Классический британский детектив – до сих пор «король жанра», чемпион в своей весовой категории. А категория эта – высшая.

Конечно, время от времени какое-либо направление обретает бо́льшую популярность: детектив-триллер, детектив-хоррор, полицейский детектив… Но дело даже не в том, что мода на них оказывается переходящей. Гораздо важнее, что все эти разновидности так или иначе группируются вокруг эталона. Того самого, который был задан британской классикой последних десятилетий Викторианской эпохи – и первых десятилетий после нее.

Впрочем, каноны классического детектива широки, при необходимости они могли вмещать многое. Это касается и литературных приемов, и авторского состава. К примеру, американец Брет Гарт без труда ухитрялся быть и певцом «Дикого Запада», и респектабельным (но при этом едко ироничным) английским писателем, причем свой творческий путь он завершил именно в Британии. А Эдгар Уоллес прошел этот путь в противоположном направлении – однако его связь с культурным пространством английского детектива оставалась неразрывной даже в самых «американских» рассказах. Бертрам Флетчер Робинсон, соратник и соавтор Конан Дойла, использовал конаническую формулу «прозорливый сыщик и его недалекий помощник», но акценты в ней совершенно иные, чем в паре Холмс – Ватсон. Да и сам Конан Дойл, случалось, нарушал свои собственные каноны – даже если это порой требовало «встать на сторону преступника». Тут, конечно, необходимы кавычки, однако Эрнст Уильям Хорнунг обходился без них.

Все это «знакомцы» – даже Робинсон и Хорнунг, долгое время остававшиеся вне поля зрения наших читателей. Теперь же, по всем правилам, представим публике еще двух джентльменов.

Генри Сетон Мерримен, автор чрезвычайно многоплановый, с равным успехом создавал детективы как на «привычном фоне» (частные сыщики, полицейские, пространство лондонских улиц), так и в военно-полевых декорациях. А писатель, скрывшийся под псевдонимом Ричард Марш, – его подлинное имя, Ричард Бернард Хелдман, стало известно с большим опозданием, – наоборот, тяготел к детективной классике (а также к… детективной фантастике), однако дополнял ее многочисленными «ноу-хау» с той стороны, демонстрируя изрядную осведомленность в области викторианского криминалитета. И неудивительно: Ричард Хелдман, прежде чем стать Ричардом Маршем, успел изрядно потрудиться на криминальной ниве, увидеть, как выглядит тюрьма изнутри, – и вовсе не горел желанием шокировать читателей этой частью своей биографии.

Так что, как видим, пространство британского детектива действительно способно вместить многое и многих.

Кеддлеру, молодому юристу из городской прокуратуры, прочили блестящее будущее. Увы, однажды он устал довольствоваться материалом по делу, предоставленным трудолюбивыми, но абсолютно лишенными воображения констеблями, и начал собственное расследование, в коем преуспел – и настолько, что даже несгибаемый шеф полиции этот успех признал и предложил Кеддлеру пост у себя в Новом Скотленд-Ярде.

Конечно, тот с радостью принял предложение.

Но опять-таки увы – на государственной службе нет места самодеятельности. Кеддлер был определен в следственное отделение и вскоре понял, что вся его работа состоит в том, чтобы подготавливать те самые материалы по делу для своего преемника в прокуратуре.

Через полгода такого времяпрепровождения он подал прошение об отставке.

Вернуться на прежнее место он не мог, а потому – вопреки мнению друзей и мрачным прогнозам недавнего начальства – открыл в центре Лондона собственный офис, предлагая всем желающим услуги частного детектива.

Вскоре, несмотря на перечисленные выше зловещие предсказания, он приобрел и богатство, и известность – но если первое радовало, то второе скорее огорчало. И не потому, что Джон Кеддлер страдал излишней скромностью; просто уже трижды его опознавали именно тогда, когда жизненно важно было остаться инкогнито.

Он начал с работы на Провинциальный Банк по делу о фальсификации документов, в котором полиция потерпела неудачу, и постепенно набирал клиентуру – пока наконец не был призван Скотленд-Ярдом на помощь в поимке Рекса Джодера, он же Том-Милашка, он же Ламберт Соллон.

Несколько департаментов полиции жаждали привлечь Рекса за страховое мошенничество, выдачу себя за других лиц, кражи, подделку документов и иные преступления против собственности – самого разного рода. Главным обвинением, впрочем, было страховое мошенничество: некая весьма известная компания из Чикаго потеряла на этом семьсот тысяч долларов, которые очень хотела себе вернуть, – и вернуть, пока они не утекли сквозь пальцы Рекса, печально известного своей способностью прожигать чужие деньги.

Ради достижения столь желанной цели компания и наняла Кеддлера. Увы, в третий раз! От чрезмерно болтливых журналистов хитрый и безжалостный вор выяснил, кто именно представляет для него главную опасность, и два дня просидел в деревне, где располагался скромный коттедж врага. Стоило припозднившемуся Кеддлеру выйти из машины и открыть ворота, как ему на плечо обрушилось шесть фунтов мокрого песка. Песок был увязан в длинный мешок наподобие сардельки. Предполагалось, что удар придется не в плечо, а в голову – и окажется смертельным.

При иных обстоятельствах грустить бы нашему герою по непойманному вору до самого Страшного Суда, когда все, как известно, встречаются, однако преступник сам себе навредил, решив довести дело до конца.

Кеддлер не упал, а выхватил револьвер – но на дуле блеснул красный огонек от стоп-сигнала и выдал его Рексу.

Тот нырнул в кусты и скрылся, а наш герой, сами понимаете, был слишком хорошо воспитан для того, чтобы пугать соседей, среди ночи стреляя по удирающему преступнику. В некотором роде его можно было назвать рабом общественного мнения… но, однако ж, эта забавная история сослужила Кеддлеру добрую службу: он сосредоточил все усилия на деле Рекса – да так, что не прошло и недели, как полиция вскрыла некий сейф и обнаружила в нем аккуратные стопочки пропавших денег, оставленные введенным в заблуждение вором.

К этому результату привела изящная комбинация, для которой понадобились талант детектива, пьяный мужчина, напуганная девушка (Рекс был весьма слаб по женской части) и вырванные у нее неосторожные слова о ключе на шее возлюбленного. Поймали бы и самого вора, но полиция немного перестаралась с подготовкой к операции.

Плод двухлетней работы – работы рискованной и требовавшей предельного напряжения ума – был утрачен. Сказать, что Рекс был в раздражении, – значит, ничего не сказать. Ему светило пожизненное заключение, причем светил им не кто иной, как Джон Кеддлер. И с точки зрения страховой компании, чью благодарность тот заработал, Кеддлер был гарантией неприятного для вора исхода.

Но… спрошенный своим доверенным лицом: «А как же Рекс?» – Кеддлер ответил:

– А он подождет. Если честно, он мне больше не интересен.

И тот ждал – в дешевой квартире на одной из узких улочек Ламбета[1]. Ибо как раз ему детектив был по-прежнему весьма интересен.

Джон Кеддлер тем временем с удовольствием принял предложение развеяться и расследовать похищение драгоценностей леди Брессвел. Эта леди жила на озере Комо, а Кеддлер питал к итальянским озерам особые чувства.

Этой поездке было суждено свести его с маркизой Делла Гарда – несчастнейшей из смертных.

С самого начала ее замужество оказалось под косой вопросительного знака, который грозился целиком и полностью скосить всякую правдивую информацию, чтобы та, не дай Бог, не задушила цветник толков и сплетен.

Семейство Делла Гарда, несомненно, ненавидело маркизу, урожденную Мону Харрингэй, и ненависть их произрастала из глубочайшего разочарования. Маркизу они называли Secora Pelugnera (благородное семейство питало слабость к испанскому – языку своих предков Борджиа[2]), то есть «госпожа Парикмахерша» – кличка, призванная подчеркнуть тот полузабытый факт, что ее отец был изобретателем «Эликсира Харрингэя для роста волос».

Этот брак во всех отношениях следовало охарактеризовать как «удивительный». Муж, Джокоми, не был обнищавшим троюродным кузеном знатных господ – он являлся невероятно богатым главой семейства Делла Гарда. Таким образом, обычное объяснение того, что именно связало итальянского аристократа и дочку американского богача, в данном случае не подходит.

Встретились они в доме Харрингэев на Лонг-Айленде, где Джокоми Делла Гарда был в гостях. То был первый раз, когда он покинул Европу столь надолго, потому Джокоми страдал от тоски по дому, ощущал себя глубоко несчастным и, естественно, едва лишь встретив Мону, чисто инстинктивно на ней женился. Она же не смогла устоять перед сочетанием его приятной внешности и неотступности его ухаживаний.

Свадьба стала гвоздем светского сезона.

Любовная горячка отпустила Джокоми лишь тогда, когда мыс Сэнди Хук скрылся за кормой лайнера, сменившись ужасом пред несомненно грядущим семейным скандалом. Несмотря на милую внешность и прекрасные манеры, во всем остальном милым Джокоми отнюдь не был. Если точнее, им всецело владела жажда чужого одобрения – страсть пагубная, но наиболее близкая человеческому сердцу. Чем ближе была Генуя, тем меньше места в его сердце занимала жена – которая, вдобавок, успела уже утратить тот покров тайны, который, подобно болотному огню, всегда манил Джокоми и нередко заводил его в дебри приключений, но доселе не приводил к алтарю.

Мона осознала всю унылую тяжесть своей участи задолго до того, как ступила под холодные и давящие своды мрачного дворца, бывшего домом для шестнадцати поколений Делла Гарда. Ни суровое величие палаццо, ни очарование виллы Мендоса на берегах прекрасного озера Комо не могли заменить новобрачной утраченных иллюзий.

Однако единственная поездка на виллу не прошла даром.

Леди Брессвелл, дама добросердечная и порой весьма склонная поболтать, как раз показывала Кеддлеру красоты озера – благо, драгоценности удалось вернуть, и без скандала, неизбежного в случае вмешательства полиции. Потому дорогая моторная лодка ее светлости как раз пристала к берегу близ Карденавии, а слуги накрывали к обеду.

В этот-то миг из-за небольшого мыса вывернула лодка с юной девушкой.

Она гребла сама – уверенно и спокойно – и, кажется, не замечала леди и ее спутника, хотя и была от них всего ярдах в двенадцати.

Для Кеддлера все женщины прежде были, в общем, на одно лицо – но сейчас он замер в изумлении. Его очаровывало все: блеск солнца в золотисто-рыжих волосах, печать грусти на нежном личике, грациозный силуэт… казалось, то была не девушка, а видение из мира грез.

Он смотрел на нее, не отрываясь, до тех пор, пока лодка не скрылась за кустом фуксии, растущим на краю белого причала.

Тогда детектив глубоко вздохнул – и пробудился от оцепенения, чтоб услышать веселый смех леди Брессвелл.

– Кто это был? – спросил Кеддлер почти шепотом.

– Я уже дважды говорила, но вы были весь в своих мечтах, – улыбнулась леди. – Она хороша, правда?

– Кто она?

– Маркиза Делла Гарда. Американка, на которой женился Джокоми. Бедняжка – он тот еще мерзавец.

– О… – только и сказал Кеддлер.

Шестнадцать поколений парикмахеров, рабочих, угольщиков и крестьян – предки Моны по отцовской линии – передали ей смирение, терпение и способность вынести многое. Но по материнской линии ее предками были скорые на руку ребята, которые делали жизнь многих шерифов Дикого Запада до отвращения веселой.

Когда Джокоми, пойдя на чудовищное нарушение брачных обетов, ударил жену, та достала из ящика туалетного столика пистолет.

Это было весьма разумно – потому что на тот момент ее мягкие упреки довели Джокоми до слез злости и тот отправился в соседнюю комнату за хлыстом. Обратный путь разгневанному супругу попытался преградить камердинер Пьетро Рома, тоже в слезах – бедняга обожал хозяйку и готов был за нее умереть. Ему едва не удалось это сделать: в ярости оттого, что кто-то посмел ему мешать, Джокоми использовал хлыст как палицу, изо всех сил раскроив Пьетро голову рукоятью.

Управляющий, когда его расспрашивали об обстоятельствах, при которых слуга получил рану, вспомнил, что услышал выстрел, но полагал, что это просто щелчок того самого хлыста, – до тех пор пока по лестнице не спустилась маркиза, в дорожной одежде поверх вечернего платья и со шкатулкой с драгоценностями в руках. Впрочем, даже и тогда он лишь удивился, с чего бы ее светлости собираться в дальний путь так поздно и в такую дурную погоду.

Потом были доктора, полицейские, чиновники… И наконец побледневшие Делла Гарда собрались на семейный совет.

Прошло больше недели с тех пор, как Джокоми упокоился в мрачном семейном склепе у святых Терезы и Иосифа, когда семья вдруг вспомнила про Джона Кеддлера.

Он пришелся к слову по случаю вестей о том, что Пьетро Рому, слугу с проломленной головой, в ту же ночь скрывшегося из поместья, видели в Лондоне.

– Если и она там, – задумчиво сказал Филипп Делла Гарда, – нам ее не найти, будьте уверены. Англичане – те же американцы, они сделают все, чтобы ее спрятать. Надо нанять Джона Кеддлера. Тем летом он нашел драгоценности леди Брессвелл, да и в посольстве о нем говорят с уважением.

Старший родич Филиппа, князь Паоло Кречивикка, задумчиво огладил седую бороду:

– Я буду в отчаянии, пока эта женщина не предстанет перед судом. И согласен – по всему выходит, что этот проклятый мерзавец Пьетро может быть с ней связан. Деллимоно говорит, это он рассказал Парикмахерше о том, что у бедного Джокоми была связь с девицей из оперы. Наверняка эти плебеи сдружились. Любой ценой найми сеньора Кеддлера. Телефонируй ему немедленно.

Тридцать шесть часов спустя Джон Кеддлер был уже в Риме. Чудесную скорость ему обеспечили воздушные перелеты Лондон – Париж, Париж – Милан и Милан – Рим. Хотя такая быстрота реакции породила у Делла Гарда обоснованную уверенность, что детектив заинтересован в работе, особого энтузиазма он не проявлял. Окончательно поскучнел Кеддлер после того, как ему сообщили все, по выражению князя Кречивикка, прискорбные факты.

– В Англии ее, несомненно, оправдали бы, – поджав губы, сказал он. – Даже и в Италии… вы уверены, что разумно доводить дело до суда? Пресса… скандал…

– Мы, – самодовольно обнажил в улыбке мелкие зубы Филипп Делла Гарда, – выше общественного мнения. Лет двести назад мы разбирались бы с Парикмахершей без помощи суда, но теперь…

Теперь, по мнению всего семейства Делла Гарда, следовало опозорить мерзавку публичным разбирательством – а вердикт присяжных значения не имел.

– Понятно, – только и сказал Кеддлер. – У вас есть ее фотография?

И лишь увидев фото, он осознал, что ему предстоит идти по следу той, что владела его мечтами, своей «Девушки на лодке». Он нахмурился, и лицо его приняло странное выражение.

– Сделаю что смогу, – сказал он.

Когда он покинул Рим, оставив своих нанимателей странно недовольными, Филипп Делла Гарда – считавшийся среди знакомых чем-то вроде спортсмена – принял решение.

– Quis custodiet ipsos custodes?[3] – вопросил он. – Я отправляюсь в Лондон.

На аэродроме в Париже Кеддлера поймал журналист и взял интервью – которое, по удивительному стечению обстоятельств, прочла, сидя в Баттерси[4], Мона Делла Гарда:

Трагедия в Барнсе стала событием дня – о ней кто только не говорил и в каких только газетах она не обсуждалась. А жертвой этой трагедии оказалась миссис Незерби, пожилая вдова, которая жила со своей служанкой в маленьком уединенном коттедже в Барнсе, на Шелбурн-стрит: коттедж этот был известен в окрестностях под названием «Дубовая вилла».

Они занимали коттедж лишь вдвоем, и когда служанка, которую звали Мэри Фриман, заболела, а вызванный на дом врач обнаружил все признаки тифа, в результате чего ее увезли в больницу, вдова Незерби осталась в доме совершенно одна. И с того момента, как карета «скорой помощи» увезла служанку в больницу, никто уже больше не видел вдову в живых.

В субботу утром доктор Энсон решил навестить ее. Шторы были опущены во всем доме, и он казался необитаемым. Доктор сперва постучал, затем позвонил и, не дождавшись ответа, ушел[8]. По его словам, тогда он предположил, что миссис Незерби не захотела оставаться одна и уехала погостить к друзьям.

Приходили и звонили в дом также различные поставщики, но затем, видя, что им не отвечают, удалялись. Итак, насколько было известно, никто не посещал вдову Незерби до вторника 26 марта.

Вечером этого дня вдову решила навестить ее дочь с мужем, Джорджем Пентоном. Пентоны жили в Путни, а воскресенье 24 марта провели в Вестклиффе[9]. Оттуда миссис Пентон послала матери извещение, прося ее провести с ними вечер во вторник. Однако в Вестклиффе она ответа не дождалась и предположила, что мать написала ей домой, – но, вернувшись в Путни, тоже не нашла письма. И лишь через пару дней решила вместе с мужем навестить мать, чтобы узнать, не сталось ли с ней чего-нибудь.

Когда в семь часов вечера они с мужем подъезжали к Дубовой вилле, свет в доме виднелся лишь в одной из комнат – на втором этаже с фасада.

– Нигде ни огонька, кроме маминой спальни! – испуганно воскликнула миссис Пентон. – Что бы это могло значить?

Миссис Незерби имела привычку после наступления сумерек зажигать свет повсюду, даже в холле. В шутку она говорила, что без света ей скучно.

Как правило, миссис Пентон стучала в дверь особым образом, чтобы предупредить мать, что пришла именно она. Мистер Пентон, оставшийся внизу, заметил, что, когда жена постучала, свет в окне наверху исчез.

– Что случилось с Мэри? Она обычно такая проворная, – изумилась миссис Пентон.

– Свет в комнате твоей матери погас – наверно, она спускается к входной двери, – сказал ее муж.

– Могла бы поторопиться…

Миссис Пентон постучала еще раз, но снова никто не ответил. Она тревожилась все больше и больше.

– Джордж, наверное, что-то произошло! – срывающимся голосом воскликнула она. – Я чувствую, случилось что-то ужасное… Но что именно?

Теперь и муж разделял ее беспокойство. Они обошли дом со стороны кухни. Там было так же темно, как и с парадной стороны. Мистер и миссис Пентон знали, что все окна в доме миссис Незерби закрываются с помощью запатентованных задвижек – и, чтобы проникнуть в дом, нужно действовать со взломом.

– Как же нам быть?

Дрожа, миссис Пентон прижалась к мужу, чувствуя себя беспомощной и слабой перед лицом нависшей над ними неясной угрозы.

– Джордж, ради Бога, что же это?! Похоже, как будто…

Он прервал ее:

– Похоже, кто-то отворил и закрыл входную дверь.

– Джордж, только не уходи!

Миссис Пентон держала мужа за рукав и цеплялась за него со всем упорством женской слабости.

– Тогда иди со мной! – возразил супруг. – Но поскорее! Нужно посмотреть, кто вышел через парадную дверь.

– Джордж!

По ее восклицанию и судорожным движениям руки он понял, что сейчас начнется нервный припадок. Джордж успокоил жену, как мог, но при этом потерял драгоценное время. Теперь было уже не узнать, кто открыл и закрыл входную дверь и вышел за ворота. Если бы миссис Пентон не задержала мужа, тайна перестала бы быть тайной в первую же ночь.

В соседнем доме жила семья Томас – муж, жена и взрослые сын и дочь. Томас, будучи адвокатом, посоветовал прежде обратиться в полицию, а уже затем вместе с ее представителями входить в дом.

Спустя короткое время явился полицейский сержант с двумя констеблями. В их присутствии из окна кухни было выдавлено стекло, и первым через него проник мистер Пентон. Потом он отворил для остальных кухонную дверь.

Сержант, миссис Пентон и Томас с сыном вошли в дом. Они осмотрели его, зажигая газ в каждой комнате, в которую заходили, но никого и ничего, что свидетельствовало бы о причине трагедии, не обнаружили. Дом был пуст.

Только один предмет во всем доме привлек их внимание… Полоска ковра у постели миссис Незерби оказалась влажной, вернее мокрой, до такой степени, как если бы кто-то умышленно полил его водой. Именно в этой комнате Пентон и видел свет через штору. Кто-то был здесь, когда они стучали снаружи, и залил ковер. Но кто это был, оставалось неясным.

Ковер тотчас отослали на экспертизу, однако специалист, проводивший исследование, пришел к выводу, что в нем нет ничего примечательного – от крови, если она там и была, очевидно, не осталось и следа.

И главный вопрос, который встал перед полицейскими: что же случилось с миссис Незерби?

