовал зрения и дара речи, тогда как, будь Нелли слепо-глухонемой, она могла бы вкусить высшее счастье с Реджинальдом, лишись он также зрения, слуха и речи. Голоса, глаза, уши понадобились им только для первой встречи, но для того, чтобы узнать друг друга, они были уже не нужны…

Не потому ли, что они не знали друг друга раньше, что все их чувства, исключая примитивные, свойственные растениям, оставались невостребованными, они и насладились в полной мере (теперь Нелли в этом уже не сомневалась) своим невообразимым уединением от мира, возвышенным, идеальным счастьем?! На Елисейских полях, за магазином Лорана, на самой верхушке платана трепетал черный лоскутик, до поры до времени ускользавший от бдительного ока садовника. Иногда Нелли нарочно делала крюк, чтобы проверить, на месте ли он.

— Что ты там высматриваешь наверху? — удивлялся Гастон.

— Я… высматриваю наверху?

— О, пожалуйста, смотри, если хочешь!

Главное, чтобы Гастон не заметил носок. Если она будет отрицать, он, чего доброго, остановится и начнет выискивать предмет интереса Нелли.

— Я смотрела, есть ли там гнезда. Но на верхушке их не бывает.

— Это зависит от погоды, — добросовестно разъяснял Гастон. — Если лето обещает быть холодным, птицы вьют гнезда повыше, а если теплым — пониже, чтобы укрыть их в тени листвы. Но что ты все-таки высматривала на верхушке? Уверяю тебя, ты смотрела на самый верх.

— Вовсе нет.

— А взгляни-ка на свои ноги, — ты их даже расставила, чтобы не упасть.

И внезапно Нелли поняла. Может быть, поняла именно потому, что рядом находился Гастон. Присутствие другого человека всегда позволяет вам разобраться в собственной жизни. Если он вас любит, то достаточно прикинуть, чем его можно обидеть, чем унизить, и вы безошибочно угадаете это и извлечете полезный урок для самого себя. Так чем же можно унизить вот этого доверчивого беднягу, каким образом осмеять его нелепую преданность, его нежданно облагороженную любовь? Если такое средство существует, думала Нелли, то уж наверняка жизнь, какой я ее знаю, преподнесла бы его мне!

И, значит, оставалось только распознать это средство, чтобы увериться в возможности спасения. Что же могло бы выставить на осмеяние этого жениха, который восседал в автомобиле рядом со своей невестой, преисполненный всяческого доверия к ней, ибо нынче поутру он нашел весьма удовлетворительное объяснение ее ночному взгляду; который после многих лет беззаботного пошлого существования теперь ощупью продвигался к благородству и чистоте? Только одно: если через пять минут эта пресловутая невеста, почитаемая им верной и преданной подругой, очутится рядом со своим любовником, уста к устам своего любовника; если через пять или десять минут она изменит жениху и телом, и душою, и всей своей будущей жизнью вплоть до скончания веков и Страшного суда. Что ж, сомнений не оставалось. Если такое вообще возможно, то уж наверняка эта подлая судьба все разыграет как по нотам.

Нелли вдруг пронзила неодолимая уверенность в том, что через десять минут она действительно очутится в объятиях Реджинальда. Она ясно почувствовала: вот уже несколько часов как что-то затевается, готовится к тому, чтобы втоптать в грязь это безмятежное существо, продолжавшее рассуждать о птичьих гнездах; чтобы разбудить в ней самой демонов, называемых зовом плоти, жаждой жизни, склонностью к измене; чтобы напомнить Реджинальду об их неземной любви, о верности любимой женщине, о божественном отдохновении от земных трудов и людей; и эта смычка высшего зла и высшего добра, в сочетании с готовностью быстрых такси, вселила в Нелли гнетущее убеждение (доселе ею не испытанное, — ведь она была молода), что в их низменном мире любая великая подлость всегда готова расцвести пышным цветом, к услугам желающих, с тем же лицемерием, с помощью тех же проклятых и тех же благих сил, какими, в данном случае, столь умело воспользовалась любовь, дабы растоптать любовь. Чистая любовь Реджинальда, с одной стороны; великодушная любовь Гастона — с другой.

Разумеется, все это обещало вылиться в блистательную мерзость, благодаря Нелли — ей самой, а также тому идиотскому обстоятельству, что она была одна, а их двое; правда, имелось и две Нелли, но, увы, всего с одним лицом и одной парой губ. Творцу — вершителю наших судеб — следовало устыдиться того, что он создал время, которое допускает измены лишь последовательно, поочередно. При повторном сотворении мира Ему придется учесть сей промах. Вот так. И не иначе. Через пять минут — Нелли еще не знала, каким образом, но Создатель уж наверное лучший из сводников и не оплошает, — она будет лежать в объятиях Реджинальда. Последние сомнения отпали, когда в ней проснулась жалость. Да-да, ей стало жаль Гастона! Как на мальчика, щеголяющего в новенькой матроске, непременно прольется дождь, так изливалась на Гастона жалость Нелли. Щедрым нескончаемым потоком она низверглась на этот образ будущего мужа — доброго, почтенного, доверчивого. О, скорее… остановить его! Гастон вез Нелли к антиквару для покупки одной картинки XVIII века: купальщица в реке. Красота да и только! Художник великолепно изобразил преломление ног в воде. Любопытнейшее зрелище! Гастону не терпелось узнать, как Нелли отзовется об этом феномене… И тут она перебила его на полуслове:

— О, мой бедный Гастон, отвези меня домой, скорее!

— Скорее?..

— Мне нужно переодеться и бежать к матери.

По дороге к дому Гастон засыпал Нелли вопросами. Он принудил ее поклясться головою отца, что она говорит правду.

Покойный отец Нелли неизменно являлся на призывы Гастона. «Поклянись ему, дочка, что у тебя ровно ничего не было с Полем Х. Вот видишь, я тоже ограничиваюсь одной начальной буквой, — все легче, чем полное имя, и это единственное, от чего твой покойный отец может тебя избавить. Клянись, девочка моя любимая, клянись смело! Клянись моей головой, хотя это и ложная клятва! Не бойся, — ведь это не живая голова и не голова, срубленная с плеч, которая при клятвопреступлении поднимет веки и возопит из глубины могилы. Моя голова — нема, лишена губ. Земля забила ей рот, он тебе не ответит. Земля забила ей уши, они тебя не услышат. Можешь дать ложную клятву, но только клянись не моей улыбкой, которую ты любила, а зубами, которые ненавидела твоя мать, нависшим лбом, который она считала безобразным и с отвращением отталкивала, когда я тихонько приходил к ней в постель и случайно — разве мне дали бы разрешение?! — касался головой ее подушки. Нынче от этой головы осталось как раз то, чего она не любила, — лоб, челюсти, зубы. Вот и клянись ими, моя живая дочка. Пускай все, что мне нравилось в тебе — твои губки, твой мозг, с его коротенькими веселыми мыслями, так аккуратно заполняющий свое очаровательно-круглое вместилище, — клянется моим пустым черепом с зияющими глазницами!..»

И Нелли клялась. И Гастон, понимавший суеверные колебания Нелли перед этим препятствием и движимый инстинктом самосохранения ревнивца, вполне довольствовался не очень обязывающей клятвой на голове ее мертвого отца — вплоть до того дня, когда у него явились действительно серьезные подозрения. Вот почему Нелли — ибо женщины так нуждаются в моральной опоре, в свободном для правды уголке сердца! — была вынуждена искать эту опору в другом существе и обрела ее в своем сыне. Наряду с покойным отцом, который разрешал ей давать ложные клятвы и помогал обманывать, она страстно хотела иметь сына, что запретил бы ей обманывать. Когда же он придет, ее сын? Откуда придет он? А впрочем, какая разница?! Может, он родится как раз от Гастона, которому она вынуждена лгать. Но он уже существует в ней — чистое, непорочное, сияющее дитя. Она носила в себе квадратный бриллиант, он звался ее сыном. Нелли была довольна тем, что он не шевелится, что он еще не живет. Разумеется, когда-нибудь ему придется выйти на свет божий, но с этого момента он уже будет меньше принадлежать ей. Боже, как Нелли сожалела о том дне, когда Гастон обвинил ее во флирте с Эрве, а она возмущенно поклялась своим сыном, что ничего подобного не было. Мерзкий Эрве — это он вынудил ее обнаружить перед Гастоном самое заветное. Тщетно она позже пыталась убедить его, что обожает Элен Гиз, что ей трудно было бы клясться жизнью Элен Гиз. Сначала Нелли удалось дать Гастону несколько прекраснейших ложных клятв на очаровательной головке Элен, но эта последняя выглядела столь фривольно, столь ненадежно, что вскоре Гастон решительно отказался считать ее алтарем истины. На следующий день после того, как Нелли поклялась головою Элен, что не пойдет в бассейн, где Гастон и встретил ее, личико Элен сияло свежестью и румянцем более, чем всегда. Казалось, лживые клятвы Нелли одинаково способствовали и расцвету легкомысленной головки Элен и еще большему умиранию злополучной отцовской головы, которая столь охотно приходила к ней на выручку.

Нелли хлопнула дверцей машины с видом оскорбленной добродетели.

— Какое отношение мой сын имеет к моей матери? Хочешь, верь мне, не хочешь, не верь. Но я ничем не стану клясться, даже твоей собственной головой!

— Ты отказываешься, потому что боишься клясться сыном.

— Значит, ты мне не веришь?

Нелли казалась искренне возмущенной. Гастон, со своей манией все объяснять, силился постичь причину ее ярости. Либо она злится, потому что говорит правду. Либо потому, что лжет. Во втором случае такое возмущение должно прикрывать весьма серьезную ложь — ложь, за которой стоит многое. В первом же оно выглядит прекрасным и справедливым, каким и бывает у невиновной женщины. Столь великое возмущение указывало на беспредельную искренность свободного, независимого нрава. Вот такой Нелли и виделась Гастону — разгневанной, упрямой, непокорной нимфой безупречной искренности. Именно такой была она в его глазах.

— Я тебе верю, — сказал он.

Именно так он и сказал. Что не помешало ему тайком отвести автомобиль на соседнюю улицу, а потом вернуться и последить за входной дверью. Он успел как раз к тому моменту, когда Нелли, в скромном пальтишке, наброшенном на ослепительное платье, выбежала из подъезда и схватила такси, которое и помчало ее в прямо противоположную сторону от дома матери. Итак, два варианта. Либо Нелли бесстыдно солгала ему. Либо она сказала правду. Либо она обманщица, и в ее жизни завелись дела, где Гастону нет места, — какой-нибудь тайный порок, любовник. Либо же ее эгоистка-мать перепутала все на свете и забыла о назначенной встрече с дочерью, увлекшись собственными радостями или романом со своим бородатым другом. Вполне понятно, что Гастон ни секунды не колебался между этими двумя гипотезами. Очень похоже на мамашу Нелли — не дать дочери ни минуты на переодевание. В таком незавидном пальто, накинутом на шикарное платье, можно помчаться куда-то лишь по идиотскому требованию матери или другой родни.

И тут Гастон вздрогнул от внезапно пришедшей мысли, которая наполнила его сердце грустью, жалостью и любовью. Этот сын, на которого Нелли намекала так, словно имела в виду будущего своего ребенка, — может быть, он уже существует? И, может быть, свирепая ревнивая радость, вспыхивающая на ее лице при упоминании о ребенке, объясняется тем, что где-нибудь в Венсенне или на Марсовом поле, у кормилицы действительно находится младенец — сын Нелли? И, может быть, Нелли, в своем будничном пальто, прикрывающем нарядное платье, впрямь поспешила к своему сыну, срочно вызванная по телефону, потому что он заболел корью или аппендицитом?

Ну конечно, так оно и есть! Лицо Нелли не лгало. Только материнская любовь ложится на лицо женщины вот этой маской упрямой решимости и неподдельной нежности. Сомнений нет, — она спешила к своему сыну.

Нелли оказалась права. Когда поручаешь себя судьбе — этой наихудшей из сводниц, — всегда оказываешься правым. Известный закон, согласно которому жена изменяет мужу в тот самый день, когда он проявил благородство и великодушие, когда его убивают, когда он уходит на войну; согласно которому сын погибает ровно в ту минуту, когда отец валяет дурака на встрече с бывшими одноклассниками, в настоящем случае сработал ничуть не хуже. Гастон собирался стать благородным и великодушным, — что ж, за такое намерение нужно платить. И сегодня за это назначалась следующая плата: женщина, бывшая легкомысленной, бесчувственной эгоисткой, когда принадлежала ему, теперь плакала, придя к другому мужчине.

Она плакала молча, беззвучно. В комнате царила тьма, и Реджинальд, наверное, даже не узнал бы, что она плачет, если бы его руки не увлажнились от ее слез. Казалось, это плачет мрак вокруг Нелли. Реджинальд сжимал ее в объятиях; он не дал ей времени сбросить пальто, и она была счастлива, что ему не видно ее красное кричащее платье. Она чувствовала, что этот яркий наряд, который она не успела сменить на более скромный, может ее выдать. Красный цвет — он ведь совсем из другой жизни, так же, как ярко-зеленый или пурпурный. Если бы Реджинальд увидел это красное платье, он увидел бы и двойственность жизни Нелли, разгадал ее истинную суть. Красное платье помнило Гастона — Гастона одетого, Гастона полураздетого, Гастона стоящего и лежащего. Нелли чудилось, что, сняв с нее пальто, Реджинальд сорвал бы спасительную оболочку, словно кору с дерева. Провидению ведь вовсе не обязательно быть к Реджинальду более милостивым, чем к Гастону. Этот миг любовного восторга рядом с Нелли Реджинальду предстояло купить ценою наивного непонимания ситуации, граничившего со слепотой. Наверное, именно поэтому он сам крепко сжимал ее в объятиях, не давая пальто распахнуться, обнажить платье. Обычно он спешил снять с Нелли верхнюю одежду, освободить ее от лжи номер один — внешнего скромного облачения, затем от лжи номер два — неприметного платьица, и неизменно подходил, ухитряясь так и не коснуться правды, к той наивысшей форме лжи, какую являло собой ее тело — единственная неправда, в которой Нелли была полностью уверена, ибо тело — не одежда, не вещь, что способна коварно предать вас. Реджинальд оглядывал, оглаживал платья Нелли, с которых она срезала магазинные ярлыки, белье с оторванными ею метками прачки, все вещи, которые она носила на себе, каждый раз перед свиданиями с Реджинальдом тщательно выверяя их анонимность, словно женщина, решившая покончить с собой в безвестности.

Но сегодня, когда ему стоило лишь чуточку приоткрыть пальто Нелли, чтобы увидеть самую ее сердцевину, он в святом мужском неведении усердно застегивал на ней пуговицы, поднимал ворот, как будто она плакала от лютой стужи. Нелли была близка к обмороку; очутись она в ярком свете, и она высказала бы всю правду, у нее не хватило бы сил солгать: платье, казалось ей, обличило бы обман, все поведало бы ему без утайки. И Нелли даже в обуревающем ее смятении горько восхищалась лицемерием и цинизмом судьбы, которая выхватывает из рук уставшего человека знамя лжи и сама несет его дальше. Она же в этот миг была только правдой, одной только правдой, одной только Нелли; и тело ее и душа смертельно утомились от тяжкой роли, три месяца подряд разыгрываемой для Реджинальда, и им не терпелось бросить эту двойную, уже непосильную игру, пусть даже это кончится катастрофой.

Но нет, бдительная судьба беспощадно погружала свою жертву, на минуту ставшую правдивой, обратно в трясину лжи; бросала ее туда именно руками Реджинальда, да так успешно, что мало-помалу Нелли пришла в себя, то есть вернулась к привычной двойственности, поняла, что наступает ночь, что ей осталось подождать всего несколько минут в объятиях Реджинальда, а там она вновь сможет возродить иллюзорную реальность, которой питалась их любовь. Она заставила Реджинальда сесть и сама села рядом, не разжимая рук. Он по-прежнему обнимал ее. В лице Нелли он обнимал всю правду, всю любовь на свете, оробевшую от счастья, спокойствия, уверенности. Он обнимал человеческое существо с четкими признаками женского пола, которое, укрывшись в объятиях любовника, словно в глубокой укромной норе, тихонько скользило от правды ко лжи, чтобы раствориться в ней, и которое, увидев любовника вдвойне ослепленным — ночным мраком и любовью, — в одну секунду сбросило с себя покровы и осталось нагим. Одно-два мгновения — любой женщине их вполне достаточно, чтобы изменить правде. И еще за одну секунду Нелли успела скомкать красное платье и засунуть его подальше под белье. Мало ли что может случиться…

— Любимая моя, светик мой! — сказал он.

Иногда в этой неспособности Реджинальда заподозрить истину Нелли виделось особого рода благородство, которое бесконечно покоряло ее, освящая любовную роль, ежедневно, по два-три часа, исполняемую перед ним, и вознаграждая за всю мерзость жизни. Перед каждым свиданием она возносила молитвы — неизвестно кому. И тогда каждая новая ложь, добавленная ею к прежним, казалась средством еще дальше уйти от реальной действительности и оборачивалась очередной истиной в их иллюзорном мире.

Бывали случаи, когда, не в силах найти правдивые слова — пищу для восхитительных минут свидания, — Нелли должна была изобретать младшую сестру, умершую еще ребенком, или любимую зверюшку, или ночной побег из дома в юные годы. А у нее на самом деле были только братья, никогда не водилось кошек, и она до ужаса боялась выходить ночью за порог; однако, повинуясь тому же вдохновению, что заставляло ее все больше и больше уподобляться иной Нелли, которую любил Реджинальд, из небытия послушно возникали и любимая сестра, затмевавшая красотою ее самое, и ручная лань, и ночной уход из дома, с одним чемоданом в руке.

Да-да, именно тот чемодан ее и подвел. Он раскрылся по дороге, в лесной чаще, и по утерянным вещам преследователи отыскали ее… Реджинальд с восхищением внимал ей и верил абсолютно всему. Нелли инстинктивно чувствовала, что ложь легче всего обнаружить в процессе зарождения; для полного успеха ей следует расцвести пышным цветом, прочно утвердиться. Временами, при своих вдохновенных импровизациях, в самом апогее лжи, Нелли ощущала странное внутреннее удовлетворение; она и сама не понимала, что оно рождается в тот миг, когда ее ложь достигает высоты некоей правды, а именно, правды поэтической. Но иногда слепая доверчивость Реджинальда раздражала Нелли, и она вдруг ловила себя на легкой жалости к нему — жалости, смешанной с презрением. Как это столь проницательный психолог, для которого не составили загадки ни Вениселос, ни Сталин, неспособен уразуметь или хотя бы даже заподозрить, что он обнимает не какую-то сверхособенную француженку австрийского происхождения, оставшуюся чистой и непорочной в браке, а самую обыкновенную дамочку, отягощенную самой обыкновенной связью с другим мужчиной и родившуюся в самой обыкновенной буржуазной семье; эта недогадливость частенько мешала Нелли восхищаться своим любовником, побуждая сделать из него послушную игрушку.

Случались минуты, когда ложь должна была не только приукрасить Нелли для их замечательной любви, но и опустить Реджинальда до нее самой. О, вовсе не для того, чтобы меньше любить его! Но для того, чтобы избавиться от витавшей над нею, где-то совсем близко, угрозы, которая очень не нравилась Нелли. Эта угроза исходила от всего высокого, чистого, незапятнанного, и Нелли лгала, пытаясь таким образом отомстить за себя. Как ни говори, а ее ложь пачкала Реджинальда. Тот факт, что он живет в атмосфере двусмысленности, что в словах любимой им женщины нет ни грана правды, отнюдь не возвышал и не очищал его. Так легко принимать ложь и ни разу даже не подумать проверить ее, — это значило самому приобщиться ко лжи, скомпрометировать себя ею. Красота, воспитанность, прочие добродетели ценны лишь в том случае, когда помогают человечеству подняться еще на одну ступень по пути к совершенству. Но неприятно было другое: ложь для Реджинальда отличалась от лжи для Гастона, как небо от земли. Нелли казалось, что Гастону она обречена лгать вечно. И ей никогда не обрести счастья с ним, ибо между ними неизменно будет вставать некто третий, которого ей придется скрывать от Гастона. Ну а Реджинальду предназначалась особая ложь — ложь, из которой следовало извлечь пользу. Другого такого Реджинальда она никогда больше не найдет. Ни один мужчина в мире не потребует от нее подобного возвышения над самою собой, не будет почитать ее совершенством, чудом непорочности. А Нелли явственно чувствовала, что другого средства привязать к себе Реджинальда у нее нет.

Иногда Нелли спрашивала себя, не играет ли он с нею, не догадывается ли, кто она на самом деле? Она пробовала поймать его. Она прикидывала: может быть, этот Реджинальд, с виду такой недоступный, такой возвышенный, просто-напросто эгоист и скупец, вполне удовлетворенный тайной бескорыстной любовью, которая позволяет ему осыпать ее духовными дарами вместо денег и драгоценностей? И она раздумывала, не следует ли ей обойтись с ним так же, как с любым другим мужчиной, как она обходится с Гастоном; не подтолкнуть ли его к мысли о браке, поставив перед выбором: он или Гастон. Ведь, в общем-то, невзирая на всю возвышенность их романа, он пока что был такой же обычной связью, как все прочие. И если Реджинальд принимает эту тайную, скрытую ото всех связь, может быть, у него просто есть ревнивая любовница или он не хочет вводить Нелли в свою жизнь? Мужчине очень легко строить вместе с подругой воздушные замки, когда ему нежелательно впускать ее к себе в квартиру. Словом, временами оба романа Нелли весьма походили один на другой, и перед нею вставала проблема выбора не между возвышенной жизнью и жизнью обыкновенной, а просто между двумя любовниками: которого из них она любит по-настоящему? с которым хотела бы жить?

Но вот несчастье: стоило Нелли задать себе этот вопрос, как она ясно чувствовала, что любит Реджинальда гораздо больше Гастона, и ценность этой любви, пусть и потаенной, никому неведомой, была такова, что сама мысль занести на нее руку казалась ей кощунством. И тогда возникал совсем другой вопрос: а сможет ли она с утра до вечера оставаться той мягкой, той безупречной женщиной, каковую изображала по два часа в день? Сможет ли подавить в себе безудержное кокетство, эгоизм, вспыльчивость и легкомыслие, что составляют ее жизнь остальные двадцать два часа в сутки? Иногда, лежа в объятиях Реджинальда, она была уверена в этом. Ей казалось, что для старых пагубных привычек хватит какой-нибудь четверти часика — либо утром, пока Реджинальд еще не проснулся и она сможет пререкаться со слугами, либо в телефонных разговорах, пока Реджинальд на работе, — вот тут-то она и сможет побыть тою, прежней Нелли, скуповатой, — черствой, любительницей покричать и поспорить; да, этих немногих минут вполне достаточно, чтобы освободиться потом на весь день…

Итак, в отношении ее самой дело казалось вполне возможным. Конечно, предстояло еще избавиться от Гастона, и это сулило множество тягот, но кто сказал, что женщине трудно переносить тяготы нелюбимого человека?! Нелли обуревали куда более сильные сомнения по поводу Реджинальда. Как ни странно, именно недалеким женщинам дано вернее всех угадывать, что творится в сердце гения. Возможно, Реджинальд любил в этих двухчасовых свиданиях как раз их особенную атмосферу; редкостная возвышенность и мирные радости кратких встреч бросали, как ему казалось, благородный вызов враждебной жизни, общепринятым законам, пошлым любовным обычаям; ему было невдомек, что каждая их встреча являла собою всего лишь одно из сорока тысяч свиданий, происходивших в Париже в тот же самый час. Возможно, нежность, питаемая им к женщине, которую он считал не только верной, но и чистой, не только свободной, но и богатой, не только умной и проницательной, но и образованной, быстро увяла бы, стоило ему получше узнать Нелли. Возможно, он любил лишь видимость Нелли. Он всегда выказывал суровость к особам ее толка. Он жестоко осуждал женщин-обманщиц, женщин-корыстолюбиц, имеющих двух любовников…

Что ж, поскольку Реджинальд держался одной-единственной Нелли, ей оставалось одно-единственное средство найти с ним счастье, а именно, никогда не вспоминать о предыдущих «реджинальдах». Не касаться абсолютно ничего в их общей безупречной жизни, иначе она грозила стать непереносимой. Яркий свет и правда в данном конкретном случае могли принести только тень, двусмысленность и неприятности. Разумеется, иногда этому счастью кое-чего не хватало: ему не хватало будущего. Поскольку ни Реджинальд, ни Нелли никогда не говорили о прошлом, они, вследствие этого, не могли говорить и о будущем. Ведь оно — будущее — заполнено вокзалами, отелями, новыми странами, вкусными блюдами, романскими церквями, которые человек неизбежно, даже сменив партнера или партнершу, сравнивает с вокзалами, отелями, едой и достопримечательностями прошлого. А Реджинальд ни разу еще не сказал Нелли: «Когда-нибудь мы сделаем то-то и то-то; зимой мы поедем туда-то…»

Итак, определяя времена года, за неимением лета или осени, только по листве дерева, на котором красовался носок, Нелли каждодневно входила в квартиру их свиданий, как входят туда, где не бывает ни будущего, ни надежды, — как вступают в вечность. Упав на самое дно этого колодца, словно неосторожная козочка в ловушку, Нелли, конечно, видела оттуда небеса и звезды своей жизни еще более прекрасными, чем обычно, но, увы, здесь воспрещалось любое вольное движение. Она готова была отдать что угодно, лишь бы Реджинальд наконец заговорил об их будущем, избавив ее от невыносимого гнета немоты! Но Реджинальд молчал, и это пугающее — или попросту глупое — молчание свидетельствовало о том, что у него, вероятно, есть другая, постоянная любовь, с другими привычками, с другой женщиной, и в один прекрасный день эта любовь вытеснит ее, Нелли, которой уготовано будущее с Гастоном.

Бедный Гастон! Этот тоже упорно гнул свою линию, и его поведение отнюдь не облегчало жизнь Нелли. Он, видите ли, вбил себе в голову, что раз Нелли так яростно отказывается клясться головой сына, значит, тот существует на самом деле. И в глазах Гастона это обстоятельство оправдывало многое. Сперва он винил Нелли в том, что она непостоянна, резка, раздражительна по отношению к нему. Прежде это было ей не свойственно. При всей своей тупой недогадливости Гастон явственно ощущал, что эта непостоянная, резкая, раздражительная женщина может быть преданной, терпеливой и нежной с другими — нежными. И если она все же не была таковой, то этому находилось два объяснения. Первое состояло в том, что Нелли не любит Гастона. Но это объяснение никуда не годилось: если она его не любит, то ей стоит лишь слово сказать, и он уйдет из ее жизни. Однако она проводит с ним три четверти дня по будням и все воскресенья с утра до вечера, — значит, любит. И она так радостно встретила его предложение пожениться, — это ведь тоже доказывает ее любовь. И она изредка проводит с ним ночь, — это ли не свидетельство любви?

Конечно, где-то существовал тот мужчина, которого Гастон про себя называл «виновником». Вот мерзкий тип! Но зато образ Нелли в глазах Гастона обретал истинное благородство. Ее сдержанность в отношениях с ним, несомненно, объяснялась внутренней борьбой, боязнью открыть ему свою тайну. И вспышки гнева, ясное дело, оттуда же, — она стыдилась незаконного происхождения своего сына. Бедняжка Нелли, — ей неведомо, что в этом подлом мире жертвами всегда становятся самые целомудренные из девственниц, а виновниками благовещений — самые черные злодеи. Ну, дайте только срок! — когда-нибудь этому негодяю придется иметь дело с ним, с Гастоном! А темненькое платьице, в котором она ежедневно к четырем часам выходила из дому (Гастон и это приметил) — разве оно не классическое одеяние согрешившей матери, идущей повидаться со своим незаконным ребенком?!

После долгих недель душевных терзаний Гастон не только свыкся с мыслью о сыне Нелли, но и заочно полюбил его. Он больше не сомневался в его существовании. Множество раз он пытался поймать Нелли на слове, и она никогда не отвечала так, словно у нее не было ребенка. Заходила ли речь о путешествии, о драгоценностях, о кухне, за каждым ответом Нелли незримо стоял ее сын. Например, Нелли отказалась поехать с Гастоном на Яву: любая женщина, будь она даже влюблена в другого, с восторгом согласилась бы на такой шикарный вояж… Или вот еще: Нелли перестала интересоваться украшениями, — даже квадратный бриллиант больше не прельщал ее; не означало ли это, что у нее имелось более драгоценное достояние, самое драгоценное для женщины — ее сын?! Теперь она уже не так охотно ела прежде любимые пряные блюда; верно, старинный, вековой опыт предостерегал ее, как и всех кормящих матерей, от острых приправ, что могли испортить ей молоко (пусть некормящие примут это к сведению!). Гастон даже узнал имя ребенка — Реджинальд. Однажды он наткнулся на запись в блокнотике Нелли: не забыть 15 апреля поздравить Реджинальда. Это имя слегка смутило его. Вероятно, отец мальчика — англичанин, но раз Нелли дала сыну английское имя, значит, она сохранила теплые чувства к своему соблазнителю. А, впрочем, если она и питает их, это только к ее чести! Вот так Гастон, всегда полагавший, что любит Нелли за то, что она непорочна, одинока и любит только его, мало-помалу смирился с тем, что она была совращена другим мужчиной, которого когда-то любила. Главное, не дать Нелли догадаться об этих подозрениях, а уж впоследствии он своей любовью и нежностью подведет ее к необходимым признаниям.