Казалось, она исчезла с лица земли. Известно было лишь, что в пятницу горничную увезли в больницу и пожилая женщина осталась одна, а в понедельник утром чеки с ее подписью обналичили в нескольких местах – но только не у ее обычных банкиров! Чеки на разные суммы, как обнаружилось, были обналичены у поставщиков товаров, с которыми миссис Незерби вела те или иные дела. Для такого состоятельного человека, как она, кредит был открыт повсюду.

И, видимо, эти места хорошо знал кто-то из преступников: всюду повторялась одна и та же история. В лавку входила женщина и заявляла, что она пришла от миссис Незерби из Дубовой виллы, заказывала массу товаров и рассчитывалась чеками, которые каждый раз намного превышали сумму покупки. Потом женщина брала сдачу и уходила. Кроме того, она во всех случаях упоминала, что миссис Незерби уехала ненадолго отдохнуть и просила послать ей товары по новому адресу. Каждый раз адрес она сообщала иной, но неизменно это был адрес какой-нибудь гостиницы. Покупки исправно доставлялись в каждую из названных гостиниц, но за ними никто не являлся.

Что было характерно, все чеки вместе – а их насчитывалось двадцать три – почти в точности достигали суммы, аккредитованной в банках на имя миссис Незерби. Очевидно, некто в общих чертах знал дела вдовы – и не желал возбуждать тревоги среди банковских служащих, превышая счет.

Кроме того, вскоре выяснилось, что в понедельник утром, на третий день после того, как Мэри увезли в больницу, какая-то женщина явилась в банк, где находился сейф миссис Незерби, с якобы собственноручно написанным ею письмом. В письме миссис Незерби, ссылаясь на то, что больна и не может выйти из дому, просила отдать ключи от сейфа своей горничной Мэри Фриман.

Ключ отдали, и, когда потом служащие банка вновь получили возможность заглянуть в сейф, оказалось, что «Мэри Фриман» захватила с собой все, что в нем находилось…

Газеты не очень-то сочувственно отнеслись к Скотленд-Ярду и возможностям его сотрудников. Об этом легко можно было догадаться даже по разговорам, которые вели между собой его агенты.

– Дэвис, вы читали вечерний выпуск «Скричера»?

Инспектор Дэвис, которому был адресован этот вопрос, издал восклицание, ничуть не выражавшее удовольствия.

– Да, читал… – неохотно сознался он. – Хорошо им трепаться, писакам, а вот попробовали бы сами расследовать это дело!

– И до сих пор тайна Дубовой виллы остается тайной и мы не знаем, где находится миссис Незерби…

– А я говорю вам, Эллис, что с нашей стороны было сделано все, что дозволяют английские законы. Этим писакам только и дел, что давать заурядным случаям самые незаурядные названия.

Как раз в это время затрещал телефон, и Эллис взял трубку.

– Слушаю.

– Кто говорит?

Судя по голосу, вопрос был задан девушкой или молодой женщиной.

– Скотленд-Ярд.

– А кто у телефона?

– Помощник инспектора Стивен Эллис. А со мной кто говорит?

На вопрос ответили вопросом:

– Хотите разгадать тайну Дубовой виллы?

– Кто вы?

Эллис, следуя примеру своей загадочной собеседницы, тоже начал отвечать вопросом на вопрос.

– Если хотите разгадать эту загадку, через полчаса будьте у Регент-серкус[10], перед входом в кафе Пончини. Купите бутоньерку из подснежников и фиалок и воткните в петлицу пальто. Возьмите с собой двух-трех переодетых в штатское агентов – не разговаривайте с ними, но пусть они будут на всякий случай под рукой. Понятно?

Голос умолк, и на свой следующий вопрос Эллис ответа не получил.

– Похоже, опять кто-то желает сыграть с нами шутку, – задумчиво произнес он, вешая трубку. Он передал старшему инспектору услышанное и добавил: – Я отправляюсь в кафе Пончини, да и вам, Дэвис, хорошо бы туда пойти. Возьмем с собой трех парней покрепче. Возможно, это очередная идиотская шутка, но мы не должны упускать ни единого шанса, если уж он нам предоставляется.

Полчаса спустя Эллис вошел в кафе Пончини. Едва он перешагнул порог, как услышал:

– Добрый вечер, господин Эллис! Вы пришли исключительно вовремя.

Сказавшая это девушка была, как решил про себя Эллис, очень хорошенькой.

– Это вы говорили со мной по телефону?

– Пройдемте и возьмем кофе. Так будет намного удобнее разговаривать.

Она провела его мимо длинного ряда столов с мраморными досками. По обеим их сторонам тянулись скамейки, покрытые пунцовым бархатом. Незнакомка села и предложила Эллису занять место рядом с ней.

– Закажите кофе, и поговорим.

Кофе заказали. Эллис внимательно разглядывал собеседницу. Она с милой улыбкой встречала его взгляд. Помимо того, что она была очаровательна, особенно приметной ее чертой являлась живость в движениях и во взгляде.

– Кто же вы? – спросил он, когда кофе был подан. – И что побудило вас ко мне обратиться?

– Я читаю чужие мысли, – ответила она.

– Да неужели? И что вы можете прочесть в моих?

– Нет, ваши меня не интересуют. Но я гляжу на лица тех, кто сидит сейчас вокруг, и знаю не только то, что они думают, но и что говорят, даже не слыша их… Вот посмотрите на тех двух молодых людей в конце стола – один из них, с усиками, рассказывает другому о девушке, которая сидела рядом с ними в омнибусе. Он говорит, что она дала ему свой адрес, а вот сейчас он читает этот адрес по бумажке, которую только что достал из кармана. «Руфь Дэннис, Баркхамс-стрит, 21 – вот где она живет, и, клянусь, я навещу ее там!» – говорит он своему приятелю.

– Какой, вы сказали, адрес?

– Я записала его, так что ошибки быть не может, проверьте после, если хотите, дело не в этом… А вот наконец и тот, кто нам нужен, – продолжала загадочная девушка. – У него бритое лицо, и он сел как раз напротив – значит, сам дается нам в руки. На такой дистанции у человека не может быть от меня тайн…

– Это одна из обычных шуток над полицией? – сердито спросил Эллис. – Да кто там, собственно, сидит? И прежде всего, кто вы такая?

– Ах, не все ли равно, кто я! И я не знаю, как зовут этого человека, но знаю, что он тот, кто нам нужен. Вы скоро сами это увидите. Сейчас к нему присоединится приятель…

В тот самый момент, когда она это сказала, в кафе вошел мужчина и принялся оглядываться. Увидев человека за столом, он поторопился к нему подойти. Вошедший был невысоким, плотно сложенным мужчиной, еще сравнительно молодым, с квадратной челюстью.

– Вот это хуже, он сел спиной ко мне! – воскликнула собеседница Эллиса. – Я не смогу понять, что он будет говорить, но мы поймем достаточно по ответам другого.

По-видимому, собеседники даже не обменялись приветствиями, а сразу же погрузились в разговор.

– Пейте ваш кофе и не смотрите туда, – сказала девушка Эллису. – Я буду следить за ними, этого достаточно. Меня они не заподозрят. Ага, вот они замолчали на время, а потом один из них сказал: «Я принес».

– Принес что?

– Вы скоро увидите это сами. Они обсуждают то, что приведет их на виселицу.

– Позвольте вам дать один совет, юная леди. Не заходите в своих шутках чересчур далеко! За кого вы меня принимаете?!

Эллис был разгневан сверх всякого предела.

– Если вы решите, что я шучу, то всегда успеете уйти, – хладнокровно возразила девушка. – А теперь сидите спокойно. Вы привели с собой констеблей? – спросила она после паузы.

– Да, и они пригодятся для вас, если зайдете в своей шутке слишком далеко!

– Не будьте глупцом! Пригласите одного из ваших людей сюда. Прикажите ему не спускать глаз с того, кто пришел первым, и следить за ним, когда он выйдет. Ваш человек не должен терять его из виду – и пусть потом сообщит о его действиях. А вот и второй уходит, мы с вами последуем за ним… Скорее пошлите вашего человека!

Тот из подозреваемых, который появился позже, встал с места. Что-то особенное в интонациях девушки заставило Эллиса, как ни странно, повиноваться почти против воли. Он тоже встал. Девушка прошептала:

– Тот человек говорит, что идет в «Эмпайр»[11], и мы последуем за ним. Подождите меня снаружи…

Эллис покинул кафе, чувствуя, что не подчиниться он не может. Пока девушка расплачивалась за кофе, к Эллису приблизился инспектор Дэвис. Человек с квадратной челюстью вышел на улицу, и девушка направилась за ним.

Эллис шагал рядом с ней, не упуская из виду человека, который направлялся вдоль Ковентри к Лейчестер-сквер.

– Откуда вы узнали, что он идет в «Эмпайр»? – спросил Эллис у своей спутницы.

– Я видела, как он говорил об этом.

– Я не понимаю, что вы хотите сказать. Вы утверждаете, будто видели, как он говорил, но между тем мы его не слыша…

– Это вы поймете впоследствии. А пока вам достаточно знать, что он, как вы сами можете убедиться, идет в «Эмпайр» и что, стало быть, я права.

Человек действительно повернул к театру.

– Мы тоже пойдем туда, – сказала девушка. – Хотя я не думаю, чтобы он там долго оставался, ведь сегодня у него другая цель.

У театра они увидели, что человек говорит с какой-то женщиной, и остановились неподалеку от них.

– Он говорит ей, – отметила спутница Эллиса, – что ему жаль, что дело обернулось таким образом, но пренебречь ситуацией он никак не может… Теперь он уходит, и нам нужно подумать, как его выслеживать – в автомобиле или кэбе.

– Возьмем такси, – решил Эллис.

Размышления о загадочной девушке все больше и больше завладевали его сознанием. Его неотступно преследовала мысль, что она просто желает над ними подшутить, и в то же время возникало недоумение, чем все это закончится.

Коротышка тоже отъехал от входа в театр в такси, и, если бы верх его машины не была опущен, ему удалось бы увидеть, что следом едет другое такси, причем с открытым для лучшего наблюдения верхом.

Спустя некоторое время девушка снова обратилась к Эллису:

– Есть тут поблизости какая-нибудь крупная больница?

– Да, конечно! Суррей-хоспитал как раз перед нами.

– Вы не могли бы захватить пару констеблей? Сейчас они могут нам пригодиться.

Впереди рабочие ремонтировали мостовую. Преследуемый автомобиль притормозил, и, воспользовавшись этим, девушка вновь повернулась к Эллису.

– Вам нужно посадить в наше такси констеблей, чтобы они все время были с нами. Вон там, за углом, я вижу, стоят двое.

Эллис выскочил из машины и вскоре вернулся с двумя полисменами, которые по совету девушки разместились на полу автомобиля, держа каски в руках, благодаря чему стали полностью невидимыми извне.

Между тем первый автомобиль тронулся и, обогнув угловой дом, вновь показался на дороге. У Эллиса возникло впечатление, что за это время коротышка для чего-то выходил наружу.

– Интересно, взял ли он это с собой? – задумчиво произнесла девушка.

– Что?

– То, за что его повесят.

– Если бы вы наконец перестали говорить загадками… – сказал Эллис почти умоляюще.

Они проехали еще около мили, и шофер сообщил:

– Машина, за которой мы следим, остановилась, пассажир покинул ее и вошел в больницу.

– Остановитесь там же, у подъезда! – приказала шоферу девушка. – Нам следует пойти за ним туда, – обратилась она к Эллису. – И предупредите швейцара, что мы должны увидеть вошедшего сейчас же, прежде чем он сумеет освободиться от того, что несет с собой!

Они вышли из экипажа. К ним сразу же приблизился швейцар с галунами.

– Проведите нас немедленно к господину, который вошел перед нами! – повелительно обратился к швейцару Эллис.

Тот заметно колебался.

– Как ваше имя и какое у вас к нему дело? – проговорил он наконец. – Может быть, док… э-э… этот господин не желает, чтобы его беспокоили!

– Я заместитель инспектора Скотленд-Ярда и приказываю вам тотчас провести меня к нему!

Швейцар повиновался. Эллис с девушкой направились за ним по коридору, следом шли полисмены. Остановившись перед дверью, швейцар сказал:

– Он здесь, вероятно.

– Подождите, – проговорила девушка, – полисмены пускай останутся у дверей, пока их не позовут… А теперь отворите дверь!

Все было сделано так, как потребовала девушка, и они вошли в комнату. Там был только один человек – именно тот, за которым они следили. Он стоял у стола и был занят разглядыванием содержимого какого-то свертка.

– Эй! – крикнул он, услышав, что дверь отворяется. – Кто там?

Девушка прошла вперед, Эллис вслед за ней.

– Видите! – воскликнула девушка, указав на страшный предмет, который человек небрежно вертел в руках.

– Что вам здесь надо? Симпсон, для чего вы завели сюда этих людей? – обратился он к швейцару.

– Вот голова миссис Незерби! – воскликнула девушка. – И, боюсь, это все, что от нее осталось…

Коротышка уставился на нее, и выражение его лица мгновенно изменилось. Теперь во взгляде его был страх.

– Энсон вам все рассказал? – проговорил он.

– Энсон… Вот имя, которое я не могла уловить. И до чего же я глупа, ведь могла бы догадаться: Энсон – это доктор в Барнсе, – сказала девушка. – А теперь быстро! Арестуйте этого человека, и поспешим к Энсону! Он-то нам больше всех и нужен… А вот этот джентльмен вряд ли будет отрицать, что предмет, который он держит в руках, – действительно голова миссис Незерби из Дубовой виллы.

– Ваше имя? – осведомился Эллис.

– Я доктор Линтот, хирург этого госпиталя. А кто вы такой и что вам здесь надо?

– Я полицейский и намерен вас арестовать, поскольку вы замешаны в убийстве миссис Незерби из Дубовой виллы в Барнсе.

Он позвал в комнату констеблей.

– Арестуйте этого человека! – приказал Эллис.

– Что за вздор! – воскликнул доктор Линтот.

– Вы слышали, что заявила эта леди? Действительно ли у вас в руках голова миссис Незерби?

– Откуда я знаю, чья это голова? Я принес ее сюда, чтобы препарировать, как обычно, поскольку завтра у меня практические занятия со студентами, и…

– А я вам говорю, что это голова миссис Незерби, – упорствовала девушка, – и нечего с ним разговаривать так долго! Если мы замешкаемся, то не поймаем доктора Энсона.

Несмотря на возражения, на доктора Линтота надели наручники, затем посадили его вместе с полисменами в то самое такси, на котором он приехал, и туда же поместили страшный предмет.

Эллис с девушкой отправились на втором автомобиле в Барнс. Их путь был длинным, и Эллис забрасывал спутницу вопросами, на которые она упорно отказывалась отвечать.

– Теперь вам осталось лишь разгадать тайну Дубовой виллы, – сказала она, – и вы это сделаете, я уверена, до наступления ночи. Какую роль я во всем этом играю, пояснять сейчас нет нужды… Закончив, вы получите все объяснения! Чувствую, что главный преступник, за которым мы сейчас гонимся, ускользает от нас.

Экипаж остановился. Некто, стоявший на мостовой, подошел к ним. Лицо его было неразличимо в опустившихся на город сумерках.

– Кто это? – проговорил Эллис. – Это вы, Дэвис?

– Человек, за которым вы велели мне следить, – инспектор Дэвис обратился с этими словами, разумеется, не к своему подчиненному, а к его спутнице, – оказался доктором Энсоном.

– Вы проследили его до самого дома? – быстро спросила девушка.

– Да. Он приехал в Барнс на поезде, а затем шел пешком.

– Как вы думаете, он знает, что за ним следят?

– Похоже, может предполагать… Он два раза останавливался и оглядывался.

– И видел вас?

– Этого я не скажу наверняка.

– Но это возможно? – настаивала девушка и, видя, что инспектор молчит, воскликнула: – Так я и знала! Вот откуда мое предчувствие…

Оставив автомобиль на дороге, они пешком направились к дому. Инспектор остался у ворот, а двое остальных проследовали в холл.

Открыла им горничная. На вопрос, дома ли доктор Энсон, она ответила, что сейчас доложит ему, и пригласила войти. На следующий вопрос – в какой именно комнате он может быть? – горничная ответила не словами, но жестом, указав на дверь в конце коридора.

Эллис, сообщив, что сам о себе доложит, направился к двери. Но напрасно он пытался повернуть ручку: дверь была заперта изнутри. Он постучал, ответа не последовало… Постучал громче, затем крикнул: «Доктор Энсон!» – но ответом ему по-прежнему было молчание.

– Вы уверены, что доктор там? – спросил Эллис горничную.

– Да, я видела, как он вошел, и не слышала, чтобы выходил.

– Придется ломать дверь, – сказала девушка, до сих пор стоявшая молча.

Эллис попробовал нажать плечом, но дверь не поддавалась. Тогда он вышел за Дэвисом.

– Горничная говорит, что доктор в кабинете, но на стук он не отвечает… Придется ломать дверь.

– Это запросто! В нынешних новомодных домах редко попадаются двери, которые я не мог бы выломить.

Сказав это, Дэвис обернул платком руку и резко ударил могучим кулаком по дверной филенке. Она проломилась, точно была сделана из картона. Дэвис заглянул в отверстие.

– Энсон сидит в кресле перед столом, но что-то тут неладно… – пробормотал он.

Потом, ударив еще раз, расширил отверстие, просунул в него руку и отворил дверь изнутри ключом.

Все трое вошли в комнату. Доктор Энсон действительно сидел перед столом в спокойной позе, но был мертв.

Инспектор прикоснулся к его руке.

– Еще теплый. Он умер минут пять назад, не более…

Эллис нагнулся к мертвецу, понюхал его губы.

– Это цианистый калий. Возможно, он принял его, когда я начал стучать. Конечно, это самоубийство.

– Я говорила, он понял, что за ним следят. Когда постучали в дверь, он решил, что все кончено… Теперь я могу уйти, я больше здесь не нужна.

И девушка повернулась к двери. Дэвис запротестовал:

– Да помилуйте, мисс! Теперь ваше присутствие необходимо больше, чем когда-либо. Еще не все разъяснено…

– Это очень легко и займет минут пять, не более, – возразила она. И, посмотрев на Эллиса, с лукавым блеском в глазах добавила: – Я учительница в школе для глухонемых детей…

– Но ведь это ровно ничего не объясняет!

– Нет, объясняет. Я учу читать по губам, то есть учу глухонемых замечать движения губ у здоровых людей и имитировать эти движения. Благодаря этому они учатся говорить сами и понимать речь других. В своем деле я считаюсь экспертом. Мои родители тоже были учителями глухонемых, и я унаследовала от них этот навык, довольно редкий, но, как видите, не связанный с чем-то сверхъестественным. Поэтому, где бы я ни была, мне стоит только понаблюдать за лицами, и я на расстоянии могу узнать, о чем люди говорят между собой.

– Неужели это правда? – с сомнением проговорил инспектор.

– Кажется, сегодня я достаточно это доказала. Вчера вечером я была в кафе Пончини. Против меня сидели двое – один из них был этот умерший, другой – доктор Линтот. Было уже поздно, и мне показалось, что они, должно быть, уже хорошо пообедали, особенно доктор Линтот, который и привлек мое внимание своим чрезмерно веселым видом. Я подумала, что, судя по всему, они врачи, потому что говорили о медицине, о препаратах и о том, насколько трудно их доставать. Вдруг доктор Линтот заинтриговал меня вопросом: «С этой старухой из Барнса мы почти покончили, ведь так?» Другой, доктор Энсон, не ответил. А Линтот продолжал: «По ней будут учиться во всех главных лондонских больницах. А ведь признайтесь, без меня бы вам не обойтись! Самому приятно вспомнить, как ловко я помог вам выйти из затруднения». Энсон потребовал, чтобы он больше не говорил такого. «Ну хорошо, не буду, – сказал доктор Линтот, – но все же вы не помешаете мне выпить за старушку Н. как за ценное учебное пособие!»

Последние его слова поразили меня. С самого начала разговора, когда он упомянул о старушке из Барнса, я почему-то подумала о миссис Незерби… Кроме того, передо мной лежал вечерний выпуск газеты, где была большая статья об этом деле. И тут я ясно увидела, как он сказал: «…старушку Н.»!

– А как далеко от вас они сидели? – спросил Эллис.

– Через два стола на другой стороне зала. Потом я видела, как Линтот спросил: «А что вы сделали с остальным?» Доктор Энсон, видимо, колебался, но сказал: «Остается голова…» Затем они наклонились друг к другу так, что я не могла видеть лиц, и принялись шептаться. И наконец оба встали, чтобы уйти. «Так, значит, завтра вечером в подходящем для этого месте?» – произнес Линтот. «Да, и по дороге домой вы ее захватите!» Они вышли из ресторана, я последовала за ними. Тут я с полной ясностью осознала, что старушка, о которой они говорили, действительно миссис Незерби из Дубовой виллы, о таинственном исчезновении которой говорит весь Лондон. Я была уверена, что права, поэтому решила позвонить вам.

– Вы сказали нам все, кроме своего имени, – заметил инспектор.

– Меня зовут Джудит Ли.

– Погодите немного, – проговорил Эллис, когда она собралась уйти, – вот предмет, которая вас заинтересует.

На столе лежала пачка исписанной бумаги, а поверх нее – обрывок листа, на котором было набросано несколько строк.

Эллис взял его в руки и громко прочел:

Рукопись эта до сих пор хранится в архивах Скотленд-Ярда и служит любопытным образцом исповеди преступника.

Из первых строк становится ясно, что траты доктора Энсона намного превышали его доходы и наступило время, когда он оказался на краю пропасти. В таком же точно положении находился его закадычный друг, доктор Линтот из Суррей-хоспитал. Они были вполне достойны друг друга. Однажды вечером, когда они обсуждали свои расстроенные дела, Линтот спросил, нет ли среди пациентов Энсона человека, за счет которого они могли бы поживиться… Вопрос был задан в шутку, но Энсон воспринял его более чем серьезно. Он сразу же остановился на старушке Незерби, даме очень состоятельной и жившей достаточно одиноко. Кроме того, родные ее тоже были богаты, так что, кроме самой Незерби, Энсон и Линтот никому не причинили бы особых неприятностей, если бы решили поправить свои дела за ее счет!

Да, именно так они рассуждали…

На обдумывание плана у них ушло два дня. Как признавался доктор Энсон, они отнеслись к факту убийства пожилой женщины совершенно хладнокровно, их беспокоил только вопрос, куда деть тело. Линтот заявил, что улаживание этого вопроса он берет на себя. Если удастся сделать так, что в дом миссис Незерби хотя бы около суток никто не будет заходить, можно расчленить труп и развезти части тела по лондонским больницам в качестве материалов для обучения начинающих медиков…

В пятницу 22 марта выяснилось, что горничная миссис Незерби заболела тифом. Доктор Энсон сообщил об этом в муниципалитет, и девушку в тот же день отправили в больницу из-за опасности эпидемии. Как утверждал в своей письменной исповеди Энсон, лишь после того, как девушка была помещена в больницу и он остался в доме наедине с миссис Незерби… о, будто бы лишь тогда ему пришло в голову, какой это отличный случай привести в исполнение все, что они с Линтотом задумали… По его словам, искушение пришло в такой форме, что противостоять он не имел силы. И спустя всего десять минут после того, как девушку увезли, ее хозяйка была мертва: Энсон убил старую женщину собственными руками.

После этого он завладел бумагами старушки и увидел, какую сумму может получить в банке, а также извлечь из сейфа. Спрятав тело убитой под кроватью, он захватил с собой бумаги и отправился по обычным визитам…

На другой день доктор Энсон вернулся и в присутствии кэбмена постучал в двери виллы. Не дождавшись ответа, он громко сказал, что, вероятно, миссис Незерби уехала.

Затем он отправил телеграмму Линтоту, и тот вечером пришел к нему. Узнав, какой суммой они могут располагать, приятель Энсона остался в высшей степени доволен – и тут же принялся за свою часть работы.

Линтот был актером-любителем и часто играл женские роли. Так что ему не составило труда перевоплотиться в некое подобие горничной. А поскольку он, кроме того, обладал навыком подделывать чужие подписи, то и подписал чеки за миссис Незерби.

Переодетого мужчину в нем не заподозрил никто – ни в лавках, ни в банках.

На следующий день они разрезали тело убитой на куски в ее же доме, и доктор Линтот развез их по знакомым медикам.

Во вторник вечером, когда миссис Пентон стучалась в дверь своей матери, доктор Энсон был в Дубовой вилле, где перед ним стояла двойная задача: во-первых, забрать с собой то последнее, что еще оставалось от трупа, а именно голову, во-вторых, уничтожить предательские пятна на ковре в спальне.

Доктор подробно описал чувства, его охватившие, когда он услышал стук в дверь… Энсон торопливо спрятал голову в захваченную с собой шляпную коробку и, погасив свет, поспешил вниз. Услышав, что шаги удаляются, и поняв, что посетители, очевидно, направились к черному ходу, он открыл дверь и выскользнул на улицу.

Насколько правдива была исповедь Энсона, так и осталось неизвестным. Линтот, его сообщник, ничего к ней не добавил. Пока его везли в тюрьму, ему удалось, несмотря на наручники, поднести руку к губам – и в тюрьму его доставили уже мертвым…

Среди вещей Линтота никаких бумаг не нашлось, но зато там обнаружили много женской одежды – включая платье, которое было опознано и лавочниками, и служащими банка как одеяние таинственной «Мэри Фриман».

– Фью, фью-у, фьюти-фью, – пищала флейта этажом выше.

– Сил моих больше нет! – яростно дернул я за сонетку. – И я не намерен долее это терпеть!

Меня зовут Джеймс Филлипс, и я снял комнаты в первом этаже, очарованный тем, сколь тихим и уединенным местом была Кейбл-стрит: основной поток уличного движения разбивался о Вестминстерское аббатство, словно о волнолом, и расходился на два рукава, северный и южный, оставляя наш дом покачиваться на сонных волнах тихой заводи.

Сами комнаты были обставлены весьма старомодно – единственной уступкой современности была мастерская, в которую можно было попасть из гостиной. Идеальное обиталище для человека искусства, скажете вы; но нет! Два дня назад я въехал, и уже два вечера сосед сверху мучил меня своими потугами научиться играть на флейте. Непростительное вторжение в частную жизнь – вот как я такое называю.

– Вы звонили? – просунул голову в дверь Хендри.

Джек Хендри, бывший пехотный сержант, а нынче помесь лакея, горничной и кухарки, был само совершенство: поддерживал мою одежду в идеальной чистоте, поджаривал мне мясо и между делом занимался ужасно не-художественной резьбой по дереву.

– Чьих рук дело эти адские звуки? – вопросил я.

– Вы про флейту, сэр?

– В точку, Хендри.

– А-а, он с Ярда, сэр.

– С какого еще ярда?!

– Так, это, Скотленд-Ярда, – произнес он с той многозначительностью в голосе, которую многие считают приличествующей разговорам о полиции. – Пис его зовут, инспектор Аддингтон Пис. О нем еще в газетах пишут.

– Не читал.

– А вот когда вы жили в Париже и когда в Риме, я газеты выписывал, – доверительно сказал Хендри. – И там что ни номер, так все о нем да о нем. Прыткий он парень, сэр, очень прыткий!

– Кем бы он ни был, он должен прекратить издавать эти звуки, – ответил я. – Более того, Хендри, сейчас я пойду и скажу это ему.

На лице старого служаки написалась искренняя тревога; кажется, он вообразил, что я намереваюсь совершить нападение на сотрудника полиции и на пару месяцев отправиться в ближайший участок, поставив крест на своей репутации.

Я же ринулся вверх по лестнице с той скоростью, с которой идет на подвиг благородный муж, когда кровь кипит в его венах. Инспектор Аддингтон Пис мог быть самым всемогущим детективом из всех живых и вымышленных романистами, но играть на флейте по вечерам он не будет, пока Джеймс Филлипс остается его соседом снизу.

Я постучал в дверь. Звуки прекратились.

– Входите! – сообщил приятный голос.

Инспектор Аддингтон Пис сидел перед камином, озарявшим серый декабрь светом гостеприимства. Он был невысокого роста, гладко выбрит, румяный и кругленький, как куропатка по осени. Что до возраста, то ему было от тридцати до сорока – точнее по виду не скажешь.

Он не стал вставать, но приветливо глянул на меня своими ярко-голубыми глазами поверх очков в золотой оправе. И как утюг заглаживает складки на ткани, так этот взгляд сгладил мое напряжение.

Нельзя ругать человека, который принимает вас как дорогого гостя, – даже если он плохой музыкант. Потому я стоял в дверях, молчал и переминался с ноги на ногу.

– Ваше негодование совершенно обосновано, мистер Филипс. – Пис грустно улыбнулся флейте, которую все еще сжимала его пухлая рука. – Мои труды не спешат увенчаться успехом.

– Но откуда… – начал я.

– Тц-тц, сэр! – прервал тот. – Сперва вы обрывали шнур звонка, потом хлопнули дверью и пронеслись вверх по лестнице. Кем вы еще можете быть и что еще могло вас сюда привести?

Я рассмеялся в ответ: мне нравилось его чувство юмора. Он предложил мне отличную сигару, я ее раскурил, уселся в кресло – и вскоре забыл все свои печали за приятной беседой. Час пролетел незаметно, и, собираясь уже уходить, я спросил, не согласится ли тот отужинать со мной, когда я вернусь из Клаудшема в Норфолке, где собирался провести Рождество. Пис ответил, что это было бы замечательно, а затем, наклонившись прикурить от уголька, спросил:

– Собираетесь остановиться у барона Стина?

– Да.

– А почему?

– Почему? – эхом ответил я.

– У вас есть родственники? Друзья?

– Мой единственный родственник – дядюшка, старый сморчок, что живет близ Карлайла и до сих пор ругает меня последними словами за то, что я отказался зарыть в землю данный мне талант и заняться цифирью в прокуренной конторе. Что же до друзей – я довольно богат, инспектор, потому в друзьях недостатка не испытываю. А вы имеете нечто против барона Стина?

– О нет, ничего, – ответил тот в свою флейту, отчего его слова прозвучали странно и загадочно.

– Я знаю, он довольно дерзко сыграл на бирже, и те, кого он обыграл, теперь на него злы… но сложно найти второго такого понимающего друга. Потому – да, завтра я еду в Клаудшем.

Мы тепло пожали друг другу руки и расстались – он провожал меня улыбкой, пока я спускался к себе.

– Не забудьте об ужине! – крикнул я. – Увидимся после Нового года.

– Если не раньше, – со странным смешком ответил тот. – Если не раньше.

Вечером двадцать четвертого декабря я сошел с поезда на крохотной станции Клаудшем. Только что выпал снег, и с болот дул пронизывающий холодный ветер. Вдалеке четырежды ударили часы; мы как раз проехали под украшенной гербом аркой ворот и взбирались на горку по парковой дорожке, мимо одиноких оборванцев-дубов и согбенных бурей елей, черными пятнами уродовавших девственную белизну лужаек.

На вершине холма дорога резко вильнула. Подо мною лежало поместье Клаудшем, а за ним до самого туманного горизонта простиралась хмурая равнина, сливаясь вдалеке с серым сумраком Северного моря.

Сам дом располагался в широкой долине, по форме напоминающей гигантскую пригоршню, – только со стороны моря в эту чашу, подобно зубам, впились темные утесы. Сам дом фасадом выходил на лужайку и полукруг мрачного леса, где смешались дубы и ели. От полумесяца главного здания отходили два флигеля, к одному из которых была пристроена церковь. Позади здания до самых утесов тянулась неровная еловая аллея, к ней с обеих сторон примыкала аллея тисовая и обсаженные лаврами клумбы.

С высоты холма дюжина человек и мальчик-почтальон верхом на пони, взбиравшиеся мне навстречу, казались черными пигмеями, затерянными в бесконечной белизне.

Наш холостой хозяин был в отлучке, когда меня проводили в большой зал, куда спустились к чаю все собравшиеся гости. По природе своей я стесняюсь незнакомцев, особенно когда их много, потому я был очень рад увидеть Джека Таннана, седеющего циника из Академии художеств, устроившегося в уголке подальше от сквозняков и женской болтовни.

– Филипс! Срочная нужда в деньгах настигла?

– О чем вы?

– Ой, вот только этого не надо! Я здесь, чтобы написать портрет старины Стина, и взамен хочу пятнадцать сотен. Лорд Томми Ретфорд – вон он, знаешь его, да? – хочет избавиться от старой мебели. Ну, эти его комнаты на Пикадилли. Меблированы дельцом с Бонд-стрит, и Томми получит двадцать пять процентов с каждой сделки по продаже, которую сумеет заключить. Дама, которая с ним беседует, – миссис Тальбот Слингсли. Милашка, в Нью-Йорке попала в беду и на уста всей Америке, а здесь в Лондоне в один ход завоевала свет и сердце Слингсли. Странное дело, скандалы никогда не пересекают Атлантику – соленая вода легко отстирывает любое грязное белье. У огня – старый лорд Блейн. Очень уважаемый, втихую дает деньги в рост. Ну, знаешь: «Анонимное лицо даст вам деньги под расписку». На софе – это красотка миссис Билли Блейд. Изображает, что безнадежно влюблена в Стина, но наш веселый кобель для нее слишком умен. Тот долговязый – ее муженек. Полюбуйся, как он ползает по зале. Небось думает, как бы половчее стянуть серебряную пепельницу или вроде того. Ну красота же, а, Филипс?

– И это – высший свет?! – воскликнул я.

– О! – Таннан усмехнулся, с горьковатым весельем глядя на собравшихся. – Ты не прав. Это сливки общества – возлюбленная журналистами и критиками блистательная толпа нищебродов, благослови их Бог. Отличная компания, чудесные друзья – главное, успеть подальше спрятать все ценное, прежде чем с ними подружиться.

Я допил чай, он затянулся с видом глубокого удовлетворения.

– Небось хочешь посмотреть дом? – предложил он. – Пойдем, буду тебе экскурсоводом. Хочу прогуляться немного перед ужином.

Тонкий английский юмор – не менее значимая категория культуры, чем классический английский детектив. А когда обе они оказываются совмещены в рамках одного текста, его принадлежность к детективному жанру отнюдь не страдает. Наоборот!

Не нужно представлять таких классиков, как Джером К. Джером и Роберт Луис Стивенсон. Оба они в своем творчестве к детективу обращались неоднократно: когда всерьез, а когда с иронией. В данном случае перед нами именно иронический вариант.

Если отвлечься от мелких подробностей, выдающих Викторианскую эпоху, может создасться полное впечатление, что Джером К. Джером подшучивает не над современным ему театром, а над нынешними детективными телесериалами. Во всяком случае, теми из них, которые помечены «для семейного просмотра», – что, похоже, соответствует требованиям викторианской сцены. Приходится признать: культурная преемственность существует и там, где ее, кажется, лучше бы избежать. А впрочем… джеромовские представления о том, что мы совсем недавно назвали бы «пороками массовой культуры», отмечены такой идилличностью, что, может быть, и не стоит так уж сожалеть о все еще сохраняющейся связи эпох. Увы, есть вещи, которые связывают их гораздо более неприятным образом.

Примерно то же можно сказать и о рассказе Стивенсона. Даже при беглом взгляде на него становится понятно, почему со вторым циклом произведений о принце Флоризеле мы не познакомились тогда же, когда с первым. Вместе с тем идеологические ограничения отошли в прошлое – но… актуальность и стивенсоновского сюжета, и стивенсоновской иронии тоже более чем очевидна.

Фермерская идиллия Флетчера (которая, как видим, отнюдь не противоречит детективным поворотам сюжета) – культурное пространство особого порядка. Йоркшир, коренная английская глубинка, «соль земли», во все эпохи служила для британских, точнее, именно английских писателей одной из двух точек опоры. Вторая точка, безусловно, приходилась на столичный мегаполис, очень разный во времена раннего Конан Дойла и поздней Агаты Кристи, но сохраняющий преемственность. Вот и Йоркшир ее сохраняет тоже, во все времена и во всех мирах, включая такие разные измерения, как фермерские детективы мистера Поскитта, ветеринарную утопию Джеймса Хэрриота – и… Шир, где обитают хоббиты Толкина.

Особые приметы: неотступно следует за Героем по всему свету. Неловко признаться, но Герой без него, похоже, даже нос вытереть не сумеет.

Привязан к Герою с детства, хотя в этом самом детстве Герой использовал его как что-то среднее между боксерской грушей и футбольным мячом. Уже став взрослым, Комический Персонаж чрезвычайно гордится этим обстоятельством и сохраняет к Герою пылкую любовь.

Он обычно птица невысокого полета, этот Комический Персонаж: деревенский кузнец, мелкий торговец или кто-то в этом роде. Может ли он быть аристократом или хотя бы богачом? Увольте: только не на Сцене. Тут выбор невелик: у вас есть или деньги и титул, или чувство юмора. Другой вопрос, можно ли называть чувством юмора то, что нещадно демонстрируют со Сцены всяческие Комические Персонажи, но лордам и в таком отказано. В этом смысле на Сцене хуже лорда только полисмен.

Главная цель жизни Комического Персонажа сводится к тому, чтобы влюбляться в служанок и получать от них пощечины. Последнее обстоятельство его не только не обескураживает, но, по-видимому, пробуждает в нем еще большую влюбленность.

Комический Персонаж острит (или так ему кажется) при любых обстоятельствах, даже самых грустных. Особенно хорошо ему это удается на похоронах, или когда в усадьбу являются судебные приставы и описывают все имущество Героя, или когда Герой по ложному обвинению ждет повешения.

Подозреваем, что в реальной жизни подобного типа прикончили бы, что называется, еще до завершения первого акта. Но на Сцене с ним приходится мириться.

Комический Персонаж всегда стоит на стороне добра и против злодейства. Разрушить планы Злодея – еще одна цель его жизни: пусть и не главная, зато тут ему куда более везет. Главный Злодей и злодеи рангом пониже совершают свои злодейства буквально у него под носом, так что в последнем акте Комический Персонаж всех их разоблачит.

Любопытно, что он ведь тоже находится буквально у них под носом, тем не менее никто из злодеев, занимающихся своим злодейским промыслом, не видит его в упор. Остается только удивляться этому феномену, который мы решимся назвать Сценической Слепотой. Мы всегда думали, что в жизни подобная слепота – намеренный прием, используемый некоторыми юными леди для того, чтобы не замечать тех, кого они не желают замечать. Но оказывается, такие леди обладают прямо-таки орлиным взором по сравнению со своими сестрами по Сцене (и братьями тоже).

Эти несчастные мастера Сценической Слепоты входят в комнаты, где им приходится буквально протискиваться среди множества людей, причем именно тех, которых видеть не просто желательно, а прямо-таки необходимо: через некоторое время они попадают в ужасную беду исключительно потому, что кое-кого в тот момент не увидели. Однако упорно не замечают вообще никого – даже когда он стоит между ними, разговаривающими друг с другом.

С нетерпением жду пьесы, в которой какой-нибудь режиссер, сторонник новых веяний, заставит персонажей носить конские шоры. Право, это будет хоть какое-то объяснение.

Кроме феномена Сценической Слепоты существует еще и Сценическая Глухота. Клянемся: она достойна отдельного рассмотрения. Другие персонажи, стоя непосредственно за спиной наших персонажей, болтают столь громко, что нашим приходится повышать голос до крика – но нет, наши, оказывается, все это время слышат только друг друга и даже не подозревают, что на Сцене есть еще кто-нибудь, кроме них. Когда они после получасовых воплей уже окончательно охрипнут, кто-то на заднем плане будет со страшным грохотом убит, причем в падении он увлечет за собой всю мебель, которая, понятно, тоже будет падать отнюдь не тихо; вот только тогда один или двое из наших неуверенно произнесут, что, кажется, «слышен какой-то шум».

Вернемся к Комическому Персонажу. Всегдашним украшением Сцены становится его перепалка с женой (если он женат) или с возлюбленной (если он не женат). Они ссорятся с утра до вечера. «Вот какая тяжелая у них жизнь!» – возможно, подумаете вы; но им, по-видимому, она вполне нравится.

Чем живет Комический Персонаж, каким образом он зарабатывает на жизнь: свою, своей жены (впрочем, по ее виду можно смело заключить, что жизнь в ней едва теплится), а также остальной семьи – это овеяно глубочайшей тайной, которую мы раскрыть не беремся. Уже упоминалось, что богатство ему присуще в столь же малой степени, что и аристократизм; но, по-видимому, он и не стремится хоть что-нибудь заработать. Иногда Комический Персонаж держит лавку, однако, судя по его манере вести бизнес, осознанно торгует себе в убыток.

Начнем с того, что он по щедроте душевной просто-напросто не требует ни от кого из своих гостей (а как их иначе назвать?), чтобы те платили за покупки. Отчасти это понятно: все гости-покупатели находятся в крайне стесненных обстоятельствах, и у него не хватает духу требовать с них деньги, пока их финансовое положение не улучшится – а оно, конечно, не улучшается, да и с чего бы? Так что хозяин лавки наполняет им корзинки вдвое большим количеством провизии, чем они намеревались купить, сердито отпихивает протягиваемые ему деньги и утирает скупую мужскую слезу.

Спрашивается: ну почему ни один Комический Персонаж не удосужится открыть продуктовую лавку по соседству с домом, где живем мы?