Однако, свою щепетильность Гастон проявлял самым неуклюжим образом. Так, он упрямо оставлял Нелли одну к тому часу, когда она выходила из дому в своем темном платье. Более того, — с нарочитым почтением, которое уже начинало пугать Нелли, он целовал ей руку, понимающе улыбался и выходил, не задавая никаких вопросов. Однажды он даже предложил ей остаться одной в воскресенье утром: если она желает, он избавит ее от своего общества и пойдет на скачки. Нелли впала в такую панику, что несколько дней после этого не встречалась с Реджинальдом. Ей почудилось, будто Гастон следит за ней. Она попросила Элен Гиз проверить ее подозрения: ничуть не бывало, — выйдя от Нелли, Гастон преспокойно отправился к себе в контору. Теперь он трудился с истинным энтузиазмом, ему нравилось затевать все новые и новые дела, пока Нелли находилась подле сына. С пяти до семи вечера, когда она, по его расчетам, играла с малюткой Реджинальдом (досадно все же, что он не смог подарить что-нибудь ребенку к 15 апреля!), Гастон с подлинным вдохновением искал и находил новые рынки сбыта для кукурузы, риса и сахара, — искал и находил новое будущее. И чай тоже имел блестящее, замечательное будущее. Первое предупреждение Нелли получила от Элен. Та не могла сказать ничего определенного, но у нее создалось впечатление, будто Гастону известно, что в жизни Нелли есть, кроме любви к нему, иные занятия; как ни странно, этот факт, похоже, придал ему бодрости и сделал счастливее. По словам Элен, Гастон считал Нелли кормящей матерью маленького мальчика. Она еще не кончила излагать Нелли свои соображения, как вошел и сам Гастон.

Да, сомнений не было, он явно верил во что-то подобное. Этим-то убеждением и объяснялась его тактичная сдержанность последних недель. Он уважал в Нелли юную мать. Нелли, быть может, не хватало чувства юмора, но зато в избытке хватило жестокости, чтобы в должной мере оценить комичность ситуации и насладиться ею. Этот идиот сам предоставляет ей свободное время, сам выдумал для нее столь трогательное алиби, ну и ну! А как почтительно Гастон поклонился ей, встав в половине пятого; как настойчиво старался увести за собою Элен, — Боже, до чего же он смешон и противен!

Ох, уж эти мужчины, — они умеют мучить своей добротой не менее, чем жестокостью, своим благородством — так же, как эгоизмом! Мало ей сложностей от их скудоумия, так нате вам еще осложнения от их же великодушия! Легко было играть Гастоном-тупицей, Гастоном-грубияном, — теперь вот изволь ломать голову над тем, как обходиться с этим новым существом, жалостливым и сентиментальным. Значит, ей придется не только скрывать свою любовь, скрывать волшебные взлеты и смертельные падения своей души, ее пламень, ее слезы и жгучие радости, скрывать счастливое, напоенное блаженством тело, скрывать все это за какой-нибудь во-время придуманной мигренью, — это-то нетрудно, и Гастону вовек не учуять пожара страсти, сжигающей Нелли, за той стеной, что она воздвигла между ним и собою; теперь ей придется каждую минуту призывать на помощь сына, которого прежде она боязливо поминала лишь в своих немых молитвах; обманывать этого ребенка — и его тоже! — вовлекая в недостойную, низкую игру. Ну хоть бы этот болван приписал ей не сына, а племянника или какого-нибудь воспитанника-недоумка из числа глухих и немых страдальцев на этой земле! Она рассказывала бы о таком Реджинальду, она нашла бы средство обратить выдумки Гастона в правду для Реджинальда.

Мужчины верят в правду, только когда она соответствует их собственному идеалу; тем хуже, если она создана потом, по следам события. Они заботятся главным образом даже не о самой правде, а о правдоподобном подтверждении иллюзии или лжи. Но Нелли, весьма ловко управлявшаяся с живыми людьми, теряла всю свою уверенность перед людьми воображаемыми. Превратиться в молодую мать для Гастона, в юную девственницу для Реджинальда не составляло ровно никакого труда, ни физически, ни морально. Но этот несуществующий сын внушал ей стыд, внушал ей робость. Воображение и будущее плохо уживаются с ложью. Нелли великолепно ориентировалась в лабиринте своей повседневной болтовни, своих обычных измышлений. Но она не могла лгать себе в другой, придуманной жизни. И не станет она помогать Гастону верить, что у нее есть сын. Будь что будет! Нужно лгать экспромтом, по вдохновению, пользуясь тем, что подвернулось под руку, иначе это сознательная, злостная ложь. А не внушить ли Гастону, что она курит опиум? Можно подстроить так, чтобы он встретил ее с каким-нибудь китайцем. Кажется, Элен знакома с атташе персидского посольства, а тот тесно дружит с секретарем посольства Японии. Что же касается пресловутого сына, называемого Реджинальдом, ему все равно не удастся лишить ее благопристойного будущего; она добьется своего любым способом, а он — он еще увидит, с кем имеет дело!

И Реджинальд в самом деле увидел… но вовсе не то, в чем Нелли собиралась убедить его. Вот в этом-то и заключается разница между человеком умным и человеком, о котором этого не скажешь: первый, даже будучи далек от истины, все же ничего зря не разрушит, не разобьет; он проберется между самыми хрупкими предметами в комнате чужой души так же изворотливо, как кошка между хрустальными бокалами. Реджинальд не питал никаких подозрений, не знал ровно ничего, но при этом он ни разу не задел Нелли бестактным жестом или словом. Все его поступки, то, как он обнимал Нелли при встрече, садился подле нее, говорил — не о любви, бросавшей их в объятия друг друга, а о диких животных, ленивцах и пантерах, — доказывали, что он прекрасно понимает, насколько тяжела и запутана жизнь женщины, имеет она сына или не имеет; понимает, что наш мир, это восхитительное местечко, на самом деле мрачное и презренное временное обиталище. Вот отчего, не ведая о нависшей угрозе, он решительно отворачивался от этого мира и заводил речь об их любви, о неприкаянной любви, которая никак не могла найти себе место и воплощение среди людей.

Реджинальда просветили на счет Нелли не анонимное письмо и не случайная встреча. Не прозрел он также истину и путем рассуждений от противного, помогающих математикам доказывать равенство треугольников или совпадение линий. Просто над его безмятежным счастьем вдруг нависло что-то вроде тучки, — такие всегда возникают над счастьем, отвоеванным у судьбы и бросившим ей вызов. Реджинальд и Нелли были обязаны своим счастьем лишь самим себе, они сотворили его собственными руками, оно не имело никакого отношения к парижским жителям, к парижским любовям; оно стало их гордостью, гордостью тайной, но наделившей их могуществом богов, не сравнимым с жалким людским счастьем. Итак, с Реджинальдом случилось именно то, что случается со счастливцами и гордецами, то, что постигло Эдипа и Гигеса[12]… В своем тщеславии, в своем довольстве он стал единственным виновником разоблачения, которым судьба, вполне вероятно, и пренебрегла бы как делом недостаточно возвышенным.

Однажды, идя на свидание, Реджинальд попробовал представить себе, какое открытие могло бы причинить ему самое сильное горе, и сформулировал его для себя следующим образом: невыразимая сладость романа с Нелли — это замок на песке, во всей этой истории он — наивный простак, а Нелли — отъявленная лгунья. Он сам посмеялся над подобным предположением. Лето было в разгаре, розы в парках цвели и благоухали. Триумфальная арка, коварно атакованная сбоку палящим солнцем, противостояла ему с невозмутимым спокойствием каменного мастодонта. Реджинальд вдруг почувствовал, что его счастье подобно этим розам, этому монументу: цветы произрастали на перегное, Триумфальная арка поднялась над могилой, — вот что нашептали ему тем вечером в один голос и едко-остроумный Вийон и романтичный Прюдом. Разумеется, Реджинальд не собирался продолжать эту аналогию. Но ведь известно, как соблазнился сей опасной игрой Эдип, однажды сказавший себе: «Самое необычайное, что может со мною произойти, это если бы моя жена оказалась моею матерью, а этот старый ворчун, от которого я наконец избавился, был бы моим любимым отцом, а дочь моя — сестрой, а нежная девичья грудь моей дочери — грудью моей сестры, а отец — дядей…» Вот и Реджинальд подумал: «Самое невероятное, это если наша любовь, воплощение чистоты, искренности, преданности, на самом деле — смесь лицемерия, продажности и разврата; если непорочные уста Нелли принадлежат не мне одному, а многим мужчинам; если из этих уст исходят не те простые правдивые звуки, какие слышатся в пении скрипки, а хитроумные, лживые выдумки; если рука Нелли…» Короче сказать, ему вдруг примерещилось то, что было невообразимо, невозможно… То, что было правдой.

Реджинальд все еще посмеивался над собственными фантазиями, когда в конце свидания, не выпуская Нелли из объятий, сказал ей:

— Послушай, Нелли, а ведь я все знаю.

— Вот как? — откликнулась она.

— Да, со вчерашнего дня я знаю все.

— Прекрасно, — ответила Нелли.

Она впала в странное оцепенение. Ничто в ней не дрогнуло при словах Реджинальда. Глаза ее были закрыты, и вот так же, в один миг, все закрылось в ней самой и вокруг. Она вдруг рухнула в ту черную, непроницаемо-мрачную нору, какой была ее жизнь и где ей совершенно не хотелось укрываться. Но укрыться было необходимо, хотя бы на минуту. Она, конечно, не думала, что Реджинальд и в самом деле что-то прознал. Если бы он заподозрил хоть ничтожную частицу правды, он не вел бы себя так нежно, как сегодня, и вчера, и позавчера. Но в этом «я знаю все» ей почудился грозный стук в дверь. — Это стучал кто-то неведомый, тот, кто безжалостно преследует людей, живущих миражом, видимостью или компромиссом, иногда и необходимым, называемым интригой, ложью. И этот удар нанес ей Реджинальд, нанес вслепую, наугад. Однако Нелли чувствовала, что не так уж он случаен, что в воздухе давно веяло угрозой. Разумеется, она не станет откликаться на стук. Может, это просто ветер сотрясает дверь, а вот стоит отворить, как в нее проскользнет и вор. Да, лишняя осторожность не помешает. И Нелли, словно одурманенная сном, повернулась на другой бок, вытянулась, смахнула с лица и рук пыль правды, так нежданно осыпавшую их, спрятала глаза, грудь, живот, колени, весь этот красивый фасад, который едва не предал ее, а однажды предаст окончательно, оставила взору Реджинальда только плечи, спину, талию — все, в чем она была полностью уверена, — и, сраженная внезапно нахлынувшей усталостью, нашла единственно надежное убежище в глубоком сне.

Реджинальд молча смотрел на Нелли. Она отстранилась, ушла от него. Никогда еще она не отстранялась так резко, так бесповоротно. Впервые в их общей постели она укрылась в ее собственном, одиноком сне. Вместо того, чтобы крепко обнять его, бороться вместе с ним против подступающей дремоты, она как будто сдалась без всякого сопротивления, забыла о нем, уступила чему-то более сильному, нежели сон, — забытью? или небытию? Она и вправду была сейчас одна; впервые он видел ее до такой степени одинокой. Все ее поведение, все тело принадлежали другой жизни, в которой Реджинальду не нашлось места. Он видел в ней лишь то, что видят в человеке, ведущем вас в царство теней, — спину, вдруг ставшую чужой; ему нечего было делать с этой спиной, она знать его не хотела, в ней воплотилось прошлое Нелли — незнакомки без черт, без взгляда, ничего общего не имевшей с их любовью. Внезапно ее образ, лишенный огня их взаимной страсти, потускнел и стерся; Реджинальд узрел воочию Нелли без любви. И у него больно сжалось сердце. Ибо рядом с этой внезапно погасшей Нелли стояла их любовь, отделенная от него и от нее, словно чемоданы, которые можно снова взять в руки, а можно и бросить навсегда. Она, эта любовь, больше не казалась ему неотъемлемой частью их обоих; она еще находилась в комнате, но уже стала третьим лишним, и ее можно было, по желанию или необходимости, оставить здесь или прогнать. От этого она не умалилась бы, о нет! Напротив, — отделившись от них, она выглядела сильнее, величественнее… вот только им она уже не принадлежала.

А Нелли спала так энергично, так деятельно, словно решила отоспаться не за сегодняшний день (нынче она выглядела вполне свежей и бодрой), а за все прошлое: то ли за слишком раннее вставание в детстве, то ли за ночь на балу, то ли за бессонные часы в каком-нибудь поезде. Реджинальд чувствовал, что этот сон никак не относится к нему; то был старый долг, прошлая необходимость. Но почему, почему она заснула именно так в самом разгаре их любви, в самом апогее счастливой, острой, трепещущей страсти; с какой стати этот мертвый, безразличный ко всему сон вдруг разобщил восторженных любовников? Реджинальд не мог объяснить эту странность. Он дотронулся до Нелли, погладил, приник губами к ее затылку, к ее плечам. Но она продолжала спать, и дыхание ее было часто и ровно, хотя чувствовалось, что его ритм нарушится тотчас же, как скоро Нелли покинет этот отрезок чуждой ей жизни и вернется в свою, привычную. Каким же словом, каким жестом он — не изменил, конечно, но оттолкнул Нелли от себя и от всего их связывающего?

Это выглядело так, словно он нечаянно нажал на какую-то волшебную кнопку, и вместо прежней Нелли возникла другая, лишенная любви. Нелли без любви… вот она, лежит рядом с ним, — почти неживая форма, погруженная в сумрак вечности; ее тело не откликается на его ласки, хотя и принимает их. Он ощущал, как она отдаляется — почти незаметно, потихоньку, будто ее уносит прочь медленный отлив. И Реджинальд вдруг почувствовал себя таким одиноким и неприкаянным, что даже вздрогнул от тоскливого страха; вид Нелли, какою она была до встречи с ним, какою будет после него, заставил его окончательно сбросить с себя привычные, уютные покровы любви, с которыми он не расставался вот уже четыре месяца. В одно мгновение эта любовь, услада его души, вырвалась наружу, и теперь, чудилось ему, печально и жалостливо, с любопытством посторонней, глядит на них из угла спальни, словно пытаясь понять, какой паре влюбленных так верно служила до сих пор.

И вдруг Реджинальд почувствовал, что Нелли уже не спит. Она вернула долг за ту часть ночи, когда маленькой девочкой прислушивалась к ссоре соседей (соседи всегда ссорятся по ночам!) или за ту, когда умер ее отец, — с этими долгами она отныне рассчиталась целиком и полностью. Сомнений не было: дыхание перестало выполнять свою очистительную роль. Реджинальд понял, что на смену забытью, крепкому сну с чуть заметными непроизвольными подрагиваниями пришла ясная мысль, и теперь молчание тела выглядело умышленным. Так протекли пять минут и каждая из них непреложно свидетельствовала: Нелли больше не спит. Но тогда почему же она упорно не двигается, не возвращается, с первым проблеском сознания, к любви, как это сделал бы Реджинальд; почему лежит рядом с ним, не помышляя о поцелуях? Этого он постичь не мог. По пробуждении Нелли всегда, даже лежа в его объятиях, судорожно хваталась за него, приникала всем телом, всем своим существом и сквозь отступающий сон впивала в себя счастливую страсть, которая, однако, сопутствовала ей и в самом глубоком забытьи. Сегодня же — ничего! Странно: Реджинальду вдруг почему-то вспомнилась виденная им на Востоке девушка, которую насильники бросили голой на обочине дороги; в своем гневном возмущении против жестокой судьбы несчастная даже перед своими спасителями упрямо лежала обнаженной, не желая прикрывать тело одеждой. Вот и здесь казалось, будто любовь, покинувшая Нелли ради какой-то неведомой передышки, теперь вернулась и отыскивает вход, пытаясь вновь завладеть ею, но тщетно: и душа и тело наглухо закрыты.

Нелли и в самом деле проснулась. Ей-то была понятна природа этого внезапного сна. Он скорее походил на обморок, какой следует за ударом дубинкой по голове. Таким ударом явилось случайно брошенное Реджинальдом слово. Она все еще ощущала тупую боль, причиненную им, а с пробуждением ее ждала ужасная истина: однажды Реджинальд и вправду все узнает. И она не решалась повернуться к нему, тянула время перед тем, как встретиться глазами с этим новым Реджинальдом, лежащим у нее за спиною, который уже не был тем вечным возлюбленным, с кем ее навсегда связала судьба, а стал временным любовником — на месяцы, на недели, может быть, на считанные дни. Лечь в постель с мужчиной, который для вас все, вся ваша жизнь до могилы, а проснуться рядом с первым встречным — вот поистине грустное событие, и Нелли оказалась его жертвой. Счастье осталось позади; оно еще билось в ее спину, точно вода о плотину, Реджинальд еще купался в нем. Но одно ее движение — и он стряхнет с себя последние капли этой божественной влаги. Отныне их любовь станет хрупким, неверным достоянием, беззащитным перед любой угрозой. Ежедневные двухчасовые встречи, украшавшие повседневную убогую жизнь Нелли цветами вечного, надежного, постоянного существования, превратятся теперь в обычные часы, разделенные на минуты обычного бытия, на отблески прошлого, на страхи и неуверенность будущего. Она уже высчитывала последние истекающие секунды былого счастья. До сих пор они узнавали время по солнцу; отныне им понадобятся стенные или наручные часы, а, может, даже и будильник — неизбежный спутник потерпевшей фиаско любви.

Нелли лежала не двигаясь. Нет, она не обдумывала новую манеру поведения, не составляла плана действий, — этот план был предельно прост: будь что будет. Через пару месяцев Гастон собирался уезжать, на его счет можно не волноваться. Она же постарается вести себя по-прежнему, ничем не выдать своей истинной сути. Если ей это не удастся, значит, обратить ложь в правду, доведя ее до логического конца, действительно невозможно. Значит, совесть, добрая воля, правдивость во лжи не способны подчинить себе ложь, чего не скажешь об искренности. Признаться во всем Реджинальду… о, нет, никогда! Он не поймет. Ведь тогда он должен будет признать компромисс между двумя Нелли, их родство, на самом деле несуществующее. Эти два образа не сопоставимы, и уж она-то, Нелли, сумеет разделить их навсегда. Ей приходила на ум одна ложь за другой, — все их она могла пустить в дело до того, как наступит развязка; все они убедят его, что он познал ее чистой, холодной, не изведавшей страсти, что она даже на пляжах никогда не видела голых мужских ягодиц, что она ни одной ночи не провела вместе с мужем: раз этот последний не существует, стесняться нечего, можно врать напропалую. Да, она внушит ему все, что, по ее мнению, является высшей истиной, которую выражают только с помощью лживых фантазий. И тогда она посмотрит, что дадут эти выдумки, достоин ли ее Реджинальд, осмелится ли он последовать за нею в иллюзорный мир, поднятый стараниями Нелли до сияющих высот их любви. Она сама в этом сильно сомневалась. Мужчина, которого сейчас ее хрупкое, слабое тело — ничтожнейшая из плотин — удерживало там, сзади, был всего-навсего сильнейшим, честнейшим и благороднейшим из всех мужчин, иначе говоря, слабым, беспомощным существом, неспособным выжить в диких джунглях современного мира, где такие, как он, прокладывают себе путь с помощью правды — вместо мачете, а ведь правда — не то оружие, которым можно отбиться от ядовитой змеи. Вот пускай теперь и узнает, что такое настоящая жизнь!

Но, Боже мой, как ужасна одна мысль о том, что нужно повернуться и впервые с улыбкой взглянуть в глаза несчастью! Ах, смотрите! — он сам поворачивает ее к себе, — что ж, тем лучше! Он первым решился встретиться с нею лицом к лицу, прекрасно! Ну, вот оно и произошло. Теперь можно, как прежде, улыбнуться ему; одной ложью больше или меньше, не все ли равно! Можно, как прежде, обнять его. Можно даже, несмотря на то, что теперь они оказались на разных полюсах любви, встать и одеться — все теми же движениями, все в то же платье.

О Боже, как грустно было видеть в такси эту пару: мужчину в крахмальном панцире вечной, нерушимой любви и женщину, объятую трепетом любви безумной, но неверной. Такси мчало их в пламя заката; багровое зарево, укрытое от Реджинальда спиною возницы, заливало Нелли. Это было очень красиво. Но на этих предвечерних улицах она вновь, как недавно в их комнате, остро ощутила, что любовь отлетела, покинула ее. Она высунула руку из окна и потянулась к солнцу. Теперь нужно было тянуться к солнцу, чтобы согреться.

Излишне говорить о том, что Гастон ждал ее. Он пока еще не заговорил с нею о сыне, но Элен предупредила Нелли, что объяснение может произойти со дня на день. До сих пор Нелли без зазрения совести пользовалась преимуществами этой ситуации. Если Гастон встречает ее с той деликатностью, какую мужчина проявляет к кормящей матери, вернувшейся от своего ребенка, тем хуже для него. Она не скажет ни да, ни нет. Впрочем, Нелли инстинктивно, из любви к этому будущему сыну, никогда не допустила бы оплошности, могущей выдать ее. Она уже давно накупила книг по медицине и заранее просвещалась, чтобы все прошло нормально, когда придется рожать; она ходила на специальные курсы, где учили, как вырастить ребенка здоровым. Так что, демонстрируя перед Гастоном свои познания в лечении скарлатины и грудницы или искусство делать перевязки, она почти не лгала. И то, что она вдруг начала изображать страх перед мухами — разносчицами заразы или комарами, от чьих укусов у младенцев распухает личико, тоже не являлось преступлением. Пускай добряк-Гастон расценивает существование этого ребенка как возврат непорочности Нелли, пусть преклоняется перед ее руками, качающими колыбельку, перед грудью, кормящей младенца, перед чревом, выносившим его; в конце концов, это естественная дань уважения, которое мужчина должен питать к женщине — символу материнства. Любопытно, однако же, как мало усилий потребовалось Нелли, чтобы подтвердить предположения Гастона. Тот, кто некогда изобразил любовь в виде ребенка, даже не подозревал, насколько это верно. Нелли возвращалась со свиданий с Реджинальдом, исполненная то радости, то беспокойства, то грусти, то восторга, которые человек, даже более проницательный и более посвященный, чем Гастон, вполне мог бы приписать материнской любви.

Итак, с этой стороны все обстояло благополучно, если только Гастон не вздумает сам вручить ребенку игрушки или купить ему детский автомобильчик: однажды он уже остановил Нелли перед витриной, где красовался один такой — белый, с серебристыми украшениями. О Господи, хоть бы он не послал его Реджинальду или не собрался подкупить кормилицу, чтобы увидать ее дорогого сына — своего будущего пасынка! На сей раз он будет отсутствовать целых шесть месяцев. У Нелли с избытком хватит неприятностей за это время, особенно с матерью, так что в ее письмах к Гастону наверняка будет сквозить тревога, какую обычно внушают дети. А к моменту его возвращения она решит, что делать дальше. Если ей будет очень плохо, если Реджинальд бросит ее, она сможет полностью отдаться своему горю, облачиться в траур и сообщить Гастону, что ребенок умер. И уж тогда она с полным правом, в любое время, попросит его оставить ее одну наедине с печалями. На парижских кладбищах нетрудно сыскать подходящую детскую могилку. А имя и фамилия не имеют значения. Или вдруг у нее родится сын от Реджинальда! Боже, вот это было бы счастье, ни с чем не сравнимое счастье! Конечно, когда Гастон увидит его — позже, много позже! — он поймет, что ребенок слишком мал, и примется сопоставлять даты. Но это уже проблема отдаленного будущего. Нелли как-то купила фотографию очаровательного малыша — именно потому, что хотела бы похожего сына. Теперь она специально оставляла ее на виду.

Устраиваясь таким образом с Гастоном, Нелли не бездействовала и в отношении Реджинальда. С этой стороны следовало не тянуть, не ждать у моря погоды, а собрать, быстро собрать все, что можно вложить в единственную любовь, какая дана ей на этом свете. Нелли старательно разукрашивала незримую завесу, придуманную ими для себя — Реджинальдом из отсутствия любопытства, ею из желания скрыть прошлое и свободно отдаться своей искренней страсти; при каждом новом порыве, бросавшем ее в объятия Реджинальда, она добавляла к прежним фантазиям еще одну, словно очередной цветок на алтарь любви. Она знала, что лет десять назад Реджинальд провел месяц в Аннеси. И вот она рассказала ему, что отдыхала в то же время на том же озере: ей было тринадцать лет, и она увидела его там, и влюбилась, и поклялась не любить больше никого кроме него. Начав с этой удачной выдумки, она могла теперь в ответ на вопросы Реджинальда поверять ему жизнь, посвященную одному только любимому… Как же это было приятно и как убедительно звучало! Какое блаженство — омывать прошлое волнами своей любви, у которой нет будущего! Отныне во всех воспоминаниях Нелли фигурировал Реджинальд, словно он и впрямь уже встречался на ее пути, словно был тайным спутником всей ее молодости. Нелли уверяла его, что каждый год на праздник Святого Реджинальда она весь день оставалась одна. Она велела выгравировать на маленьких часиках (которые потом потеряла) девиз, составленный для нее одним преподавателем: «Regina per Reginaldum» — «Королева для Реджинальда»… В день своей свадьбы она надела платье, выбранное специально для него. Ах, как сладостно было думать о нем, произнося то роковое «да», а, впрочем, не такое уж и роковое, поскольку вечером муж нежно поцеловал ее и оставил одну, точно и он был Святым Реджинальдом… Жаль только, она приурочила встречу с Реджинальдом к своим тринадцати годам, а не раньше, — тогда ему принадлежало бы заодно и ее детство. Но она и туда впускала его.

Этой ложью Нелли тешила одну себя. Когда, лежа в постели с Реджинальдом, она молчала, фантазия ее работала вовсю: вот она появилась на свет и впервые открыла глаза, а он уже тут, рядом; вот ей неделя от роду, но она его уже видит… И когда она впервые заплакала, он тоже был подле нее: по рассказам матери, плач малютки Нелли напоминал кошачье мяуканье, — это Реджинальд обучил ее первому в жизни языку, сидя возле колыбельки и тихонько мяукая. И при встрече с той, будто бы бешеной собакой он также оказался рядом и велел кормилице не бежать, а взобраться на приставную лестницу. Вот так-то вся эта жизнь, по которой Нелли шла с сухими глазами и черствой душой, ощущая себя злой, бессердечной, эгоистичной девчонкой, постепенно преображалась и убеждала ее в том, что она могла бы стать совсем другой — нежной, мягкой, чувственной. Как математики пользуются для обозначения неизвестной величины цифрой или буквой, которая сама по себе ровно ничего не означает, так и Нелли поверяла Реджинальдом любую жизненную проблему. Вводя его в свое детство, к которому он не имел никакого отношения, приобщая его ко всем своим воспоминаниям, даже самым неприятным, связанным с матерью и братьями, к которым она не питала ни малейшей приязни, Нелли находила единственно верное решение своей задачи — любовь. И даже когда Реджинальд, по воле Нелли, покидал мир ее детства, случалось, что любовь там оставалась — сама по себе.

Реджинальд с нежностью слушал Нелли. Он верил каждому ее слову. И всякий раз умилялся при мысли о том, что жизнь наконец-то подарила ему настоящую любовь, которую, после долгих бесплодных поисков, он уже отчаялся найти: легко ли, достигнув критического возраста, вдруг встретить двадцатипятилетнюю женщину, которая не просто полюбила вас, но никого не любила прежде; более того, эта прелестная незнакомка, оказывается, любит вас с самого детства. Нелли весьма удачно приняла эстафету от маленькой португалочки. Реджинальд не видел, что эту любовь, так пришедшуюся ему по сердцу, Нелли умело отмеряет нужными порциями. Иногда, пресыщенная страстью сверх меры, она не испытывала в ней нужды; в иные дни правда бывала настолько безупречной, что не требовалось и лгать. Однако Нелли теперь искала правды высшего порядка, которая была бы достойна их обоих, а такая встречалась редко. Временами, на улице или в ресторане, Нелли внезапно ощущала прилив гордости — гордости женщины, уверенной, что сегодня в Париже нет выше любви, чем у нее. А в некоторые дни ей казалось, будто ее любовь — первая во всем мире. Она держалась за это первенство как за почетную должность, как за звание королевы красоты, и если ему хоть что-нибудь угрожало, пугалась и начинала нервничать. И тогда одним словом, одной новой выдумкой возвращала свою любовь на вершину совершенства, безошибочно угадывая по настроению Реджинальда, что ей нужно рассказать сегодня: как в одиннадцать лет она сбежала из пансиона или как в пятнадцать лет решила покончить счеты с жизнью. Однако, чаще всего она предпочитала помалкивать и слушать Реджинальда, который тоже становился разговорчивее, отвечал на каждую из ее историй, большей частью выдуманных, своими — правдивыми, где и детство, и мать, и друзья были уязвимы для лжи не более, чем орешник для вьюнка. Впрочем, это не так уж неприятно — лгать кому-то, кого любишь, тому, кого любишь. Ибо он — единственный, кому лжешь с радостью и благодарностью в сердце.

Ложь, предназначенная для Гастона, казалась Нелли столь же тягостной и примитивной, каким было само чувство, питаемое ею к Гастону. Может, не стоило бы и стараться, не будь эта ложь залогом любви Реджинальда, выкупом за нее. А каждая ложь Реджинальду была всего лишь одной волной в море их страсти, одной песчинкой на берегу их любви. И Нелли винила в своей лживости Гастона, — это он понуждал ее обманывать, отравлял жизнь с Реджинальдом. Но как же она была благодарна Реджинальду за то, что он невольно заставлял ее приукрашивать ложью прошлую жизнь! И разве можно было сравнить лживые слова, укрывавшие ее от Гастона, спасавшие от самой худой участи, с теми, которые украшали, готовили ее для Реджинальда?!