Когда выясняется, что торговля не приносит большого дохода (так иногда бывает при подобном ведении дела), семейный бизнес пытается поддержать жена Комического Персонажа. Она поселяет в доме квартирантов. Плохая идея: в результате хозяева и жильцы тут же меняются ролями. Главный Герой и Главная Героиня, кажется, давно уже ждали чего-то в этом роде – они тут же являются и завладевают всем домом, прочно сев на шею семье Комического Персонажа.

Безусловно, Комический Персонаж и слышать не хочет о том, чтобы брать плату (хотя бы только за стол и кров) с того человека, который в счастливые детские годы лупил его смертным боем. Кроме того, разве Героиня (ныне сделавшаяся женой Героя) не была в свое время самой прекрасной и задорной девушкой их общей родной деревушки, что в тихом графстве Линкольншир? (С содроганием думаем о том, каково же было жить в той деревушке, если этот образец уныния считался там эталоном веселья!) А раз так – то простой человек, у которого в груди бьется благородное сердце, не может даже намекнуть этим своим друзьям, что за квартиру вообще-то положено платить, да и стирка тоже обычно не бесплатна.

Жена Комического Персонажа с этим не согласна. Но он гневно осуждает ее черствость – так что в результате мистер и миссис Герой продолжают жить на дармовщинку до последнего акта. Ровно на тех же условиях (то есть вообще ни на каких) семья Герой получает уголь, мыло и свечи, а также масло для волос геройского ребенка.

В некоторых случаях Герой пытается вяло и смутно, но зато неоднократно возражать против такого порядка вещей. Суть его возражений примерно такова: он не хочет даже слышать о том, чтобы сидеть на шее у этих достойных людей и быть им в тягость, лучше он уйдет прочь и сядет где-нибудь на обочине. Что он будет там делать? Единственное, что умеет без посторонней помощи: голодать. Комический Персонаж выдерживает по этому поводу с Героем настоящую баталию (словесную) – и в итоге одерживает решительную победу. В результате его благородный друг так и не пересаживается с шеи на обочину.

После того как вечером мы наблюдаем примеры столь возвышенного бескорыстия на театральной Сцене, поутру бывает вдвойне обидно оказываться свидетелями или даже участниками совсем других сцен. Например, тех, которые устраивает нам квартирная хозяйка, беспардонным образом вламывающаяся к нам из-за такого пустяка, как просроченная (подумаешь, всего-то на жалкие три, ну пусть четыре недели!) оплата за жилье, – и требующая, чтобы мы или внесли деньги немедленно, или столь же немедленно, как она говорит, «выметались прочь». А затем, высказав все, что намеревалась, но отнюдь не умолкая после этого, она выходит от нас и торжественно спускается по лестнице, причем ее голос, злонамеренно повышающийся, становится по мере удаления не тише, но громче… Да… Так вот, подобное несовпадение Сценической и обыденной реальности навевает печальные мысли.

Впрочем, свое бескорыстие Комический Персонаж щедро делит со множеством других персонажей. На Сцене бескорыстие – норма, а не исключение. Там с утра до вечера только и делают, что раздают нуждающимся кошельки: на Сцене это некий аналог чаевых, меньше кошелька дать никак нельзя. Как только вы услышите, что кто-то попал в беду, первым делом вытаскивайте из кармана кошелек, суйте его в руку несчастного, а потом (или одновременно) эту же руку крепко пожмите. После чего можете утирать скупую слезу и уходить: пешком, потому что себе вы не оставили даже денег на проезд. Так что бодрым шагом отправляйтесь домой и берите новый кошелек.

Люди среднего класса и прочие обыватели, не имеющие такого большого запаса кошельков, на Сцене имеют право проявлять щедрость и более умеренно, раздавая направо и налево бумажные фунты целыми фунтами, а слугам протягивая в качестве чаевых не менее пяти фунтов (в данном случае это не вес, но банкнота).

Есть на Сцене и скупцы, которые доходят до такой низости, что могут ограничиться всего лишь совереном[33]. Но, как правило, до этого опускаются только Главные Злодеи; впрочем, лордам это тоже разрешено. А вообще-то респектабельные обитатели Сцены никогда не рискуют дать меньше кошелька.

Но хватит о кошелькодающих. Кошелькополучающий тоже хорош: он, конечно, исступленно благодарит (хотя и никогда не интересуется, что там внутри кошелька), зато выражает твердую уверенность, что благодетеля непременно вознаградит Небо. Уж и не знаем, получится ли это у последнего: на Сцене от Неба требуют слишком многого. Небо должно устроить судьбу каждого, оказавшегося в бедственном положении, так что ему, честно говоря, даже и нет необходимости самому прилагать какие-либо усилия. Оно же (по крайней мере, на Сцене) обязано заботиться о погашении всех денежных сумм, подаренных или ссуженных положительным персонажам. Да еще от него, как правило, требуют, чтобы оно вознаградило дарителя «тысячекратно», что, по здравом размышлении, выглядит бессовестно высокими процентами.

От Неба требуют также и наблюдения за тем, чтобы сбылись все проклятия, обрушенные на Злодея. А вместо отдыха оно должно заниматься исполнением аналогичных проклятий местного масштаба, которые арендаторы обрушивают на землевладельца. Оно вообще обязано отомстить за всех положительных персонажей и одновременно всем же им помочь. По крайней мере, оные персонажи в этом уверены.

Когда обремененный семьей Главный Герой за чужую провинность отправляется в тюрьму, то, разумеется, именно Небо должно заботиться о его жене и ребенке до тех пор, пока Герой не выйдет на свободу. Интересно, что будет, если оно прекратит эту заботу, скажем, на сутки раньше? Право, не знаем: до сих пор оно ни разу не рискнуло.

А еще Небо (во всяком случае, на Сцене) всегда за Героя и Героиню. Но зато оно против полиции.

В последнее время начали появляться пьесы, где Комический Персонаж не входит в число совсем уж положительных героев – но зритель все равно не может таить на него зла. Ну да, этот тип предает Героя, грабит Героиню и помогает (правда, в качестве невольного сообщника) прикончить Доброго Старого Джентльмена; ну так что же?! Зато он проделывает все это так беззаботно, с таким очаровательным добродушием, что мы не чувствуем себя вправе сердиться на него. Вот так они, Комические Персонажи, и выходят сухими из воды.

Впрочем, их спасает не только это: в последнем акте Комический Персонаж имеет право заявить, что во всем виноват его соучастник. А так как это Злодей во всех смыслах, то такой исход воспринимается более чем положительно.

Комический Персонаж никогда не бывает сколько-нибудь приличным спортсменом. Если утром он выходит из дома с ружьем, то к вечеру возвращается домой с подстреленной охотничьей собакой. Если отправляется со своей возлюбленной на лодочную прогулку, то эту возлюбленную ожидает подмоченная репутация (да нет же, в буквальном смысле – а вы что подумали?!). Если же эта прогулка будет пешей, то тяжкие душевные переживания (и легкие телесные повреждения) ожидают его самого.

А если Комический Персонаж отправится со своей возлюбленной к ее матери, то практически невозможно удержать его от того, чтобы он не опрокинул на себя чай и не поперхнулся булочкой.

Комический Персонаж никогда не бывает счастлив в семейной жизни. Вообще-то нам кажется, что он сам прилагает для этого массу усилий: ну разве так себя ведут? Как, по-вашему, можно быть счастливым в семейной жизни, одаривая свою жену прозвищами вроде «Ах ты мой старый будильник!» или говоря ей: «Эй, старуха, да ты у меня горяча, как газовая колонка!» Да и другие сравнения не лучше, даже если Комический Персонаж считает их ласковыми именами: «Ах ты моя кошечка, драная, облезлая…», «Терочка ты моя ржавенькая для орешков мускатненьких…» или, того лучше, «Славная моя обезьяшка-орангуташка…» – ну и далее по списку.

Полагаем, что вы сами имели шанс убедиться: если регулярно говорить такое своей законной супруге, то вас ожидает очень насыщенная, но не слишком приятная семейная жизнь. А если сказать это, даже всего один раз, своей возлюбленной – то ее (семейной жизни) может и вообще не быть…

Но несмотря ни на что, Комический Персонаж со всеми его недостатками – наш всеобщий любимец. Потому что его-то, в отличие от Главного Героя, не требуется без конца вытаскивать из всяческих затруднительных положений. И длинных, нудных, морализаторских речей он тоже не произносит: это опять-таки прерогатива Главного Героя.

Спасибо и на том.

Да будет Сцена ему пухом.

Особые приметы: очень стар, очень высокого роста, очень худощав. Абсолютно сед. Носит исключительно костюмы, вышедшие из моды еще в прошлом поколении, – тем не менее меняет их семь раз в неделю.

Каждый, кто имел удовольствие быть знакомым с мистером Поскиттом, знает: этот почтенный йоркширец не только радушный хозяин, но и отличный товарищ. А тем из нас, кто бывал на полднике у Поскиттов (куда более приятная трапеза, чем поздний ужин), знают, что следует за нежными цыплятами и домашней ветчиной, приготовленными миссис Поскитт. Огонь в гостиной бодро пылает, пол чисто подметен, шторы задернуты, под лампой с плотным абажуром появляются графин, и сигары, и старомодная, вычурная свинцовая табакерка, а мистер Поскитт велит гостям взбодриться, угощаться напитками и чувствовать себя как дома. И когда гости, расположившись поудобнее, берут в руки бокалы, сигары и трубки, мистер Поскитт начинает свои истории. Мало кто знаком с Йоркширом и его жителями – с их радостями и печалями, с их забавными нравами – лучше него; и мало будет тех, кому не по нраву его рассказы о больших и малых житейских трудностях, которые мистер Поскитт со всей проницательностью и чутьем наблюдал все семьдесят лет в трудах и отдыхе, радости и горе. Некоторые из его сказок на ночь (слушатели назвали их так, потому что мистер Поскитт настаивает: эти истории – не что иное, как подготовка ко сну, и никогда не заканчиваются позже десяти вечера) бывают смешными, а некоторые – печальными. Верю и надеюсь, что пересказ некоторых из них может доставить немного удовольствия тем, кто сможет представить уютное тепло очага мистера Поскитта.

Тем холодным и мрачным февральским утром все вокруг выглядело промозглым и до крайности неприятным. Там, на невысоком пригорке, который на фоне лугов и кукурузных полей, казалось, почти достигал масштабов горы, стоял хутор – беспорядочная мешанина грубых серых стен и красных крыш; дом, сараи, конюшни, амбар, коровники, разбросанные там и сям без всякого видимого порядка. Два-три высоких вяза, голые и почерневшие от зимней сырости, высоко вздымались над трубами и фронтонами, как часовые, застигнутые спящими на посту; над их верхушками на фоне безрадостного серого неба лениво хлопали крыльями полдесятка грачей, их редкие жалобные крики только добавляли этому месту еще больше тоски. И все же опытный глаз, понимающий в земледелии, мог с уверенностью заявить: на ферме «Высокие Вязы» все обещало быть в полном порядке. Дом, хоть и очень старый, ремонта не требовал, да и остальные здания тоже; и земля была отличная. Но требовался всего один взгляд, чтобы понять: дом некоторое время стоял пустым, казалось, в окнах уже давненько не теплился ни свет лампы, ни огни камина, а в большой, вымощенной камнем кухне шаги звучали бы глухо, как в склепе. Чувство мертвенной пустоты лежало и на остальных подсобных помещениях – конюшни, амбар, коровники стояли безжизненные и пустые, пребывая словно в некоем призрачном молчании. И под кудрявыми туманами, покрывавшими добрые акры полей, вместо урожая колосились сорняки.

Этим февральским утром двое молодых людей, похожих настолько, что никто бы не усомнился, что они братья-близнецы, стояли на каменном крыльце, глядя друг на друга со взаимным сомнением. Оба высокие, хорошо сложенные, крепкие ребята лет двадцати шести, светловолосые, голубоглазые, румяные, с квадратными челюстями, свидетельствующими о решительности, и непоколебимым видом, вовсю заявлявшим, что обладатели его обещают стать весьма успешными людьми.

Схожие лицом, они и одеты были похоже. Оба в охотничьих куртках с несколько вызывающим узором, на каждом надет модный жилет с позолоченными пуговицами, на обоих – нарядные галифе из саржи, дополненные нежно-палевыми гетрами из Ньюмаркета. Шляпы-котелки, украшенные перьями куропатки, оба брата носили слегка сдвинутыми на левую бровь. И в эту минуту оба жевали по соломинке.

– Чудное место, Симпсон, – сказал один из парней после минутного молчания. – Взаправду чудное место!

– Точно, Айзек, – согласился второй. – Точно, братишка. Самое чудное место, которое я видел своими глазами. Более верного слова не подобрать.

Айзек Гривз деловито прикусил соломинку, приподнял свой залихватский котелок и почесал в затылке.

– И чего здесь не так? – сказал он. – В чем тут дело? Хороший дом, и остальное ничего, хоть и старое; хорошая земля.

– Ага, заброшенная, к несчастью, – ответил его брат. – Отличные грядки с чертополохом.

– Все можно поправить, – сказал Айзек. – Толика терпения и труда, главное – это хорошая земля. И – почему они не сдадут ее внаем?

Симпсон Гривз покачал головой. Он тоже прикусил соломинку – еще более рьяно.

– Что-то мешает, видимо, – сказал он. – Эти двое, последние жильцы, не стали оставаться – быстренько смылись, оба. С чего – понятия не имею.

Айзек выплюнул соломинку и вытащил из жилетного кармана сигару. Он зажег ее и, прежде чем заговорить, неспешно затянулся дважды или трижды.

– Ну, – сказал он в конце концов, – нет сомнений, Симпсон, если нам не дурят головы и эту ферму действительно собираются сдавать, такую сделку ни один человек в здравом уме не пропустит. У меня трудные времена, да и у тебя не лучше. Эта земля, этот дом, вся ферма куда получше того, что у нас есть, а платим мы в два раза больше. И конечно, срок истекает на Благовещение. Слышь – у нас есть предписания стряпчего; давай съездим в Сикастер к нему и послушаем, чего он нам скажет.

– Тогда вперед, – согласился Симпсон. – Это всего лишь еще пять миль или около того.

Привязанные за уздечки к калитке, у садовых ворот стояли две крепкие лошадки, на которых братья вскоре отправились в ближайший городок. Не задерживаясь дольше, чем было нужно, чтобы отвести лошадей в стойло и выпить по кружке пива в «Золотом льве», они явились в контору стряпчего, который вел дела по ферме «Высокие Вязы», и в положенный срок предстали перед ним.

– Говори лучше ты, Айзек, – прошептал Симпсон, более скромный, чем его брат-близнец. – Выясни все, что можно.

Айзек был ничуть не против – он знал, что ему нужно, и без колебаний устремился прямо к делу.

– Доброго утра, сэр, – сказал Айзек. – Наше имя – Гривз, Айзек и Симпсон Гривз, братья. Мы как раз оставляем ферму у тракта Вудбэрроу, вон там, и подыскиваем другую. На Корнчестерском рынке поговаривают, что вы очень дешево сдаете одну ферму, «Высокие Вязы», так мы подумали, что стоит взглянуть на нее и поговорить о ней с вами.

Стряпчий пристально посмотрел на обоих братьев, сначала на одного, потом на второго, и прочистил горло, весьма уклончиво покашливая.

– Да, – сказал он. – Да. Вы уже побывали на месте, мистер Гривз?

– Осмотрели каждый дюйм этим утром, – ответил Айзек.

– И? – отозвался стряпчий.

– Земля хороша, только неухоженная, – сказал Айзек.

– Очень неухоженная, – добавил Симпсон.

– И конечно, именно поэтому вы так мало просите за нее? – предположил Айзек, проницательно глядя на законника.

Тот проконсультировался со своими тщательно отполированными ногтями, но вдруг посмотрел на Айзека с искренней улыбкой.

– Суть в том, что я не могу сдать ее, – сказал он. – Ферма пустует уже четыре года. Двое пробовали: один остановился на месяц, второй – на две недели. Оба сказали, что лучше заплатят за пару лет аренды, чем пробудут там еще хотя бы один день. И – вот вы здесь!

Братья переглянулись и покачали головами.

– Чегой-то странно это все, Айзек, – сказал Симпсон.

– Еще как странно, Симпсон, – отозвался Айзек, выделяя каждое слово, и повернулся к стряпчему. – И, скажите на милость, в чем же дело, сэр? – спросил он.

Стряпчий усмехнулся – не слишком-то бодро – и развел руками.

– Сказали, что там водятся… призраки, – ответил он.

– Призраки? – повторил Айзек. – В смысле, привидения, э? Ну, не думаю, что парочка привидений на что-нибудь всерьез повлияют для нас, да, Симпсон, братишка?

– Не-а, думаю, нет, – флегматично ответил Симпсон.

Стряпчий перевел взгляд с одного на другого и улыбнулся.

– Ну хорошо, я расскажу вам, что случилось, – сказал он. – Эти оба – ни один из них – казались не более напуганными призраками, чем вы, но могу сказать с уверенностью: я видел, что они пережили такой сильный ужас, что едва не лишились рассудка. Вот и все.

Две пары голубых глаз вперились в законника, становясь все шире и шире, оба рта мало-помалу открывались.

– Я просто расскажу вам об этом, – сказал стряпчий, который явно был не прочь сыграть роль рассказчика, – и потом, когда вы все услышите, сможете решить, будете браться за дело или нет. Итак, четыре года назад «Высокие Вязы» арендовал старик по имени Джозайя Мейдмент, который жил там почти тридцать лет. Странноватый старый чудак, ни разу не был женат и жил почти всегда один. Ни домработницы, ни даже служанки у него не было – всю работу по хозяйству вела его соседка.

– У нее и возьмем ключи от дома, – сказал Айзек.

– Именно так. Впрочем, – продолжил стряпчий, – чуть больше чем четыре года назад старый Мейдмент внезапно исчез. Утром вышел из дому, надел воскресный костюм, будто собрался на рынок – и больше его никто не видел. И даже не слышал о нем! Причин тоже никто не смог понять. Были у него и деньги в банке, и ценные бумаги – человеком он был обеспеченным. Мы вешали объявления, делали все, что могли, но напрасно. Какое-то время мы хранили его вещи, но потом имущество распродали, и вскоре ферму сдали новому жильцу. Это случилось три года спустя, и тогда же начались неприятности.

– С привидениями? – спросил Симпсон.

– Ну, с чем-то странным, – улыбаясь, ответил стряпчий. – Не успел новый жилец перевезти на ферму свой скарб, как понял, что что-то не так. В первую же ночь пропала его овчарка – собака, которая была у него уже много лет. Сначала думали, что она вернулась в старый дом, но нет – просто исчезла. А потом лошади по ночам начали издавать в конюшне такие звуки, что спать стало совсем невозможно. А когда к ним кто-нибудь приходил проверить, что происходит, то они дрожали от страха. И коровы тоже. А овцы – все – забивались в угол загона, на каком бы поле их ни пасли. Короче, вся ферма была объята паникой. Но что ее вызвало? Никто ничего не видел. Фермер и его люди дежурили по ночам – никакого толку. Как только они поворачивались спиной, все начиналось по новой. В конце месяца люди уехали – и были рады этому.

Близнецов полностью захватил рассказ. Их взгляды молили о продолжении.

– Через некоторое время появился второй, – продолжал стряпчий. – И то же самое случилось и с ним. Его овчарка исчезла, а лошади, овцы и другая скотина были донельзя перепуганы. И даже хуже! Это был молодой, но уже женатый парень с женой и ребенком, живым и веселым мальчиком лет пяти. В один прекрасный день его мать была занята делами и отпустила его в сад поиграть под яблонями. И так как он долго не возвращался, пошла искать его – и нашла, но в каком состоянии? Безумным! Совершенно безумным! Бедный мальчик утратил рассудок – от страха. И жилец, конечно, съехал. Вот, джентльмены, и вся история «Высоких Вязов». Странная, но правдивая.

Айзек Гривз глубоко вздохнул, пристально взглянул на брата и покачал головой.

– Ну и историю вы мне поведали – никогда такого не слыхал! – сказал он. – И как же вы объясните все это, сэр?

Стряпчий развел руками.

– Объясню?! – воскликнул он. – Мой дорогой сэр, попросите лучше объяснить любые тайны мироздания, которые поставили в тупик не один человеческий ум! Никто вам не объяснит этого! Все, что я знаю, – это то, что случилось с этими людьми. Говорю: они были перепуганы – перепуганы самым ужасным образом.

– Думаю, все местные знают эту историю? – спросил Айзек.

– Будьте уверены, иначе ферму уже давно бы арендовали при такой-то низкой плате, – ответил стряпчий. – Никто из местных не станет иметь с ней дела – только не они!

Айзек посмотрел на Симпсона. Целую долгую минуту они молча не сводили с друг друга взглядов, затем Айзек обратился к стряпчему:

– Вы просите десять шиллингов за акр?

– Буду счастлив, если арендатор согласится на это, – устало отозвался законник.