Единственное, чего Нелли никак не могла объяснить себе, это тоскливое беспокойство, нараставшее в той мере, в какой оно, напротив, должно было ослабевать, — ведь Гастону уже через две недели предстояло уехать. Нелли не знала, что и с какой стороны угрожает ей, но определенно ощущала угрозу. В некоторые вечера ей чудилось, будто ее любовь не самая идеальная, а самая хрупкая из всех в Париже. Бывали дни, когда она, измучившись этими непрерывными переходами от одной любви к другой и устав держать между ними должную дистанцию, почти желала, чтобы Реджинальд и Гастон, живущие в таких разных мирах, встретились наконец, узнали друг друга, сблизились. Замужние женщины, имеющие любовников, не ценят своего счастья, особенно, если муж и любовник знакомы. Скорее всего, опасность таилась в ней самой: она никак не могла дождаться отъезда Гастона, ей уже не удавалось держать себя в руках, сохранять спокойствие, сдерживать нетерпение, которое сбивало ее с толку: впервые она раздраженно оборвала Реджинальда и, напротив, выказала минутную нежность к Гастону. Впрочем, она мгновенно спохватилась и исправилась, но оба любовника крайне изумились этой странности и, как она чувствовала, не забыли о ней, ибо в каждом из них она пробудила некоторые подозрения.

Однажды Реджинальд развлек Нелли рассказом о приятеле, который любил приврать.

— А как распознают лжецов? — спросила она.

— Этого — по глазам. Он их выпучивал, когда врал.

— Он и тебе врал?

— Да всем на свете. Как-то я встретил его на улице, он шел с крайне довольным видом. Я спросил, в чем дело. Оказалось, он только что подарил акварель Сезанна своему другу, который обожал этого художника. Тот был тронут до слез. Еще бы — нежданно-негаданно, в одно прекрасное утро, получить в подарок акварель Сезанна!

— Так он ее не подарил?

— У него ее никогда и не было. Да и откуда: он жил вместе с сестрой-калекой в одной комнате, где стояли два стула да старая кровать. Но при этом он направо и налево раздаривал Сезаннов, Роденов и Веласкесов. По его словам, однажды он встретил на улице такую прелестную женщину, что не удержался и сунул ей в сумочку великолепный талисман эпохи майя.

— Который, разумеется, достался ему в наследство?

— Нет, один старик, живший в Гватемале на ферме, нашел его в местечке под названием Гаксерко, потом потерял, а мой друг отыскал. Через год они встретились в полицейской префектуре.

— Почему?

— Мой друг сдал эту драгоценность в полицию и по истечении срока пришел забрать ее, но тут-то и объявился законный владелец. Старик как раз вернулся из Гватемалы. Он так умилился честности моего друга, что тут же подарил ему талисман, который действительно принес счастье: в тот же день он встретил свою нареченную.

— И это все правда?

— Сплошные выдумки. На прошлой неделе он показал мне фотографию своей мифической невесты, якобы англичанки из Лондона, с легкой примесью испанской крови. Представь себе сочетание: нежная английская кожа и жгучие испанские глаза. Я не видел ничего красивее. Он ее обожает, она его тоже. Он собирался покончить с собою из любви к ней, но перед тем, в пять часов утра, решил пойти и объясниться. Она тоже влюбилась в него и собралась умереть, но раздумала из-за дочери — прелестной шестилетней крошки. Он был в полном восхищении. Какое счастье — получить в дочери такую очаровательную малютку!

— А чем занимается твой приятель?

— Держит книжный магазинчик на углу улицы Святых Отцов.

Тем же вечером Нелли отправилась на улицу Святых Отцов. Она обошла две-три лавки и скоро убедилась, что их владельцы лгут только с одной целью — дабы укрыться от уплаты налогов или повыгоднее распродать первый тираж. У этих просто на лбу было написано, что они наглые обманщики. Зато в четвертой лавке Нелли сразу поняла: вот он, настоящий лжец. Весьма любезный, изысканный, прекрасно одетый господин, хотя борта его пиджака были обшиты шнуром, а на ногах красовались гетры. Интересно, чему эти великолепные гетры способствовали больше — торговле дорогими книгами или искусству лжи? В отличие от Нелли, этот господин использовал множество аксессуаров — массивный египетский перстень с печаткой, очки в коричневой роговой оправе, выглядывавшие из верхнего кармана пиджака, обширный шелковый платок — такими щеголяют лихие гаучо в цирке либо где-нибудь в диких пампасах, красуясь перед своей возлюбленной. Изящная тросточка с золоченым набалдашником в виде собаки была нарочито небрежно положена на угол стола — еще одна пособница лжи. Нелли с ходу придумала имя:

— Меня прислала к вам маркиза де Саанедра; она сказала, что я наверняка отыщу у вас книгу, которая меня интересует.

— Ах, эта маркиза! Какая очаровательная женщина! — воскликнул он.

Предупредить Реджинальда. Да, следовало предупредить Реджинальда. Но как? Сказать ему все или почти все — это означало погубить их любовь и грозило множеством опасных последствий. Послать ему анонимное письмо и, таким образом, постепенно ввести в курс дела, а там пускай сам разбирается в своих чувствах и приходит к выбору? Но почему бы не потерпеть еще две недели и не дождаться отъезда Гастона? Чего не сделаешь ради долгих месяцев идеального счастья?! И еще Нелли уповала на последнюю, самую простую возможность — чудо. Она сама дивилась, как это еще не отказалась от своей истовой веры в чудеса.

А ведь сколько их могло произойти, этих самых чудес! Тот, кто их сотворяет, имел богатейший выбор. Например, однажды Реджинальд возьмет и скажет ей: «Любимая, если ты замужем, разведись. Если ты вдова, готовься к свадьбе. Если у тебя прежде были увлечения, я уверен, что они для тебя ничего не значили. Ты не виновата, что я появился так поздно. И если ты решила скрыть их от меня, то это моя вина. Заказывай подвенечное платье, а я иду в мэрию». Или вдруг Гастон объявит ей, что женится на другой. Или Гастону надоест быть добрым и нежным и он начнет скандалить и грубо обращаться с нею. Или пусть она все забудет и назавтра проснется, как будто ничего не было, как будто не было ни Гастона, ни Реджинальда, а потом она встретит Реджинальда — случайно или не совсем случайно, а подстроит их встречу где-нибудь на улице, в театре, в «Венесуэле», в Сен-Жермене.

Но, конечно, настоящим чудом было бы первое, — ведь Реджинальд мог сотворить его сам, без Божьей помощи.

Однако, произошло не это чудо, а совсем другое — чудо с Гастоном.

За два дня до своего отъезда Гастон порешил самолично доставить детский автомобильчик для ребенка по адресу, добытому агентом, нанятым следить за Нелли; он извлек игрушку из своего огромного авто, словно дитя из чрева матери, и вручил шоферу. Но когда тот с сокрушенным видом принес автомобильчик обратно, Гастон сразу заподозрил самое худшее. Конечно, не смерть ребенка, — еще вчера Нелли была особенно весела. И уж конечно не то, что машина ему не понравилась. Впрочем, шофер тут же доложил хозяину, что никаких детей в доме нет. Вернее, имеются двое; они как раз сейчас играют в коридоре возле консьержки и месье может на них взглянуть: один огненно-рыжий, с заячьей губой, второй кошмарно грязный, по имени Сесель. Марсель, вероятно…

Гастон приблизился к дому гуляющей походкой; увидел дерево во дворе, увидел черный носок на дереве во дворе, не зная, что глядит на предмет нежности Нелли; отстранил обоих ребятишек, загородивших вход в каморку консьержки (до чего же они невесомые, эти малыши!), услышал от нее, что даму, ежедневно приходящую сюда, зовут мадам Реджинальд, а ее мужа — месье Реджинальд, и что невзирая на их регулярное и вполне похвальное усердие, у них пока нет детей (о, они еще молоды, у них все впереди, — вставил Гастон, чтобы рассмешить консьержку, и та действительно хохотнула), и что если он подойдет к пяти часам, то наверняка застанет здесь обоих. Надо сказать, месье будет их первым гостем, — вот уж полгода, как они сюда ходят, и никто их пока не навестил. Но Гастон все еще сомневался.

— Может, я ошибаюсь, — сказал он. — Мадам Реджинальд блондинка или брюнетка?

— Да вот я вам сейчас покажу! — воскликнула консьержка. — У меня сын фотограф, он бывает здесь по воскресеньям и как-то заснял ее возле дома, а она и не заметила.

И Гастон увидел Нелли в ее скромном «материнском» платьице. Платье он знал, а вот лицо было ему совершенно незнакомо. На этом лице он прочел все, что мечтал когда-нибудь увидеть в Нелли, — мечтал подсознательно, ибо вообще-то считал ее совершенством. Это лицо сияло нежностью, покорностью, счастьем такой силы, что сын консьержки вполне мог бы соскрести с фотографии верхний слой, не нанеся ущерба выразительности запечатленных на ней чувств. Нелли шла по тротуару так, словно ее нес ветер, вся устремленная вперед, как фигура на носу корабля. Да, именно так. Гастон, который, в полном своем невежестве, держал в памяти не сохранившиеся, а отбитые части греческих статуй, невольно подумал, что голова, руки и правая нога Нелли напоминают о Нике Самофракийской. Никаких сомнений: женщина, которую он обожал при всей ее резкости, черствости, кокетстве, оказалась нежной, страстной, простой. Но только не для него. Все в ней, вплоть до приподнятой ноги, говорило об одном: «Я возношусь. Возношусь от скуки к единственно стоящему занятию. Возношусь из грязи к любви. Возношусь с земли, где живет Гастон; моя левая нога еще касается Гастона, но через миг оторвется от него. Сейчас я поднимусь наверх, в небеса, скину туфли, ходившие по Гастону. Взгляни, Реджинальд, как эта улыбка омывает лицо, которое целовал Гастон; взгляни, как это черное платьице и узенький шарфик на шее начисто стирают все следы, оставленные на моем теле Гастоном…» Гастон признал шарфик, он был пурпурного цвета. Конечно, на черно-белой фотографии цвет не определишь. Но все равно, любой цвет ничего не уничтожил, ничего не смыл бы с шеи Нелли. Будь на ней пурпурные подвязки или пурпурная прошивка на сорочке, они тоже не уничтожили бы этих следов. А вот лицо Нелли, сиявшее добротою, великодушием, бескорыстием, оставалось для Гастона тайной за семью печатями. Лик Медузы — так он мог бы назвать его в своем оцепенении.

Гастон взял фотографию, заплатил за нее дороже, чем отдал бы за дюжину больших снимков, где Нелли в левый профиль, но зато в нарядном туалете, демонстрировала высокомерное безразличие ко всему, касающемуся Гастона (это правый профиль, видимо, умел улыбаться и обещать любовь), — взял и вышел. Ему опять пришлось пробираться между мальчишками и даже разнимать их, поскольку они в тот момент сцепились в драке; пришлось случайно коснуться заячьей губы рыжего сорванца. Губа была шершавая, рваная, — вот и еще одно существо, обреченное на страдания в этом мире… Машина ждала у подъезда, в ее темном чреве прятался детский автомобильчик. У Гастона не хватило мужества сесть рядом с ним, ему почудилось бы, что он сам забрался в эту белую машинку. Он велел шоферу ехать домой, а сам побрел вдоль квартала, куда глаза глядят.

Квартал Нелли… Он смотрел на него с тротуара, куда по вечерам Нелли спускалась из своего рая к скуке, отвращению, тягостному долгу — спускалась к Гастону. Он увидел это маленькое царство Нелли. Вот кондитерская, где Нелли покупала бретонские клубничные пирожные, он узнал их: как-то Нелли, видимо, не успев сделать покупки дома, принесла одно отсюда; пирожное оказалось таким вкусным, что он даже спросил у нее адрес лавки. Ну вот, теперь он его знает, этот адрес. А вот с сырной лавкой ей повезло меньше, сыры здесь были неважные. Галантерея Нелли: в витрине красовались пуговицы, булавки, нитки, мотки шерсти, — все, что помогало ей исправлять оплошности в туалете. Газетный киоск Нелли: здесь она покупала вечерние газеты и раз в неделю «Светскую хронику». Цветочная лавка… Да, теперь Гастон вспомнил: среди всего, что ели, читали, нюхали в доме у Нелли, попадались блюда, журналы и цветы, которые были не лучше и не красивее прочих, но к которым она относилась с особой нежностью. Это их она покупала в своих владениях — газеты, яйца, узенький шарфик, чулки. И еще штопор, неведомо откуда взявшийся, — Нелли дорожила им, точно драгоценным украшением. И рожок для ботинок, которым она запретила пользоваться Гастону. Да и всяческий мелкий ремонт — часов или туфель, — как понял Гастон, Для Нелли делали здесь, а не на ее улице.

Он вернулся к дому, вновь поглядел на дерево. Ветер раскачивал и трепал носок на сучке. Нелли наверняка смотрела, из своего окна на этот носок. Дрозды весело прыгали с ветки на ветку; Нелли наверняка видела их, они будили ее своим щебетом. И весь квартал готовился к появлению Нелли, хотя она приходила не раньше пяти: газетчик прилежно раскладывал утренние газеты, которых Нелли никогда не покупала; хозяйка молочной лавки разливала по горшкам молоко, которое Нелли никогда не попробует; зеленщик выставлял лотки со сливами, которые Нелли не любила, с мандаринами, которые она терпеть не могла… И все это ради того, чтобы в какой-нибудь из вечеров Нелли смогла выбрать на этих бесчисленных прилавках, питаемых гигантским Чревом Парижа, камамбер, яблоко-кальвиль или журнал «Вог». Может быть, среди всех этих фруктов лежит персик, который Нелли надкусит этим вечером… Этим вечером? Каким — этим? Ну, хватит, пора идти складывать чемоданы. Нужно уезжать!

Гастон попытался вырваться из заколдованного круга, но это ему не удалось. Покупать клетчатый шотландский плед из чистой шерсти в тот миг, когда вы узнали, что любимая женщина внушала вам, будто навещает сына, а сама в полной безопасности бегала к любовнику, — весьма затруднительное занятие. Искать готовый белый пикейный костюм со сборками и хлястиком на спине, с карманами (разумеется, без отворотов) в то утро, когда вы купили детский автомобильчик для любовника своей жены, — это просто невозможно. Никогда Гастон не подумал бы, что будильники, носки, порошки Байера, распорки для башмаков так тесно связаны с сердцем, мозгом, глазами, почти со слезами. Тем более, что улица шла в гору. У Гастона болели ноги — совсем как в тот день, когда ему пришлось в качестве свадебного шафера стоять на коленях в церкви Мадлен. Что? Свадьба?! Ну да, как же! Хорош он был со своими мечтами о свадьбе, о невесте, о супружеских радостях! Господи, ну почему эти люди вокруг так грубо толкаются?! Вот если бы Гастон встретил на улице такого же бедолагу, как он сам сейчас — несчастного, опозоренного, раздавленного, — он бы наверняка помог ему, особенно на таком крутом подъеме; поддержал бы, взял за руку… Но нет, его пихали со всех сторон — то столяр задел какой-то доской, то отставной капитан с тростью подмышкой чуть не выколол ему глаз.

К чему это — толкаться, тыкать палкой в глаза?! Увы, в столь тягостный миг человечество не предложило бедняге Гастону ничего лучшего. Даже если бы деревья на обочине вдруг расцвели для него чудесными розами или чудесными носками, орхидеями или американскими чулками; даже если бы все эти граммофоны консьержек, гнусавившие пошлые песенки, грянули хором гимн в его честь; если бы небо заполнилось кудрявыми облачками, дневными звездами и яркими приветными молниями; если бы статуя Жюля Фавра ожила, шагнула к нему, посочувствовала и утешила; если бы все служащие заведения Потена превратились в ангелочков и с нежными песнопениями взмыли вверх, неся громадные плакаты с именем Гастона, выведенным красивыми готическими буквами, все равно это был бы жалкий минимум того, что могло сделать для него человечество. Конечно, он не утешился бы, но хотя бы растрогался. Если бы все окна в домах вдруг распахнулись, и все девушки и молодые женщины этой улицы в один голос восславили Гастона, а вон та незнакомка (кстати, весьма недурная собой!) взяла бы его за руку, привела к себе (лучше всего, во дворец), утешила, умыла, вытерла — отмыла от горя, оттерла от позора (нет, ей-богу, совсем недурна!), это было бы лишь необходимой малостью в его огромном горе. Но, увы, ни от кого, ниоткуда никакой помощи, чтобы вытащить из этой бездны, ободрить и поддержать измученного несчастьем человека… А, впрочем, кое-кто нашелся. Вот эта лошадь.

Гастон любил лошадей. Когда-то он служил бригадиром фурьеров в драгунских частях Провена. Эта лошадь, конечно, в драгунские не годилась: она рухнула бы под Гастоном, который со времен военной службы сильно погрузнел. Но поскольку речь шла не о том, чтобы сесть на эту животину, а всего лишь тащиться за нею, сойдет и так. Гастон много раз наблюдал подобную картину: человек ведет под уздцы лошадь среди машин и трамваев, ведет на бесславную смерть к окраинным бойням Парижа. Ни одна из этих бедолаг не привлекала к себе его взгляд до такой степени. Те, прежние, шли с покорным видом жертвы, уставшей бороться с тяжкой своей участью и готовой к самому худшему. Гастон, хорошо изучивший повадки нечистокровных лошадей, сразу понял, что эта, напротив, ничего не подозревает, ибо она всей своей статью выказывала радостную готовность к переменам в жизни, к лучшему уделу. В ней чувствовалась порода, может быть, и врожденная. Ужасающая худоба лошади не скрывала, а даже подчеркивала остатки былой элегантной стройности ног и красоты крупа, хотя ее правая задняя бабка в молодости была явно повреждена каким-то ударом, и владелица старалась прятать этот свой изъян особым, округленным вывертом ноги. Нет, это не военная лошадь, — вон она прошла мимо орущего граммофона, не насторожив уши, не напрягшись, в отличие от людей и коней, хлебнувших военной службы. Вероятно, возила английскую коляску, а потом ее продали какому-нибудь маляру в предместье, а дальше молочнику или торговцу тряпьем, железным ломом… И теперь она шла в свой последний путь…

Ее хозяин, в короткой синей блузе, в каскетке с пуговкой, был низкого роста, коренаст, уверен в себе и на удивление опрятен. Его рука лежала на шее лошади, почти у самой морды. Лошадь чувствовала себя в полной безопасности: эх, скольких неприятностей избежало бы лошадиное племя, будь у ее подруг такой вот прекрасный хозяин! Гастон видел, что лошадь старается предупредить каждое движение человека. При самом легком нажиме руки она послушно сворачивала налево или направо, останавливалась, как вкопанная. Она не позволяла себе — как, наверное, делала раньше, — ни намека на личное мнение. «Ах, до чего же хорошо, когда тобой руководит кто-то другой! Как прекрасен и велик этот властелин в просторной блузе, который невозмутимо разрезает толпу снующих рабов, что вздрагивают и пугаются каждого звука! Какое наслаждение следовать за ним!» Самая красивая пара на свете — это мужчина и лошадь, даже если лошадь немножко, ну самую чуточку одряхлела. Стараясь польстить хозяину, показать ему, как быстро он идет (хотя он шагал обычной походкой низкорослого человечка), лошадь перешла на рысцу. Она гарцевала на месте, но зато хозяин мог быть доволен: вон он, даже не запыхавшись, перегоняет лошадь, идущую рысью. При остановках Гастон видел в глазах лошади, устремленных на человека, что-то вроде сожаления. Конечно, он неразговорчив и не очень-то ласков с ней, но, в конце концов, это только ее вина. Вот, например, десять лет назад, когда хозяйка захотела поцеловать лошадь в нос, а та вздернула голову и не далась, — разве не глупо?! А как дурно она вела себя с маляром, который навешивал на нее разноцветные помпоны! Ну, нравились человеку помпоны, нравилось ему трепать лошадь за уши, хотя они такие чувствительные, и пусть бы себе трепал, она бы ему все позволила. Да-да, начиная с сегодняшнего дня хватит капризов! Теперь она будет ладить с людьми, которых раньше просто не понимала; теперь она не станет бить копытом в перегородку конюшни, к чему такие дурные манеры… Вот, пожалуйста, хозяин остановил ее перед промчавшейся машиной. Каким уверенным жестом он спас ее от гибели! Нет слов, люди — прекрасны!..

Они уже поднялись по улице до перекрестка. Здесь кончалось царство Нелли. Лошадь увлекла Гастона в те края, где продавцы газет и продуктов никогда не видели Нелли. Она исполнила свою роль. Нужно ли было Гастону провожать ее дальше, до широкого проспекта, куда со всех сторон стекались, к той же самой мрачной цели, другие лошади? О чем подумает эта коняга при виде своих собратьев? Может, о том, что наступил день примирения между людьми и лошадьми всех пород, даже и нечистокровных? А, может, хозяин подгонит ее поближе к другим да и бросит в этом печальном табуне, тогда как она-то надеялась расстаться навсегда со своими собратьями? Гастон заранее огорчился при этой мысли; он представил себе смятение тощей лошадки… Но нет, тех лошадей гнали, видимо, в другое место. Хозяин не выпустил уздечку из рук, он просто ускорил шаг. Лошадь снова загарцевала усталой рысцой, назначенной, однако, показать незнатным соплеменникам, кто она такая… И вот она уже исчезла из виду, мелькнув напоследок выцветшей бурой холкой и пестрыми подпалинами на костлявом крупе — жалкое подобие всей человеческой жизни, подумал Гастон.

Что же ему теперь делать, оказавшись в этой пустыне, где нет и следа Нелли? Пойти к Нелли? На минуту он соблазнился этой мыслью: пойти к Нелли и посмотреть, как она будет лгать ему. В Сахаре, где он служил квартирьером в полку спаги[13], они развлекались тем, что ловили рогатых гадюк и подсовывали им тряпку, чтобы те спустили яд. Тряпка промокала насквозь. После этого змеи жалили опять, но укус был уже безвреден. Если он заставит Нелли лгать, ее ложь теперь тоже не причинит ему вреда. И ему легко будет оставить ее навечно, — пусть себе кусает тряпку! А, впрочем, отчего бы не попробовать прямо сейчас, по телефону? Он вошел в почтовое отделение. Четыре часа. Нелли наверняка вернулась домой, чтобы сменить обеденное платье на «материнское». Он застанет ее врасплох как раз в тот момент, когда она меняет кожу.

— Алло! — сказала Нелли.

До чего же проницательны мы становимся, когда знаем правду! Это «алло» ровно ничего не означало. Но для Гастона оно прямо-таки дышало ложью.

— Это я. Что ты там доделываешь?

Если бы Нелли не лгала ему все это время, то вот как должен был звучать ее ответ в обоих случаях, общем и частном, предусмотренных Гастоном: «В данный момент я переодеваюсь, чтобы пойти к Реджинальду, раздеться и лечь рядом с ним, что же еще! Я надеваю ту одежду, которую скидываю у него в спальне. Вот это я и делаю в данный момент. Ну а что я делаю в этой жизни, так это веду сложное существование — не двойное, а чередующееся. Каждому своя правда, а все вместе — ложь. Вот что я поделываю».

Но могла ли Нелли ответить правдиво, если она только и делала что лгала?!

— Да ничего особенного. А ты?

А что же делал он? Ходил за лошадьми, которых вели на бойню. Дарил детские автомобильчики любовнику своей невесты. Словом, делал все, что и положено доверчивым простакам.

— Ты собираешься выйти? Не хочешь ли пойти куда-нибудь со мной?

— А что мы будем делать?

Он быстро и невнятно пробормотал:

— Да уж, конечно, не то, что ты делаешь с Реджинальдом.

— Как ты сказал?

Нелли явно ничего не уразумела. Однако интонация Гастона встревожила ее. Слишком уж походила эта фраза на ту, что она сама постоянно твердила себе. Гастон заговорил снова:

— Ну, что-нибудь интересное… например, сходим в кино.

Бедный Гастон! Не очень-то он был силен в ассонансах[14]. Его семья считала, что ведет свой род от Тибо Шампанского[15]. Естественно, по женской линии. Женщины — они вечно тут как тут, когда речь заходит о переселении душ и связи поколений. Но уж Тибо Шампанский наверняка подыскал бы более удачный ассонанс, нежели Реджинальд и кино. Впрочем, Нелли трудно было провести, она тотчас заподозрила, что назревает ссора или возможность ссоры.

— Ну хорошо, я одеваюсь. Заедешь за мной?

Она одевается. Это означало, что она снова накинет едва снятое нарядное платье и отложит прочь коричневую или черную юбку.

— Ты разве не собиралась навестить своего маленького подопечного?

— Я уже была у него.

До чего же ловко она лжет!

— Ну и как, все зубки прорезались, все ветрянки прошли, вся сыпь подсохла?

— Да что с тобой, Гастон?

— Ничего, все в порядке. Жди меня, скоро буду.

И Гастон в самом деле заехал бы за Нелли, если бы, выйдя с почты, внезапно не наткнулся на то, что способно увести вас от несчастья еще вернее, чем лошадь, идущая на бойню. Ведь нельзя же, сами понимаете, сесть на эту убойную лошадь или войти в нее. А вот в данное спасительное средство и входили и садились, поскольку это был автобус. В четыре часа пополудни люди еще не давятся, чтобы попасть в Монсури. И действительно, в автобусе ехали только: профессор, которому предстояло торжественно открыть новое здание студенческой столовой университетского городка, торговец дельфтским фарфором, с утра бегавший в поисках какого-то треснувшего старинного блюда, молодая жительница Монсури, только что доставившая в свое ателье модели нижнего белья, инвалид войны, чье присутствие сообщало этой поездке дух времени, и толстуха, украсившая себя мясистым пионом. Иными словами, полная противоположность обитателям ковчега — люди, которые первыми сгинули бы в библейском потопе, но спасенные автобусом от людского потопа бульваров.

Автобус следовал каким-то особо хитроумным маршрутом, позволявшим ему избегать разом все самые богатые и самые бедные кварталы города. Нескончаемое плаванье в море усредненных зданий, классов и занятий убаюкивало Гастона. На остановках они брали к себе или обменивали только тех, кем человечество могло не слишком брезговать и не слишком гордиться, иными словами, умеренно красивых или безобразных, умеренно добрых или злых. Все эти люди хранили спокойствие, никто из них не мучился проблемой лжи, не собирался нанести вам внезапный коварный удар в сердце. Только одно происшествие нарушило всеобщий покой: человек в визитке вошел было в салон, заметил, что ошибся номером и, увидев нужный автобус, ехавший наперерез, решил выйти, для чего оттолкнул водителя и сам нажал гудок. Конечно, такие типы, разъезжающие по Парижу наперерез другим вместо того, чтобы ехать прямо, менее ужасны, чем лгуны, но и они тоже хороши. Когда он сошел, весь автобус вздохнул с облегчением. Впрочем, на свой он так и не успел, как оно всегда и случается с теми, кто гонится за двумя зайцами, рискует собственной жизнью и оскорбляет добрых людей. После остановки у парка в автобусе остались только двое — Гастон и молодая женщина, которая грызла печенье. В этом смысле она и заинтересовала Гастона — специалиста по пищевым продуктам и текстилю: сухое печенье как раз относилось к той области питания, где он царил безраздельно; вот если бы она поедала жирные эклеры или слоеные пирожные с кремом, то осталась бы за пределами контролируемых им владений. Незаметно придвинувшись поближе к ней, Гастон установил имя фабриканта. Да, это была подотчетная ему фирма. Ему даже стало как-то легче рядом с этой особой, для которой он поставлял муку своим филиалам, в результате чего она могла лакомиться печеньем с его инициалами. В столь горестной ситуации становишься чувствительным к малейшим знакам внимания. А сухое печеньице явилось именно таким знаком. Тем более, что, покончив с первым, женщина принялась за второе, исполнив гордостью сердце Гастона, ибо на Административном совете он как раз высказался против прекращения производства этих круглых печеньиц, тогда как его оппоненты утверждали, что будущее принадлежит бисквитам квадратной формы или с дырочками. Он следил за процессом еды своей соседки с трепетом человека, подозревающего яд в пище. Но скоро вздохнул с облегчением: пассажирка вытащила из пачки третье печенье. Кажется, впервые Гастон наблюдал воочию, как потребляют его продукцию. И действительно, ему почти никогда не приходилось видеть одного из тех двух миллиардов представителей человечества, чью пищу и одежду изготовляли под его руководством. В своем кругу он общался лишь с полубогами и полубогинями, которые не подпадали под банальные данные общей статистики: они держали особых поваров, одевались у особых портных и соприкасались с законами экономики разве что набирая бензин в баки своих роскошных авто. И теперь он, точно Господь-кормилец, созерцал одно из своих созданий в момент насыщения — самый значительный после момента зачатия. И был тронут сим зрелищем до глубины души: Нелли — та презирала его мучные изделия, его ярмарки. Более того, вне всякого сомнения, эта женщина и одета была в платье из материи, выпущенной у него в Роанне; такие ткани предназначались для Ирака и Бирмы, но Гастон оставил небольшую партию для французской клиентуры и, как видно, не ошибся. Надо же, и туфли женщины, кажется, из Лиможа! Да, судя по шнуровке, именно оттуда, хотя эти негодяи в Фужере нагло крадут все его идеи, все новые фасоны шнуровки и строчки. Гастон растрогался вконец. Ему впервые довелось испытать то, чего он никогда не ощущал в своем кругу, среди какого-нибудь десятка тысяч избранных, заслонявших от него остальные сотни миллионов людей, которых он осчастливливал рисом или сульфатом хинина. И как же приятно было повстречать в автобусе, идущем в Монсури, скромную представительницу этого остального человечества! Ему никогда не удавалось подарить Нелли какое-нибудь изделие своих фабрик; в ее глазах он имел такое же отношение к консервным банкам, мучным продуктам или шелкам, как муравей или Нибелунг. Яркое платье, в котором она сейчас, обеспокоенная и разъяренная, ждет его, ни тканью, ни окраской не было обязано его трудам. А вот эту он и одел, и обул, и накормил. Гастону примерещилось, будто он по-царски одарил эту особу. И он улыбнулся ей.