– Снизьте до восьми, и мы согласны, – сказал Айзек. – И начнем с того, что все выясним. Призраки, сэр, не слишком беспокоят нас с Симпсоном – мы рискнем. Но… – Тут Айзек углубился в подробности условий аренды, чтобы стряпчий понял: он имеет дело с практичным человеком.

Конечно, дорогой читатель, совершенно немыслимо предположить, что вам не знакомо предшествующее издание, повествующее о приключениях принца Флоризеля: ведь эта книга по своей популярности не уступает «Тысяче и одной ночи»! Если же это немыслимое все-таки свершилось – что ж, это большая потеря для вас, ну и для меня тоже; впрочем, я как автор при всех обстоятельствах потерял меньше, чем мои издатели, доля которых в каждом проданном экземпляре составляет… Лучше на этом прервемся.

Правда, если вы являетесь обитателем Лондона, этого Багдада-на-Темзе, то в любом случае у вас есть шанс быть знакомым с принцем Флоризелем. Предположим же (это допустимо, хотя и маловероятно) что вам не выпало счастья встретиться с ним в ту пору, когда титул принц звучал во всей силе своей. В таком случае, достопочтенный несчастливец, получите подсказку. Теофил Гудолл, владелец «Богемского сигарного дивана»[42] на Руперт-стрит, что в Сохо, – это и есть он, Флоризель Богемский, некогда один из богатейших и влиятельнейших людей Европы, а ныне изгнанник, свергнутый с трона вихрем революции и вынужденный прозябать, торгуя табаком в столице столь высоко ценимой им Великобритании. Хотя, конечно, «прозябать» – это не про принца Флоризеля, даже будь он трижды табачник Теофил Гудолл. О нет.

От действий и решений Флоризеля Богемского по-прежнему зависит судьба множества как будто ничем не связанных друг с другом людей, которым довелось, к их счастью или несчастью, пронестись вокруг этого светила по орбите, хотя бы мимолетно. И сейчас вы в этом убедитесь.

Вот пример того, чем обернулась встреча с бывшим (вы, конечно, понимаете, насколько неуместно это слово применительно к Флоризелю) принцем для одного из членов организации, которую уместно назвать «Орден динамитчиков». Или просто «Динамитчики»

Итак, в Городе Встреч, он же Багдад-на-Темзе, а если точнее – то прямо посреди широкой булыжной мостовой, что ведет к Лестер-сквер с северной ее стороны, после долгих лет разлуки встретились двое. Несмотря на только что упомянутые долгие годы разлуки, речь идет о достаточно молодых людях, двадцати пяти и двадцати шести лет от роду.

Выглядели они очень по-разному. Первый из них был гладко выбрит, аккуратно причесан, облачен в новый дорогой костюм, соответствующий последним представлениям о моде. А второй… Второй представлял собой полную противоположность.

И первый заколебался, не уверенный, что узнал своего товарища в этом помятом, заросшем бродяге. Но второй слегка приподнял очки – не темные, а скорее грязные, – и всякое сомнение исчезло.

– Тс-с-с! – сказал второй, прежде чем первый успел его приветствовать. – Я на нелегальном положении.

– Э-э… – произнес первый (его звали Сомерсет).

– Сейчас, в это тяжкое время всеобщего мрака, у меня как борца за права угнетенных нет иного выбора. Я и мои товарищи – мы все скрываемся под чужими личинами. Можно сказать, что мы единственные звезды, сияющие на небосклоне вечной ночи. И, конечно же, среди нас есть те, кто в этой трудной, полной опасностей борьбе достиг большего, чем я… но немногие, – борец за права угнетенных скромно потупился, на лице его появилась краска смущения, однако стремление к истине пересилило: – да, совсем немногие…

– Охотно верю, – ответил Сомерсет, окинув взглядом своего собеседника. – Также охотно верю…

– Зеро, – быстро назвал тот свое нынешнее имя, вернее сказать, псевдоним.

– Да. Также я охотно верю, дорогой Зеро, что ваша карьера как одного из лидеров радикального движения не лишена захватывающих впечатлений. Игра в прятки, безусловно, очень увлекательна – особенно когда «Я иду искать!» произносит не кто-нибудь, а все общество. Однако – прошу простить, если я сейчас выскажусь с позиций не члена вашей церкви, коим и не являюсь, а, так сказать, мирянина – это и есть игра. Потому что нет ничего проще, чем установить в заранее намеченном месте взрыва адскую машину, запустить часовой механизм – самому же тем временем спокойно удалиться и переждать в провинции, а то и в другой стране те несколько очень насыщенных событиями дней и недель, в течении которых… гм, «империя мрака» предпринимает активные поиски. Увольте, но не вижу повода говорить о «трудной, полной опасностей борьбе».

– Вы действительно говорите «как мирянин», что в данном случае означает «как невежда». – В голосе Зеро прозвучала доброжелательная, прямо-таки отцовская снисходительность. – Неужели вы думаете, мой мальчик, что я… точнее, мы оба не подвергаемся опасности, здесь и сейчас, просто потому, что стоим на лондонской улице? А не привлекая внимания полиции, снять для хранения адских машин дом или хотя бы квартиру в доме – допустим, вот этом – по-вашему, так легко?

– О боже! – Сомерсет перевел взгляд на дом, напротив которого они стояли, и невольно сделал шаг в сторону.

– Кроме того, – продолжал Зеро, – глупо говорить о простоте и безопасности чего бы то ни было, связанного с научными исследованиями. Во всяком случае, на современном уровне развития науки, посвященной изготовлению взрывчатых составов. Неужели вам неизвестно, что химические вещества, с которыми работаю я и мои единомышленники, непостоянны, как… чтобы не искать других слов, как женщины, а капризны, как сам дьявол? Видите глубокие и скорбные морщины, избороздившие мое, как вам известно, совсем еще молодое чело? А серебряные нити ранней седины в моих волосах – вот здесь и здесь, видите? Тут, скажу я вам, дело не только в технологии изготовления динамита как такового, все еще примитивной: взрыватели, часовые механизмы – вот что настоящая головная боль!

На какое-то время голос Зеро прервался. А когда он зазвучал снова – то буквально дрожал от переполняющих динамитчика чувств:

– Нет, дорогой мой Сомерсет. Путь террориста не усыпан розами и не вымощен золотом. Напротив, он требует тяжкого и изнурительного труда, ночных бдений. Усталость и разочарование – наши постоянные спутники. Вдумайтесь только: долгие месяцы я работаю как каторжный, иначе и не скажешь, только для того, чтобы заполнить динамитом сравнительно небольшой чемоданчик или саквояж, снабдить его надежно срабатывающим запалом и безотказно функционирующим часовым механизмом… И вот наконец все готово, взрывчатка – верх совершенства, взрыватель – подлинная мечта, отважный и опытный агент, бледнея от предвкушения, а не от страха, очень тщательно, не побоюсь этого слова, любовно устанавливает адскую машину в идеальном для этого месте… И что же? Мы ожидаем могучего взрыва, а вслед за этим – мятежа, резни, низвержения правительства, гибели многих тысяч, падения Англии, всенародного вопля ужаса и ярости; но увы! Злосчастная судьба! Вместо этого раздается негромкий хлопок, подобный выстрелу детского пугача, из адской машины вырывается облачко неприятно пахнущего дыма – и… И это все. Если бы можно было повернуть время вспять! О, тогда я, немного поколдовав над так скверно проявившей себя адской машиной, в два счета сумел бы заново наладить взрыватель. Ведь почти наверняка дело именно в нем (при этих словах чело Зеро действительно покрылось морщинами, но не скорби и тревоги, а глубокой задумчивости), не в динамите же, право слово… скорее всего… Однако что толку терзаться несбыточными мечтами: все взрывные устройства, даже фактически не взорвавшиеся, оказываются для нас потеряны. В результате наши друзья и коллеги во Франции, потеряв несколько великолепно оборудованных лабораторий (они-то взрываются исправно!) и испытывая почти непреодолимые технологические трудности, уже почти готовы отказаться от этого метода действий. Вы не поверите, мой друг: они пришли к выводу, что нужно не устраивать взрывы на улицах городов, но разрушать городскую канализацию; а дальше, мол, пусть работает брюшной тиф, способный унести гораздо больше жизней, чем тонны динамита. Слепой, бездушный, неприцельный способ борьбы… привлекательный, однако, своей первозданной простотой. Не могу отрицать его эффективность и даже проистекающую из нее элегантность. Однако, сэр, вам известно, что в моей натуре есть кое-что от поэта – а все остальное от народного трибуна; и обе этих сущности противятся грубому примитивизму такой вот желудочно-кишечной борьбы с империей зла. Потому я, насколько от меня зависит, продолжаю отстаивать яркий, эффектный и, да будет мне позволено заключить, более популярный в широких кругах угнетенного люда способ. А именно – взрывы динамитных бомб. Да! – воскликнул Зеро в приступе энтузиазма, пришедшего на смену унынию. – На нашей улице еще будет праздник! И я надеюсь, верю, что мне самому доведется лицезреть грядущую удачу!

– Пожалуй, у меня найдется пара возражений, – заметил Сомерсет. – Первое – и поистине вводящее меня в изумление – звучит так: вы назвали себя одним из лидеров движения динамитчиков, ваши заслуги там, не сомневаюсь, действительно очень весомы. Но… ведь даже вы, если я правильно воспринял ваше чрезвычайно эмоциональное описание ситуации, ни разу не сумели организовать настоящий взрыв. Ведь так?

– Простите, – с достоинством возразил Зеро, – именно я-то как раз и смог. Взрыв судебной корпорации на Ред-Лайон Курт – моих рук дело![43]

– Ну, это можно не считать. – Сомерсет небрежно махнул рукой. – Взрыв ведь, на самом-то деле, произошел не в здании судебной корпорации, а в мусорном баке рядом со зданием судебной корпорации, причем никто, кроме этого мусорного бака, не пострадал. Разве что еще какое-то количество экземпляров газеты «Викли баджет», развеянных волной взрыва по улице без ущерба для торговавшего ими газетчика…

– Еще раз прошу простить меня, – взволнованно перебил собеседника Зеро, – но ведущие лондонские издания сообщали, что при взрыве был ранен ребенок!

– Как раз ведущие издания ничего подобного не сообщали, – покачал головой Сомерсет. – Эта версия присутствовала только на страницах бульварных листков. Но даже она, пожалуй, работает в пользу второго из моих возражений. Вы только что обрушились с критикой на «слепой, неприцельный способ борьбы», к которому готовы прибегнуть ваши оппоненты. Надеюсь, вы извините меня, если я скажу, что борьба, прибегающая к столь неизбирательным методам, в результате которых оказывается взорван мусорный ящик и серьезно оцарапан ребенок – даже если принять, что пострадавший ребенок действительно существовал и что он получил серьезную, а не легкую царапину… Так вот, подобная борьба тоже едва ли может быть названа «зрячей», прицельно направленной против врагов столь любезных вашему сердцу трудящихся. И дело не в том, до какой степени в ней правит бал Ее Величество Случайность; просто, как даже вы вряд ли станете оспаривать, эффект оказывается слишком мизерным.

– Разве я утверждал обратное? – горько произнес динамитчик. – Нет, я не буду отрицать неэффективность наших сегодняшних методов. Но вот поговорить о перспективе их развития есть смысл. Впрочем, разговор этот долог и «в сухую» его проводить едва ли уместно…

Зеро неотразимо улыбнулся, Сомерсет кивнул – и несколько минут спустя друзья уже сидели в кафе за бокалом грога. Отдав должное крепости напитка, Зеро откинулся на спинку кресла и вновь посмотрел на своего собеседника с доброжелательной снисходительностью.

– Значит, «слепые, неприцельные методы» претят вам, мой мальчик? – сказал он. – Но война именно такова. Наша война, сэр, не щадит ни женщин, ни детей, ни города, ни их мирных обывателей. Только поэтому мы и должны вселять ужас. И если потребуется взорвать детскую коляску, газетный лоток, экскурсионный пароход, мусорный бак, парламент империи зла и все ее население, поголовно виновное в угнетении трудящихся, – о, на это я готов пойти не ради личных интересов или чувства мести, нет, – при этих словах лицо Зеро буквально засияло от гордого осознания собственной правоты, – но исключительно для того, чтобы посеять в обществе панику и ужас. Что поделать, если иными путями невозможно ввергнуть общество в пучину светлого будущего. Вы как человек современных взглядов, вероятно, не входите в число ортодоксальных верующих?

– Сэр, я верую в ничто, – ответил Сомерсет.

– Можно и так, – с некоторым сомнением, но по-прежнему дружески продолжил Зеро. – Думаю, вам по силам осознать нашу концепцию. Человечество – не субъект, но объект; поэтому во имя триумфа гуманизма мы сражаемся против королей, министров, парламентской оппозиции, церкви, а также находящихся у них на службе вооруженных сил вроде армии и полиции. Нам ли, мне ли при таких обстоятельствах уповать на избирательные, точечные действия? Возможно, вы полагаете, сэр, что наша организация должна вести индивидуальный террор: против королевы, против коварного главы левых Гладстона и несгибаемого представителя правого лагеря Дерби, против лавирующего между ними пронырливого Гранвилла[44]. Но это было бы ошибкой! Мы воздействуем непосредственно на народную массу, так сказать, на ее плоть и кровь. Вот вы, мой друг, когда-нибудь имели возможность наблюдать простую английскую служанку?

– Ну разумеется, сэр! – воскликнул Сомерсет, предельно изумленный вопросом.

– Да, конечно: вы, светский человек и служитель муз, имели возможность изучить этот типаж, – вежливо согласился заговорщик. А пока его друг открывал и вновь закрывал рот, пытаясь понять, что же именно было сейчас сказано, развил свою мысль: – Типично английские черты лица, замечательная фигура, аккуратность и умелость… безупречно белый чепец, столь же безупречные манеры… Ее межклассовое положение. Сама ситуация, когда юная девушка из-под крыши родительского дома переходит в дом своего работодателя – и, безусловно, она может пленить его сердце… во всяком случае, у нее есть такая возможность, даже если она ею не пользуется. Ах, я всегда питал слабость к английским горничным. Не то чтобы у меня были основания с пренебрежением относиться к другой категории домашней прислуги, например к нянечкам. Ведь они работают с детьми, а следовательно, представляют собой важный объект приложения сил для нашей работы, потому что дети – и в самом деле «болевая точка» общества…

На губах Зеро появилась мудрая, задумчивая улыбка. Потом динамитчик встряхнул головой – и взгляд его вновь сконцентрировался.

– Все не совсем так, как вы подумали, – мягко произнес он. – Сейчас, сэр, я объясню вам, о чем идет речь – и чем могут помешать в нашей работе женщины и дети. Опаснейшие это существа, должен сказать. Ну так вот: дело было несколько недель назад. Бомбу к взрыву подготовил я сам…

И Зеро, свободно расположившись в удобном кресле, продолжил свой рассказ.

…Бомбу к взрыву подготовил я сам, а поместить ее на заранее выбранном месте должен был один из наших самых надежных агентов, некто МакГуайр. Человек рыцарственной отваги, но, увы, не сведущий в механике. Этим и диктовалась необходимость нашей встречи: надеюсь, не нужно напоминать вам, насколько важна для взрыва точная работа часового механизма. Мы встретились с МакГуайром за обедом, в отдельном кабинете ресторана при Сент-Джеймс холле; там, должен вам сказать, отличная кухня… впрочем, неважно. Я тщательно выверил часовой механизм, так что бомбе предстояло сработать ровно через полчаса. За это время агент с лихвой успевал добраться до нужного пункта, хотя он и был не близко: у него при всех обстоятельствах осталось бы в запасе изрядное количество минут. Это, согласитесь, необходимая мера предосторожности – пусть взрыв лучше произойдет чуть позже, но точно в назначенном пункте, чем чуть раньше, прямо в руках нашего агента… а больше никого вокруг, может, и не окажется.

Бомба была спрятана в гладстоновском саквояже[45], при раскрытии которого взрыв произошел бы мгновенно, вне зависимости от работы часового механизма. МакГуайр был явно раздосадован этим обстоятельством, прежде ему не сообщенным. Он указал – причем вполне разумно – что такая конструкция лишает его возможности при угрозе ареста метнуть чемодан под ноги своим, гм, оппонентам; то есть метнуть-то его в любом случае было можно, однако при этом не произошел бы взрыв. Однако я уже не стал вносить изменения в конструкцию, в сильных выражениях воззвал к патриотизму МакГуайра, налил ему крепкого виски – и направил бомбиста по дороге славы.

Нашей целью был памятник Шекспира на Лестер-сквер. Замечательная мишень: даже не столько из-за самого драматурга (хотя он тоже заслужил свою участь – ибо, будучи носителем совершенно отвратительных политических взглядов, тем не менее продолжает считаться эталоном культуры белой расы и, главное, кичливой англо-саксонской империи[46]), а потому, что в непосредственной близости от монумента всегда толпится масса народа. Причем самого разного народа: няни с малолетними детишками, мальчики-рассыльные, унылые барышни из необеспеченного класса и немощные старики из всех классов общества. Словом, подходящий материал. Такой, который способен возбудить всеобщую, именно всеобщую жалость, растерянность, бессильный гнев – ну, то, что нам и требуется.

Когда МакГуайр вышел на площадь, его сердце разгорелось благородным чувством близкого триумфа. Никогда прежде он не видел, чтобы вокруг памятника собиралось столько людей. Дети и подростки в свойственной их возрасту беззаботности носились туда-сюда, прыгали, вопили на множество голосов и играли в разнообразные игры. Старый ветеран сидел на чугунной скамейке возле самого постамента: негнущаяся после ранения нога выпрямлена, на груди – проклятые медали за службу в проклятой английской армии, поперек колен – деревянный костыль. Короче говоря, лучше и быть не может: вся империя, виновная в бесчисленных преступлениях, собралась сейчас здесь. И вот теперь она получит сокрушительный удар в самое уязвимое место.

Возрадовавшись тому, что совсем вскоре он станет орудием Судьбы, МакГуайр решительной походкой двинулся к подножью шекспировского памятника. Внезапно его опытный взгляд выделил в пестрой беззаботной толпе крепкую фигуру полисмена. Дюжий страж порядка, обманчиво не обращая ни на что внимания, на самом деле настороженно посматривал по сторонам.

МакГуайр замедлил шаг и вновь, теперь уже с особым чувством, окинул взглядом праздную толпу. И тут же (ведь он и правда был опытным человеком) обнаружил, что там и сям посреди нее можно заметить людей, чья беззаботность наиграна. Крепкого сложения мужчины, которые вполне могли быть молодыми отцами семейств, выведшими своих отпрысков на прогулку… но могли и не быть. Подростки старшего возраста, довольно уместно смотрящиеся среди веселящихся вокруг монумента школьников – это в самом деле подростки или юноши мальчишеской внешности, но решительные, жилистые и прошедшие полицейскую выучку? Да и тот пожилой солдат – действительно ли он такой инвалид, как старается показать?

Мой отважный товарищ остановился. Ему уже стало ясно, что едва ли не половину в толпе составляют агенты полиции: мужчины и женщины, старики и дети. Все они медленно фланируют или вприпрыжку носятся по площади, с обманчивой бесцельностью стоят возле скамеек и кустов, перекрывая пути отхода… некоторые из них оживленно разговаривают друг с другом (притворяются!), другие изображают усталость (тоже притворяются!) или равнодушие (тоже притворяются, усыпляют бдительность!)…

Макиавеллевский план правительства Гладстона открылся перед МакГуайром во всем своем коварстве. Эта площадь, казалось бы, самой природой предназначенная для того, чтобы совершить на ней террористический акт, на самом деле – адская ловушка для динамитчиков! О, какая гнусная измена!

…Должен вам сказать, что тут мы действительно подходим к серьезнейшей проблеме, мешающей торжеству нашего дела. Я бы назвал ее «дрожь в конечностях». Рядовые исполнители или даже руководители низовых звеньев – все они в определенный момент могут… могут дрогнуть. В глубине их куриных душонок, похоже, таится неизбывное отвращение к тем способам, которыми должно твориться торжество динамитной справедливости. В результате полиция регулярно получает анонимные извещения о готовящихся актах; чаще всего они недостаточно конкретны, чтобы перехватить заговорщиков еще до выхода на акцию – но это, безусловно, создает им помехи. Порой даже неразрешимые. Будь иначе – Англия давно бы превратилась только в историческое понятие, в недоброе воспоминание о Царстве Мрака. Но покамест – увы! – она сохраняет возможность окружить все подозреваемые места цепью переодетых наемников, готовых в любой момент наброситься на подозрительного… У меня кровь бурлит в жилах, когда я думаю, какой опасности подвергаются патриоты вроде МакГуайра из-за предательской деятельности своих подлых, продажных коллег.