Тем временем Норма Кольдо, сидя напротив Гастона, машинально грызла печенье и усиленно размышляла, где бы ей опять раздобыть кокаин. Кокаина не было начисто, тем более, что она возвращалась из полицейской префектуры, где ее раздели догола и тщательно обыскали. Может, вот у этого мужика найдется хоть щепотка? Вроде бы она его где-то видела. Когда Норма оказывалась рядом с мужчиной или женщиной, ей всегда казалось, иногда справедливо, иногда нет, что они вместе проводили время, притом в самой что ни на есть тесной близости. В каждом новом лице она неизменно находила знакомые, навсегда врезавшиеся в память черты. Одни только детские личики выглядели до ужаса чужими и их она боялась, как черт ладана. Невинность и скромность таили в себе для Нормы непредсказуемые опасности. Когда она встречала на аллеях парка прилично одетых, веселых юных девушек или подростков, гуляющих просто так, без всякой постыдной цели, она с омерзением отворачивалась от этих непонятных существ. Покажись в таком виде ее мать или племянник, она бы еще крепко подумала, прежде чем поздороваться с ними. Но зато любая взрослая женщина, любой мужчина казали ей лицо, которое она видела в худших дурманах, постыднейших пароксизмах, — общее, усредненное лицо всех ее обладателей. И это лицо не пробуждало в ней ни малейшего протеста, равно как кокетства или симпатии. Глядя на Гастона, она чувствовала себя женщиной, сидящей напротив того, кто обладал ею столько раз, сколько вообще было у нее любовников, иными словами, сколько песчинок на морском берегу. Она ответила ему улыбкой, которую Гастон счел поощрительной, хотя на самом деле то была неохотная дань вежливости партнеру всех ее ночей. Потом она отвернулась, словно внезапно забыв о нем, и в этой рассеянности — для самой Нормы знаке фамильярной близости — Гастон усмотрел презрение к существам мужского пола. Затем она встала, направилась к выходу и, проходя мимо этого мужчины — который лишил ее невинности, который три тысячи раз спал рядом с нею, баловал и мучил, заставлял пришивать ему пуговицы в три часа утра, бегать за ветчиной в семь, звонить по ночам в дверь аптеки, чтобы раздобыть магнезию; который сбил ее машиной (пять месяцев в больнице, поврежденная барабанная перепонка); который на танцульке в Сен-Тропезе обмазал ее смолой и обвалял в птичьих перьях; который в лице паши из Марракеша четыре дня силой продержал ее в своем гареме, откуда она сбежала, соблазнив евнуха (его, беднягу, потом прикончили за это); который, будучи полным кретином, посадил ее в «Фарман» и заставил спрыгнуть на парашюте с двухсотметровой высоты; который, наоборот, будучи учеником Альфора, отнес ее больную кошку к этому самому Альфору, и врач, вырезавший аппендиксы по десять тысяч франков за штуку, прооперировал кошку, — по пути привычно-наглым жестом, наверняка хорошо знакомым подобному типу, оперлась на его плечо и ущипнула покрепче, с вывертом, чтоб знал, козел этакий!

— Вам куда? — спросил Гастон.

Ишь ты, он еще «выкает»! Похоже, они не так уж близко знакомы. Небось, из тех, с кем она спала только в домах свиданий. Это несколько сужало область ее воспоминаний. Значит, он из тех, кто заставлял ее глотать кольца или серьги, принесенные в подарок; кто так горько рыдал у нее на плече, что смыл всю хну с волос (вот дуралей!); кто упрямо отказывался купить ей боа из белого песца и золотых рыбок, которые она через несколько дней все-таки заполучила, догадавшись клянчить их по-отдельности; который храбро заявил хозяйке, что это он разбил большое зеркало, тогда как это сделала она; который однажды, когда у нее еще были длинные волосы, завязал их (вечно они лезут к нам в волосы!) бесчисленными морскими узлами; который, наконец, однажды весь побагровел и умер в ее объятиях, от удара. Впрочем, это был единственный виденный ею мертвец, один из тех манекенов с багрово-синими лицами и красными руками, какие олицетворяли для нее покойников. Ну, что ж, может, и ей стоит обратиться к нему на «вы», так оно приличнее.

— Домой. Пойдете со мной?

— К вам?

Ну вот, все ясно. Теперь она признала голос. Голос того, кто хватал ее за голые ноги и вращал вокруг себя, точно флюгер; или нет, скорее того, кто, играя с нею в прятки, хитростью заманил в шкаф и запер там (ее нашли по чистой случайности); или, вернее, того — да, точно! — кто первым нарядил ее в кимоно, обул в афганские сапоги из красной кожи, надушил всю комнату «Днем дурмана» и поднес первую трубку опиума. И она взяла за руку этого мужчину — Гастона, который был весьма далек от мысли, что женщина, которую он кормит сухими бисквитами фирмы Гастона и консервами другой фирмы Гастона, ждет от него совсем не еды, а опиума или кокаина.

Ах, до чего же он бравый и бесстрашный кавалер! Другие, что приносили ей порошок или смесь порошков, не осмеливались показываться с нею на улице, ибо она состояла на учете в полиции, да и у них тоже было рыльце в пушку. А этот — сразу видать, настоящий храбрец! Он не прятался от жандарма с ее улицы, столько раз приходившего к ней с обыском. Спокойно дышал свежим воздухом, останавливался полюбоваться утками в пруду. Только иногда начинал дрожать всем телом и у него вырывался вздох, похожий на рыдание. Ее мать, мамаша Кольдо, тоже вздыхала, будто рыдала; люди думали, у нее астма, а она попросту плакала; но этот… может, он не курил с утра? Вообще-то, он ничего из себя, симпатичный. Похож на того парня, что однажды силой заставил полицейского нюхнуть кокаину, только держится уверенней, солидней. Норма восхищалась этой прогулкой с мужчиной, среди бела дня, точно сова, которой вдруг понравился солнечный свет. В нем угадывались два достоинства, давно уже не попадавшиеся ей вместе, — скрытые сокровища души и открытая сила. И она прониклась к своему спутнику столь безграничным доверием, что с минуту упивалась этим чувством, как наркотиком, еще более сильным, чем другие, одновременно наслаждаясь и яркими бликами на крыше обсерватории, и дымками паровоза, который словно из лесу выехал (она даже сперва приняла его за одну из своих опиумных галлюцинаций), и чистым воздухом (давненько она им не дышала!). Это ощущение было таким острым, что впервые за многие годы ей действительно захотелось заняться любовью. Гастон же, со своей стороны, вверялся своей спутнице так же бездумно, как только что вверялся лошади… Где она теперь, та лошадка? Он вверялся или думал, что вверяется, простоте, непритязательности, суровой повседневной жизни простых людей. Вот так они и шли под руку, и каждый из них обманывался на счет другого: Норма, внезапно воспылавшая к этому человеку всеми чувствами, какими ее наделила жизнь с мужчинами и далекое прошлое до мужчин; Гастон, повстречавший совсем новое существо, ничего общего не имеющее с теми женщинами, которых он знал раньше, — с его кузинами и приятельницами, с его матерью и Нелли.

Умереть? Ну, это мы еще поглядим; покончить с собой из-за Нелли он всегда успеет. Однако, для того, кто принял подобное решение, чрезвычайно важно следующее: умереть раньше той лошади. Многие тысячи лет животные умирают ради людей, так пора, черт возьми, кому-нибудь из нас умереть ради лошади. Какие реки крови животные пролили на этой земле! — уж Гастон-то, занимавшийся производством консервов, прекрасно знал, сколько крови содержится и в быке, и в корове, и в самом слабеньком, завалящем ягненке, — но никогда еще в честь этих миллионов несчастных созданий, погибших, сознательно или бессознательно, для того, чтобы накормить человечество (какая жестокость!), не погиб ни один человек, и будет только справедливо, если кто-нибудь, решившийся умереть, искупит эту вину, постаравшись покончить счеты с жизнью до убийства очередного животного. Когда же та лошадка пойдет под нож? Наверное, завтра на рассвете. Ночью их забивают только во времена голода. Значит, нужно убить себя так, чтобы наверняка умереть раньше, чтобы наверняка успеть возглавить мрачное сошествие лошадей в подземное царство, а именно, перед самой зарей, когда начинают петь петухи; придется поставить будильник часа на четыре утра. Четверть часа на то, чтобы проснуться — последний раз в жизни, еще четверть — на умывание и бритье, а уж потом… Но умереть из-за Нелли… нет, нет и нет! Он умрет из-за всего нечистого, лживого, из-за того, что нельзя ласкать искренне, без задней мысли, касаться без страха измены. Нет! Тощей лошадке останется еще четверть часа ожидания в очереди за другими клячами, пятнадцать минут, в течение которых она будет продвигаться вперед шаг за шагом, позабыв о двухдневном голоде и только спрашивая себя, на какой это зеленый лужок ведет дверь, что то и дело открывается, пропуская по десять лошадей зараз. Ну вот, опять она не успела, Оказавшись одиннадцатой! Зато теперь она первая. Обыкновенная лошадка, такая же, как другие, но один человек не посчитал возможным пережить ее и тем самым даровал ей бессмертие… Дверь снова открывается. И вот…

Вот о чем размышлял Гастон, поднимаясь по лестнице к Норме: возглавить шествие к смерти мангустов, защищающих нас от змей, быков, гибнущих на аренах, одряхлевших кляч, которых дубинка мясника мгновенно отправляет в царство теней, как обратится в тень и та бедная гарцующая лошадка. Лестница была длинной, Норма висла на руке у Гастона. На каждой площадке она целовала его. Сквозь двери квартир смутно доносились людские голоса: там мылись, бранили детей, резали мясо к ужину. Стоило лишь отворить дверь и выглянуть, чтобы увидеть этого человека — воплощение всех мыслимых добродетелей, — который уже два часа как встретился с женщиной, что полюбила его, и прилепилась к нему, и целовала, и обнимала своего суженого, нежданно возникшего на границе ее владений с чужими царствами. И в самом деле, Гастону чудилось, будто он возвращается к себе домой с молодой женой. Он даже не подумал о том, есть ли в доме Нормы лифт. Ему хотелось подняться именно по лестнице с площадками, которые минуются слишком быстро; по лестнице, где все незаконные поцелуи, что он дал Нелли, обратились бы в священные поцелуи для другой женщины; на нижней ступеньке этой лестницы Нелли еще была его невестой — правда, слегка скомпрометированной, слегка под подозрением; зато наверху другая женщина, с которой он сейчас возляжет, станет его безупречной, непорочной супругой. Ах, Нелли! Какая ужасающая пустота вокруг, когда не нужно больше заботиться о Нелли! Обычно, расставаясь с нею, он пользовался этой краткой разлукой, чтобы лучше разглядеть ее. Иногда он знал, где она пройдет, и старался незаметно увидеть ее со стороны; так страстный автомобилист выбирает укромное местечко на улице, откуда любуется собственной машиной. Фу, до чего же глупо это сравнение с автомобилем! Но все равно, издали он видел Нелли гораздо лучше, чем вблизи. И как же ясно она виделась ему сейчас, из комнаты Нормы!

Комната Нормы по чистой случайности оказалась прибранной. Один из полицейских отдела борьбы с наркотиками, побывавший здесь утром, спустил воду из ванны, вытер пол и, в ожидании комиссара, не любившего беспорядок, навел чистоту так же тщательно, как это делала дома его жена. Гастона умилило благолепие, которое он по незнанию приписал не полиции, а врожденной домовитости молоденькой работницы. Полицейский аккуратно развесил платья, обычно валявшиеся по стульям, переставил вешалки, из которых Норма соорудила нечто вроде ширмы перед дверью. Он вернул в горизонтальное положение медную кровать без тюфяка, служившую Норме шведской стенкой для гимнастики. И он же придумал, как сделать необходимый предмет обстановки — ночной столик — из пары черных табуреток и зеркального стекла в перламутровой рамке. В этой комнате, где вся мебель была чуть ли не на уровне пола, он разыскал два соломенных стула, вместе служивших подставкой для спиртовки (Норма когда-то одолжила их у соседа по площадке, литовского студента) и разлучил их, поставив по обе стороны складного карточного столика, до сей поры прикрывавшего круглое оконце в кухню. Он зашил две дырки, прорезанные Нормой в зеленом сукне столика — для вентиляции. И, наконец, не зная, что делать с грудой пустых консервных банок, валявшихся на полу, деятельный полицейский сложил их пирамидой, от больших до маленьких, в застекленной горке эпохи Людовика XV. Таким образом, моральная пища Нормы как бы уравнялась в правах с той физической пищей, любовь к которой ошибочно приписал ей Гастон. Вся суть, все устои этой очаровательной скромной труженицы, думал он, воплощены в изготовленных им сардинах, печеньях и соленьях. Он пожирал глазами эту плоть, питаемую обыкновенной, земной пищей.

Норма несколько церемонно взяла у Гастона его шляпу и перчатки: привыкнув заниматься любовью с наркоманами, для которых раздевание крайне утомительное занятие, она уже считала его нагим. Любая одежда — пиджак, мундир, иногда гусарский ментик с пышными бранденбурами (наряд самых почетных ее гостей) — в ее глазах отождествлялась с мужской наготой. Теперь и ей следовало ответить тем же, а именно, сняв с гостя шляпу и перчатки, показать ему свою собственную наготу, не допускавшую, естественно, никаких покровов. Вот такими они уже походили на пару, которая договорилась о фиктивном свидании, позволяющем составить по всей форме протокол о супружеской измене, и теперь, при полном безразличии обеих сторон, ждет появления полицейского комиссара. Гастон упивался этим бесчестьем.

А Реджинальд и не подозревал о страхах Нелли. Она по-прежнему являлась точно в назначенное время, на два часа счастливого забытья, и в ее чуть грустной прощальной улыбке таилась радость завтрашней встречи. Однако исчезнувший Гастон беспокоил Нелли, и беспокоил совсем иначе, нежели Гастон присутствующий. Целая куча заготовленных лживых объяснений, долженствующих оправдать ее, осталась втуне, ибо Гастон бесследно пропал. Нелли услышала от консьержки историю с детским автомобилем и все поняла. Теперь она знала, что Гастону известна ее измена. Сначала она подумала, что он просто ускорил свой отъезд в Америку. Потом решила, что он покончил жизнь самоубийством. А, может, он блуждает по Парижу, раздумывая, не предстать ли ему внезапно перед своим соперником, или следя за каждым шагом Нелли? Она не оглядывалась на улице, чтобы не пришлось менять маршрут. Именно в одну из таких минут она вдруг заметила — с радостью, едва не вызвавшей слезы на глазах, — что если ее речи и бывали порою лживы, то жесты не лгали никогда. Ей чудилось, будто Гастон крадется за нею по пятам, но она шла к Реджинальду, и ни одно из ее движений не говорило о том, что она не идет к Реджинальду. Она проходила теми же улицами, по тем же тротуарам, мимо тех же парков, самой правдивой из дорог, ведущей к Реджинальду. Она не изменила выражения лица. Она, как всегда, здоровалась с продавцом газет, с бакалейщицей, продававшей ей сахар, который звала «живым» (бедный сахар, — он прекрасно обошелся бы без этого титула!) и который действительно внушал ей те же угрызения совести, что и живой лангуст, брошенный в кипящую воду. По сути дела, Нелли и Гастону ни разу не солгала ни единым жестом. Будь она немой, ее искренность стала бы и вовсе непревзойденной. Ведь оставалась же она правдивой для того, кто мог бы увидеть ее с небес, удели он ей хоть чуточку внимания, и кто не мог слышать ее речи. А, может, это и есть наилучшее решение — замолчать навсегда? Ведь не говорит же она сама с собой, оттого и верит так твердо в свою правдивость. И Нелли впрямь перестала говорить с собою. Ей нравилось молча следовать правде своей жизни, приведшей ее прямо к Реджинальду. Лето давно уже вступило в свои права. Нелли стремилась исполнять все немые желания своего тела — стакан холодной воды, купание, свежее платье, — как стремятся к высшим истинам. Но стоило ей, в этой внутренней тиши, возвысить голос, чтобы высказать другую истину: «Реджинальд, я люблю тебя! Реджинальд, в тебе вся моя жизнь!» — как становилось до ужаса ясно, что союз этих истин нелеп, невозможен, и говорящий мир тотчас брал уверенный реванш над бессловесным.

Именно тихие радости часов свиданий помогали Реджинальду веровать в сладостный рай на земле, над которым, однако, уже сгущались грозовые тучи трагедии, а, быть может, и смерти — во всяком случае, для одного из них или для двух других, — и по мере того, как Нелли убеждалась в непрочности своего счастья, она стремилась вкусить его полной мерой. Реджинальд с детской доверчивостью принимал ее ласки, взгляды, даже молчание, как прежние, хотя теперь их ему даровала неистовая, безумная любовь. Он в самом деле не был способен оценить свою необыкновенную удачу. Дай он себе труд проанализировать эти два часа, которые упрямо считал всего лишь отдохновением, наградой за все остальные, ему стало бы понятно, что в них таится вовсе не покой, а буйное, всепожирающее пламя, где дотла сгорало прочее время — и дни и годы, что им подчинена вся жизнь, что они-то и есть сама любовь. Это именно его жесты лгали или, по крайней мере, не были правдивыми. Он вел себя в мелочах так, как принято на банальных свиданиях случайных любовников, а толковал о любви, о страстной любви, тогда как Нелли, замкнувшись в молчании, любила каждый свой миг с истовостью приговоренных к смерти. Когда Нелли входила в их комнату, Реджинальд думал, будто это он обнимает ее, но нет: это она почти что разбивалась об него, подобно ладье, выброшенной бешеным штормом на скалу, — разбивалась почти до синяков. Реджинальд думал, будто это он целует ее, но нет: это она вслепую губами отыскивала то самое ужасное и самое сладостное, что прожигает насквозь — губы… Он думал, будто любит ее, а она находила в нем конец всему и оправдание всему, находила смерть…

Пламя, бушевавшее в ней, было так мощно, что не нуждалось в пище со стороны, — временами даже сама личность Реджинальда переставала играть свою роль. О, разумеется, Нелли не могла бы представить себе другого на его месте: он был необходим, он был ключом, разгадкой этой любви. Но как прекрасно было бы, если бы его чувства обладали тем же весом, той же плотностью, что и ее! Ибо, входя в царство любви, Нелли ощущала себя великой, могущественной, равной всему — и радости, и смерти, а Реджинальд часто казался легковесным, призрачным и, лишь возвращаясь к обычной жизни, вновь становился выше и благороднее остальных людей, и тогда эта пара, только что покинувшая спальню, где несравненная женщина целовала обыкновенного мужчину, оборачивалась, в вечерних огнях города, несравненным мужчиной и самой обыкновенной женщиной… Эта метаморфоза происходила в тот самый миг, когда они обнимались на прощанье, обменивая высокое достоинство одного на банальнейшую суть другого. Означало ли это, что жизнь не одаривает всех в одинаковой мере, что никогда им не дано было стать равными? Нелли мечтала о том, как в один прекрасный день им удастся достигнуть этого равенства, но не торопила его приход, ибо ясно понимала, что вместе с ним начнется страдание.

Именно эта полнота чувств и насторожила Реджинальда. Он был абсолютно счастлив. В действительности, он с самого начала попался в ловушку. Для того, чтобы выманить его из надежной скорлупы, где ему так приятно и необременительно жилось наедине с любовью, понадобились именно такие ухищрения, в коих Нелли была великой мастерицей. Легенда, сочиненная ею, дабы войти к Реджинальду в доверие, как раз и соблазнила его вернее, чем правда: замужняя, но свободная и чистая женщина; свободная, но богатая и целомудренная, воспитанная в отвращении к легким связям и легкой жизни в силу своего знатного имени, высокого достоинства и семейного положения. Всем этим Реджинальд насладился сполна. Сама тайна их любви, тайна, столь ревностно оберегаемая Нелли (ибо иначе все рухнуло бы), казалась ему особо изысканной, если не самой изысканной, стороною их романа. И вот с некоторых пор его начало беспокоить совершенство не внешних проявлений их страсти, но самой этой страсти. Все в Нелли — цвет лица, движения, слова — отличала особенная, одухотворенная красота, поднимавшая любовь на такую недосягаемую высоту, к которой он не привык. Он чувствовал в своей возлюбленной страсть, какой ее описывают в романах, но какой она никогда не бывает на деле — непобедимую силу, мощную и слепую, как сама жизнь. Эта женщина жила единственно своею любовью; трудно было представить себе, что она может влачить ограниченное, жалкое существование других женщин. И вот повторилась история Психеи, только наоборот: здесь мужчина захотел изведать подобную любовь.

В первый раз это и произошло, как в легенде о Психее: Реджинальд смотрел на спящую Нелли. Но он ничего не увидел: ведь у Нелли было два сна. Ее домашний сон, принадлежавший правде, заставлял ее то и дело просыпаться, стонать, вздрагивать; в этом сне бедняга Гастон являлся ей либо мертвецом, либо привидением, иногда прежним энергичным бодряком, а иногда с разъяренным безжалостным взглядом, смутно напоминавшим Нелли классические фигуры мщения — Немезиду, Медузу; когда человек спит таким сном, то, ощутив жажду, он вскочит, напьется и мгновенно заснет снова; этим сном, родственным любой низости, любому пороку и способным выдать вас с головой, Нелли никогда не спала подле Реджинальда. Здесь на нее снисходил иной сон — тихий, благостный, лишенный сновидений, озаряющий ее лицо отсветами счастья и невозмутимого покоя благородной души. Ни разу Нелли не ошиблась при пробуждении: она неизменно поднимала веки с улыбкой спокойной радости. То был сон тела, которое никогда не обманывало и не обманывалось; то было пробуждение, коему грядущий день и досадные мелочи жизни не внушали ни малейшего страха. Этот сон она обрела рядом с Реджинальдом и теперь отдавалась ему с полным доверием, зная, что он не подведет ее; ведь он даровал ей непорочное тело, не ведавшее никаких низменных тягот, — в отличие от другого тела, которое в любой момент могло превратиться из ее собственности в собственность Гастона и других мужчин, стоило ему пересечь невидимую границу между улицей Галилея и площадью Звезды.

Но именно это зрелище — Нелли, спящая своим вторым сном, надежно укрывшим ложь души и тела под всеми правдами страсти, — и внушило Реджинальду угрызения совести, с той минуты больше не оставлявшие его; он вообразил, будто недостоин Нелли, и у него родилось желание увидеть ее, эту безупречную женщину, не только во время свидания, а и в прочих обстоятельствах и условиях ее жизни. Иными словами, однажды он решил проследить за нею. И все то прекрасное, что женщина сумела взрастить на хитрости и лжи, мужчина в один миг разрушил заботой о собственном совершенстве, заботой о правде и любви… Но можно ли было заподозрить, что у этой женщины не один, а два сна?!

Вместо того, чтобы, высадив Нелли возле площади Соединенных Штатов, ехать дальше, Реджинальд последовал за ней, и вот, в мгновение ока, произошло то, что неминуемо должно было произойти. Минуту назад он расстался с королевой. Она шла через парк медленно, не глядя по сторонам, останавливаясь лишь затем, чтобы погладить по головке ребенка, упавшего на бегу к ее ногам, точно и впрямь простершегося ниц перед королевой. Она шла к чтению, музыке, выполнению других высоких женских обязанностей, — быть может, на прием к нунцию или к председателю Ассамблеи. И вдруг Реджинальда словно током ударило: куда только подевалась ее величавая неспешность, — она отпрыгнула в сторону, ибо неосторожный садовник, один из тех проницательных садовников, до каких далеко даже самым великим психологам, уронил ей на платье несколько капель из своего шланга; он-то мигом угадал, что Нелли никакая не королева, он почуял, кто она на самом деле, а потому и позволил себе эту вольность, — подумаешь, капнул водой на платье! Пустяк, разумеется; но тот факт, что люди и стихии не относятся к Нелли с должным почтением, сразу покоробил Реджинальда, — ведь это бросало тень на ее недосягаемое благородство. Мало того, лакей, прогуливавший собачку, отпустил в ее адрес словцо, с которым прохожему не подобало обращаться к королеве. Потом она поскользнулась на тротуаре и чуть не упала. Весь окружающий мир, который обязан был с благоговением принять от него Нелли, как величайшее сокровище, обходился с нею нагло и пренебрежительно. Сейчас она куда больше походила на Золушку, вернувшуюся домой к сестрам-обидчицам, нежели на владычицу жизни, каковой считал ее Реджинальд. Мужчина всегда бывает разочарован, если люди не принимают как дар небес то, чем он сам насладился и даже слегка пресытился. Значит, на миг отказавшись от Нелли, он вовсе не осчастливил человечество? Значит, когда завтра оно вернет ему Нелли, это будет уже не столь драгоценное сокровище?

Впрочем, Нелли, казалось, вовсе не ждала и не требовала почестей от кого бы то ни было. И это свидетельствовало о безжалостном эгоизме. Ее совершенно не заботило все, что, по мнению Реджинальда, составляло ее достоинство, ее высшую задачу. Теперь она больше не замечала ни бедняков, ни детей, ни животных. Она равнодушно отбросила царственную осанку, величественные манеры и надменные жесты, обычно привлекающие подданных к королеве в тот миг, когда она обращает свое мнимо-благосклонное внимание на калеку, пуделя или кустик гортензии, оставляли ее совершенно равнодушной. Она перестала быть богиней. Ибо, как выяснилось, никогда ею и не была. Блистательная красота, благородство и блеск, которыми Реджинальд любовался у них в доме, разом потускнели, почти исчезли. Перед ним была женщина — конечно, хорошенькая, но отнюдь не вызывающая почтительного шепота восхищения, как того ожидал Реджинальд. На кого же походила она теперь? На знатную даму? О, нет! На самую обыкновенную прохожую. Она мгновенно перешла в ту категорию, которая была немного знакома и Реджинальду, — в категорию «дамочек». Подобно им, она шла вперед не улыбаясь, быстрой деловой походкой. Каждую минуту Реджинальд ждал, что она вот-вот примет свой прежний облик, вновь обретет былое очарование, величественную осанку и несравненную, гордую поступь. Но этого не произошло. В Нелли как будто сломалась какая-то скрытая пружина, и ее взору, всегда устремленному ввысь, отныне стали недоступны те звезды, какими она могла бы любоваться вместе с Реджинальдом.

Реджинальда охватил тоскливый страх. Перед его взглядом влюбленного происходила метаморфоза, которая уместна, только когда любовь умирает. Любой мужчина, стоит ему разлюбить, видит, как звезды возвращаются к себе на небеса, а глаза бывшей возлюбленной опускаются к грешной земле; как низменный, обыденный мир жадно поглощает свою беспомощную добычу, покинутую любовью; все, что прежде любовник почитал самым прекрасным, несравненным, единственным на свете — нос, шею, руки, — этот мир оценивает, как на рынке, беспощадно-точной ценою, лишь иногда снисходительно оставляя своей жертве глаза, или рот, или другую черточку в качестве ее личной драгоценности. Но Реджинальд все еще любил, и эта метаморфоза исходила не от него. В какой-то момент, остановившись перед проходящим трамваем, Нелли вдруг сделалась прежней. «Наверное, подумала обо мне», — решил Реджинальд, и верно, сейчас она думала о нем. Но это было ее последнее изменение. Бесполезно было ожидать, чтобы Нелли, подобно другим женщинам, продолжала спускаться по ступеням женской иерархии или внезапно вознеслась на былую высоту. Она уже остановилась на этой стадии, и как будто навечно. Она стала образцом данного жанра.

Затем для Реджинальда началась новая пытка — обратная той, что пережил Гастон: он почувствовал, что Нелли вернулась в свой квартал. Он увидел, как она вошла к часовщику; это означало, что здесь ей чинили часы, за которые не взялись там, у них; потом к прачке, где, видимо, стирали белье из ее другого дома; затем в овощную лавку и в чистку, — здесь отчищали пятна, ему незнакомые. Все покупки королевы, до коих она снисходила у них на улице, тут превратились в суетливую возню ординарной, аккуратной мещаночки. И, наконец, когда новый облик Нелли достиг полного завершения, какая-то девчонка подбежала к ней с телеграммой в руке, и ее лицо мгновенно изменилось, выразив облегчение и одновременно недовольство; в самом деле, телеграмма, посланная подругой, извещала о том, что нашелся Гастон. Девчонка кричала во все горло, а Нелли шикала на нее, веля говорить потише. При виде своей возлюбленной, взволнованной чтением телеграммы, Реджинальд попытался представить себе, о чем же там говорится: возвращается прежний друг? мать срочно просит денег? любовник, которого предпочли мне, попал под машину? отец, путевой обходчик, укушен бешеной собакой?.. Он был недалек от истины. Случилось нечто именно в этом роде, даже хуже: друг, за которого собирались замуж, решив подарить детский автомобиль сыну своей возлюбленной, обнаружил, что таковой не существует, что у его невесты имеется любовник, которого она обожает и который обожает ее, и пожелал умереть, опередив лошадку, хромавшую на левую заднюю ногу; короче говоря, этот самый друг пропал, а теперь нашелся. Реджинальд вот-вот должен был узнать, какая же развязка ждет его, если этот пресловутый жених (который… которого… которому…) вновь появится на сцене. Но он внезапно почувствовал всю нескромность своего поведения перед лицом столь важных событий, махнул на все рукой и ушел.

Обед тянулся нескончаемо долго. То была встреча друзей-гурманов. Пришлось ублажать редкостными кушаньями тело, которое в данный момент ощущало себя весьма далеким от всего материального. И ночь тоже тянулась бесконечно. Все, что она заключала в себе прекрасного — ее тишь и ее голоса, — умерло, не достигнув сердца, вернувшегося в детство, где печали, горести, обиды, внезапно очищенные от наносов последующей жизни, обрели прежнюю младенческую чистоту его ночей. Издай он сейчас стон, тот прозвучал бы детским плачем. Вместе с жалостью и сочувствием к себе Реджинальд ощущал сладость боли, столь мало связанной с другими болями мира, столь далекой и чуждой несчастьям других людей, что она принималась им как подарок. Давно уже он не испытывал такой отдельной, такой личной, собственной боли. Война, смерть родителей, гибель детей, людской эгоизм, всякие напасти, вроде потерянных башмаков, не имели с нею ничего общего. Эта боль так напоминала печали невинного детства, когда душа еще ничем не запятнана, сердце ничем не ранено, что Реджинальд, с трудом перенося ее, все-таки вновь и вновь обращался к своей горькой и сладостной муке. И точно как в детстве, он подошел к зеркалу, чтобы увидеть свое лицо. Но тут же отшатнулся. Простая детская боль до неузнаваемости состарила его.

Но детские печали созданы для детей. Для взрослых они непосильны. День Реджинальда обернулся сплошным кошмаром. Казалось, вся его прежняя, обычная жизнь безжалостно насмехается над тем чудесным бытием, которое он создал в обход нее. Обед, с некоторых пор остававшийся в небрежении, теперь мстил за изысканные лакомства, съеденные во время свиданий, в неурочные часы. Подъем в восемь утра неумолимо потеснил пробуждение в семь вечера, сделав его смехотворным. И так же торжествовали все остальные дневные действия Реджинальда, вплоть до самых низменных, перед которыми стыдливо и робко отступили их подобия из другой жизни. Его чай высокомерно издевался над «тем» чаем, вино — над «тем» вином. Все самые жалкие или самые привлекательные существа, встреченные им нынче, одерживали решительную победу над единственно любимым существом из «той» жизни, — ведь они были подлинными. Парижские кварталы обретали былую красоту и неоспоримое превосходство над тем, обманувшим его, фальшивым кварталом, который теперь беспомощно, дом за домом, рушился, таял, невозвратно погружался в Лету. Реджинальд вновь обретал множество живых существ или предметов, которым так долго пришлось обходиться без него; обретал юных девушек, женщин; сперва он узнавал их по частям: руку в окне машины, профиль, головку в окне магазина, ногу, примеривающую туфлю; затем, невдалеке от Вандомской площади, все эти кусочки вдруг сложились в единую мозаику, образовав целую женщину — молодую, элегантную, блистающую красотой; к своему удивлению, он задержал на ней взгляд и даже немного прошел следом. Прежняя жизнь настойчиво вступала в свои права, и он покорялся ей, вспоминая ее былое великолепие, ее сияющие высоты и со стыдом признавая, что пожертвовал ради посредственности целой вселенной, что оказался жалким простофилей.

«Предоставь же мне самой заботиться о моих благородных и низких дарах, — нашептывала ему жизнь. — Ты из гордости или деликатности не допускал меня до той великолепной женщины, которую ослепившее тебя солнце превратило из ничтожества в королеву; надеюсь, теперь-то ты не станешь отрицать свою глупость, свое легковерие. А, впрочем, сам твой метод никуда не годится: вот сейчас ты пытаешься отомстить за себя со следующей великолепной женщиной; погляди-ка, она уже признает тебя, она уже улыбается; если ты и из нее сделаешь королеву и полюбишь, отринув весь мир, то и она, поверь мне, найдет средство вновь стать банальной и ничтожной. Да вот она уже и становится таковой, не правда ли? В ту же минуту, как ты представил ее себе королевой, она побледнела в сравнении с этой, третьей, что вошла сейчас в магазин, — настоящей, единственной… но и она, стоит тебе сделать ее владычицей твоего тайного царства, твоей жизни, превратится однажды в жалкое существо, подобное Нелли. Кстати, не сердись на Нелли, она вовсе не лгунья: женщину нельзя назвать лгуньей только за то, что она рядится в одежды, которые предлагает ей сам возлюбленный. Ты кроил их слишком просторными, из слишком роскошных тканей, бедный мой друг! А теперь давай-ка поглядим, как ты, уже зная все, вернешься в самую прекрасную любовную историю нашего века. Уже пять часов; иди же в тот замечательный квартал, где тебе продают живой сахар и волшебный чай, на улицу, где на деревьях вместо фруктов растут носки, а в постели, если провести в ней целую ночь, обнаружится несколько клопов; войди и дожидайся с надеждой и упованием, когда явится олицетворение благородства и добродетели, когда явится Нелли!»

И Реджинальд заговорил с Нелли:

— Ты лгала мне, — тем хуже. Я прощаю тебе твою ложь. Впрочем, я не слишком внимательно прислушивался к твоим словам. Мужчины почти не слушают своих любимых. Им достаточно одного звука голоса, — он манит, он утешает. Но я поверил во все, что скрывало тебя настоящую. Поверил в твое тело, неизменно благородное, неизменно воспарявшее над пошлыми любовными мелочами, поверил в твои глаза, где золотистым огоньком горела преданность, в твои жесты — предмет зависти для остального человечества, настолько они были сдержанны и изящны, поверил даже звуку твоего голоса — ровного, звонкого и такого чистого, — которым ты столь правдоподобно лгала мне. Вот почему я и вообразил, что под этой блестящей оболочкой скрывается истинно возвышенная душа… Ты меня предала. Я жду тебя!

Ждать ему пришлось недолго. Точно в назначенный час Нелли позвонила в дверь. Он открыл. Он собирался открыть дверь той новой женщине, один вид которой тотчас должен был подтвердить его худшие подозрения, и… отступил пораженный, ибо перед ним стояла прежняя Нелли. Из полутьмы лестницы, а затем прихожей возникла, без единой поправки, без единого угрызения совести, Нелли до грехопадения. Ее глаза, влажные от радости, были устремлены к нему. Ее руки простерты к нему, словно к алтарю. Все, что улица рассказала Реджинальду о лице, о теле Нелли, оказалось ложью: они были прекрасны, безупречны, перед ними следовало благоговейно пасть ниц. Он с изумлением открывал в ее красоте, нежности, преданности, особой правде, исподволь завоевавшей его, то главное, что помогло бы ему избежать случившейся катастрофы; то, чего он раньше не мог разглядеть, хотя оно звалось любовью. Он поцеловал Нелли. Он сжал ее в объятиях. Он готовился смаковать мщение, наслаждаться двусмысленным удовольствием с двусмысленной женщиной, с маленькой лгуньей. Но он обнял прежнюю Нелли, ее прежний гордый стан, он поцеловал ее настоящие губы и получил в ответ такой страстный поцелуй, каким могла удостоить своего избранника лишь королева. Он повел ее в гостиную с большими окнами, спрашивая себя, не подтвердит ли его недавнее открытие беспощадный дневной свет, но и свет отнял у Нелли только тени, оставив ей весь блеск совершенства.

Они сели за стол. И чай, тосты, масло, живой сахар быстро взяли верх над своими городскими завистниками. Нелли болтала, потом разделась, легла в постель. Все, от чего Реджинальд ждал подтверждения или отрицания — ее жесты, ее вздохи, ее одежда, — приносило ему лишь умиротворение и доверие. А зрелище девчонки, несущей телеграмму, и испуганной, почти вульгарной Нелли теперь бледнело и оборачивалось ложью. Он лег рядом с нею в постель, но и здесь тайный соглядатай внутри него потерпел фиаско: все низкое, непристойное, чего мужчина мог потребовать от женщины, Нелли возвращала Реджинальду чистым и облагороженным. Закатное солнце горело в окнах; где-то далеко, на улице, гудели машины, ветерок теребил занавески. Реджинальда ни на миг не покидало ощущение возвышенности творящегося действа. Да, он явственно ощущал это. Что бы ему не вставать, не выходить, провести остаток жизни в этой комнате ради таких вот часов, лишь бы они были высшей правдой! Вот теперь Нелли заснула. Скоро придется разбудить ее, — время позднее. Реджинальд испугался. Ему стало жаль Нелли, чье внезапное пробуждение грозило стать пробуждением сомнамбулы. Если он слишком резко разбудит ее, она может выкрикнуть другое имя, потребовать другую одежду. И он тряхнул ее за плечо. Так трясут человека, который опаздывает на поезд, кому принесли срочную депешу.

Но его волнение ничуть не затронуло Нелли. Она проснулась точно так же, как обычно. Она ни в чем не ошиблась. Не перепутала под руками Реджинальда, стиснувшими ей запястья, как в конце поединка по борьбе, свои страхи — с радостью, свою привлекательность маленькой парижаночки — с высокой красотою женщины. Сквозь еще сомкнутые веки она видела все — и огненный закат, и жизнь, принадлежащую влюбленным, и своего Реджинальда, вставшего перед нею на колени, словно перед разверстой могилой; ей представилось, что он вот так же скоро будет стоять на коленях перед ее собственным гробом… А как ее зовут? Вправду ли ее имя — Нелли? Она улыбнулась и вновь погрузилась в сон. Реджинальд, с влажными от умиления глазами, преклонив колено подобно ангелу с картины «Страшный суд», которому предстоит возвестить женщине, почитающей себя невинной, что она навеки проклята, созерцал и ждал; вся ложь, почудилось ему, разом перешла на его сторону.

И расставание тоже прошло, как всегда. С одной лишь поправкой: Нелли попросила подвезти ее к площади Согласия. И вновь Реджинальд вышел из машины и последовал за ней. Ему нужно было увидеть, во что она превратится. Быть может, она становится вульгарной и приниженной лишь оттого, что возвращается в свое, особое окружение? Быть может, она надевает маску обыденности только по вине личных или домашних забот? Быть может, в любом другом месте, — например, вот в этом, где все дышит роскошью и величием, или там, ближе к Сене и Лувру, или в садах Тюильри, — она остается самою собой? Увы, на эти вопросы ему пришлось ответить отрицательно. На площади, где Людовик XVI вновь обрел свое королевское достоинство, простив народу свежие исторические события и следы пуль на стенах отеля Крийон, Реджинальд увидел, как прежняя Нелли сменила свою царственную поступь на быструю и жесткую походку; ее лицо было скрыто от него, но он угадывал выражение по волосам, которые тоже казались теперь упрямо-непокорными, — оно сделалось сухим и недобрым. И заботы сразу обрели практический смысл: сейчас Нелли останавливалась не только перед теми витринами, что привлекают возвышенные натуры. Да и красота ее пошла на убыль. Правда, не настолько, чтобы какой-то прохожий не заговорил с нею. Она тут же поставила его на место. Женщины с возвышенной душой не дают себе труда ставить на место невоспитанных нахалов, они просто отстраняют их — улыбкой, взглядом, молчанием. Нелли же осадила мужчину умело и решительно, как женщина, привыкшая ставить мужчин на место.

Реджинальду пришло в голову внезапно подойти к Нелли, чтобы проверить, способно ли его присутствие прямо посреди этой улицы вернуть ей то, что так безжалостно покинуло ее. Он догнал ее. Сейчас она наверняка сгорит со стыда, застигнутая врасплох, разоблаченная им в самом средоточии той жизни, что явно была ее обычным существованием. Он тронул Нелли за плечо. Но среди всех касаний руки, во всем Париже и во всем мире, Нелли различила и узнала руку своего друга, и обернула к нему лицо их послеполуденных часов, и вмиг засияла прежней красотой, и обрела прежнее величавое спокойствие. Реджинальд взял ее под руку и остановил под каким-то благовидным предлогом; и опять все в их разговоре было чисто и правдиво, все было замечательно. Прохожие замедляли шаг, чтобы полюбоваться этой внезапно образовавшейся парой. Наконец Реджинальд попрощался…

Итак, это правда! Боже, какой грустный конец! Значит, все величие Нелли исходило только от него. Нелли становилась подлинной Нелли лишь рядом с Реджинальдом, для Реджинальда. При мысли о том, что он порождал в другом человеке возвышенные чувства, особую красоту, Реджинальда охватило глубокое разочарование. Это открытие привело его к размышлениям о себе самом. Если все благоволение мира, вот уже пять месяцев дарившее ему новую жизнь, если это познание любви, женщины объяснялось всего лишь взрывом чувств с его стороны, всего лишь какой-то магической властью над одним обыкновенным, скромным существом, значит, он обманут; значит, этот чудесный союз двух равных созданий — уже не триумф молодости, юной непосредственности и силы, а начало старости, жалкая комбинация из сорока лет и жизненной умудренности, двадцати лет и любовного легкомыслия, которая и образовала — но только как химеру, на манер Фауста с Маргаритой, — сию идеальную пару. Слезы закипели у него на глазах. Он совсем не хотел давать. Он хотел только получать. Можно ли испытать большее отчаяние, чем отчаяние человека, думавшего, будто он должник, а оказавшегося благодетелем?!

Он попытался на будущее отказаться от этой роли. Приходил на свидания то мрачным, то чересчур требовательным. Мучительная неуверенность, сомнения в собственных поступках и чувствах делали его нервным, почти грубым. Не следует думать, будто дурное настроение, которое он срывал на Нелли, объяснялось только ее жестами и обликом. Она-то ничуть не изменилась под этим градом капризов и едких упреков, удивляясь им ровно настолько, насколько удивилась бы подлинная Нелли, ласково успокаивая и утешая его. Ибо величие Нелли заключалось не в одной способности к банальной мимикрии, оно зиждилось на куда более солидной основе. Но Реджинальду не становилось легче от сознания того, что в нем скрывается обличитель.

В течение последующей недели он не удержался от искушения заставить ее лгать, побудив рассказывать о странах, где она никогда не бывала. Просто невероятно, как она умела скрывать или приукрашивать то, что Реджинальд мало-помалу узнавал от нее. Никто не назвал бы это ложью, — скорее, родом стыдливости. Легко, непринужденно и, одновременно, с инстинктивной робостью непорочнейшей из дев она одной удачной недомолвкой могла завуалировать все, что ее истинная жизнь заставляла скрывать от него. Она проделывала это столь искусно, что иногда Реджинальду казалось, будто все тайны Нелли движут ею не более, чем первородный грех движет любою из женщин. Иными словами, то было чисто теоретическое, весьма спорное влияние: если первородный грех сделал Нелли вульгарной и черствой, то ложь освобождала ее от этих недостатков, озаряя ее истинную жизнь ослепительным светом правды. В общем, то была сложная игра; она сбивала Реджинальда с толку тем более, что его донимала ревность. Он пытался бороться с нею, внушал себе, что Нелли свободна в своих действиях. Но тщетно он силился вспомнить, какие клятвы, какие свидетельства верности она давала ему: он с тоской обнаруживал, что эта женщина, которую он считал своей-единственной возлюбленной, ни разу не сказала ему, что любит только его, что у нее нет другого любовника, что она не живет с другим мужчиной, с двумя мужчинами, со всеми мужчинами на свете. Эта женщина, созданная для него одного, никогда не уверяла его, что не принадлежит любому. В этом пункте никакого обмана не было. Она никогда не отмежевывалась от всего, что есть страшного в жизни, не говорила, что у нее нет тиранки-матери, смешного и нелепого друга, мелкого, банального существования. Он пытался заставить ее сказать — с помощью всяческих уловок, на какие поддалась бы любая другая женщина в порыве нежности или по неспособности смолчать, — что она живет только для него, только с ним. Но ни разу его старания не увенчались успехом. Казалось, она ничего не знает о своей второй жизни, однако, никоим образом не склонна компрометировать себя отречением от нее. Она просто делала для настоящего то, что многие другие любовники делают для будущего: умалчивала. Сколько раз его одолевало искушение выдать себя и объявить ей, что он знает все. Но он неизменно сдерживался; его останавливало что-то вроде жалости, какую испытывают к сомнамбуле перед тем, как выкрикнуть ее имя.

Нелли, разумеется, сразу заметила перемену в настроении Реджинальда. Но сначала это ее не обеспокоило, — напротив, она приняла происходящее за счастливое изменение к лучшему в его натуре и любви к ней. Она не сердилась на его возрастающую нервозность, на беспокойство и недовольный вид. Конечно, это прекрасно, когда два существа божественного порядка любят друг друга, но именно их совершенство сохраняет любовь в статичности, не совсем желательной для людей. Тот факт, что Реджинальд больше не желал жить в прежней олимпийски-спокойной атмосфере, явился для нее передышкой, проявлением чисто человеческой стороны его натуры. В этом таилось и обещание: иными словами, Реджинальд, подобно многим нервным и активным людям, видимо, собирался сойти со своего пьедестала и заняться, наконец, ею, Нелли. Ведь и ее нередко томило ощущение того, что она не затронута, не любима по-настоящему, что их любовь заключена в непроницаемый кокон спокойствия, сообщавшего этому роману некое возвышенное благородство, но притом обрекающего их обоих на призрачное, надуманное существование. Голос Реджинальда, вдруг зазвучавший непривычно жестко, куда быстрее достигал слуха, ушей Нелли, служивших ей истинно зоркими глазами. Покинув олимпийские невозмутимые вершины, слишком близкие к вершинам олимпийского эгоизма, Реджинальд, быть может, скоро поймет, что самая счастливая и самая сильная с виду женщина нуждается в такой же помощи и поддержке, как и самая слабая. И перед нею забрезжила надежда, что она сможет наконец обрести новое убежище для своих радостей и забот, которым пока нигде не было приюта. Ибо она чувствовала, как между божественно-спокойной жизнью с Реджинальдом и сухо-расчетливой жизнью с Гастоном, между всеобъемлющей страстью и животным эгоизмом, коим она искусно уделяла точно отмеренные порции чувств, зная до сего дня лишь два их порядка — высшее проявление преданности, душевного благородства, безоглядной радости и низшее, минимальное, — постепенно возникает новый, еще незнакомый порядок, которому она пока не могла найти места. Он выражался в странных вещах: в беспричинном желании плакать, в смутной печали, в детски-наивном восторге перед красотою дня или ночи, в непонятной связи всех ее членов, всех чувств с существами и явлениями, доселе незамечаемыми — с весной, летом, со звездами вообще и какой-нибудь одной в частности. В ней нежданно зародилось что-то совсем крошечное, но вполне определенное и остро-восприимчивое, связанное со всеми абстрактными, ранее недоступными ее чувствам явлениями мира. И Нелли страдала всякий раз, как эти путы натягивались слишком туго, ибо не понимала предмета своего нового смятения и не могла распорядиться им со знанием дела. Оно стало как бы второй ее тайной, скрываемой от Реджинальда, куда более важной, казалось ей, нежели первая, поскольку она, эта тайна, появилась уже во время их романа. И не заводить же ей третьего друга для этого странного третьего сердца!

Если однажды Реджинальд решится сойти с того пьедестала, на котором они ежедневно по два часа разыгрывали живые картины высокого достоинства и идеальной любви, то, может быть, этим он поможет и ей? Каждое проявление нервозности, каждое грубоватое слово Реджинальда казались ей посулом желанной передышки, сошествия с утонченных высот в ту страну, где она уже не будет через силу изображать в его объятиях статую юной улыбающейся богини, а сможет наконец стать самою собой — обыкновенным земным созданием из плоти, крови, искренности и доверия. И вот уже во время ночных пробуждений (а она то и дело вздрагивала и просыпалась, когда ее сон не был лживым сном свиданий) она представляла себе Реджинальда рядом, в своей постели — разгневанного, ревнивого, капризного; она называла это «спать с Реджинальдом», и крошечное новое существо, поселившееся в ней, угадывало воображаемое присутствие прильнувшего мужского тела и до слез трогательно напоминало обо всем, что мог бы полюбить его сын, — крик петуха, предрассветную зарю, детские забавы. Вот почему Нелли с радостью обнаружила между своими двумя жизнями просвет, сулящий отдохновение и свободные, искренние чувства; это придавало ей новые силы и теперь она с возросшим вдохновением лгала Реджинальду. Не задумываясь, она рассказывала ему о своем старом муже, о своих первых автомобилях. Ей мгновенно приходили на ум имена лошадей, фамилии знатных венгерских тетушек. Все шло прекрасно — вплоть до того дня, когда она поймала взгляд Реджинальда — исполненный муки взгляд жертвы, безжалостный взгляд палача, не оставлявший ни малейших сомнений: он все знал.

Нелли была храброй женщиной. Она не дрогнула. Разговор происходил в самом начале их свидания, в то время, когда они ложились в постель. Неодолимый ужас сковал Нелли; подобный ужас она испытала бы, увидев, что из-под ее кровати высовываются ноги вора. Но она поступила точно так же, как и в том случае. Притворилась, будто не заметила молчания Реджинальда, расставленной им ловушки; продолжила свою игру с бесшабашным удовольствием отчаяния: поведала ему массу подробностей о старенькой венгерской бабушке, вместе с которой слушала по радио «Парижскую жизнь», и, одновременно, обнажила тело, еще недавно священное для него, а ныне ставшее телом лживой мещаночки, — и обнажила истинно по-королевски. Каждый ее жест, каждое движение этого тела, разоблаченного, низвергнутого с трона, остались прежними. Впервые она показывала Реджинальду тело, принадлежавшее Гастону; впервые он принудил ее к этому позору. Шею, руки, грудь, потом ноги — все, чем владел Гастон, — Нелли обнажила с царственной небрежностью и со скрытой болью, такой острой, что от нее хотелось завыть. Как страшно было видеть жесткое лицо Реджинальда, слушать натужно-остроумные речи Реджинальда — ответную ложь, ужасную, непростительную рядом с ее очистительной ложью, которая всегда, и прежде и теперь, стремилась лишь к одному: стать нежной и неоспоримой правдой. Знал ли Реджинальд о Гастоне? Знал ли о двух старых связях? Считал ли он ее тело также собственностью Эрве или бедняги Жака? Жак — тот, по крайней мере, погиб в автомобильной катастрофе. Говорили, будто на выезде из Дижона он загляделся на хорошенькую дамочку и не заметил встречный автобус Париж-Понтарлье. Смерть пришла к нему из Понтарлье со скоростью всего пятьдесят километров в час. Хотя бы в силу этого факта Жак был вынужден отказаться от своих прав на нее. И если бы Гастон погиб, он тоже вернул бы ей свободу. Ох, нет, нельзя, грешно желать этого! Господи, поскорей бы забыть все, не думать, пока он обнимает ее, о теле, принадлежавшем Гастону или Эрве! Неужто он не чувствует, что у нее кровь стынет в жилах?! Единственное средство спастись от навязчивого кошмара — это вообразить, будто с нею не Реджинальд, а некто четвертый (четвертого никогда не будет, но сейчас ее выдумка необходима), который ревнует ее к Реджинальду, ибо она отдает ему тело, принадлежащее Реджинальду. Нелли закрыла глаза. Невыносимо, ужасно было обнимать Реджинальда, переставшего быть Реджинальдом, отдаваться кому-то чужому… ну что ж, по крайней мере, этому незнакомцу досталась возлюбленная Реджинальда.

Так прошла неделя; от Гастона по-прежнему не было никаких вестей. Все полагали, что он уехал в Америку. Нелли начала получать драгоценности, заказанные им к помолвке: видно, Гастон забыл отменить этот заказ. Ей доставили кольцо с квадратным бриллиантом, диадему и кулон в виде золотой пластинки, также с бриллиантом, на которой, если дунуть, возникали два имени — Нелли и Гастон. Гастон, с его методичным умом, вероятно, не преминул заказать и цветы; скоро появятся и они.

Реджинальд, по всей видимости, никак не мог принять окончательное решение. Иногда Нелли чувствовала в нем готовность смириться с обстоятельствами, преобразить их идеальную любовь в приятную необременительную связь. А иногда угадывала жгучую злость и обиду на то, что он попался на ее удочку. Потом эта злость вдруг сменялась не менее сильной жалостью к ней. И в такие минуты Нелли собирала все силы, чтобы сохранить самообладание. Она отчаянно сопротивлялась, не желая признавать себя неправой, достойной жалости. До самого конца она упрямо изображала женщину привилегированного положения, которой можно только смиренно завидовать. Конечно, оставалось еще одно средство: броситься в объятия Реджинальда, расплакаться, во всем признаться, поведать о своей страстной любви к нему; это выглядело бы вполне убедительно и очень трогательно и, вероятно, помогло бы ей завоевать Реджинальда. Но тогда она отреклась бы от самой себя. Существовал некий жизненный закон, который она не могла обойти; некие жизненные установки, которым должна была следовать до конца, даже перед теми, кто знал правду. И потому, выдерживая испуганный взгляд Реджинальда, она всеми своими словами, всеми жестами отрицала грустную очевидность. Более того, щедро разукрашивала некоторые из своих фантазий новыми и новыми подробностями. Не для того, чтобы разозлить Реджинальда и толкнуть его на скандал, а просто из упрямого желания сохранить для себя свой придуманный мир, из заочной солидарности обманщицы со всеми другими обманщиками. Впрочем, она не ощущала никакой вины перед Реджинальдом, совесть ее была спокойна. Она по-прежнему легко и непринужденно обходилась с ним. Тот единственно тягостный миг — миг, когда Реджинальд вспоминал, что она принадлежит другим мужчинам, — ей удалось облегчить для себя удачно придуманным средством: Реджинальд ее новый любовник, а женская память коротка и удерживает только последний роман; вот он и есть ее последний роман. Ее тело, не затронутое прошлым, носило отпечаток прикосновений одного лишь Реджинальда, хранило воспоминание об одном только Реджинальде. И она гордилась тем, что снова и снова гордо показывает, обнажает, носит по улицам это принадлежащее Реджинальду тело.

Однако Реджинальд, не будучи в курсе этого рецепта непорочности, принимал ее гордость за очередную ложь, за отрицание приличий, почти за вызов. Он страдал. И это было не так уж плохо. Нелли тешилась его страданием и не спешила с утешениями, совсем напротив. Она простирала свою жестокость до того, что нарочно лгала Реджинальду банально и ненаходчиво, на манер обычных женщин: скажем, сообщала ему, что ходила на такой-то концерт, а потом путалась и провиралась; теперь их свидания буквально тонули в потоках ее лживых измышлений, которые Реджинальд выслушивал с плохо скрываемым ужасом, тем более, что Нелли в своей главной, высшей правде по-прежнему сияла красотой, невозмутимостью и искренностью, которые, вероятно, заставляли Реджинальда вспоминать все стихи, все изречения, сложенные в честь демонической женщины или женщины-ребенка. Это продолжалось вплоть до того дня, когда Реджинальда, внезапно прозревшего после очередной, совсем уж несусветной выдумки Нелли, вдруг осенило: она знает, что ему все известно. И в ту же самую минуту Нелли стало ясно, что он все понял.

В комнате вдруг воцарилась тоскливая тишина, по поводу которой обмануться было невозможно: такая тишина предшествует разлукам, отъездам, смертям. В мгновенном озарении эти два существа увидели друг друга так ясно, как никогда еще не приходилось видеть двум людям; стоя лицом к лицу, они пронзали один другого горящим, непримиримым взглядом. Однако Нелли, при всей своей неопытности, оценивала ситуацию вернее Реджинальда. Она чувствовала, что есть два вида разлуки — неизбежная и искусственная, и эта, вторая, не фатальна, не необходима: просто некий злой рок, в бессилии своем, понуждает самих людей приближать разрыв, а потом на них же и сваливает всю ответственность за это. Вот и в данном случае произошло именно так. Прояви Реджинальд и Нелли упорство в их надуманном и заранее обреченном поединке, им наверняка пришлось бы расстаться. К этой вовсе не неизбежной развязке нередко приходят и в жизни и в театральных трагедиях. Для того, чтобы порадовать судьбу и сделать исход романа совсем уж неотвратимым, им нужно было ничего не говорить друг другу, продолжать свое послеполуденное свидание и расстаться, как обычно, то есть, одному сказать «до завтра», другому ответить «до завтра» и никогда больше не увидеться. Людям вполне хватает глупости, чтобы доводить до нужного конца начинания судьбы второго порядка.

Нелли не хотела такого исхода. До сих пор она сама распоряжалась своей судьбой. Да и Реджинальд, со своей стороны, все еще продолжал колебаться. Он видел, как Нелли то обретает былое величие, то остается совсем безоружной, то поднимается над любыми законами, то беззащитно уступает самой малой горести. Даже ему, так настрадавшемуся от ее лжи, она казалась не столько лгуньей, сколько злосчастной союзницей, которую истинно человеческая жизнь коварно выдала на растерзание низменной жизни с ее механическим, отвлеченным правосудием, готовым сурово покарать свою жертву. Нередко Реджинальду хотелось ласково обнять Нелли, — ведь он чувствовал ее любовь, чувствовал, что ни в чем главном она не солгала ему; она любила его больше всего на свете, она была его единственной женой, они вдвоем составляли такую идеальную пару. И он смутно понимал, что на этой вершине, в этой стране любви, где так мало истинно любящих, дозволялось нарушать обычные людские законы, что здесь перед лгуньей можно было преклонить колени, страстно обнять ее, взять в жены, создав, таким образом, драгоценный прецедент для будущих, обновленных поколений. Но он так и не понял всего до конца. В этом внезапном расцвете Нелли, в неожиданном приливе гордой радости, осветившей все ее существо, он не разглядел того, что случилось с нею в действительности: она достигла врат царства, где безразлично все, кроме преданности и любви, где человек познает любовь до самых дальних ее пределов, вплоть до смерти; он увидел в ней не отблеск всех опасностей, всех горестей и красот любви, в огне которой она сгорала (да и он обгорел основательно), но некое упрямое отторжение, вызов тому всепрощению, той жалости, что переполняли, казалось ему, душу, — тогда как на самом деле там гнездились лишь ревность и лихорадочная страсть.

Вот почему при расставании он сказал ей:

— До завтра.

Вот почему она ответила:

— До завтра.

И вот почему они больше не увиделись.

Нелли никогда не страдала комплексом неполноценности по отношению к окружающему миру, который не внушал ей ни восхищения, ни уважения; у нее имелось три-четыре способа защиты от него. Первым был, конечно, Реджинальд, дни счастья с Реджинальдом. Вторым являлся Сталин. Третьим служил Фонтранж. Понятно, она напала на них не случайно. И то, что ее вполне банальная душа влеклась именно к этим светилам, говорило о ней скорее хорошо, чем дурно. Нам уже известно, чего она ждала от Реджинальда. Она еще не знала, чего ждет от Сталина, но ее не оставляло подспудное убеждение, что, если однажды ей придется просить помощи у этого сверхчеловека, он сумеет отомстить за нее всем обидчикам. Отомстить за подлости, за интриги против нее, за ее бедность. Пока что момент еще не настал. Наконец, был еще замечательный человек по имени Фонтранж, — ей рассказала о нем Эглантина. И вот Нелли, расставшись с Реджинальдом, подобно адмиралу затонувшего флота или больному, судорожно ищущему траву-противоядие (на сей раз Сталин не помог бы, он был бессилен вернуть ускользнувшую любовь), принялась искать Фонтранжа.