К счастью, не только британская полиция может оплачивать своих агентов – которым она платит, должен вам сказать, жалкие гроши. Наши сторонники тоже помогают нам как словом, так и делом, то есть финансами. Например, лично я получаю в организации достаточное жалование, чтобы никто даже заподозрить не мог, будто у меня есть резон сдавать собратьев-динамитчиков кровавым лондонским властям. Так что на меня МакГуайр (который и сам до вступления в организацию влачил жизнь буквально на уровне голодной смерти, а вот теперь, слава богу, ведет достаточно обеспеченное существование, позволяющее ему испытывать уверенность в завтрашнем дне) отнюдь не подумал. Вообще я сторонник профессионализма: патриот должен заниматься только патриотической деятельностью, не отвлекаясь на всяческие бытовые неудобства вроде необходимости зарабатывать на хлеб или оплачивать жилье. Разница между нашим подходом и методами британской полиции, как видите, налицо.

Как бы там ни было, стало ясно: наш план взрыва на Лестер-сквер раскрыт. Правительство наводнило площадь своими клевретами. Очень может быть, что главным среди них был седой ветеран с медалью на груди: МакГуайр взглядом оценил ширину плеч старого солдата, увесистость лежащего поперек его колен костыля – и пришел к выводу, что так и есть.

Наш агент понял, что столкнулся с превосходящими силами, с непреодолимым обстоятельством. Стоит ему еще немного приблизиться к памятнику – он неминуемо будет обнаружен и арестован. Причем (вот она, изощренная гнусность правительства!) полиции на площади было более чем достаточно, чтобы скрутить одинокого патриота, но совсем не так много, чтобы защитить его от ярости толпы, когда та осознает, что именно должно было тут случиться. Так что нашему товарищу приходилось опасаться даже не неправого правительственного суда, а бессудной расправы прямо на месте.

К счастью, МакГуайр вовремя понял грозящую ему опасность и принял единственно верное решение: акция отменяется, нужно уходить. Он окинул рассеянным взглядом башни Альгамбры[47], будто что-то вспомнив, повернулся – и зашагал прочь.

И тут же вдруг осознал, что это решение отнюдь не избавляет его от опасности. В самом деле: ведь саквояж полон динамита, а часовой механизм работает! Уходя, он уносит угрозу с собой.

Разумеется, лондонский центр – не какой-то там район в трущобах, где можно уронить или бросить предмет, который несешь с собой, и никто не обратит на это особого внимания. Так что мысли просто поставить сумку на мостовую и удалиться у МакГуайра даже не возникло.

О, только представьте себя на месте этого нашего товарища, верного члена организации, отважного патриота. Умоляю, представьте только на краткий миг! Только что он был уверен, что идет выполнять хорошо продуманное и тщательно подготовленное задание, ощущал себя рядовым бойцом могущественной армии, служителем общего дела – и вот он стоит посреди вражеского города, совсем один, без друзей и без плана, без поддержки, а смертоносный груз в кожаном чемодане тикает, отмеряя, быть может, последние мгновенья его жизни. А ведь он еще так молод, ему даже сорока не исполнилось[48], впереди столько лет счастливой жизни… если, конечно, ее вот сейчас не оборвет коварный и безжалостный взрыв.

Все закружилось перед глазами несчастного. Купол Альгамбры пронесся где-то в неизмеримой вышине, как воздушный шар. Слабеющей рукой МакГуайр нащупал спинку ближайшей скамейки – и оперся на нее, едва не теряя сознание.

Пришел он в себя оттого, что полисмен крепко взял его под руку.

– Вам, кажется, нехорошо, сэр? – участливо поинтересовался прислужник кровавого режима.

– Я… Я уже чувствую себя лучше… – заплетающимся языком пробормотал наш товарищ.

– Вы уверены, сэр? Вам точно не нужна помощь?

– Не-ет! С-спасибо, я… кажется, я уже могу идти.

И он, едва переставляя ноги, поплелся с площади. О, злая судьба! Даже будь у МакГуайра возможность не брести, а бежать – куда ему было бежать? Ведь то, что несло ему смерть, он нес с собой! Здесь, в центре Лондона, МакГуайр не мог избавиться от этого зловешего груза, если не взмоет на крыльях орла или не унесется прочь на скоростном клипере – что прямо посреди Лондона, согласитесь, маловероятно.

В бульварных романах порой описываются ужасные мучения, которые испытывает человек, прикованный наручниками к телу мертвеца. Но, право же, это просто легкое неудобство по сравнению с тем, что ощущал МакГуайр, прикованный к самой Смерти!

Он успел свернуть на Грин-стрит, когда мысль, что вот именно сейчас и произойдет взрыв, поразила его, как удар кинжалом в печень. МакГуайр остановился, уже чувствуя себя мертвым, и сунул руку в жилетный карман за часами.

Он не сразу смог рассмотреть циферблат. В ушах словно бы завывала зимняя буря, перед глазами проносилась пылевая буря, а иногда вспыхивали молнии, вдобавок еще и сами часы в руке дрожали так, что стрелки на них слились в мерцающий круг. МакГуайр глубоко вздохнул, зажмурился и медленно сосчитал до десяти (состарившись за эти секунды, по своим ощущениям, до девяноста). А потом вновь открыл глаза – и сразу увидел все.

Из получаса, на который был рассчитан завод, у него оставалось только двадцать минут. Всего лишь жалкие двадцать минут – и никакого плана!

Грин-стрит сейчас была почти пуста. Лишь какая-то девочка лет шести шла по ней, пиная перед собой кусок деревяшки (с чем только дети не играют!) и негромко напевая. Малышка уже поравнялась с МакГуайром, когда наш друг обратил на нее внимание, вспомнил, что среди детей, игравших вокруг памятника Шекспиру, были девочки не старше – и тут его мозг озарила внезапная мысль.

– Подойди-ка сюда, милая, – сказал он. – Видишь, какой красивый чемоданчик? Хочешь его себе насовсем?

Девочка вскрикнула от радости, протянула обе руки к чемодану – действительно, очень красивому, поблескивающему новой кожей – но, к сожалению, прежде чем она успела его взять, ее взгляд упал на лицо МакГуайра. После чего закричала еще громче и отпрыгнула прочь, словно увидев дьявола.

В следующую секунду из дверей лавки напротив выглянула рыжеволосая женщина и гневно окликнула малышку:

– А ну ступай сюда, несчастье ты мое! И не смей докучать джентльмену. Ему, по всему видать, и без тебя дурно.

С этими словами она вновь исчезла в лавке, а девочка побежала за ней, рыдая не то от перенесенного страха, не то от несправедливой обиды.

Самое драматическое, что в голосе женщины явственно звучал ирландский акцент. Но она, конечно, не знала, что сейчас оставляет без помощи истинного патриота Ирландии. А на улице уже показались новые прохожие, окончательно лишая МакГуайра возможности расстаться с саквояжем.

Следующие несколько минут абсолютно изгладились из его памяти. В какой-то степени он снова осознал себя перед церковью Святого Мартина «что в полях»[49]: стоял перед входом, шатаясь и смотря на выходивших из храма прихожан мутным взглядом. Они тоже смотрели на него – и, вероятно, уже составили мнение.

– Похоже, вам сильно нездоровится, сэр, – сказала какая-то женщина. – Я могу вам чем-то помочь?

– Помочь? Мне? – тупо повторил МакГуайр. – О боже!

– С вами случился внезапный приступ?

– Нет, мэм. Я… у меня это хроническое. Оцепестолбенемевающая лихорадка – да, она самая.

– Ну так что же, сэр? – Женщина была настойчива и терпелива. – Что мне для вас сделать?

– О! – МакГуайр наконец смог хоть немного собраться. – Да, в ваших силах мне помочь. Меня послали с поручением – но из-за лихорадки я, наверно, сегодня не дойду… Вот чемодан, его надо отнести на Портман-сквер. О сострадательная женщина, вы буквально спасете меня, если доставите эту посылку по адресу. Умоляю вас как мать, во имя ваших малышек, которые ждут вас дома, чтобы обнять, помогите: мне сейчас не добраться до Портман-сквер! У меня тоже есть мать, – добавил он дрогнувшим голосом. – Портман-сквер, номер 19!

По-видимому, он перестарался. Женщина в испуге отшатнулась, затем поджала губы:

– Бедняга… Знаете что: с такой лихорадкой ступайте-ка лучше домой, лягте в кровать и, ей-богу, хватит вам сегодня больше… ходить по поручениям!

«Ступайте домой, – подумал МакГуайр. – Что за нелепость!».

И действительно, что сейчас был для него дом – для него, борца с преступной властью! Впрочем, он и вправду вдруг вспомнил о доме, в котором родился… и о своей старушке-матери… Подумал о счастливой юности, проведенной в этом доме, о трудном взрослении – и о финале его: том отвратительном, мерзком взрыве, который вот-вот грянет. Интересно, человек успевает ощутить боль, прежде чем его разорвет на куски? А если он успеет отбросить чемодан подальше – быть может, его убьет не насмерть? Но ведь все равно наверняка искалечит, лишит зрения, слуха, возможности передвигаться… на весь остаток жизни ввергнет в немыслимые страдания… Вы, вероятно, скажете, что динамитчику негоже бояться смерти? Это так. Но даже тому, кто презрел смерть, легко ли смириться с мыслью о параличе и слепоглухоте, о том, чтобы навсегда оказаться «запертым» внутри искалеченного тела, отрезанным от музыки жизни, от голоса любви и дружеского участия? Представьте, как страх этой участи может воздействовать на душу даже самого отважного борца, юноши неполных сорока лет! Даже ваше жестокое правительство, ни на миг не прекращающее безжалостную травлю инакомыслящих, которое способно окружить патриота сворой шпионов, вывести его на суд перед продажным жюри присяжных, заплатить кровавые деньги палачу и отправить невинного человека на позорную виселицу – так вот, даже оно не делает с осужденными того, что может сотворить динамитный взрыв. Разумеется, оно избегает таких мер не по причине человеколюбия, а из лицемерия и страха перед ответными ударами; но…

…Но я слишком отвлекся и забыл о МакГуайре. Правда, он и сам забыл о себе, погрузившись в созерцание ужасного будущего. Когда ему наконец удалось стряхнуть предвкушение кошмара и вновь вернуться в настоящее (обнаружив себя возле той же церкви), первая его мысль была: сколько минут он еще потерял?! О небо, ведь каждая из этих минут – драгоценность!

Наш друг вновь открыл часы и с ужасом обнаружил, что миновало целых три минуты. Не может быть!!! Провидение не имеет права быть настолько жестоким! МакГуайр поднял взгляд на церковные часы – и содрогнулся, поняв, что недооценил коварство провидения: прошло не три, а четыре минуты. Его часы отставали.

Потом он рассказал мне, что этот миг был тяжелее всего. Только что он имел хотя бы одного друга, верного советника, честно пытавшегося сберечь минуты его жизни. И вдруг выяснилось, что на показания этого друга тоже нельзя положиться…

Так что же, бросить саквояж и бежать, чем бы это ни грозило? Ведь если часы отстали на одну минуту – то можно ли верить механизму адской машины? Вдруг он тоже неточен? И когда в таком случае прогремит взрыв – на ту же минуту раньше? На пять минут? На пятнадцать? Прямо сейчас?

Перед лицом этой новой беды уже не имело смысла подсчитывать, сколько минут назад он ушел с Лестер-сквер, – хотя казалось, что миновали уже не минуты, а годы. МакГуайру, сломленному усталостью, теперь казалось, что он бредет по Лондону многие века, раз за разом умирая и снова воскресая. Городские здания словно бы отступили друг от друга, как скалы ущелья. Люди тоже куда-то исчезли. То есть они были вокруг, но шум городской толпы теперь воспринимался как один из звуков неживой природы, подобный шуму ветра. И даже свистки кэбменов, вынужденных объезжать нашего героя, несколько раз чуть не угодившего под копыта и колеса, доносились, казалось, по меньшей мере из Африки.

МакГуайр каким-то образом отделился сам от себя – и теперь отстраненно, хотя и со щемящей жалостью наблюдал, как слепо идет по городским улицам маленький, преждевременно состарившийся, поглупевший и трагически невезучий человек.

И вот так, наблюдая со стороны, он понял, что не все вокруг было иллюзией: людей и повозок на улице действительно стало меньше. Он приближался к Уиткомб-стрит, гораздо менее фешенебельной, чем только что покинутый им район. Возможно, тут ему удастся оставить свой смертоносный груз без роковых для себя последствий?

От этой мысли МакГуайр буквально воспрянул к жизни. Он торопливо оглянулся по сторонам – но тут же встретился взглядом с каким-то праздным зевакой в жилетке. Зевака задумчиво жевал соломинку, словно у него не было дела интереснее – и пристально следил за МакГуайром. Отважный патриот перешел на другую сторону улицы, остановился, сменил шаг, даже двинулся было в противоположном направлении… Все бесполезно: незнакомец следовал за ним как приклеенный.

Еще одна надежда исчезла. МакГуайр продолжал идти, зевака не спускал с него подозрительного взгляда, а время все утекало, как вода сквозь пальцы: даже если верить часам, оставалось только четырнадцать минут. И вдруг, совершенно внезапно, холод смерти отступил. Наш друг ощутил прилив залихватской бесшабашности. На пару секунд кровь прилила к его глазам – но, моргнув раз-другой, он избавился от этого ощущения. Спокойно и даже радостно МакГуайр шествовал по улице, смеялся, пел, говорил сам с собой… Тем не менее это веселье все-таки оставалось чем-то внешним: в глубине души он ощущал темную пустоту и холод, словно на сердце у него лежал не просто камень, а целое пушечное ядро.

Но это не мешало ему петь:

Теперь на него смотрели уже многие. Но какая, собственно, разница? Что есть он, МакГуайр, что есть его борьба и его жизнь? Что такое жизнь вообще? И много ли, если задаться таким вопросом, сто́ит даже Эйрин, наш изумрудный Эйрин?[51] Все вдруг сделалось таким мелким, таким далеким… У него оставались минуты – но даже будь это годы, сейчас он отдал бы все их за глоток джина. Так за чем же дело стало? Да здравствует глоток джина!

На углу Хэй-стрит МакГуайр залихватским движением подозвал кэбмена. Двухколесный экипаж остановился, наш друг сел в него, положил саквояж в ногах, назвал место на набережной Темзы, где, как он знал, находится подходящий кабачок, – но едва лошадь тронула с места, у МакГуайра появились иные мысли.

Он вновь достал часы и уже не сводил с них взгляда все оставшееся время, долгие пять минут, которые потребовались кэбу, чтобы прибыть на место. Каждый раз, когда экипаж чуть более обычного сотрясался на неровностях брусчатки, сердце МакГуайра замирало. Может быть, ему следовало прервать поездку раньше? Но, с другой стороны, не вызовет ли это подозрений у кэбмена?

И вот наконец парапет набережной. МакГуайр вышел из кэба, оставив сумку внутри. Сердце его уже не замирало от ужаса, но трепетало от восторга. Он спасен! Более того, он даже выполнит свою миссию, пусть и с меньшим успехом, чем должно было получиться на Лестер-сквер! А может, даже не с меньшим: ведь это новая страница в практике динамитного дела – взрыв бомбы прямо в кэбе, едущем по людным улицам…

– Ну так, сэр?.. – поинтересовался кэбмен с высоты козел.

МакГуайр сунул руку в карман, потом в другой. Торопливо зашарил по остальным карманам. И наконец поднял на кэбмена взгляд, отупевший от нового приступа отчаяния.

– Я потерял деньги.

– Паршиво, сэр.

– Честное слово. У меня нет с собой ни пенни. – Он сам изумился тому, как слабо и неубедительно звучит его голос.

– Паршиво, сэр, – повторил кэбмен. И посмотрел сквозь окошко в крыше кузова. – А еще, сэр, вы чемодан забыли.

МакГуайр ощутил, что вновь проваливается в черную, зловещую, погибельную бездну.

– Это не мой, – возразил он.

– Да ну, сэр?

– Честное слово! Этот багаж, наверно, остался от вашего прошлого пассажира. Отвезите его… да, отвезите его в полицейский участок!

– Дурить-то мне голову не надо, сэр. Платить думаете – или как, сэр?

– А знаете что? – МакГуайр вдруг увидел путь к спасению. – Возьмите этот багаж – видите, гладстоновский чемоданчик, совсем новый! – вместо оплаты за проезд.

– Не-а, сэр. Хотя… – Кэбмен вдруг задумался. – А что там внутри, сэр? Откройте-ка его.

– Нет!!! – воскликнул МакГуайр куда громче, чем намеревался. – Это сюрприз! Специальный сюрприз для честного кэбмена…

– На хрен мне такие сюрпризы, сэр. – Кэбмен ловко соскочил с козел и вдруг, угрожающе засопев, придвинулся к несчастному патриоту вплотную. – Слышь ты, умник, либо, того, плати, либо садись взад, покатим в участок разбираться. Ну?!

И именно в этот миг, когда исчезла последняя надежда на чудо, МакГуайр вдруг увидел, как по набережной приближается статная фигура его знакомого. Это был мистер Гудолл, табачник с Руперт-стрит.

Тут придется сказать, что МакГуайр на самом-то деле не знал, кто такой Теофил Гудолл. Бывает: Лондон – город большой, а рядовые динамитчики – люди маленькие. То есть МакГуайру было известно, что Гудолл держит табачную лавку, где продается товар только наилучшего качества, – а еще при этой лавке есть специальные курительные помещения, где ведутся умные и учтивые беседы. Иногда обрывки этих бесед достигали слуха нашего товарища, позволяя оценить свободомыслие и достоинство владельца «Богемского сигарного дивана», но в курительный салон МакГуайр зван не был. Так что в действительности их знакомство ограничивалось тем, что динамитчик (разумеется, не открывая, что он динамитчик) изредка покупал у принца (разумеется, не догадываясь, что тот принц) сигары – а этого, увы, в наше время недостаточно для поручительства. Но тонущий, как известно, хватается даже за соломинку.

– Слава богу! – воскликнул МакГуайр. – Я спасен! Вот идет мой друг, он одолжит мне денег. – И, отстранив кэбмена, бросился к табачнику. – Сэр! – воскликнул он. – Мистер Гудолл! Мы не представлены, но я бывал в вашем «Диване» и вы, без сомнения, должны помнить меня в лицо. Сейчас, сэр, я внезапно оказался подкошен злосчастными обстоятельствами, в которых нет ни капли моей вины. О сэр, не знаю ваших религиозных убеждений – но если вы надеетесь снискать место у престола Господа, а также во имя спасения невиновного и ради блага человечества, одолжите мне два шиллинга шесть пенсов!

– Я не узнаю́ вас в лицо, – возразил мистер Гудолл, – тем не менее припоминаю вашу бороду – к сожалению, сэр, исключительно потому, что более безвкусного, вызывающего фасона и отвратительной стрижки мне не приходилось видеть ни у кого из моих покупателей. Вот вам соверен[52]; даю его даже не в долг, но безвозвратно – однако с условием, что вы обреете подбородок. Разумеется, вы не можете сделать этого прямо здесь, на месте – однако дайте мне слово, что прямо сейчас вернетесь в ожидающий вас кэб и отправитесь в ближайшую парикмахерскую.

Схватив монету, МакГуайр бросился к кэбмену, на бегу взывая к нему, чтобы тот открыл дверцу. Вскочил в экипаж, схватил чемодан – и, тут же выпрыгнув на набережную, со всех ног бросился к парапету. В следующий момент он, опасно перевесившись через гранитное ограждение, швырнул свой страшный груз в воду.

К сожалению, «опасно» здесь не просто фигура речи. Отважный патриот перегнулся слишком далеко – и полетел в Темзу вслед за чемоданом.

О нет, он не погиб: Теофил Гудолл спрыгнул за ним следом и вместе с подоспевшими прохожими успел вытащить на берег до рокового исхода.

В тот момент, когда МакГуайр уже приходил в себя, гранит набережной коротко дрогнул от подводного взрыва. А посреди реки поднялся столб воды – не такой уж высокий и, должен признать, совершенно безвредный для Империи Зла…

Понятие «виртуальная реальность», казалось бы, современней некуда. Тем не менее и для современников Конан Дойла, Честертона, Киплинга оно тоже исполнено смысла. Многие авторы викторианского (и поствикторианского, но все-таки давнего, 1920–1930-х годов) детектива отлично умели оперировать «сотворенными мирами». Прежде всего, разумеется, литературным и театральным. Книга современного им жанра, древняя инкунабула, затерянный в веках научный трактат, зачитанные до дыр страницы шекспировской пьесы и сценическое воплощение описанных там событий – все шло в дело. Рабочее место библиотекаря или прилавок ломбарда сулят для этого не меньше возможностей, чем полицейский участок и контора частного сыщика.

Честертон и Киплинг предстают тут в необычном амплуа. Однако детективу есть место и на стыке с фантастикой, и на стыке с историческим повествованием.