Она искала его, как искала бы Сталина, если бы ей понадобилась месть за серую, мерзкую, полную компромиссов жизнь. Но к какой защите — и от чего — стремилась Нелли? Когда она пыталась это осмыслить, то понимала, что ее враги — ложная добродетель, предрассудки людей, лишенных воображения, наконец, сама жизнь в той мере, в какой она лишена воображения. Сравнение с Реджинальдом было, разумеется, не в пользу Фонтранжа, но Нелли ждала от него спасения, как маленькая обиженная жизнью цветочница ждет его от Чарли Чаплина. В тот день, когда она решилась искать у него помощи, она уже знала, что ей придется выстроить на пепелище, подальше от дворцов, какие строят люди, домик без фундамента, без первого этажа, со вторым, подвешенным на веревочках к небу, с озером без воды, где, тем не менее, купаются и откуда выходят омытыми чище, чем из источников Грааля, с садом, где корни растений будут вздыматься кверху, а цветы — расцветать под землей.

И вот она увидела Фонтранжа. Она знала историю его сына, историю его лошади Себы, историю Эглантины. Все, что она видела в театре, читала в книгах, внушало ей неприязнь, казалось фальшивым, как фальшива оперная ария. До чего жалки эти Вертеры, эти Манон! Невозможность отменить обязательства, взятые за вас жизнью без вашего согласия, невозможность отрицать прошлое приводили Нелли к сомнению в своей правоте. Кто мог оправдать ее в собственных глазах? Мать? Но мать упрекала ее в исчезновении Гастона так, словно Нелли держит его где-то под замком. «Быдло», тот скромный люд, который, казалось ей, любит и понимает ее? Вовсе нет. Теперь-то «быдло» как раз и предало Нелли. Подметальщики и садовники замечали ее на две-три секунды позже обычного, и ей доставались то лишняя горсть зловонной пыли, то холодные брызги из шланга. Дорожные рабочие вместо восхищенных слов бросали ей вслед лестные, но снисходительно-грубоватые похвалы. Однажды, внезапно проникнувшись доверием к тому, что не отдавало богатством, развратом, эгоизмом, и возненавидев такси и роскошные частные лимузины, Нелли села в автобус: пассажиры упорно бойкотировали ее, глядя не просто как на чужую, но как на нежелательную спутницу; все они — и кондукторша, и булочница, и сгорбленный старичок — не сговариваясь, заключили союз против нее.

Потом наступил день, когда ей пришлось буквально пройти сквозь строй «быдла»: она ехала на такси в Мант, посмотреть Шестидневную велосипедную гонку. Эта поездка стала сплошным кошмаром. Все они, как будто нарочно, вышли и встали у нее на дороге. Она узнавала парней с красными кашне на шее, в бордовых или полосатых желто-бело-зеленых майках, и их подружек, с которыми раньше частенько болтала, и рабочих, которых встречала на муниципальных выборах, и их жен, и золотушных детишек, которых гладила по головке, желая снискать похвалы и уподобиться королевам, что исцеляли больных наложением рук. И все они, замершие было на обочине чуть ли не по стойке смирно, вдруг двинулись к ней, так что ей почудилось, будто она принимает парад не менее миллиона парижан, коих считала своими сторонниками, тогда как они оказались врагами, — точь в точь восставшие солдаты перед генералом, который, свято уповая на благородные чувства своих доблестных войск, решил обойти их строй, а угодил в заварушку. Неужели их так возмутила ее крошечная шляпка в стиле Второй Империи, что они начали швыряться скомканными газетами прямо ей в лицо, вынудив поскорее поднять стекло, о которое еще с километр ударялись шуршащие комки?! Нет, просто они увидели ее в одиночестве, увидели ее печальной, почуяли, что она нуждается в надежной поддержке — поддержке таких, как они. Оказавшись на десять минут беззащитной мишенью людской подлости, насмешек и злорадства, она, без сомнения, расплакалась бы, если бы не старый шофер, который в невозмутимом молчании вел машину, не обращая ни малейшего внимания на летящие ему в лицо газеты. «Веселятся ребята!» — только и сказал он, подъезжая к Манту. Как он мог принять за веселье этот разгул злобного хулиганья, разъяренных ведьм?! Впрочем, и дома началось то же самое: поставщики, торговцы и прочие обитатели квартала дружно пошли на нее в атаку. Малышка Люлю кипела от ярости, возвращаясь из бакалейной лавки или бистро, где сражалась за Мадам, которую маляры обзывали вовсе не мадам, а просто мадемуазель. А ведь всем известно, что это означает.

— Мадам — точно Мадам! — кричала Люлю, готовая кошкой прыгнуть на обидчиков.

Маляры ухмылялись и подмигивали штукатурам.

— А много ли господ ходит к твоей Мадам?

Глупышка Люлю попадалась на их удочку.

— Конечно, много. И они будут покрасивше вашего. Вы только и знаете, что ляпать всюду краску да штукатурку.

— Ну, а они, небось, наоборот, снимают краску с твоей Мадам?

Люлю смутно понимала, что вступила на скользкую почву.

— Какую еще краску?

— Какая сходит от поцелуев, ясно?

Люлю чувствовала, как в ней поднимается жгучая обида. Она собирала всю свою злость, всю ненависть, чтобы дать достойный отпор насмешникам; где ей было понять, что это восставала в ней душевная чистота. И в отчаянном порыве этой неосознанной чистоты Люлю пыталась описать им свою обожаемую Мадам. Она видела в ней чудо непорочности, и ни один из этих мерзких мужчин не имел права даже коснуться ее кумира; нужно было иметь идеально белые руки, белые изнутри, какими не могли похвастаться ни штукатуры, ни маляры, чтобы дотронуться до Мадам, парящей на недосягаемой высоте над грязными жизненными компромиссами, еще неведомыми Люлю, хотя она и угадывала на горизонте их мрачную тень.

— Целовать Мадам?! Да никогда в жизни!

— Ты-то откуда знаешь? Ты же их не видала.

Тогда Люлю начинала врать.

— А вот и видала. К ней приходят господа, но они все такие вежливые, учтивые. Это ее гости. Других у нее и не бывает. Если кто придет без приглашения, его живо выставят за дверь.

Что, съели? Пускай-ка сами попробуют!

— А ты думаешь, гости не целуются?

— Нет, не целуются! Я ведь хитрая, меня не проведешь. К Мадам часто ходит один господин, и я подглядываю за ними в замочную скважину. Они сидят далеко-далеко друг от друга и все о чем-то разговаривают. Или она играет на фортепьянах, а он слушает. Я все вижу, не сомневайтесь. Или она угощает его чаем, а какие же поцелуи с чашкой в руке!

— Ты лучше подгляди за ними, когда они приезжают поздно вечером из театра.

— Ну, тогда он ей целует руку, это уж так… А женщины, которые позволяют себя целовать… мы-то знаем, что они за птицы!

Бистро взрывалось хохотом. Штукатур, сидевший рядом с Люлю, хватал ее и целовал, несмотря на сопротивление. От него пахло красным вином. Фу, до чего же противно, когда тебя целуют мужчины! Нет, нет, невозможно, — Мадам никогда не позволила бы себя целовать! И Люлю выкладывала все это Мадам, обнимая и целуя ее. Ах ты, Господи, до чего ж приятно, когда тебя целует Мадам!

Чего хотела Нелли, добиваясь встречи с Фонтранжем? Она и сама точно не знала. Но у нее сложилось впечатление, что именно он окажется самым близким ей по духу человеком. Он ни разу в жизни никому не солгал, если не считать того дня (она как раз оказалась в Сен-Клу и отважилась подойти), когда его лошадь споткнулась, вывихнула ногу и поняла, что ее сейчас пристрелят, а Фонтранж гладил ее и говорил, что все образуется; вот она встанет, догонит других и выиграет скачки; все его жесты, все речи дышали искренностью и прямотой, — так почему же Нелли не могла отделаться от мысли, что он станет не только ее единственным союзником, но единственной родной душой, если сама она жила ложью, вела двойное существование?

В тот день она шла за Фонтранжем, глядя на него издали, под руку с Эглантиной, специально приехавшей на скачки в Сен-Клу, чтобы посмотреть на дочь знаменитой Себы; обе они не сдержались и побежали к полю, где жокей в камзоле цветов Фонтранжа помечал красной чертой место падения лошади. Фонтранж склонился над нею — не слишком низко, так как лошадь, услышав голос хозяина, подняла голову и потянулась к нему. Они, как всегда, встретились на полпути, человек и животное, и именно Фонтранж, чьи уста до сих пор не осквернило ни одно лживое слово, ласково говорил Тамар, что все обойдется, что они вернутся в Ножан-сюр-Сен, где такое чудесное пастбище и где она заживет припеваючи вдали от скачек, этой жестокой забавы людей. И лошадь поверила ему, и воспрянула духом, тогда как стоящая рядом Эглантина не могла сдержать слез; а потом произошло маленькое чудо: нога у Тамар встала на место и все кончилось благополучно, хотя ветеринар уже подошел с револьвером наготове.

Мне заметят: не слишком ли много лошадей в вашей истории? Но ведь это вполне естественно. Человек на лошади не нуждается во лжи. Сидя в седле, Нелли наконец почувствовала себя на равных с той правдой, которой так редко касалась, ходя по земле. Вот и Фонтранж полагал, что напрасно упразднили гусарские и драгунские эскадроны. Кавалерийские полки, говорил он, являют собою некую непреложную истину по сравнению со слишком приземленными пехотинцами или воздушными — слишком уж воздушными! — эскадрильями. Именно поэтому, когда Фонтранж решил не выпускать больше Тамар на скачки, он попросил Нелли (Эглантина не захотела садиться на лошадь) взять ее и ездить на прогулки в лес. Покинув таким образом грешную землю, Нелли очутилась в атмосфере, где ложь не существовала. Но это была не единственная причина, по которой Нелли теперь стала неразлучна с Фонтранжем, каждодневно встречаясь с ним то на конных, то на пеших прогулках. Она не очень понимала, зачем ей это нужно, но следовала за ним, как следуют за человеком, знающим разгадку жизни.

Близилась осень; казалось, она тоже знает разгадку. Никогда еще Нелли не встречала времени года, до такой степени способного все объяснить и понять. Вообще-то Нелли побаивалась природы, к которой жизнь не часто подпускала ее. Она питала к этой чуткой пышнолистной незнакомке то же чувство, что авиатор, кружащий над девственным лесом: кажется, будто самолет мягко уляжется в эту густую кипень, как в пуховую перину, а на самом деле его там ждет ужасная смерть. Нелли никогда не подходила к деревьям; ее слишком сухая, рассудочная, лишенная поэтической жилки натура не позволяла ей сидеть на зеленых лужайках, кататься на лодке по реке, хотя издали эти явления природы выглядели весьма привлекательными и в мыслях она лениво тешилась их чуждой, непонятной красотой. Закаты солнца, которое она терпеть не могла по утрам, к вечеру заливали небосвод багровым заревом; обычно оно предвещает народам войну, зато на Нелли действовало необыкновенно умиротворяюще. И почему-то ей казалось, что если она угадает разницу между этой осенью и обычными временами года, то поймет, как ей жить дальше.

От Гастона по-прежнему никаких вестей. И от Реджинальда — тоже. Эти двое жили только ею, каждую минуту — если не обнимали ее, — думали только о ней, отринули ради нее весь мир; но вот что-то щелкнуло, выключилось, и они исчезли, как будто и вовсе не существовали. Да, она лгала им, но все-таки оказалась куда более постоянной. Она не верила в невозможное, не верила очевидному, она еще верила в доброго, преданного Гастона, тогда как все свидетельствовало о его отвращении и ненависти к ней; она еще верила в доверчивого, постоянного Реджинальда, тогда как все свидетельствовало о том, что он подозревает ее в самом худшем, что он морально разбит. Она страдала не от их физического отсутствия, но от некоего метампсихоза, словно они оба не покинули ее, а приняли другой облик, перевоплотились — если не в дерево или в птицу, то в другого Гастона, в другого Реджинальда, и все еще надеялась, что какое-нибудь волшебное слово вернет их прежних.

Впрочем, с уходом Гастона Нелли примирилась. Она испытывала к нему дружеское чувство, жалость, изредка — остатки былой интимной привязанности, но чувствовала, что он ей нужен лишь постольку, поскольку хочется иногда кого-то пожалеть. И сокрушалась лишь о том, что они расстались врагами. Как у всех мужчин подобного склада, у него имелся богатый выбор способов разрыва, и он мог бы остановиться на более мягком и великодушном. Среди множества растений, украшавших террасу Нелли, был один кактус с плотными мясистыми отростками, который всегда напоминал ей Гастона. Если бы Гастон вздумал перевоплотиться, то именно в такое растение — в меру упитанное, солидное, невозмутимое, с редко посажеными, но мощными шипами, иногда больно коловшими пальцы; впрочем, они легко отламывались, не то что колючки у других кактусов. Он быстро и жадно впитывал воду, — вот так же Гастон пил свой вермут. А потом как будто отдувался и запотевал, — ну в точности Гастон. И он не говорил — почти как Гастон. Ну разве можно назвать изменой Реджинальду знакомство с эдаким примитивным и мирным созданием, с другом, который возненавидел ее лишь по наивности, в силу злосчастных обстоятельств?! Да, пожалуй, единственной формой, в которой Нелли могла бы искренне любить и переносить Гастона, была вот эта погребальная урна без пепла, где бродил чистый, живительный сок — спасение для жаждущего странника в пустыне. Иногда один из отростков желтел или краснел; Нелли ухаживала за ним, отрезая сухие концы, поливая, грея, даже смачивая молоком по совету одного марокканца. Вот и все, что она могла сделать для Гастона. Ее самое немало удивило это теплое чувство к нему, которое открыл ей крепенький кактус. Нелли и вправду выделяла его среди прочих толстых и тощих собратьев, и когда Люлю случайно обломила самый большой и красивый отросток, Нелли, конечно, не показала вида, но огорчилась куда больше, чем если бы сам Гастон сломал себе руку или ногу. Вот так-то она и определила разницу между Гастоном и Реджинальдом.

А вот Реджинальд — тот перевоплотился в Тамар. Все происходившее подтверждало этот факт. С появлением Тамар Реджинальд исчез навсегда. Она услышала его последнее «до завтра» за несколько часов до того, как узнала о существовании Тамар. То, что знаменитый государственный деятель обрел свою вторую ипостась в кобыле-трехлетке, было, мало сказать, необычно, — это было крайне загадочно. Только острый глаз Нелли сумел уловить сходство ног и шеи Реджинальда со стройными ногами и гордой шеей Тамар. Зато ресницы у Тамар были длиннее. И бархатные губы Тамар, которые так приятно целовать, были мягче губ или щек Реджинальда. Но и Реджинальд сумел использовать свои преимущества: он тактично отказался от превращения в молодого скакуна и выбрал, из нежности к Нелли, другой пол; это почти не имело значения, ибо Тамар все равно была обречена на непорочность, но доказывало его желание смириться, не упорствовать, признать свое поражение.

Газеты по-прежнему писали о Реджинальде, рассказывая о его работах, о блестящих выступлениях в парламенте, и это означало, что он перевоплощался в Тамар лишь в те часы, когда в своем человеческом обличии встречался с Нелли. И Нелли садилась на Тамар только в это время дня. И, невзирая на душевную боль, терзавшую ее, когда Тамар тихонько ржала вместо того, чтобы заговорить, поворачивалась к ней левым боком вместо того, чтобы обнять, когда приходилось садиться на Тамар верхом вместо того, чтобы лечь рядом, Нелли чувствовала, что лошадь понимает свою наездницу, что ей приятно нести ее на себе. И было у Тамар еще несколько черточек, общих с Реджинальдом: она тоже иногда покрывалась легкой испариной, он тоже иногда порывисто вскидывал голову. И случались такие минуты тишины, когда Тамар, замерев перед озером Кукуфа или на голубиной охоте, чутко вслушивалась в звуки, всматривалась вдаль — точно так же, как Реджинальд, облокотившись на подоконник, вглядывался в закатное небо и силуэт повисшего на дереве носка. Лошадь силилась понять то, что Нелли вслух поверяла ей: что она любит только ее, что она умрет, если Тамар не превратится в мужчину, что нельзя медлить, ибо лошадиный век короче людского, что история с этим несчастным упитанным растением давно кончена, и пусть даже Нелли найдет волшебное слово, которое сможет превратить его в Гастона, все равно она его не вымолвит. Тамар останавливалась, поворачивала голову к наезднице, била оземь копытом; она смутно понимала это путаное, чужое, но нежное наречие, звучавшее в ее ушах примерно так: Тамарпрошупревратисьвреджинальдаведьянемогуегопозватьизгордостиохтамар!.. Это означало многое, слишком многое, но лошадь, внезапно почуяв, что ее просят превратиться в нечто совершенно чуждое, пользовалась любым предлогом, чтобы помчаться бешеным галопом, насмешливо поглядывая сквозь ресницы назад, на удивленную всадницу, и нести, нести ее вдаль, вплоть до того момента, как встреча с другой лошадью остановит ее на месте и заставит содрогнуться всем телом; эта дрожь передавалась Нелли, вызывая у нее воспоминания, а вслед за ними и слезы.

Фонтранж видел эти слезы. Он останавливался и смотрел — не на лицо, а именно на слезы, с тем величайшим почтением, которое питал к воде, росе, вообще ко всякой животворящей влаге. Слезы лились легко, свободно: вот уже несколько дней, как Нелли предчувствовала их приход и не оттеняла черным глаза, не красила губы, так что ей не приходилось опасаться за смазанную косметику.

— Почему вы плачете?

Себа и Тамар остановились и теперь нежно покусывали друг дружку. Они знали: их отдых будет недолог; эти люди плачут так редко.

— У меня было два друга. Один превратился в кактус, другой — в Тамар…

Фонтранж был не из тех, кому непонятен язык аналогий.

— И вам неизвестно волшебное слово, которое вернуло бы им прежний облик?

— Нет. Я его забыла.

— Они околдованы по вашей вине или из-за кого-то другого?

— Из-за меня.

— О, тогда заклинания сразу не найти. Придется его изобретать. Это очень трудно. А вы уверены, что такого слова не было? Что вы сказали им обоим, когда виделись в последний раз?

Вот это Нелли прекрасно помнила.

— Первого я спросила: «Что с тобой, Гастон?»

— В какой же кактус он превратился?

— Я не знаю его названия.

— Нужно бы взглянуть. У меня есть знакомый специалист по кактусам. Ну, а что вы сказали Тамар?

— Я сказала: «До завтра!»

Фонтранж, по всей видимости, знал, что трехлетней кобылке не так-то легко вновь обернуться мужчиной, и потому, говоря о друге, превратившемся в Тамар, выглядел куда менее уверенным, нежели в случае с другом-кактусом. В его жизни наверняка случались истории дружбы людей с лошадьми, не внушавшие ему большого доверия. Но лицо его выражало такую симпатию к Нелли, что казалось исполненным острого интереса к данной проблеме. Он искал средства сделать эту женщину счастливой. Он искал счастья. Но делал вид, будто ищет слово, волшебное слово. Нелли смотрела на него так, будто он сейчас вымолвит это слово — ключ к ее счастью. Но тут Тамар, испугавшись чего-то, взвилась на дыбы рывком, вселившим в них суеверный ужас: что если она и впрямь обернется мужчиной?! Нелли погладила, успокоила ее; нет-нет, оставайся прежней! И они поскакали дальше.

— Вы любили их обоих? — спросил Фонтранж.

— Нет. Только одного. Но это не помешало мне превратить другого в кактус.

— Не будем усложнять задачу. Если вы любите лишь одного из них, то почему же так заботитесь о другом?

— Потому что он мне все отдал, а я ему лгала.

Любопытно было видеть, насколько присутствие Фонтранжа одновременно и уточняло и расширяло проблему. Нелли уже начала понемногу разбираться в себе, разбираться в словах.

— А второй? Он больше не любит вас?

— Думаю, что еще любит. Но я и ему лгала.

— А вы действительно верите в ложь?

Что он хотел этим сказать? Что ложь — особый невнятный язык, который нужно уметь толковать? Или что все изреченное есть правда? О Боже, неужели он нашел магическую формулу: ложь — оружие человека против жизни, неумолимо враждебной для правды?!

— Люди утратили способность ясно выражать свои мысли, — сказал Фонтранж. — Вчера я зашел в английский бар. Там играл оркестр. Судя по программе, он должен был исполнять либо песенку «Усердная пчелка», либо «Милая девчонка». Я пытался определить, которую из двух они играют. Мне казалось, я с первой же ноты пойму, о ком идет речь — о пчелке или о девчонке. Но, увы, я потерпел фиаско. А ведь это совершенно разные создания. Первая летает, сосет нектар, жалит. Вторая улыбается, танцует, целует. Первая жужжит, возится в цветке, очищает себя от пыльцы. Вторая сидит и напевает с мечтательной улыбкой. Но вы никогда не поняли бы, о ком из них думал композитор. Вздумай я сочинять музыку, она, верно, была бы понятна с первого же такта. А тут — полная неразбериха! По моему мнению, все, что этот композитор вложил в песенку о пчелке, вполне могло относиться к девушке, и наоборот. Ибо одна из них трудится, жужжит, и к вечеру мирно засыпает. А вторая вслушивается во что-то неслышное другим, молчит, мечтает по ночам. Хорошо еще, что Усердная пчелка и Милая девчонка не слишком разнятся: эта переливается на солнце, любит цветы, улетает в небо, умирает к ночи; та любит цветы, блистает красотой, несет смерть от любви. Но если бы оркестр играл песенку о друге, превратившемся в кактус, или о епископе Монтелимарском, я уверен, произошла бы та же самая путаница. Наши способы выражения весьма несовершенны. Отсюда и ложь.

Нелли думала о разнице между симфонией о молодой женщине, всегда говорящей правду, и симфонией о лгунье. В первой для правды, наверное, потребовались бы литавры, но разве не изобразили бы они с тем же успехом и громогласную ложь? Люди, бестолковые создания, сразу отличили бы одну от другой, но Бог, всеведущий Бог, уж точно ошибся бы.

— Бог… — сказал Фонтранж.

Какое странное течение мысли привело Фонтранжа к тому, о ком как раз подумала Нелли, — к Богу? Нелли сомневалась, что они думали об одном и том же. Скорее всего, он продолжал размышлять об «Усердной пчелке» и «Милой девчонке». Но, как бы там ни было, а сошлись они на Боге.

— Бог, — сказал Фонтранж, — даровал каждому человеку все необходимое, чтобы стать героем в собственных глазах, ведь, по сути дела, не живем, — что такое пятьдесят или восемьдесят лет, проведенных на этой земле?! Но каждый из нас может стать бессмертным, если превратит свое существование в легенду. Мужчина или женщина, лишенные легенды, — ничто. Главное в жизни — найти свою легенду.

Нелли вспомнила, что когда-то ей пришла в голову почти та же мысль: она поняла, что бывают существа с собственной песней и без нее. Тогда она тоже искала благодати, которая придала бы каждому ее слову звучание, вид канонического текста, достойного войти в школьные учебники, чтобы дети в классе, запинаясь и путаясь, читали историю ее жизни, точно «Златую легенду»[16]. Все святые из «Златой легенды» вели простое, непритязательное существование, звучавшее легендой лишь в силу наивного восхищения, вложенного в рассказ. Если бы такой же человеколюбивый и восторженный летописец взялся поведать миру историю Нелли, смог ли бы он воплотить ее в одну из подобных, обрамленных золотой вязью глав с изображениями страданий несчастных мучеников? И разве страдания Нелли не были тяжелее, чем муки тех, кого пытали огнем и железом, — ведь они-то принимали свои испытания с радостью, которой она вовсе не ощущала. Может, она и есть истинная мученица? Остались же в истории Святая с плющом, Святая со щеглом, так почему бы не добавить к ним Святую с ложью?.. Она вслушивалась в себя, заново пересматривая жизнь, истолкованную Фонтранжем. Ей хотелось бы услышать, как ее поведают вслух — не облагораживая факты, из коих некоторые, нужно признать, были весьма сомнительного свойства, но сообщив им, с помощью бесстрастного повествовательного тона, ту эпическую широту, что и отметила и оправдала бы их. Нелли захотелось подтолкнуть к этому Фонтранжа и она сказала ему:

— В моей жизни есть много такого, что не согласуется с вашей теорией.

Тамар упивалась своей благородной лошадиной сутью, нетерпеливо гарцуя на месте и не желая идти вперед. Видно, ей тоже захотелось легенды — легенды Тамар.

— Вы уверены? А можете ли вы, в вашем юном возрасте, верно судить о своих поступках? Взгляните на меня: сейчас я спокоен, я счастлив. Это оттого, что я лишь недавно понял то, что считал преступлением своей молодости. Перед вами человек, чьи угрызения совести наконец обернулись радостью. Моя мать умерла, когда мне было восемь лет. Сначала ее увезли в больницу, и я обещал писать ей каждый день. Когда за матерью приехали, я плакал, бился в истерике, цеплялся за носилки, так как мне запретили прикасаться к ней самой, потом сорвал с нее одеяло, обнажив руки, которые она не осмелилась протянуть ко мне, зная, что я больше их не выпущу, потом за рукоятки носилок, за дверцу санитарной кареты, за сиденье возницы, за лошадей…

Я рыдал; меня оторвали от матери, унесли домой, и первые три дня я непрерывно писал ей длиннейшие письма, умоляя вернуться, посылая бесконечные поцелуи; она держала у себя в постели последнее письмо, складывая предыдущие в коробку, нарочно для этого купленную по ее просьбе, и заботливо нумеруя их. А на четвертый день в доме нашего сторожа появился пес-грифон по имени Корталь, и я проиграл с ним целый день, забыв написать матери. И на пятый день я вскочил в шесть утра и побежал к моему дорогому Корталю, который уже подружился со мной и считал своим хозяином. А на шестой день пришла телеграмма от отца; в ней говорилось, что матери стало хуже, что нужно написать ей. Но я опять провел весь день с Корталем и, вернувшись домой, чтобы написать письмо, почувствовал такую усталость, что свалился и заснул, и увидел во сне Корталя. А на седьмой день моя мать умерла. Меня посадили в поезд и привезли в Париж, к ее гробу. Мать лежала, скрестив руки на моем последнем, третьем письме. На столе стояла коробка, где не хватало четырех писем, которые могли бы утешить ее перед смертью. С тех пор я непрерывно пишу эти письма; вот уже и старость пришла, а я все еще пишу их.

И стыд за эту жестокость мучил меня, не давая спать по ночам, до тех пор, пока наш старый слуга не рассказал мне, что мать знала причину моего молчания, мое увлечение грифоном Корталем. Тогда я вспомнил улыбку на ее застывших, мертвых губах. Эта улыбка предназначалась мне; мать предчувствовала, что я увижу ее и пойму, что она не сердилась на меня и не ревновала к Корталю. Она сказала слуге: «Как хорошо, что он любит собак!» Я не знал об этом. Но мать поняла: это маленькое преступление полезно для моей жизни, чтобы с самого начала отметить ее угрызениями совести, облагородить.

Я перестал играть с грифоном. Я поклялся никогда больше не говорить с ним, не навещать его. Но он убегал от сторожа, ластился ко мне, не понимая, почему его больше не любят, не гладят. Я еще издали слышал, как пес мчится к дому; он прыгал мне на грудь и в его глазах сквозило грустное недоумение: отчего маленький хозяин, которому он всецело посвятил свою жизнь, стоит перед ним бесчувственный и немой? Все люди вокруг говорят, у всех находятся руки, пальцы, чтобы погладить, ласково потрепать его, и только этот, самый любимый, отвернулся от него. Все, что я мог сделать для грифона, это проходить изредка мимо ограды, за которой он сидел, не глядя в его сторону, но говоря вслух, говоря с моей матерью: «Смотри, мама, вот он — Корталь, что помешал мне писать тебе, Корталь, которого я больше никогда не поглажу». Имя, произнесенное мною вслух, уже было лаской для бедного пса. Он оглушительно лаял. Он тоскливо выл. Где ему было понять, что он — мой живой укор. Теперь я жалею, что не оценил в свое время сладость этого укора по имени Корталь. Он погиб от укуса змеи на охоте. Рядом с нами жил охотник, которому разрешалось брать его с собой. Пес был послушен, он никогда не сбегал ко мне с охоты. Когда это случилось, я подобрал его и сам принес в замок, чтобы ему сделали укол. Но было уже поздно.

Нелли слушала — и не слышала Фонтранжа. Она слышала легенду о собственных горестях, поведанную им:

— И тогда Реджинальд пропал, и Нелли принялась его ждать. Она ждала каждую минуту, каждую секунду. Ждала даже в такое время, в таких местах, где Реджинальд никогда не бывал. Она ждала его на заре, когда уборщики вывозят мусор, ждала у портнихи, у модистки, у китайца, что делал ей педикюр, у себя в ванной… Если она шла на вокзал, то ждала его с каждым прибывающим поездом. Ждала, когда ветер сотрясал ставни. Ждала, когда кролик перебегал ей дорогу. Но Реджинальд так и не появился. Она не ждала его с телефонным звонком, с телеграммой, с приходом почтальона. Но когда с небес низвергался шумный ливень, когда солнце нестерпимо блестело и жгло, вот тогда она его ждала… Ничто в мире не походило на Реджинальда, и все напоминало о нем. Все дышало присутствием Реджинальда в глухом, неумолимом отсутствии. Он превратился не только в ее любимую лошадку Тамар, он превратился во все, что привлекало к себе взгляд, достигало слуха, мгновенно обретало вкус, когда она ела. Она знала все места, где он бывает, где его можно застать и увидеть, но избегала их, ибо искать не означает ждать. Она пила — и внезапно замирала со стаканом в руке: она ждала его. Встречала нищего на улице — и ждала его. Всякий ее день походил на неубранную, забытую постель. Она ждала его. Когда часы вызванивали время, ей казалось, что наступил урочный миг, и она вздрагивала от ожидания. Она больше не играла, не читала, не плавала — она ждала. Иногда она ждала, как ждет новобрачная, — одеваясь, украшая себя к венцу; она как-то даже купила себе флер-д’оранж. А иногда, как жена рыбака — упорно, немо, отчаянно, почти готовая вознести молитву Господу, поставить свечку в церкви. Иногда — как грешница, несчастная и униженная, истерзанная плотскими искушениями. А иногда — как обманутая жена, ожидающая мужа, чтобы упрекнуть его в измене… Но она никогда не плакала. Только не это, — она не унизится ни до жалоб, ни до поисков, ни до слез.

Вот что говорил ей, без слов, Фонтранж. Он говорил все это, с бесконечным участием глядя в лицо Нелли — улыбающееся и такое скорбное лицо, словно самый воздух вокруг был насыщен слезами, пролившимися на Нелли.

Нелли раздумывала о том, какой вред она причинит Фонтранжу, побудив его жениться на ней. Ибо вот уже несколько дней, как ей стало ясно: она завлекает Фонтранжа в ловушку. Странно, — та осторожность, с которой она избегала слишком пылкой привязанности других мужчин, страх, что кто-нибудь из них вдруг попросит ее руки, столь острый, что, когда на это осмелился Гастон, она чуть не вскрикнула от ужаса, все это исчезало в присутствии Фонтранжа. Нелли упорно доискивалась, не новый ли это обман с ее стороны, не пытается ли она войти в доверие к Фонтранжу с помощью лжи, приукрашивающей прошлую ложь, не скрываются ли за ее красивыми фантазиями самые вульгарные матримониальные уловки. Она искала объяснений в своем прошлом, но обнаружила обратное: она была прискорбно правдивой именно в детстве, когда другие школьницы пускались на выдумки; расчетливой и приземленной, когда восторженные пансионерки фантазировали вовсю, создавая для себя иной, волшебный мир. Она же, до встречи с Реджинальдом, не создала ровно ничего. Ее куклы всегда оставались только куклами. Люди на картинах никогда не сходили к ней с холста. Даже в болезни, объятая жаром, Нелли неизменно видела над собою лишь гладкий белый потолок, и цветы на обоях не увядали и не распускались.

Она завидовала Люлю: в одиннадцать лет та завела себе воображаемого пса, славного Дика. Он ел и спал вместе с ней. Его нужно было выводить трижды в день. Иногда он убегал, и Люлю рыдала вечером в постели, потому что пес не вернулся. Матери Люлю пришлось смириться с этой выдумкой; чтобы успокоить дочь, она брала Дика с собою на уборку квартир, где он, в зависимости от ее настроения, вел себя хорошо или плохо; летом Дика увозили в Морван — вечный кошмар для Люлю, ибо окрестности кишели гадюками, а пес обожал совать нос в густую траву, охотясь на землероек. Однажды он даже разыскал трюфели. Люлю настолько увлеклась своим придуманным Диком, так бранила его, так любила и ласкала (надо же было как-то оправдать его существование!), что в конце концов Нелли подарила ей настоящего, живого Дика, думая осчастливить девчонку. Но первый Дик не исчез; он был и остался ее кумиром; между воображаемым и живым псами то и дело случались драки и, чтобы разнять их, Люлю приходилось колотить обоих поровну, тем более, было к кому приложить руку, — живой Дик получал за двоих.

А вот Нелли, напротив, всю свою жизнь, до встречи с Реджинальдом, слышала только обычные, реальные голоса, и ни разу в ночном небе или над вершинами гор ей не привиделся дух, не почудился мираж. Потом она узнала Реджинальда. И внезапно ее рационализм обернулся правотою, практичность — добродетелью, эгоизм — душевной чистоплотностью, даже черствость ее превратилась в страдания из-за черствости, а ложь облагородилась, очистилась, сделалась родом красивой фантазии. И неведомый голос, нашептывающий все ее обманы, тоже стал иным… Так что же происходит теперь, когда рядом Фонтранж; неужто она, Нелли, опять изменилась к худшему? Неужто ей снова придется объяснять свои лживые выдумки с помощью новых нагромождений лжи? А, может быть, она любит и Фонтранжа? Или для каждого мужчины, которого ей суждено встретить в жизни, у нее находится своя, особая ложь?

Чем больше Нелли думала о Гастоне и Реджинальде, тем меньше ей хотелось очиститься перед ними путем правдивого признания. Гастон наверняка простил бы ее, напиши она ему покаянное письмо. Но она скорее дала бы четвертовать себя, нежели рассказать ему всю правду; даже нынешняя ужасная атмосфера неуверенности была для нее легче полной ясности. И Реджинальд, вероятно, простил бы, признайся она разом и в своей любви и в своем обмане. Но гордость, довлеющая над ее слабостью, не позволяла уступить этому искушению. Нелли предпочла бы старинную пытку, где огонь — единственный вершитель правосудия и где она могла даже в тисках раскаленных клещей твердить, что говорила Реджинальду чистую правду о своем браке с престарелым вельможей, о своем замке в Об, о богатстве и непорочности. Она охотно отдала бы себя в руки палача, взошла на костер и сгорела заживо, чтобы потрясти судей своими страданиями, своей стойкостью и заставить их отказаться от обвинений. Нет, она никогда не признает себя лгуньей. Даже если сам Реджинальд явится и спросит ее, лгала ли она, ответ, вопреки всякой очевидности, будет отрицательным. Лучше потерять все, чем оказаться неправой. Ее честь требовала отрицания собственного явного обмана, хотя бы и ценою несчастья. Пусть он приходит! Пусть приходит! Она снова и снова будет твердить ему, что до их встречи оставалась непорочной. Впрочем, пытки она и впрямь не избежала. Душевная мука не оставляла ее ни на минуту, особенно усиливаясь к ночи. Странно, что это не происходило в те часы, когда Нелли обычно встречалась с Реджинальдом, — оно было бы понятнее и легче переносимо. Но нет, именно к этому часу все в Нелли притуплялось и немело; накал ее терзаний вдруг почему-то ослабевал, словно жажда любви и страданий требовала короткой передышки. Часы, на которые выпали самые сильные муки, подобны местам, где слишком много танцевали, слишком часто прогуливались, — туда не хочется возвращаться. Быть может, когда-нибудь эти прекрасные послеполуденные мгновения снова наполнятся былым счастьем, но пока на это надеяться не приходилось. Пока от них веяло ледяным холодом суровых предвечерних гор.

Дни внезапно растянулись до бесконечности; Нелли заполняла их, как заполняют щебнем выбоины на дороге, всяческими малоинтересными занятиями — бассейном, кино, уроками испанского языка. С тех пор, как ей минуло двенадцать лет, у нее никак не находилось времени заняться испанским. Теперь его было в избытке. Впрочем, преподаватель не обманывался на ее счет: ему казалось весьма подозрительным, что Нелли, в ее возрасте, никогда не спешит закончить урок, даже после изучения глаголов «ser» и «estar», что она ни разу не отменила занятий. Но зато все остальные дневные часы — те, которые почти не имели отношения к Реджинальду, — звали, желали его так же неистово, как звали и желали его нынешние мысли и чувства, переполняющие душу Нелли, хотя Реджинальд о них знать не знал. Отчего, например, утро годовщины битвы на Марне, полдень праздника Перемирия, удовольствие, с которым Нелли заказывала себе туфли, во весь голос призывали Реджинальда? О, не из-за войны, не из-за мира, не из болезненного стремления иметь пятьдесят пар обуви; и все-таки отсутствие Реджинальда в эти часы нестерпимо жгло ее сердце. Утро и ночь, разделенные невидимой пропастью его отсутствия, горели, как открытые раны; в каждом сне она просыпалась от ужасной реальности, за каждым испуганным пробуждением стоял тяжкий, навязчивый сон. Сомнений не оставалось: единственно возможным способом существования была жизнь между грезой и явью, была жизнь с Реджинальдом. Но где же, где отыскать его? В какой стране, в каких краях имеют хождение взгляды, мысли, фантазии, которые позволили бы ей вновь сблизиться с ним? Что ж, отомстить было проще простого: доказав Реджинальду, Что он ошибся, доказав, что ему не лгали, иными словами, встретившись с ним не раньше, чем она станет женщиной, в какую он верил, — богатой, почитаемой супругой знатного и влиятельного человека, замужней и, одновременно, непорочной; когда она станет женою Фонтранжа.

Вот о чем Нелли теперь думала по ночам. Она пыталась разобраться в себе самой, в своем замысле; понять, не ищет ли в союзе с Фонтранжем личных выгод. Брак с ним можно было назвать благородным поступком только в одном случае, — если он состоится ради Реджинальда. Нелли боялась обнаружить, что это не совсем так, что в ее жизни осталось место и для третьего состояния. Она говорила себе, что если попросит совета у матери, самой бессердечной интриганки на свете, та будет горячо ратовать за этот брак, и тогда он, неизбежно сделав сию даму тещей Фонтранжа, впрямь обернется отвратительной комедией. Строила бы Нелли свои планы с таким воодушевлением, будь на месте Фонтранжа старый, дряхлый, разоренный князь Демодов, которому только и оставалось, что исправлять чужие судьбы, или пожилой, безобразный банкир Моиз, которому она явно нравилась? Вокруг было полно знатных стариков, готовых взять ее в жены. Но она этого не хотела. Ей казалось, что с ними она продолжала бы жить в той же, прежней действительности; и только рядом с Фонтранжем ее существование обретало все обаяние легенды. Если она добровольно или силой не увлечет Реджинальда в заколдованное царство, где воображаемая правда всегда одерживает верх над реальной, то ее план заранее обречен на поражение.

Нелли дивилась сама себе: она, которая до сих пор жила только настоящим и наслаждалась каждым днем, не заглядывая в завтрашний; которая, полюбив Реджинальда, мечтала лишь о том часе, когда увидит его, а по истечении часа — о последней минуте, и целиком отдавалась самой последней секунде свидания, вплоть до того мига, как Реджинальд выходил из машины, теперь перестала думать об этих преходящих радостях, об однодневных усладах и полностью сосредоточилась на планах будущей жизни. Она уже утолила ту языческую жажду счастья, которая побуждает брать его хотя бы урывками. Она открыла для себя подлинную религию любви. Есть, существует рай на земле, и через несколько лет она обретет его, этот рай — истинную, полную жизнь с Реджинальдом. Два послеполуденных часа с Реджинальдом — о, этого добиться нетрудно; даже сейчас она могла бы заманить его в свои сети с помощью многочисленных пособников соблазна — телефона, письма, записки, телеграммы. Она знала, что, решившись вернуть Реджинальда, непременно получит желаемое, но для этого ей придется пройти через пытку признания своих ошибок, через постыдное раскаяние во лжи. Тогда как настоящая жизнь с Реджинальдом доставалась куда более дорогой ценой, зато уж навеки. Нелли боролась теперь не за жалкий час торопливых объятий и словно краденых радостей с Реджинальдом, но за право завтракать вместе с ним, намазывать ему масло на тосты, спокойно лежать рядом в широкой постели, не скрываясь, на глазах у всех — у горничных, у директоров отелей. Боролась не за возможность выкрикивать Реджинальду лихорадочные признания в любви, но за право благодушно поджидать его на террасе какой-нибудь виллы, отнюдь не сгорая от желания, не терзаясь сиюминутной страстью. Нелли была до слез, до истерики одержима этим странным наваждением — во что бы то ни стало достигнуть состояния надежного, ленивого покоя, относиться к Реджинальду так, как она относилась сейчас к Фонтранжу. И, поскольку когда-нибудь придет смерть — не к Реджинальду, а к ней, — непременно нужно было, чтобы он в этом случае, бледный и потрясенный, мог внезапно явиться, по зову Эглантины, среди скорбящих родственников, тихо сесть у ее смертного ложа и спокойно, без слез ожидать ее последнего вздоха, дабы тотчас же после этого лишить себя жизни, как она, Нелли, обязательно поступила бы, закрыв глаза Реджинальду. Во что бы то ни стало следовало вовлечь его в долгую совместную жизнь, которая когда-нибудь окончится для них обоих в один и тот же миг. Единственное, что помогало Нелли кое-как переносить нынешние мучения, была надежда на то, что они послужат ступенькой к будущему счастью.

Но в другие дни ожидание становилось невыносимым; в Нелли опять просыпались сомнения. Она вдруг понимала, что ее замысел может осуществиться и два-три года подготовки (она сделает все возможное, чтобы завоевать Реджинальда!) приведут к желанной цели только при одном условии: если за это время не изменится сам Реджинальд. Нелли рассчитала все — собственное упорство, собственную добродетельность и любовь, возможность превратить будущее в прошлое, — и на все это она могла всецело положиться. Однако привычка не задавать никаких вопросов, обретенная в романе с Реджинальдом, выработала в Нелли ошибочную уверенность в том, что он жил только в часы их свиданий. Вслед за чем растворялся, исчезал в огромном Париже, оставляя ей ничтожную частицу себя — пылинку, глоток воздуха. Вот этим-то она и жила со времени их разлуки: ее поддерживало ощущение, что его нигде нет, что он не существует, поскольку не находится рядом с нею. Он обретался в тех райских кущах, где, по мнению женщин, самое место возлюбленному, когда он не с вами, когда он не лежит в ваших объятиях. Разумеется, умом Нелли понимала, что он не до конца растворялся в природе, и все-таки ей чудилось, что без нее он ведет вторичную, ненастоящую жизнь, где выполняет все неизбежные процедуры — завтрак, туалет, работу — медленно, словно во сне, точь в точь муравьиная или пчелиная матка, охраняемая подданными в надежном укрытии от внешних тревог и забот. Именно такой образ жизни многие женщины полагают единственно верным: жена с утра до вечера ведет ожесточенную борьбу за существование, а муж или любовник, ухоженный, избалованный, изнеженный, милостиво ожидает часа объятий.

И вот однажды Нелли вдруг осознала, насколько это глупо — рассчитывать на неизменность Реджинальда. В каком-то внезапном озарении она увидела, как он, подобно другим людям, ходит по улицам, рискуя попасть под машину, поскользнуться на шкурке банана, заразиться брюшным тифом, подхватить сенную лихорадку. Ей представилось, как Реджинальд, до сей поры неуязвимый и бессмертный, дышит, кашляет, разговаривает с другими женщинами — с одной женщиной! — неизбежно продвигаясь таким образом и к смерти и к другим увлечениям.

О небо, почему песнь Фонтранжа тут же становилась ужасной, неприемлемой?! Нелли вслушивалась в ее звучание, и вот что она узнавала: «Итак, она поняла, что жестоко ошиблась, поверив превращению Реджинальда в лошадь по имени Тамар. Тамар, дочь Себы, потомица коней пророка, конечно являла собою перевоплощение, но оно было всего лишь слепым подражанием форме. Реджинальд мог обернуться только Реджинальдом и никем иным. Он просыпался, одевался, выходил из дома, шел пешком или ехал на машине, вел переговоры с представителями Европейских государств, заказывал себе костюмы, брился у парикмахера, делал маникюр — и болтал с маникюршей, расспрашивая, любит ли она театр, деревню; он покупал газеты в киоске — и болтал с киоскершей, интересуясь, ездит ли она отдыхать летом и куда именно. Потом он работал, а к пяти часам (это время у него освободилось после разлуки с его любовницей Нелли) ехал с визитом к тетушкам и кузинам. И беседовал с самыми красивыми из них. И, расспрашивал, любят ли они театр, деревню, и куда ездят отдыхать летом. Да, он говорил с ними: говорить с женщиной означает шевелить губами и языком, глядя на своих собеседниц и угадывая по их глазам, в каком направлении и как сильно нужно шевелить губами и языком. И он танцевал с ними: танцевать с женщиной означает держать ее в объятиях и кружить по залу в ритме музыки, увлекающей обоих в укромные уголки, например, за оконные портьеры».

Вот какова была нынешняя жизнь Реджинальда. С каждым днем он все больше менялся. С каждым днем все больше забывал. С каждым днем отдалялся от нее. Ах, каким тяжким разочарованием обернулась для Нелли любовь к мужчине! Насколько легче и надежнее было бы любить Бога! Точно в ускоренной съемке, она видела, как растут и седеют волосы Реджинальда, как он ссутуливается и дряхлеет. Ей хотелось сорваться с места и бежать, мчаться к нему, чтобы поспеть до того, как он ослепнет и оглохнет от старости. И настал день, когда она побежала.

Она поджидала его перед началом конференции, стоя за редкой цепью полицейских в штатском, коим было назначено встретить приветственными выкриками появление знаменитого иностранного министра. Она ждала, как ждут выхода новобрачных. Еще издали она завидела его, идущего своей всегдашней, спокойно-высокомерной поступью; она закрыла глаза и чуть не упала, но, к счастью, это оказался не он, а низенький толстячок со смешной, торопливой, крабьей походкой. Потом она опять увидела его — с высоко поднятой головой, с длинными руками без перчаток, — и снова приблизился не он, а некто сутулый, глядящий в землю, в туго натянутых перчатках цвета сливочного масла. За какие-нибудь десять минут все представители мужской половины человечества, прямо противоположные Реджинальду, один за другим вышли из его образа, словно птенцы из яйца, и всякий раз, подослав к Нелли свои подобия, он покидал их за несколько шагов от нее, сам по-прежнему оставаясь невидимым. Но вот наконец появился и он — настоящий. Нет, старость еще не коснулась его. Каким-то чудом он избежал слепоты и паралича. Его окутывал легкий, но непроницаемый флер печали, мешавшей низменной жизни затронуть, запятнать главное. Он же один, без сопровождающих. Казалось, он и впрямь явился из тех невидимых волшебных краев, откуда всегда приходил к Нелли и где не существовало ни женщин, ни страстей. Он прошел мимо — и не заметил ее. Спрятавшись за широкоплечим полицейским, — вероятно, впервые служившим ширмой для любви, — который усердно орал в лицо Реджинальду: «Да здравствует Румыния!», она уцепилась за его железную руку, на грани обморока, на грани смерти при виде невозмутимого лица своего возлюбленного; на грани ликования — при виде его одиночества, признака верности. Он остался прежним, он ничуть не изменился, — вот лучшее доказательство того, что он еще может вернуть ей свою любовь.

Нелли вернулась домой с радостным облегчением. Но передышка оказалась недолгой; едва она легла в постель, как вновь начались душевные терзания. Теперь ей казалось, что она видела лишь призрак Реджинальда, — ведь он прошел в двух метрах от нее. А на расстоянии двух метров прошлое нетрудно принять за настоящее, болезнь — за здоровье. Может быть, рядом с каждым темным волосом у него появился седой; может быть, лицо, показавшееся ей гладким, уже иссечено множеством мелких морщин. Реджинальда следовало разглядывать с пятидесяти сантиметров или еще ближе, подойдя вплотную, дотронувшись, погладив по щеке, коснувшись губами. О, почему, почему можно узнать любовника, который вас избегает, только тем же способом, каким узнают любящего, — заключив его в объятия?! Среди ночи Нелли вскочила в ужасе: ей приснилось, будто Реджинальд превратился в старика, подобного Фонтранжу. Да и Фонтранж тоже старел на глазах. Следовало поторопиться с Фонтранжем. Иначе она навсегда останется одна в этом безнадежном, безвыходном тупике, куда попала по собственной вине.

Начиная с того дня, как газеты огласили помолвку Нелли с Фонтранжем, судьба сперва робко, а затем все более энергично начала принимать участие в игре Нелли. Гастон отослал назад ее письма, которые были тотчас сожжены. Люлю развела огонь в старинной жаровне, какими нынче пользовались разве лишь самоубийцы, и Нелли, сидя перед ней, ворошила кочергой ярко рдеющую пачку, постепенно обращавшуюся в пепел. Но этого Гастону показалось мало: он попал в авиакатастрофу и в результате частично утратил память. Нелли сообщили о несчастье. Она даже не знала, чего ей больше хочется — остаться в уцелевшей половине памяти Гастона или кануть в забвение. Она пошла навестить его. Он ее не узнал. Ему сказали, что это его кузина, и он легко согласился, поверил и вел себя тихо и скромно, как и подобает в присутствии родственницы. На самом деле, воспоминания женщин о мужчинах, которые их любили — ничто перед воспоминаниями мужчин о своих возлюбленных; сидя рядом с Гастоном, Нелли не только не смогла припомнить хоть какую-нибудь малость о них двоих, но и ровно ничего не почувствовала. При виде того, как Гастон с новым интересом изучает и разглядывает ее, касается почтительно, словно незнакомки, Нелли ощутила в себе пугающую первозданную чистоту. И еще ядовитую зависть к этому заново родившемуся Гастону, который так легко освободился от стигматов прежней жизни. Где он — тот самолет, что мог бы и ее сбросить на первой попавшейся обочине, между первыми в ее жизни деревьями и людьми, самолет, что позволил бы ей предстать перед Реджинальдом (даже здесь она помнила о Реджинальде) без всяких умолчаний, без всяких тайн, которые навсегда затерялись, умерли бы в лишенном сознания и памяти теле?! После свидания с Гастоном Нелли стала часто летать на самолетах. Разумеется, она не верила в чудеса, но — мало ли что может случиться! Бравые авиаторы, на руках поднимавшие в кабину аэроплана эту прелестную пассажирку, и не подозревали о том, что она ищет среди них новой непорочности.

А затем, в один прекрасный день, в игру вошел Фонтранж.

— Это очень срочно? — спросила секретарша Реджинальда у Фонтранжа. — Господин Реджинальд ни в коем случае не хотел бы заставлять вас ждать, но у него сейчас состоится подписание договора о франко-иракской дружбе.

Фонтранж улыбнулся. Ему казалось, что то, зачем он пришел, намного важнее дружбы между Парижем и Багдадом, скрепленной подписями обеих сторон. Предположим, подумал он, какой-нибудь врач, специалист по отитам, занят подписанием договора о франко-прусской дружбе в то время, как требуется срочная операция ребенку. Я полагаю, участники договора не стали бы мешкать, особенно, если бы речь шла о сыне одного из них.

— Простите, но это очень срочно.

Секретарша ввела его в кабинет, где Реджинальд и второй атташе дочитывали последние статьи договора, и усадила в кресло. Фонтранж с интересом разглядывал договор. Ему никогда еще не приходилось видеть подобных документов даже издали, и он слегка разочаровался. В его представлении это должен был быть пергаментный свиток, перевязанный трехцветными лентами, с красивыми заглавными буквами, выписанными на старинный манер, — словом, со всеми аксессуарами, которые уже сами по себе способствуют примирению и дружбе. Увы, из своего кресла он видел самые банальные машинописные страницы, соединенные скрепками. Гаруну-аль-Рашиду такое не пришлось бы по вкусу.

Затем он стал изучать Реджинальда. «Esse homo, — подумал он, — это настоящий человек». Но явно не счастливый. Какой-то отсвет еще лежал на нем. Но отсвет холодный, точно остывший пепел. Последние сполохи ушедшего счастья. Он, Фонтранж, наверное, сиял бы от радости, подписывая договор о дружбе с Ираком. Нет, Нелли жестоко ошиблась: этот человек, сдержанный, высокомерный, с учтивой улыбкой, никак не мог превратиться в Тамар. Тамар возликовала бы, доведись ей заключить договор о дружбе с чистокровными арабскими лошадьми, со своими приятелями-верблюдами, с голубыми дроздами и крупными зайцами, выскакивающими прямо у вас из-под ног в развалинах Вавилона. Реджинальд производил впечатление человека, который еще долго не сможет заключать договоры о дружбе ни с Кербелой, ни с Моссулем, и уж, конечно, не с городами прошлого — с Ниневией, например. Сразу чувствовалось, что с прошлым он не в ладах. Всем своим видом он отрицал его. И на Фонтранжа он смотрел так, словно тот сидит в его кабинете целую вечность.

— Я в вашем распоряжении, — сказал он, подходя к Фонтранжу. — Нас будут беспокоить, но вы не обращайте внимания.

Фонтранж искал предмет разговора, который позволил бы ему плавно перейти от иракского соглашения к беседе о Нелли. Такой предмет имелся — можно было начать с Тамар. Но Фонтранж теперь ясно понимал, что у этого человека нет ничего общего с Тамар, и он заранее отказался прибегать к ее помощи… Отчего те, кому доверяют заключение договоров о дружбе, всегда так холодны и замкнуты? Фонтранж знал массу людей, что подписали бы такой договор с волнением и радостью. Он и сам готов был заключить договор с Реджинальдом. Впрочем, именно ради этого он и пришел, — чтобы договориться о соглашении между мужчинами, между двумя условностями, какие являют собою время и реальная действительность.

И он сказал:

— Я женюсь.

Лицо Реджинальда на миг затуманилось. Ясно было, что мысль о браке ему неприятна. И не потому, что речь шла о Фонтранже, — просто брак подразумевал наличие женщины, а он готов был беседовать на любые темы, кроме этой.

— Примите мои поздравления, — ответил он.

— Я женюсь на Нелли, — продолжал Фонтранж.

Вошел начальник протокольного отдела; он хотел обсудить церемонию подписания. Судя по его любезному виду, он даже мысли не допускал, что присутствие Фонтранжа может помешать заключению договора. Фонтранж тоже так думал и не стал откланиваться. Впрочем, Реджинальд почти тотчас же вернулся к нему.

— Поздравляю вас вдвойне.

— Месье, — сказал Фонтранж, — я читаю в ваших глазах вопрос: «Почему это должно меня интересовать?» Вы либо неискренни, либо неверно понимаете смысл своей личной жизни. Это событие интересно для вас ровно в той мере, в какой вас интересует собственное счастье, в какой мере счастье выше несчастья. Я женюсь на женщине, которая любит вас, которую любите вы, и вы ничего мне не скажете?

— Я вас не понимаю.

— Для начала произнесите вслух ее имя. Не бойтесь называть его, пусть оно звучит в вашей речи. Вы так скованы и чопорны не потому, что не хотите говорить о ней, — просто вы поклялись себе никогда больше не произносить ее имени, не правда ли?

Реджинальд внимательнее вгляделся в Фонтранжа. Этот человек сказал правду. В течение трех последних месяцев Реджинальд вел борьбу не столько с мыслями и воспоминаниями о Нелли, сколько против ее имени. Он решился жить дальше, отогнав от себя не образ Нелли, но звук ее имени, составлявшего самую прочную основу их любви, и эта любовь, побежденная упорством Реджинальда, разумеется, сошла бы на нет. Он уже мог смотреть на мир, не слишком при этом страдая, говорить и слушать, не слишком страдая, но стоило этому имени возникнуть у него в памяти, ему становилось худо. Он пытался избавиться от него так, как отвыкают от курения, от алкоголя. Он уже мог почти без боли слушать, как его произносят другие. Ему казалось, что он навсегда отнял у нее имя. Она спала без имени, вставала, принимала ванну, завтракала без имени. Она превратилась в безымянный призрак, который ускользал из воспоминаний, не задерживался в мыслях, уподобляясь тем полузабытым женщинам, что смущали непорочного студентика Реджинальда в юности. Она была соблазном, искушением — все еще влекущим, но уже недоступным, ибо лишилась главного — имени. Она часто являлась к нему по ночам — такой близкий, но мятущийся дух; она тоже искала свое имя, в стремлении вновь утвердиться на земле, и тоскливо, безнадежно выкрикивала подряд имена всех святых, что могли быть ее покровительницами, без конца перебирая их и не находя нужного. Он глядел на нее и, удерживая во рту верное имя, точно косточку плода, ждал, безжалостно ждал, когда она в отчаянии улетит прочь, готовая последовать за всяким, кто подарит ей любое имя, готовая обнять даже Реджинальда, назови он ее Жанной, Урсулой или Мириам. Но он остерегался выговаривать и эти имена. Нет, он не произнесет его вслух перед Фонтранжем. Иначе Нелли (Господи, как больно! Зачем он все-таки назвал ее?!) тотчас же вернется.

— Поговорим откровенно! — сказал Фонтранж.

Он хочет толкнуть меня на откровенность, думал Реджинальд, потому что ему нужны сведения о Нел… о ней. Она лжет ему так же, как лгала мне, как лгала тому, другому или еще десятку других. Что это означает — говорить откровенно с женихом женщины, которая раздевалась и ложилась с вами в постель не менее двухсот раз, которая клялась, что любит только вас, что не мыслит жизни без вас, что ваши поцелуи для нее, как выразился бы этот араб, входящий в кабинет для подписания своего проклятого договора, слаще меда и острее перца, что ваши речи звучат нежнее лютни и виолы, что ваше сердце бьется в такт, иноходи Магометова коня, что она убьет себя, лишившись вашей любви хоть на один день, на один миг? С той поры прошло семьдесят три дня, пятнадцать часов и, если я не ошибаюсь, сорок пять-сорок восемь минут, а она не только не лишила себя жизни, но выходит замуж за старика. Будем объективны: за красивого, благородного старика. Так почему бы ей не рассказать ему, что она никогда не была ничьей любовницей, тем более, моей; что я никогда не подходил к ней ближе, чем на двадцать сантиметров, что она честная и порядочная женщина?!

— Нелли любит вас, — сказал Фонтранж. — Мне известно, кем вы были друг для друга. И, мне кажется, вы тоже любите ее. Поговорим же откровенно!

Чего он хочет? — спрашивал себя Реджинальд. — Чтобы я обещал ему больше не видеться с ней? Пожалуйста! Или чтобы я, наоборот, пообещал ему видеться с ней? Или чтобы я стал видеться с ней, не видя ее, в качестве старого друга, далекого и безразличного?

— Войдите!