Сквайрз и Хьюм нашим читателям неизвестны: сейчас вам представляется возможность ознакомиться с их творчеством на русском языке. Впрочем, Сквайрз малоизвестен и британцам: о его личности, например, не сохранилось практически никаких сведений. Возможно, это псевдоним. Современники Шерлока Холмса и Конан Дойла хорошо умели хранить секреты – и избегали без крайней необходимости выносить свои тайны на суд общественного мнения.

Фергюс Хьюм как человек и писатель, наоборот, известен своим соотечественникам весьма хорошо, в англоязычном мире его даже забытым автором не назовешь. Даже странно, что до нас детективы Хьюма почему-то ранее не добирались. Ведь цыганская девушка с томиком Данте в руках, выполняющая работу Шерлока Холмса, – это, пожалуй, даже более колоритный образ, чем детектив-библиотекарь, наделенный подчеркнуто обыденной, дважды обыденной английской фамилией Браун-Смит!

Впрочем, два минуса, как известно, дают плюс, а удвоенная обыденность способна вывести в совершенно неожиданные измерения.

Честно говоря, не могу твердо вспомнить, документальная это история или художественный вымысел. Разумеется, если я перечту весь текст очень внимательно, то какого-то из двух выводов мне не миновать. Но, видите ли, трудно прочитать внимательно то, что еще не написано. Тем не менее память об этом сохранилась у меня с раннего детства – едва ли не с той начальной поры, когда пробуждаются воспоминания как таковые.

Вообразил ли я все до того, как научился говорить? Рассказал сам себе до того, как научился читать? Или, может быть, все же прочитал до того, как научился удерживать в памяти название книги?

И все-таки я практически уверен, что не читал эту историю. Ведь все мои детские книги запомнились хорошо: не по названию, а по картинкам, шрифту, цвету страниц… расположению отдельных слов… ярким буквам заголовков… По размеру и толщине, наконец… Нет, среди до сих пор любимых и памятных первых книжек ничего подобного не было.

Смею предположить, что речь идет о воспоминании из прошлой жизни.

Хватит предисловий. Вот как все было.

Я сидел за ланчем в одном из так называемых «быстрых» ресторанчиков, что в Сити. Вам, конечно, известен этот тип заведений: пищу там принято поглощать с такой скоростью, что не успеваешь обратить внимания на вкус (а возможно, он в этой еде и отсутствует), сам же ланч, в свою очередь, пролетает так быстро, что не воспринимается как отдых – хотя для джентльменов из Сити это единственный получасовой перерыв посреди рабочего дня. Посетители, очень занятые люди, тем не менее полностью свыклись с таким вот «не отдыхом». Они все – в черных цилиндрах или деловых котелках, будто действительно не находят даже лишней секунды, чтобы снять головные уборы, и как загипнотизированные поминутно поглядывают на часы. Короче говоря, это рабы современного образца: прислушайтесь, как звенят их цепи – часовые цепочки, которыми они прикованы к своим собственным жилетным карманам. Самые тяжкие кандалы из всех возможных; и самые новые.

Один из новых посетителей вошел в ресторан, уселся за столик напротив меня. Он резко отличался от всех остальных джентльменов: не облачением (как и они, был в строгом черном костюме, который более впору клирику, чем клерку), а тем, что единственный из всех снял головной убор и повесил его на шляпную стойку у входа. Правда, движения его при этом были столь торжественны, словно он извинялся перед своей шляпой за проявленную к ней непочтительность. А потом этот человек опустился на стул и – вот тут мне снова пришло в голову сопоставление с клириком – склонился над ресторанным столиком столь странным движением, словно это был алтарь.

Губы его шевелились, как при молитве.

Я присмотрелся внимательнее. Мой визави был крупным, крепким мужчиной сангвинического телосложения. Весь его облик заставлял думать о жизненном преуспеянии. Но эта странная дрожь, эта нервозность, с которой он прикоснулся к поверхности стола…

– Вообще-то эта мебель достаточно надежна, – счел необходимым сказать я, просто чтобы разрядить ситуацию. – Хотя, конечно, некоторые склонны это ее качество переоценивать.

В следующий миг я перехватил взгляд моего соседа – и понял, что заговорил совершенно напрасно. Взгляд его был, чтобы не искать других слов, совершенно апокалипсический. Осторожные, даже пугливые движения – и лицо маньяка-убийцы. К счастью, никто из остальных посетителей этого не заметил: иначе они, опрокидывая стулья и роняя тарелки, бросились бы прочь из помещения.

– Вы, сказав это, имели в виду что-то конкретное? – медленно произнес он – и столь же медленно, страшно к лицу его прилила кровь.

– Ничего особенного, – я продолжал говорить как можно более обыденным тоном (а что мне еще оставалось?). – Здесь вообще мало что имеет значение. Разве только желудок себе можно испортить – но ведь это тоже из числа «ничего особенного», разве не так?

Мой собеседник откинулся на спинку стула. Достал из кармана большой платок и вытер лицо. На мгновение мне показалось, что в его глазах промелькнуло что-то вроде сожаления.

– Тут, похоже, многое не в порядке… – Голос его был глубок и мелодичен.

– Если вы говорите о качестве еды, то более чем правы. – Я перевел дух. – А впрочем, и о многом другом. Сити – центр империи, ее сердце; и оно, как остальные органы, работает прескверно.

– Я имею в виду – не в порядке улицы. Те, по которым мы ходим – и которые ведут нас… – тихо сказал он. – Впрочем, вы, конечно, не поняли меня. Постараюсь объяснить… хотя, наверно, мне не следовало бы… Да нет, можно: ведь вы мне все равно не поверите.

…Сорок лет своей жизни я каждый рабочий день в полшестого вечера выходил из своей конторы на Лиденхолл-стрит, с зонтиком в правой руке и портфелем в левой. Сорок лет, два месяца и четыре дня, если быть абсолютно точным. Итак, я выхожу из дверей, иду по левой стороне улицы, потом первый поворот налево же, третий направо, там киоск, покупаю вечернюю газету, пересекаю улицу, прохожу меж двух тумб с театральной рекламой – и вот уже станция подземки, остается только сесть на поезд, который отвезет меня домой. Сорок лет, два месяца и четыре дня… Достаточный срок, чтобы проделывать путь, что называется, не глядя. Всего четыре с половиной минуты от дверей конторы до входа в подземку. И вот наступает пятый день, я выхожу с работы как обычно – зонтик в правой, портфель в левой… но почему-то обнаруживаю, что путь утомляет меня больше обычного. Сначала я подумал – возраст, одышка, что поделаешь. Но вскоре обнаруживаю: одышка потому и проявилась, что улица идет в гору гораздо круче обычного. Разумеется, первая мысль – я свернул куда-то не туда, сколь это ни странно. Тем не менее вскоре приходится признать, что улица под моими ногами – та же, которой я ходил все сорок с лишним лет: то же название, те же знакомые витрины, афишные тумбы… Вот только ведет она круто вверх, словно бы поднимаясь на гребень крыши. Да, есть в Лондоне холмистые районы, но ведь этот район, между моим рабочим местом и подземкой, никогда таким не был!

Забыв об усталости и одышке, я бегом бросился вперед – и вскоре достиг того поворота, за которым открывался вид на станцию подземки. Но вот тут пришлось остановиться. Более того – я чуть не упал.

Улица стеной встала перед моим лицом, как поверхность пирамиды. Сейчас уклон мостовой был не меньше, чем у круто поднимающейся вверх лестницы. Городской ландшафт изменился на мили вокруг: можете себе представить, что склон Ладгейт-хилл вдруг сделался подобным Маттерхорну?![53]

Тротуар возносился над миром, словно гребень исполинской волны. И где-то на самой ее вершине, в неизмеримой вышине, виднелась вывеска знакомого магазинчика.

Бежать по такому почти отвесному склону, разумеется, невозможно, но я бежал – и уже не удивлялся этому. Мимо этого магазина. Мимо следующего. Мимо длинного серого ряда небольших домиков, находящихся в частном владении.

У меня вдруг возникло совершенно иррациональное чувство, что я оказался не на улице, а на бесконечном пролете железного моста, перекинутого через пустоту. И сквозь забранные решетчатыми крышками люки на меня снизу вверх смотрит черное небо… и звезды.

В этот момент из дома, мимо которого я пробегал, вышел человек – и остановился, опершись на невысокую ограду палисадника. Самый обычный человек. Лицо его было затенено полями шляпы, тоже самой обыденной, как и вся остальная одежда… но я вдруг понял: он знает нечто, неизвестное мне. Это здешний житель: не просто дома, но и мира.

Свет звезд, вдруг воссиявших над ним, окутал его фигуру странным ореолом.

Никого, кроме меня и его, больше не было в этом кошмарном мире. Наши взгляды встретились.

– Кто бы вы ни были, добрый ангел, мудрый демон или существо человеческой природы, – сказал я, – объясните мне, где я, будь оно все проклято, нахожусь?

– А где вы, по вашему мнению, находитесь? – спросил он после паузы, чуть усмехнувшись, когда услышал перечень определений от ангела до человека с демоном посредине.

– На Бамптон-стрит – во всяком случае, должен находиться там. Это улица, которая ведет – должна вести! – к станции Олдгейт.

– Да, – серьезно кивнул мой собеседник. – Обычно она ведет туда. Но сейчас она никого не ведет, а идет сама. На небеса.

– На небеса? – переспросил я. – Почему?

– Допустим, из чувства справедливости, – вновь усмехнулся он. – Потому что вы слишком долго пренебрегали ею. О, вы можете пренебрегать чем угодно: женщинами – многие джентльмены этим даже гордятся… бродягами и цыганами… всеми государственными институтами, пока они исправно работают и потому остаются незаметными… Животными тоже сплошь и рядом пренебрегают – но и вольный зверь, и лошадь в узде, и собака в ошейнике могут терпеть лишь до какого-то предела. В этом и заключается их гордость без гордыни, их чувство достоинства. То же и с улицами, по которым вы ходите.

– Что – то же? – спросил я.

– То, что большинству людей сходит с рук – во всяком случае, в той жизни, которую они сами считают реальной. Но представьте себе, что вы… да, представьте, что вы – персонаж детектива. Один из персонажей, не центральный. С вашей собственной жизнью не связана никакой загадки, не старайтесь ее разгадать. Но именно поэтому вот наступает момент, когда внимание читателей, да и автора, – тут мой собеседник усмехнулся в третий раз, – переключается с вас на другие персонажи. Окончательно переключается. Да, назовем это так. – Он помолчал немного и продолжил: – Вы ходили по этой улице все сорок лет, до самой смерти. Но вы никогда не замечали ее. Будь на вашем месте язычник – он счел бы Бамптон-стрит божеством: толпы язычников, живущих на ней, украшали бы ее гирляндами и возносили ей моления. Тогда улица действительно могла бы неустанно и до скончания света вести всех своих обитателей одним и тем же привычным путем. Но вы, персонаж, поступили хуже любого язычника. Удивительно ли, что в конце концов улица устала от вашего пренебрежения, а затем ее усталость перешла в гнев – и она не повела вас, а понесла, как взбесившаяся лошадь…

Мой собеседник умолк. Я с полминуты ждал продолжения, затем осторожно скосил глаза в сторону выхода. Там, сразу за дверями ресторанчика, во всю свою длину открывалась лондонская улица – не та, которой сорок лет ходил с работы и на работу этот «персонаж детектива», а та, которой хожу на обеденный перерыв я. И вдруг мне почудилось, что дальняя часть улицы непокорным движением взметнулась к небу, как взметывается голова потерявшей управление лошади, закусившей удила, прежде чем понестись в яростном, неостановимом беге.

Но это длилось лишь какой-то миг. В следующую секунду бредовое видение растаяло.

– Однако ничего такого не может быть, – возразил я. – Улице не дано выбирать. Весь ее путь по городу определен раз и навсегда.

– Почему вы так думаете? – спросил он.

– Ну как же… Хотя бы потому, что ни одна из улиц доселе не проделывала ничего, подобного тому, что, согласно вашему описанию, проделала Бамптон-стрит по пути к Олдгейт-стэйшн. Люди, ходящие по ней день за днем всю жизнь…

Тут мне пришлось прерваться: мой собеседник, только что сидевший в совершенном оцепенении, вдруг вскочил – и его лицо исказила гримаса ярости.

– День за днем всю жизнь! А как насчет того, что произойдет еще на один день позже?! Через день после того, как последняя страница детектива, на котором вы упоминаетесь, будет перевернута – и автор утратит к вам интерес? Что, по-вашему, сделает тогда с вами улица, по которой вы ходили при жизни? Как вы убережетесь от ее гнева? Вы не считали ее живой – а вы когда-нибудь задумывались, кем считала она вас?!

Он шагнул к выходу, схватил со стойки свою шляпу – и исчез за дверями.

Не знаю, что случилось с ним на улице. Автор моего детектива еще не охладел ко мне. Но когда это произойдет и последняя страница, на которой я упоминаюсь, окажется перевернута… Тогда, может быть…

Кантор монастыря Святого Иллода был слишком страстным поклонником музыки, чтобы заботиться еще и о библиотеке, зато его помощник свято соблюдал все устои и правила работы – после двух часов, посвященных письму и диктовке, он принялся наводить порядок в Скриптории. Монахи-переписчики отдавали ему листы канонического Четвероевангелия, которое заказал аббат Ившема, и один за другим тянулись на вечерню. Джон Отто, более известный как Иоанн Бургосский, не обратил на это никакого внимания. Он выводил золотом тонкий орнамент миниатюры, изображающей Благовещение, на странице Евангелия от Луки, которое, как многие надеялись, потом соблаговолит принять в дар папский легат, кардинал Фалькоди[67].

– Заканчивай, Иоанн, – вполголоса произнес помощник кантора.

– Что? Уже все ушли? А я и не заметил. Погоди минуту, Клемент.

Помощник кантора терпеливо ждал. Он знал Джона уже более двенадцати лет: тот приходил и уходил из монастыря, но в своих странствиях всегда говорил, что он из Св. Иллода. Ему это охотно позволяли, поскольку он – даже в большей степени, чем все остальные Фитц Отто, (?^{2}) – нес все Искусства в рукаве и все секреты мастерства под капюшоном.

Помощник кантора взглянул ему за плечо – на приколотый к столешнице лист, где первые слова «Магнификата»[68] были выведены золотом и окрашены красным шеллаком на фоне едва не пылающего нимба Богородицы. Она была изображена с руками, сомкнутыми в изумлении, обрамленная бесконечно сложным сплетением арабесок, по краю же миниатюры тонкие побеги апельсинового цвета словно бы наливались горячим голубым воздухом, который клубился над выжженным пейзажем на втором плане.

– Ты ее совсем еврейкой сделал, – проговорил помощник кантора, разглядывая оливковые щеки и глаза, исполненные предощущаемой скорби.

– А кем же еще была Пречистая Дева? – Джон выдернул булавки. – Послушай, Клемент. Если я не вернусь, это должно войти в моего Большого Луку, кто бы его ни заканчивал.

Он спрятал рисунок между двумя защитными листами.

– Так ты снова собираешься в Бургос, как я слышал?

– Через два дня. Тамошний новый собор (каменщики, однако, медлительней Гнева Господня) радует душу[69].

– Твою душу? – В голосе помощника кантора послышалось сомнение.

– Даже мою, с твоего позволения. А дальше к югу – на самой границе Покоренных Земель – по дороге в Гренаду, – там можно найти совершенно великолепные мавританские узоры и орнаменты. Отгоняют мысли о бренном и привлекают взгляд к рисунку, как ты сам мог только что заметить на моем Благовещении.

– Она… это прекрасно. Неудивительно, что ты уезжаешь. Но ты ведь не забудешь получить отпущение, Иоанн?

– Разумеется! – К этой предосторожности Джон всегда прибегал накануне своих странствий и не забывал о ней, так же как о необходимости выстричь заросшую тонзуру, которой он обзавелся еще в юности где-то неподалеку от Гента. В случае чего она обеспечила бы ему привилегии духовенства, да и некоторое почтение на дорогах.

– И не забудь, что нам нужно здесь в Скриптории. В наш век уже не осталось настоящего ультрамарина. Они его смешивают с берлинской лазурью. Что касается киновари…

– Я сделаю все, что в моих силах, как и всегда.

– Да, а брату Фоме, – брат Фома отвечал за монастырскую лечебницу, – ему нужны…

– Он сам обо всем попросит. Я сейчас пойду к нему и выстригу наново тонзуру.

Джон спустился по лестнице к переходу, отделявшему больницу и кухни от келий. Пока его брили, брат Фома (человек кроткий, но смертельно занудный) выдавал ему список снадобий, которые он должен был привезти из Испании – не мытьем, так катаньем или путем законной покупки. Здесь их застал врасплох хромой и мрачный аббат Стефан в своих отороченных мехом ночных туфлях. Не то чтобы Стефан де Сотрэ был прирожденным шпионом, однако в молодости он принял участие в несчастливом Крестовом походе, который закончился для него после битвы при Мансуре двумя годами плена у сарацинов в Каире, а там люди быстро учились ходить тихо. Добрый охотник и сокольник, разумный и справедливый пастырь, он был, тем не менее, прежде всего человеком науки и доктором медицины, учеником некоего Ранульфа, каноника собора Св. Павла[70]. Сердцем он был куда больше поглощен заботами монастырской лечебницы, чем вопросами религии и веры. Он с интересом изучил список и добавил туда несколько пунктов. Когда брат Фома удалился, он даровал Джону щедрое отпущение грехов, которые могут отяготить его душу в пути, поскольку не одобрял случайно купленные индульгенции.

– Так что же ты будешь искать на этот раз? – вопросил он, сидя на лавке между ступкой и весами в небольшой теплой каморке для хранения снадобий.

– Бесов, по большей части, – ответил Джон с улыбкой.

– В Испании? Разве Авана и Фарфар?..[71]

Джон – художник, для которого люди были не более чем моделями для рисунков, и дворянин до мозга костей (по материнской линии он происходил из рода де Сэнфордов[72]) – открыто посмотрел аббату в лицо и спросил:

– Ты так полагаешь?

– Нет. В Каире они тоже были. Но зачем они стали нужны тебе?

– Для моего Большого Луки. Из всех Четверых он первый в том, что касается бесов.

– Неудивительно. Он ведь был врачом. А ты – нет.

– Упаси Бог! Но я уже устал от наших церковновидных чертей. Они лишь обезьяны, козлы и птицы, соединенные вместе. Годятся для обыкновенных черно-красных Адов и Судных Дней – но не для меня.

– Зачем тебе такое их разнообразие?

– Затем, что разум и Искусство согласны, что в Преисподней есть все роды и виды бесов. К примеру, те Семь, что вышли из Магдалины. Это должны быть дьяволицы – ничем не схожие с рогатыми и клювоносыми князьями Ада.

Аббат расхохотался.

– Более того! Тот бес, что вышел из немого. Что толку ему от хобота или клюва? Он должен быть лишенным лица, как прокаженный. Но прежде всего – дай мне Бог дожить и сделать это! – те бесы, что вошли в гадаринских свиней[73]. Они должны, они должны быть… я и сам не знаю пока, на что они должны быть похожи, но они должны быть исключительными созданиями. Я сделаю их столь же различными, как и святых. А пока они все на одно лицо – что на стену, что в витраж, что на картину.

– Продолжай, Иоанн. Ты глубже постиг эту тайну, чем я.

– Упаси Бог! Но я скажу, что бесы тоже заслуживают уважения, сколь бы прокляты они ни были.

– Опасное учение.

– Я имел в виду, что если уж образ стоит того, чтобы человек изобразил его для человека, то он стоит хорошего изображения.

– Это уже безопаснее. Но я рад, что отпустил тебе грехи.

– Опасность меньше для ремесленника, который работает с нездешними образами и вещами – во славу Матери нашей Церкви.

– Может быть и так, но, Иоанн, – рука аббата почти коснулась рукава сутаны Джона, – скажи мне теперь, она… она мавританка или… или иудейка?

– Она моя, – ответил Джон.

– И этого достаточно?

– Я так полагаю.

– Ну и ладно! Это вне моей власти, но… как они смотрят на это там, в Испании?

– Там, в Испании, они ничего не берут в голову – ни Церковь, ни Короля, благослови их Бог! Там слишком много мавров и иудеев, чтобы всех перебить, а если их изгнать, то прекратится торговля, и земледелие придет в упадок. Поверь мне, в Покоренных Землях, от Севильи до Гренады, мы живем вполне мирно – испанец, мавр и иудей. Мы не задаем лишних вопросов, и нам платят тем же.

– Да-да, – вздохнул Стефан. – И всегда есть надежда обратить ее.

– Надежда всегда есть.