Вошел некто, оказавшийся иракским министром Али-беем, прямым потомком Гаруна-аль-Рашида, как сообщил Реджинальд Фонтранжу, знакомя их. Договор был зачитан вслух. Присутствие Фонтранжа, которого Али-бей время от времени одарял ласковой улыбкой (особенно когда звучало слово «дружба»), казалось теперь не только естественным, но даже и необходимым залогом успеха, хотя сам он разбирался в юридических тонкостях международных отношений не более, чем раскаленный булыжник, брошенный в котелок с похлебкой из ворон, способен оценить ее вкус. И, тем не менее, он явно сообщал дипломатической процедуре особую теплоту, благодаря которой франко-иракская дружба выглядела предельно искренней. Французский министр подписался в левом углу, слева направо, как и подобает европейцу; Али-бей — в правом, справа налево, с каждой буквой подползая к росписи Реджинальда. Затем арабы и протокольная группа удалились. Прощаясь, Али-бей сердечно пожал Реджинальду обе руки. Со времен третьего крестового похода арабы и Фонтранжи не обменивались подобными любезностями.

— А вы… вы любите Нелли?

Ну вот он и произнес ее имя. И сам заметил это по тому, как кровь бурно застучала в висках и глаза внезапно увлажнились.

— Люблю, — ответил Фонтранж. — На пороге смерти можно только мечтать о такой прелестной двоюродной внучке, не правда ли?

Нет. Неправда, думал Реджинальд. Умереть рядом с кем-то, скрывающим тайны, уйти из жизни, не узнав эти тайны, — невыносимо! Впервые он почувствовал, что среди стимулов, побуждавших его жить, был и этот: узнать тайны Нелли или уж, по крайней мере, как можно дольше оставаться современником тайн Нелли. Итак, все встало на свои места. Этот благородный дворянин сообщил Реджинальду, что знает о его романе со своей будущей женой. Ну и прекрасно! Теперь они без всякого стеснения смогут раскланиваться, встретившись на улице, на Выставке обнаженной натуры в Сен-Морице или в Дижонском музее. Они смогут посетить вместе, обмениваясь вежливыми репликами, гробницу Филиппа Бургундского. Они смогут поговорить о собаке, лежащей у ее ног, — громко, во весь голос, притворяясь, будто подшучивают над ней, — пока Фонтранж будет размышлять о том счастливом времени, когда он тоже сможет наконец лечь и больше не вставать, в ожидании пса, который проживет еще каких-нибудь десять лет, и Нелли, которая присоединится к ним обоим лет эдак через пятьдесят — некогда юная, а ныне дряхлая ревматическая старуха.

— Почему вы больше не хотите видеться с Нелли?

— Разве она вам не объяснила?

— Она сказала, что вы сочли ее лгуньей.

— Да, она лжет, как дышит.

— А солгала ли она в чем-нибудь, что касалось ваших отношений?

Куда он гнет? — спрашивал себя Реджинальд. — Не хочет ли он убедить самого себя, что ведет к алтарю честную праведницу? Может, он намерен вдобавок восстановить ее девственность? Ну что ж, с нею это нетрудно.

— Друг мой, — сказал Фонтранж, — я не думаю, что солгал хоть единожды в жизни. Но я не поручусь за то, что моя жизнь в общей сложности более правдива, чем жизнь Нелли. Предположим, вы правы и она лжет, как дышит. Однако из всей этой лжи выросла, ее усилиями, чистейшая, драгоценнейшая жемчужина — абсолютная правда, называемая любовью к вам. Разве она солгала вам в стенах того дома, где вы встречались, в пределах того ужасного, всепожирающего чувства, которое до сих пор терзает вас обоих? Можете ли вы вспомнить хоть один ее лживый жест? Позвольте мне сказать: вы сами заставили ее лгать. Так же, как вы сами нашли квартиру для свиданий, вы подсказали этой очаровательной влюбленной женщине, какою она должна быть, когда вас нет рядом. Вы ни о чем не спрашивали, не исповедовали ее. Вам посчастливилось привлечь к себе душу, которая отдалась навеки, в неистовом желании избавиться от тяжкого гнета компромиссов и равнодушия, коими Господь бог наказывает девушек, имевших несчастье родиться в небогатых семьях. Вы никогда и ни в чем не помогли ей. Я не постигаю, какой бес гордыни побудил вас предпочесть этой женщине, полной жизни — пусть даже самой обыкновенной жизни, пошлой, мещанской, жадной до удовольствий, а иногда и жестокой, — некий идеальный манекен, незнакомый с низменными сторонами бытия в силу своего высокого происхождения, богатства и выгодного брака. А она была всего лишь дочерью скромных буржуа, бедной и незамужней. Вы же бессознательно заставляли ее отрицать это положение вещей. В минуту прощания вы убеждали себя, что расстаетесь с одною из высших сил этого мира, а не с одной из его слабостей. Так почему бы ей не подыграть вам, почему бы в миг, когда вы провожали ее взглядом из отъезжающего такси, не обратиться в то существо, какое вы непременно решили видеть в ней?! Захоти вы счесть ее миллиардершей или королевой, она так же ловко исполнила бы и такую роль. Впрочем, именно этого вы ведь и желали в глубине души, не правда ли?

— Может быть.

— Да, именно так. Не думаю, что вами двигало тщеславие. Но вы все-таки полагали, что великая любовь возможна лишь в союзе с возвышенными натурами. И любовь Нелли — миллиардерши и королевы — представлялась вам минимальным условием такой любви. У меня был друг, похожий на вас. Правда, он, к сожалению, плохо слышал. Он служил, как и я, квартирмейстером драгунского полка в Сен-Жермене и тоже хотел любить не меньше, чем королеву. Он был красивый малый и, пока его не назначили адъютантом в Сомюре, имел полную возможность осуществлять свое решение. К концу пребывания в Сен-Жермене ему все смертельно надоело. Мужья его «королев» — короли — были все подряд идиоты. Их дочери — принцессы — дурочки и кривляки, за исключением одной-двух, обещавших стать королевами. Их сыновья — принцы — несносны и скучны до такой степени, что никак не походили на наследников престола, а именно на сыновей фурьеров драгунского полка и не более. Что касается самих королев, они-то как раз блестяще справлялись со своей ролью (если не считать кошмарных шляпок, замечал он) и справлялись куда лучше, чем он сам, ибо именно они выбирали себе, под самым носом у короля, юного фаворита, которого с немалыми трудностями оставляли на сверхсрочную службу, да и то еще требовалось, чтобы командующий Х., отец генерала Х., настоятельно попросил об этом полковника де Лаколовриера. Словом, обстановка была настолько тягостная, что в конечном счете он запретил своим королевам распространяться о семейных делах, — заставляя их изображать роскошных манекенщиц с улицы Мира. Вот тогда они становились совершенно очаровательными… Но я отвлекся.

Прав ли он? — раздумывал Реджинальд. — Нет, он неправ! Он представляет дело так, будто я специально принуждал Нелли играть роль богатой и знатной дамы. Я же просто убедил себя, что она, подобно Венере Пеннорожденной, возникает из волн, из солнечного света, а не из бедного предместья. И каждый вечер, при прощании, я думал, что она не возвращается в свое темное, алчное окружение, а просто тает, растворяется во мраке ночи. Воображать себе такую, почти несуществующую Нелли — вот единственный способ, помогавший мне переносить ее отсутствие. Покидая меня, она уходила в некое волшебное царство — радужное, золотое, неземное. О Боже мой, она возвращалась в свое скромное мещанское жилище, а шла туда, словно на полотна Донателло или Рембрандта, на свое законное место! Она лжет, как дышит… Все женщины лгут, как дышат!

Фонтранж встал. История молодого бригадира фурьеров явно отвлекла его от цели прихода.

— Я вижу, — сказал он, — вы не хотите понять, зачем я вам все это говорил. Быть может, вы поймете быстрее, если я сообщу, что через две недели Нелли станет моей женой.

Реджинальд и в самом деле не понимал.

— Тогда я покажу вам ее будущие визитные карточки, их только что изготовили. Они несколько оригинальны. Взгляните!

И Реджинальд прочел: «Нелли, маркиза де Фонтранж».

— Вы все еще не понимаете? Неужто вы ничего не чувствуете?!

Да, теперь он наконец что-то ощутил. Удар в сердце. Разбуженное воспоминание. Один вид букв, составлявших ее имя с этой новой приставкой, смутно напомнил ему какое-то давнее, ныне утраченное состояние счастья и покоя. Ну да, конечно: тот день, когда он встретился с Нелли!

— Я вижу, вы поняли, — заключил Фонтранж. — Кроме этого, она будет еще и баронессой. Баронесса де Шарлемань. Она станет тою, какой вы хотели ее видеть, какой вы заставили ее вообразить себя, чтобы ее можно было полюбить. Теперь вы понимаете, что я хотел сказать.

Я понимаю одно, — думал Реджинальд. — Понимаю, что это совсем как в кино: Нелли исправляет свою ошибку. Она искупает свою ложь. Она хочет в один прекрасный день предстать предо мною очищенной, воплотившей в жизнь каждое свое лживое слово.

— А Гастон? — спросил он.

— Гастон потерял память.

— А другие? Были ведь и другие.

— Один умер. Другой ничего не значил для нее.

— А ее мать, ее ужасная мать?!

— Она, к несчастью, жива. Тут уж ничего не поделаешь. Эта дама несокрушима. Но она, кажется, любит путешествия и резное дерево. Мы отошлем ее в Коломбо.

— А ее ложь, когда она уверяла, будто незнакома с тем или иным человеком? А ее хитрость, когда она прямо из объятий одного любовника шла к другому? а ее лицемерие?!

Я понимаю, — думал Реджинальд. — Этот благородный, добрый старик Фонтранж убежден, что ложь — не ложь, коль скоро она подтверждена прошлым или будущим, — с высоты его величия разница между ними невелика. Он не умеет выражаться ясно, но теперь я знаю, что он хочет жениться на Нелли и покончить со всеми ее лживыми измышлениями или, напротив, обратить их в реальность, чтобы я вновь мог видеть и уважать ее.

— Если я вас правильно понял, — сказал он Фонтранжу, — вы отказываетесь признавать Нелли лгуньей. Вы женитесь на ней с намерением сделать ее тем, чем она силилась казаться. И если вечером того дня, когда вы заключите свой брак, я встречусь с ней, и она заговорит со мной, и снова полюбит меня, то все ее выдумки полугодовой давности как бы окажутся правдой.

— Да, именно поэтому она и выходит за меня замуж.

— Она хочет повернуть дело так, будто говорила мне чистую правду. А ведь ей известно, что то была бессовестная ложь.

— Так ли уж они отличаются одна от другой? Когда Создатель вкладывает в ребенка некие вкусы и желания, то кто из них более последователен — Бог или ребенок, — если второй хочет следовать этим вкусам или осуществлять эти желания вразрез с правдой окружающих?

— А что сказал бы Гастон, если бы какая-нибудь женщина изображала перед ним королеву, отнюдь не будучи ею?

— Именно это и случилось. Некая девица, дочь регистратора из Брива, внушила ему, что она королева, и женила его на себе.

— Прекрасно. В день вашей свадьбы я проверю, чувствую ли еще что-нибудь.

— Свадьба состоится двадцать четвертого, а у нас нынче восемнадцатое.

— Какое это имеет значение?

— Да как вы не понимаете, бедный мой друг?! Ваше счастье и счастье Нелли — вот что поставлено на карту оставшихся дней! Каждый человек несет в жизни лишь одну правду. Маляр может врать напропалую, но он никогда не ошибется в колере. Торговец скотом может надуть кого угодно, но среди своих быков он кристально честен. То, что мы называем специализацией — ь науке ли, в искусстве, — есть на самом деле квинтэссенция правды. Пусть колдун солжет вам по поводу сорочьих гнезд, — это не важно, ибо он никогда не обманет, говоря о подземных источниках. Правда Нелли — это любовь к вам. В чем убеждает вас сегодняшняя жизнь? Что фальшивый наряд, коим Нелли украсила себя вам в угоду, сможет, если вы того непременно пожелаете, стать настоящим? Да так ли уж вы нуждаетесь в этом?!

— Я предпочел бы, чтобы он был настоящим с самого начала.

— Боюсь, вы чересчур суровы. Нельзя быть столь суровым к своим современникам — ни к женщинам, ни к мужчинам, ни к животным и насекомым. Вы только вдумайтесь, какое это чудо: в нескончаемой череде столетий им удалось появиться на этой земле одновременно с вами. Это похоже на свидание, назначенное в вечности и — все-таки состоявшееся, вопреки затмениям, потопам и прочим катаклизмам. Разве не так?! И пусть это свидания и с добротой и с коварством, с красотою и с уродством, — все равно они несут радость, мир и согласие. И Нелли с неистовым упорством добивалась этого свидания с вами. Не дрогнув, она прошла все стадии бытия — от атома до пылинки, от плесени до зародыша, — замедляя ход развития, когда вы замедляли его в форме морской звезды или минерала, торопя его, когда вы ускоряли свой бег в вихре микрочастиц. И она до сих пор верна своему слову. Свидание продолжается. Она стареет в унисон с вами. Она загорает ровно настолько, насколько смуглеет ежедневно под солнцем ваша кожа. Она ест только ваши любимые блюда, пьет только ваше вино. Ей было назначено свидание с вами, — не со мной. Так зачем вы понуждаете ее к иной жизни? Умоляю вас, придите и возьмите ее, пока не поздно, до свадьбы. Мы ежедневно обедаем и ужинаем вместе. Мы ждем вас. Если нам случится уехать в Багатель или в театр, я оставлю распоряжения слугам.

И он протянул Реджинальду руку. Для полноты сцены не хватало только, чтобы распахнулись сами собою двери, чтобы персонал министерства грянул хором торжественную песнь, и чтобы арабские участники договора на горячих скакунах сопроводили Фонтранжа до дома… Но Реджинальду подобные демонстрации были чужды и не понятны. Если это и произошло, то он ничего такого не увидел.

Реджинальд все время спрашивал себя, почему он не послушался Фонтранжа. Явно не оттого, что он сомневался в любви Нелли. В ней он был абсолютно уверен. Так же, как, например, в том, что завтра опять взойдет солнце. Он чувствовал, что любовь Нелли есть и всегда будет одной из составляющих его жизни. Он не мог обходиться без нее. Но даже если бы Нелли с самого начала говорила ему чистую правду, а потом разлюбила его, это ничего не изменило бы в его нынешнем решении. Он тоже любил Нелли. Ни одна женщина не могла затмить ее. Он так явственно ощущал ее близость — рядом, за спиной, — что никогда не оборачивался, это было излишне. И он постоянно грезил о ней. И отметил, что он, по ночам никогда не говоривший во сне, теперь говорит о ней. И в глубине души ему было совершенно безразлично прошлое Нелли. И еще он понял, что оказался прав в своем выборе: она была самой красивой, самой верной, самой стойкой из женщин. И ему виделась жизнь с Нелли — простая, непритязательная жизнь на вилле где-нибудь в окрестностях Парижа, в Сен-Клу или Буживале, среди всех тех растений, которые, по выражению Фонтранжа, во время явились на свидание. И он представлял, как счастье заполняет до краев эту жизнь, словно бурные волны, что захлестывают утлую лодку. И он больше не осуждал ложь Нелли, он простил ей все ее обманы, они не заслуживали ни презрения, ни ненависти. И его шляпа лежала на столе, ожидая, когда он пойдет к Нелли. И пальто висело на спинке кресла. И машина у подъезда готова была в любую минуту помчать его к Нелли. И улицы широко распахивались, и дома расступались, давая ему дорогу к Нелли. И все, все служило прелюдией встречи с ней. В каждом утре, в каждом дне таилось еще не названное, но поворотное решение, которое могло мгновенно и навеки, за все прошлые и на все будущие времена, окрасить в радужные цвета счастья Париж, его дом, сам небосвод над его головой. Все чудесные легенды о примирившихся любовниках томили его душу краткими проблесками воспоминаний и надежд, которые, продолжай он упорствовать, грозили обратиться в ничто. Он упорствовал вовсе не потому, что хотел заставить Нелли страдать. Однако, ему не была неприятна мысль о ее страданиях, ибо он прибавлял страдания Нелли к своим и, чем больше страдала Нелли, тем вернее его собственное, также возрастающее страдание оправдывало и очищало его. Она плакала… да, наверное, она плакала. И слезы, которые он вызывал у Нелли, казалось, придавали ему самому ореол святости, мученичества.

Нет, он не испытывал ненависти, — всего лишь что-то вроде обиды. Но ложь Нелли (в конце концов, можно принять любую ложь, даже самую бессовестную, и простить ее, и простить злосчастных обманщиков, — не в этом дело!) поразила в нем что-то, не относящееся ни к уму, ни к чувствам, словно надломила стебель, которому уже никогда не суждено распрямиться, зажить.

О, моя Нелли, мой ангел, парящий над землей, — Реджинальд больше не сердится на тебя за ложь. И Фонтранж был прав, и ты была права, когда решилась, когда дала согласие стать госпожою де Фонтранж. Но твоя жалкая, прельстительная, милая ложь нанесла смертельный удар тому, что не было ни сердцем, ни мозгом. Она сокрушила не чувство, а нечто более потаенное. И тщетно было бы призывать специалистов по внутренним органам; никто из них не смог бы определить причину этой неизлечимой болезни. Вот она — черная сторона лжи: ее исправили, ее приукрасили, обрядили в белые одежды правды, но она успела проникнуть в Реджинальда и навсегда отравить его едкой горечью измены; и пусть она теперь виделась ему чистым, сияющим актом любви и доброты, — все равно тот неведомый орган продолжал болеть, причиняя тошнотворную муку.

— Он уже не придет, — сказала Нелли.

— Вы кого-то ждете? — спросила ее мать у Фонтранжа.

— И ждем и не ждем, — ответила Нелли. — Я лично не жду.

— А я жду.

— Могу я наконец узнать, о ком идет речь? — воскликнула мать.

— Нет. Этого никто не может знать. Никто даже не догадывается, что мы здесь сидим и ждем его. Никому и в голову не приходит, что мы оба не просто ждем его, а предполагаем, что он — может быть — появится. Ты бы умерла на месте, если бы узнала, о ком я говорю.

— Ну что еще за глупости! Сейчас же скажи мне, в чем дело!

— О нет, ты ничем не рискуешь. Он уже не придет.

— Во всяком случае, это, как я поняла, мужчина. Надеюсь, из порядочных?

— Как вы считаете, Фонтранж, он из порядочных?

— В высшей степени. Я не знаю более достойного среди мужчин.

— Да надень же, наконец, шляпу, Нелли! Вы уже запаздываете. Ох, до чего ж ты мне не нравишься в черном!

Фонтранж вышел из комнаты — по его словам, чтобы поговорить с Эглантиной, а на самом деле взглянуть, не пришел ли Реджинальд.

— Почему ты не оделась в белое?

— Потому что у меня был любовник.

— Почему ты так разговариваешь с матерью?

— Потому что моя мать меня не любит, а я ее ненавижу.

— Почему тебе сегодня обязательно нужно болтать всякую чепуху?

— Потому что сегодня я наконец хочу посмотреть, что такое правда. Хочу ощутить во рту ее вкус. Хочу ощутить в руке ее тяжесть. Хочу, чтобы она меня коснулась.

— Бедное мое дитя!

— Отойди, не трогай меня!

Вернулся Фонтранж.

— Пора ехать, Нелли. Вы сядете с Эглантиной.

Нелли улыбнулась. Боже мой, до чего жестокая и странная, ужасная и комичная штука — жизнь. Она безжалостна к тем, кто пытается дать ей шанс проявить милосердие и всепонимание. Вот уже шесть дней, как Фонтранж и Нелли изощрялись во всех, какие только возможны, мужских или детских хитростях, позволивших бы Реджинальду вернуться — в любой час, в любую минуту, в любую секунду. Каждая их фраза звучала как прощальная и могла достойно и дружески завершить этот странный роман, да и вообще всю драму. Ночами Нелли то и дело просыпалась, и лампочка на маленьком столике никогда не гасилась, и дверь в спальню не запиралась, чтобы Реджинальд мог войти и отыскать в полутьме ее постель. Фонтранж, напротив, каждый вечер перед сном приказывал будить себя попозже, держать наготове собранные чемоданы и путеводители; словом, принимал все необходимые меры на случай, если Нелли вдруг позвонит и скажет, что свадьбы не будет, что Реджинальд вернулся к ней. Они не планировали никакого свадебного путешествия. Они обедали и ужинали только в тех местах, где Реджинальд мог легко найти их; садились так, чтобы он сразу увидел обоих, но не в центре зала, чтобы он не побоялся подойти. Никогда еще жизни не предоставлялось столько удобных случаев забыть о своей фатальной неумолимости и проявить хоть капельку фантазии и снисхождения.

Фонтранж вспоминал, как ребенком, в семилетнем возрасте, он пережил подобную неделю: егеря рассказали ему, что в лесу бродит белая красавица-лань, и он внутренне подготовился к ее появлению, да и вокруг себя, в доме, все устроил так, чтобы она могла прийти и подружиться с ним. И тогда он тоже — совсем как теперь Нелли — не запирал двери на ключ и даже оставлял их приотворенными: нельзя ведь требовать от лани того, на что способен Реджинальд, — повернуть дверную ручку; и ворота замка он не захлопывал, а утром первым делом бежал проверить, нет ли там следов; и еще он набросал на коврике рядом с кроватью свежей травы, — пускай поест, если придет и застанет его спящим. Ибо нельзя ведь требовать от лани того, что естественно для любовника, который, придя ночью, может простоять до утра возле постели возлюбленной, нежно взирая на нее в ожидании, когда ее первый взгляд коснется его лица. Нет, не взглядом, а рукою касался утром пола маленький Фонтранж, ища пальцами нежную шерстку и не находя ничего, кроме ворса ковра. Лань все не приходила. Она так никогда и не пришла. Он жил среди кошек и собак, а однажды по лестнице в дом забрела лошадь. Но посланница лесов и лугов, собак и прочей живности, населявшей мир Фонтранжа, не явилась к нему ни в открытую, ни сквозь запертую дверь.

Одна только Нелли пришла к нему этой дорогой, назначенной для четвероногой самочки с изящными копытцами, нежной мордочкой и непорочным чревом. Отныне она будет спать подле него, такая же чистая. Ибо Реджинальд тоже никогда не придет. Все люди, все звери, для которых мы проделываем бреши и наводим мосты в этой краткосрочной, ограниченной жизни, давая им возможность бежать на свободу, сбиваются в кучу посреди просторного грааля, обнесенного воздухом, а не высоким частоколом, и отказываются выходить, упрямо считая себя пленниками.

— Пора! — сказал Фонтранж.

А сам думал: мне следовало самому отправиться в лес, отыскать ту лань, поймать ее сетью или лассо, спутать ноги веревкой, стянуть рот ремнем — словом, сделать все, что должна была бы на этой неделе сделать Нелли с Реджинальдом…

И вот теперь они сидят бок о бок, с молитвенниками в руках, на скамье в Церкви Святого Роха. Все уловки, все ловушки, расставленные ими по пути из дома в мэрию, от первого до последнего, самого долгого мгновения между вопросами мэра, согласен ли Фонтранж взять в жены эту женщину и согласна ли она взять в мужья этого мужчину, оказались тщетными. Орган гудел вовсю, и они могли разговаривать, не опасаясь быть услышанными. Фонтранж говорил, глядя прямо перед собой, на алтарь, но обращаясь к склонившей голову Нелли.

— Нет, — отвечала она.

— Клянусь, я не обижусь на вас, дорогая. Встаньте и уходите. Идите к нему.

— Я ваша жена. Я люблю вас.

— Перед Богом вы мне еще не жена. Вы жена мне только перед гражданскими властями, которые вернут вам свободу, как только вы пожелаете. И вы меня не любите. Вы питаете ко мне теплое чувство, которое я буду ощущать даже вдали от вас, хотя мы сможем и видеться, даже часто видеться. Вам хорошо известно, что я не могу жить без вас. Вы все для меня — моя радость, моя гордость, моя молодость. Так уходите же! Бросьте меня!

— Нет, — повторила Нелли, отрицательно качая головой. Но это движение невесты говорило яснее слов. И яснее улыбки. Ибо ее губы тронула улыбка.

— Нет, — повторила Нелли.

— Вы не хотите взять в мужья Реджинальда?

— Нет, — ответила она.

И это звучало, как другая месса, опровергающая ту, что отправлял священник.

— Но ведь вы любите Реджинальда, Нелли. И он вас любит. Он молод. С ним вас ждет долгая жизнь, полная счастья. Еще нынче утром вы соглашались с этим.

— Теперь я ваша жена.

— Нет еще. Произошла ошибка. Я был неправ, захотев утешить и спасти вас такой ценой. Счастье в этом низменном мире попадается на самую примитивную наживку, как лосось на червяка. Мы слишком легкомысленно отнеслись к нему. Идите же к Реджинальду. Я буду вам не мужем, а отцом.

— Вот единственное счастье, какое мне еще доступно: выйти замуж за своего отца.

Эти новобрачные либо слишком благочестивы, либо слишком болтливы, — думал священник, стараясь расслышать их слова и для этого отступая назад со своего обычного места. — Впрочем, скорее всего, они говорят не о Боге, а о самих себе. Интересно, это их последняя любовная беседа или первая супружеская сцена?

Все встали.

— Нелли, милая, — говорил Фонтранж теперь чуть громче, ибо стоя он был намного выше невесты, — не слушай себя; мы все становимся рабами ритуала, стоит лишь ему начаться. Свадебная месса — это, конечно, торжественная церемония, но это твоя свадьба и только ты одна можешь прервать ее. Скандала почти не будет, нас тут не более двадцати. Скорее всего, он уже не придет. Я не могу обернуться и ты — тоже. Но ты должна встать, подозвать священника и прямо сказать ему: «Я люблю другого мужчину. Мне нужно уйти». Признайся, ведь именно поэтому ты не надела белое платье: чтобы выбежать из церкви посреди службы, сесть в такси и при этом не казаться нелепой в наряде новобрачной. Поторопись же!

Присутствующие становились на колени.

— Нет, друг мой, нет! — отозвалась Нелли. — Молчите!

И добавила:

— Трудная штука бракосочетание. Я говорю не о потере Реджинальда, оставим это. Я говорю о коленопреклонении. Господи, как больно коленям, даже на подушке!

Она с детства не становилась на колени, — думал Фонтранж. — Нужно двадцать лет подряд ходить в церковь, чтобы привыкнуть к этой пытке. Милая девочка, — она преклонила колени передо мною, для меня!

И он говорил опять:

— Нелли, кто-то вошел в церковь… идет… остановился. Он не осмеливается подойти. Обернитесь же!

— Я не обернусь. Я уже ваша супруга.

— А если это он, вы уйдете?

— Нет, нет! Я останусь. Я уже ваша жена. Тем хуже для него. Тем хуже для нас.

— Тогда обернусь я.

И он оглянулся; поистине, впервые в истории один из Фонтранжей позволил себе оглянуться в церкви, во время свадебной церемонии. Правда, один из них, тоже старик, венчавшийся в 1677 году с Маргаритой де Мулен, упал мертвым перед алтарем. Но ни один не оглянулся. Впрочем, зря он старался, — то был юноша ангельской внешности, явно забредший сюда случайно; прислонясь к колонне, он рассеянно смотрел на брачующихся. А Реджинальда не было, как не было и ангела, слетевшего с небес ему на замену; и колонна стояла незыблемо, и пол не провалился, и своды не обрушились на них. Нелли низко склонила голову.

— Вот теперь она молится, — подумал Фонтранж.

Да, теперь она молилась:

— О, господин мой и спаситель, милый Реджинальд, мой Реджинальд, всемогущий владыка, приди и помоги мне! О, Реджинальд, смиренный сердцем, свет души моей, отрада очей моих, путеводная звезда моей жизни, приди и освободи меня через свою боль, через свою страсть, освободи навсегда! Не правда ли, мне самой заказано прийти к вам! Все, что я некогда говорила вам, сейчас станет правдой в глазах Господа, в глазах Реджинальда. Прощай же, о ты, любивший меня! Аминь! Ты, возвысивший меня до себя, словно радугу в небе, аминь! Ты, кто предал меня, ничего не объяснив, не показавшись, ибо пути провидения твоего неисповедимы, аминь! Ты, даровавший мне этого старого друга, которому я буду оказывать любовь и нести счастье вплоть до того, как оно потускнеет и угаснет навсегда, аминь! Ты, покинувший меня, аминь!

— На сей раз она молится, — подумал и священник. — И муж тоже.

Последнее было не совсем верно. То, что говорил про себя Фонтранж, в силу святости места и совершенства его души, походило скорее на ересь:

— Спасибо, — думал он, — спасибо, милая Нелли! Благодарю тебя за твою доброту, за твое великодушие, за твою ложь. Ты правильно поступила, доверившись мне, опершись на меня. В этот миг вокруг нас завязывается неведомый бой, из коего мы выйдем победителями. Угадай, что это за победа, и тогда все будет хорошо. Да будет ей дано забыть Реджинальда! Аминь! Да будет ей дано соединиться с Реджинальдом! Аминь!.. Вот опять я слышу шаги в церкви, несмотря на торжественный миг святого причастия. Но это не Реджинальд, ибо шаги замирают возле каждого из приглашенных. Нет, это не Реджинальд, заглядывающий под каждую шляпку, под каждый парик в надежде увидеть лицо Нелли. Это всего лишь сборщик пожертвований. Но священник задает мне вопрос. Согласен ли я взять эту женщину в жены; согласен ли любить и оберегать ее… Да!

Его словно оглушило, все звуки исчезли. Одно только и коснулось его слуха — невнятное, тихое «да», прозвучавшее рядом, точно эхо. Он подумал: «Может, я ослышался… или она просто нечаянно повторила за мной… или это и впрямь эхо? Может быть, отвечай она первой, она сказала бы „нет“»?

На паперти выстроилась густая вереница любопытных. И тут Нелли заметила Реджинальда, скрывавшегося за спиной одного из зевак.