Аббат вернулся к делам лечебницы. То был легкий век: Рим еще не прикрутил гайки в вопросе интимных связей духовенства. Если дама была не слишком нахальна или сын не слишком быстро продвигался волею отца по церковной иерархии, на бо́льшую часть таких прегрешений закрывали глаза. Однако у аббата были причины вспомнить, что союзы между христианами и неверными – путь к печали. И все же, когда Джон с мулом, письмами и слугой прогрохотал по дороге в сторону Саутгемптона и моря, Стефан завидовал ему.

Он вернулся двадцать месяцев спустя в добром здравии и нагруженный гостинцами. Кусок богатейшей лазури, плитка оранжевой киновари и маленький сверток сушеных жуков, из которых делают великолепную алую краску, – для помощника кантора. Кроме того – несколько кубиков молочного с розовым отливом мрамора, который можно будет растворить в кислоте и получить несравненный фон для миниатюры. Он привез почти половину снадобий, которых требовали аббат и Фома, и длинное ожерелье из темно-красного сердолика[74] для Дамы сердца аббата – Анны из Нортона[75]. Она благосклонно приняла подарок и спросила, где Джон его приобрел.

– Неподалеку от Гренады, – ответил он.

– Все ли там было благополучно, когда вы уезжали? – спросила леди Анна. (Может быть, аббат рассказал ей кое-что из исповеди Джона.)

– Все заботы уже принял на себя Господь.

– О Боже! И как давно?

– Четыре месяца без одиннадцати дней.

– Вы… были с ней тогда?

– У меня на руках. При родах.

– И?

– Мальчик тоже. Ничего не осталось.

Леди Анна перевела дыхание.

– Я думаю, вам еще повезло, – сказала она через некоторое время.

– Дайте мне время, и, может быть, я это пойму. Но не сейчас.

– У вас есть ваше искусство и мастерство, и… Джон… помните, на том свете нет ревности.

– Да-а! У меня есть мое Искусство, и видит Небо, я ни к кому не ревную.

– Благодарите Бога хотя бы за это, – сказала Анна из Нортона, вечно больная женщина, провожавшая аббата взглядом запавших глаз. – И будьте покойны, я буду хранить это как зеницу ока, – она коснулась ожерелья, – покуда жива.

– Я принес – доверил это вам – именно поэтому, – ответил он и ушел.

Когда она рассказала аббату, откуда взялось ожерелье, он ничего не сказал, но, когда они с Фомой разбирали привезенные Джоном снадобья в кладовой, примыкавшей к печной трубе больничной кухни, он заметил, глядя на лепешку высушенного макового сока:

– Он имеет силу изгнать всякую боль из тела человека.

– Я видел его действие, – сказал Джон.

– Но для боли душевной, кроме Милости Божьей, есть только одно лекарство – мастерство, учение или же другое полезное движение ума.

– Мне это тоже подходит, – был ответ.

Следующий ясный майский день Джон провел вместе с монастырским стадом свиней и свинопасами и вернулся нагруженный цветами и венками весеннего леса к своему тщательно оберегаемому месту в северном притворе Скриптория. Здесь, положив под левый локоть свои путевые тетради с набросками, он с головой погрузился в работу над своим Большим Лукой.

Брат Мартин, старший переписчик, который открывал рот едва ли раз в две недели, позднее пришел спросить, как продвигается работа.

– Все тут! – Джон постучал себя по лбу карандашом. – Все эти месяцы они только и ждали, чтобы – Господи! – появиться наконец на свет. Ты уже закончил работу, Мартин?

Брат Мартин кивнул. Он был горд тем, что Иоанн Бургосский обратился именно к нему, семидесятилетнему, за действительно хорошей каллиграфией.

– Тогда смотри! – Джон выложил на стол новый пергамент – тонкий, но безупречный. – Лучшего листа не найдешь отсюда до Парижа. Да! Понюхай, если хочешь. В связи с чем – дай-ка мне циркуль, я его размечу для тебя, – если ты сделаешь на нем одну букву темнее или светлее, чем следующая, я тебя зарежу, как свинью.

– Ни за что, Иоанн! – Старик широко улыбнулся.

– Нет, я серьезно! Теперь смотри! Вот здесь и здесь, где я накалываю, буквами точь-в-точь такой высоты ты напишешь тридцать первый и тридцать второй стихи из восьмой главы Луки.

– Да, гадаринские свиньи! «И они просили Иисуса, чтобы не повелел им идти в бездну. Тут же на горе паслось большое стадо свиней». – Брат Мартин, конечно, знал все Евангелия наизусть.

– Именно! Вплоть до «Он позволил им». Однако не торопись с этим. Моя Магдалина должна выйти из головы раньше.

Брат Мартин справился с работой столь великолепно, что Джон украл в кухне аббата мягких засахаренных фруктов ему в награду. Старик их съел, потом раскаялся, потом исповедался и настоял на епитимье. И аббат, зная лишь один путь достучаться до сердца истинного грешника, приказал ему копировать книгу «De Virtutibus Herbarum»[76]. Монастырь Св. Иллода одолжил ее у мрачных цистерцианцев, которые не доверяют ничему красивому, так что мелкий и неразборчивый текст отнимал у Мартина время как раз тогда, когда он был нужен Джону для особенно тонких надписей.

– Вот видишь, – наставительно сказал помощник кантора. – Не делай так больше, Иоанн. На брата Мартина наложили епитимью по твоей милости…

– Нет, по милости моего Большого Луки. Но я отплатил повару. Я его рисовал до тех пор, пока даже его собственные поварята не смогли делать вид, будто ничего не происходит. Больше он языком болтать не будет.

– Недоброе дело! Да и аббат на тебя сердится. Он ни разу к тебе не подошел с тех пор, как ты вернулся, – ни разу не пригласил тебя к высокому столу[77].

– Я был занят. У Стефана есть глаза, и он это знал. Клемент, от Дарэма до Торра нет библиотекаря, достойного хотя бы чернила тебе подносить.

Помощник кантора был настороже, он знал, чем обычно заканчиваются похвалы Джона.

– Но вне стен Скриптория…

– Откуда я никогда не выхожу. – Помощнику кантора было позволено даже не вскапывать со всеми огород, лишь бы это не повредило его чудесным рукам переплетчика.

– Во всем, что не касается Скриптория, ты наипервейший дурень всего христианского мира. Уж поверь мне, Клемент, я многих видел.

– Тебе я верю во всем, – мягко улыбнулся Клемент. – Ты со мной обращаешься хуже, чем с мальчиком-хористом.

Они слышали, как один из представителей этого страждущего племени пронзительно вопил внизу оттого, что кантор таскал его за волосы.

– Благослови тебя Бог! Именно так! Но задумывался ли ты когда-нибудь, как во время своих странствий я лгу и краду день за днем – и, да будет тебе известно, убиваю, – чтобы только добыть для тебя цвет и краску?

– Воистину, – воскликнул справедливый и совестливый библиотекарь, – я часто думал о том, что будь я – не приведи Господи! – в миру, я сам мог бы стать большим вором.

Даже брат Мартин, согнувшийся над ненавистной «De Virtutibus», рассмеялся.

Незадолго до середины лета брат Фома пришел из своей лечебницы, чтобы принести Джону приглашение отужинать этим вечером с аббатом в его доме, а также просьбу взять с собой все, что он успел сделать для своего Большого Луки.

– Это еще к чему? – спросил Джон, полностью ушедший в работу.

– Еще одно его «философское застолье». Ты уже успел побывать на нескольких таких с тех пор, как стал взрослым.

– Что правда, то – по большей части – правда. И как Стефан хочет, чтобы мы?..

– Сутана и капюшон поверх нее. Там будет один лекарь из Салерно – некто Рогир, итальянец. Известен своим мастерством с врачебным ножом[78]. Он провел в лечебнице уже дней десять и помогал мне – даже мне!

– Никогда о нем не слышал. Но наш Стефан, как всегда, прежде всего physicus, а уже потом sacerdos[79].

– А леди Анна уже некоторое время больна. Рогир сюда прибыл более всего из-за нее.

– В самом деле? Вот я теперь подумал и понял, что не видел ее уже довольно давно.

– Ты много чего уже давно не видел. Она из дому не выходит уже около месяца – ее теперь выносят на носилках.

– Все настолько плохо?

– Рогир Салернский не сказал, что он сам думает. Но…

– Смилуйся Господь над Стефаном! И кто еще будет, кроме тебя?

– Оксфордский францисканец. Его тоже зовут Рогир. Многомудрый и прославленный философ[80]. И он самоотверженно привез свое вино.

– Три лекаря – включая Стефана. Всегда полагал, что это равняется двум атеистам.

Фома обеспокоенно нахмурился.

– Это злое присловье, – заикаясь, проговорил он. – Не повторяй его.

– Хо-хо! Нет уж, ты меня не перемонашишь, Фома! Ты заведуешь больницей при Св. Иллоде уже одиннадцать лет – и все еще мирской брат. Почему это ты до сих пор не дал обеты?

– Я… Я недостоин.

– В десять раз более достоин, чем этот жирный боров – Генрих Как-его-тамский, – который служит мессы в лечебнице. Он начинает готовить причастие прямо у тебя перед носом, когда больной лишь сознание потерял от кровопускания. Так бедняга и умирает – от чистого страха. Тебе-то это известно! Я же видел, как ты на него смотришь. Дай обеты, Фома Неверующий. Получишь чуть больше врачевания и чуть меньше богослужений в лечебнице, и твои больные проживут дольше.

– Я недостоин, недостоин… – горестно повторял Фома.

– Не в тебе дело, но в высших, чем ты. А сегодня, раз уж моя работа отпускает меня на время, я выпью с любым философом из любой школы. И еще, Фома, – вкрадчиво добавил он, – устрой мне в лечебнице горячую ванну перед вечерней.

Когда прекрасно приготовленный и сервированный ужин аббата завершился, и обшитые бахромой салфетки и скатерти были убраны, и приор прислал ключи и передал, что в монастыре все спокойно, и ключи были ему должным образом возвращены со словами «Да будет так до заутрени», аббат и его гости вышли проветриться на верхнюю галерею, которая привела их к южной хоровой части Трифориума[81]. Летнее солнце еще ярко светило, поскольку было только шесть часов, но церковь аббатства была погружена в свою обычную тьму. Тридцатью футами ниже на время репетиции хора были зажжены огни.

– Наш кантор им и минуты отдыха не дает, – прошептал аббат. – Стойте тут около колонны, и мы услышим, чем он их сейчас терзает.

– Запомните все! – снизу донесся голос кантора. – Это душа самого Бернарда, нападающая на наш злой мир. Пойте быстрее, чем вчера, и все слова произносите четко и ясно. Там, на хорах! Начинай!

Зазвучал орган – мгновение он ярился в одиночестве, но затем звонкие голоса соединились с ним в первых гневных строках «De Contemptu Mundi»[82].

«Hora novissima – tempora pessima» – мертвая пауза до тех пор, пока не рухнуло утвердительное «sunt», как всхлип из темноты, и голос одного из мальчиков, чище серебряной трубы, вернул долгое «vigilemus».

«Ecce minaciter, imminet Arbiter» (орган и голоса хора слились воедино в ужасе и предостережении, быстро утихая на «ille supremus»). Затем звук сменился прелюдией к «Imminet, imminet, ut mala terminet…»

– Стоп! Еще раз! – закричал кантор и объяснил, что ему не понравилось, несколько более подробно, чем было бы естественно на обычной репетиции.

– Ах, ничтожно людское тщеславие! Он догадался, что мы здесь. Идемте! – сказал аббат.

Леди Анна в своем переносном кресле тоже слушала пение в темной глубине Трифориума рядом с Рогиром из Салерно. Джон услышал, как она всхлипнула. На обратном пути он спросил Фому о ее здоровье. Прежде чем Фома успел ответить, остроносый итальянец протолкнулся между ними.

– Продолжая наш разговор, я счел за лучшее сказать ей, – кивнул он Фоме.

– Что? – просто спросил Джон.

– То, что она и так знала. – Рогир Салернский пустился в длинную цитату по-гречески в том смысле, что всякая женщина знает все обо всем.

– Я не владею греческим, – чопорно отрезал Джон. Рогир Салернский уже досыта накормил их всех этим языком за обедом.

– Тогда я скажу на латыни. Овидий очень точно это описал. «Utque malum late solet immedicabile cancer…»[83] Но, несомненно, ты сам помнишь остальное, мой господин.

– Увы! Моя ученая латынь сводится к тому, что я услышал по дороге от дураков, пытающихся лечить больных женщин. «Фокус-покус…»[84] Но, несомненно, ты сам помнишь остальное, мой господин.

Рогир молчал до того самого времени, пока они не вернулись в гостиную, где на десертном столе были выставлены финики, изюм, имбирь, фиги и пахнущие корицей сушеные фрукты, а также лучшие вина. Аббат уселся, снял свое кольцо[85], уронил его – так, чтобы все слышали звон, – в серебряный кубок, вытянул ноги к огню и взглянул на позолоченную резную розетку потолка. Тишина, которая царит между последней службой и заутреней, окутала их мир. Кряжистый францисканец наблюдал, как луч света разбился на цвета спектра в гранях хрустальной солонки. Рогир Салернский снова начал спорить с Фомой о видах сыпного тифа, который сбивал их с толку как в Англии, так и в других краях. Джон отметил острый профиль и – он мог бы послужить для Большого Луки – коснулся рукой сутаны на груди. Аббат увидел знак и кивнул, давая разрешение. Джон вытащил из-за пазухи серебряный карандаш и тетрадь для набросков.

– Нет, скромность есть великое благо – но открой же и свое собственное мнение, – итальянец подгонял лекаря. Из уважения к иностранцу почти все разговоры велись на застольной латыни, более строгой и велеречивой, чем обычный монашеский говор.

Фома начал говорить, слегка заикаясь:

– Мне должно признать, что я не в состоянии определить причины этого недуга, если только она – как свидетельствует Варрон в своем труде «De Re Rustica»[86] – не в неких крошечных животных, коих око не видит и которые проникают в тело через нос и рот, принося опаснейшие заболевания. С другой стороны, об этом ничего не сказано в Писании.

Рогир Салернский вздыбился, как обозленный кот.

– Всегда одно и то же! – воскликнул он, а Джон тут же утащил в свою тетрадь изгиб его тонких губ.

– Никогда не отдыхаешь, Иоанн. – Аббат улыбнулся художнику. – Тебе стоит прерываться каждые два часа на молитву. Св. Бенедикт не был глуп. Два часа – это крайний срок, который человек может трудиться на высоте своих умений.

– Это касается переписчиков. Брат Мартин начинает сдавать уже через час. Но когда работа захватывает, следует продолжать, покуда она не отпустит.

– О да, это Демон Сократа[87], – прогремел оксфордский францисканец поверх своего кубка.

– Такая доктрина ведет к самонадеянности, – заметил аббат. – Помните: «Человек праведнее ли Творца своего?»[88]

– Праведность тут не при чем, – горько ответил францисканец. – По меньшей мере, Человеку может быть дозволено продвинуться в своем Искусстве или мысли. Но если Мать наша Церковь увидит или услышит, что он двигается куда бы то ни было, что она скажет? «Нет!» Всегда «Нет!».

– Но если маленькие звери Варрона невидимы, – продолжал Рогир Салернский допытываться у Фомы, – как же нам найти лекарства?

– При помощи эксперимента! – Францисканец вдруг обернулся к ним. – Разума и эксперимента. Один теряет смысл без другого. Но Мать наша Церковь…

– О да! – Рогир из Салерно бросился на новую приманку, как голодная щука. – Послушайте, господа мои. Ее епископы – наши Князья – усыпают наши итальянские дороги трупами, которые они производят для своего удовольствия или из гневливости. Прекрасные трупы! Но если я – если мы, врачи, – осмелимся хотя бы приподнять кожу, чтобы взглянуть на ткань Господню под ней, что скажет Мать наша Церковь? «Святотатство! Возитесь со своими свиньями и собаками или сгорите!»

– И не только Мать наша Церковь! – поддержал его францисканец. – Для нас закрыты все пути – закрыты словами некоего человека, мертвого уже тысячи лет, словами, которые считаются окончательной истиной. Кто такой любой из сынов Адама, чтобы одно его утверждение могло запереть двери к истине? Я бы не сделал исключения даже для Петра Перегрина[89], моего великого учителя.

– И я бы не сделал для Павла Эгинского![90] – закричал Рогир из Салерно. – Послушайте, господа мои! Вот наглядный пример. Апулей[91] свидетельствует, что ежели человек на голодный желудок употребит в пищу сок ядовитого лютика – мы зовем его «sceleratus», что значит «злодейский», – тут он снисходительно кивнул Джону, – душа покинет его тело, смеясь. Вот это уже ложь более опасная, нежели правда, поскольку в ней содержится часть правды.

– Его понесло! – безнадежно прошептал аббат.

– Ибо сок этой травы, как мне стало известно из эксперимента, вызывает волдыри, жжет и искажает рот. Мне также известен «rictus» или же псевдо-смех, который появляется на лицах тех, кто умер от сильных ядов из трав из рода ranunculus. Разумеется, предсмертный спазм напоминает смех. И по суждению моему, кажется, что Апулей лишь видел тело одного такого отравленного и был сбит с толку, отчего и написал, что человек отправился к праотцам, смеясь.

– Не удосужившись ни понаблюдать, ни проверить наблюдения экспериментом, – добавил, нахмурясь, францисканец.

Аббат Стефан посмотрел на Джона и приподнял бровь.

– А ты как полагаешь? – спросил он.

– Я не врач, – ответил Джон, – но я бы сказал, что Апулея за все эти годы могли подвести его переписчики. Они ведь часто вносят подправочки в текст, чтобы облегчить себе труд. Возьмем, к примеру, что Апулей написал, что душа как будто покинула тело, смеясь, после этого яда. Трое из пяти переписчиков (как по мне) просто выбросят это «как будто». Ибо кто же будет спорить с Апулеем? Если ему так показалось, значит, так оно и было. Иначе окажется, что любой ребенок лучше него знает ядовитый лютик.

– Ты знаешь травы? – отрывисто бросил Рогир из Салерно.

– Знаю только, что, когда я был еще мальчишкой, я устраивал себе язвы вокруг рта и на шее с помощью сока лютика, чтобы не ходить на молитву холодными вечерами.

– Ха! – хмыкнул Рогир. – На знание таких уловок я не претендую.

И он чопорно отвернулся.

– Ну, не важно! Теперь давай перейдем к твоим собственным уловкам, Иоанн! – тактично вмешался аббат. – Ты покажешь докторам свою Магдалину, и гадаринских свиней, и бесов.

– Бесов? Бесов? Я порождал бесов при помощи снадобий и изгонял их теми же средствами. Суть ли бесы внешнее от человека порождение или же от роду ему свойственное, я еще не решил. – Рогир Салернский все еще сердился.

– Да ты просто не смеешь! – огрызнулся оксфордский францисканец. – Одна только Мать наша Церковь может порождать своих бесов.

– Не только она! Наш Иоанн привез с собой из Испании совершенно новых.

Аббат Стефан взял протянутый ему лист тонкого пергамента и осторожно положил его на стол. Все собрались вокруг, чтобы посмотреть. Магдалина была нарисована бледной, почти прозрачной гризайлью на фоне ярящихся и трясущихся дьяволиц. Каждая из них воплощала особый грех, и каждая была изображена оттесненной и обезумевшей от подчинившей ее Силы.

– Я никогда не видел таких рисунков – серых, будто тени, – сказал аббат. – Где ты научился этому?

– Non nobis![92] Оно пришло ко мне, – сказал Джон, не догадываясь о том, что он опередил свое время приблизительно на поколение.

– Почему она такая бледная? – вопросил францисканец.

– Зло вышло из нее – теперь она может принять любой цвет.

– Да, как свет, проходящий через стекло. Понятно.

Рогир Салернский смотрел молча – его нос склонялся все ниже и ниже к странице.

– Вот как, – сказал он в конце концов. – Значит, эпилепсия, – рот, глаза и лоб – даже изгиб запястья. Все симптомы! Ей нужно будет принимать укрепляющие средства, этой женщине, и, разумеется, выспаться. Но никакого макового сока, иначе, когда она проснется, ее будет тошнить. К тому же… однако я не на экзамене.

Он поднялся.

– Господин мой, – сказал он, – тебе не чуждо наше Призвание. Ибо, клянусь Змеями Эскулапа[93], – ты видишь!

И они пожали друг другу руки как равные.

– Что же вы скажете о Семи Бесах? – вступил аббат.

Семь бесов были вплавлены в крученые тела, похожие на цветы или языки пламени, их цвет менялся от мерцающего зеленого до темно-фиолетового – цвета изможденного порока; казалось, можно увидеть, как их сердца бьются под тонкой оболочкой. Но в знак надежды и здравых трудов новообретенной жизни миниатюру широкой каймой окружали стилизованные весенние цветы и птицы. Венчал изображение зимородок, взлетающий из зарослей желтого ириса.

Рогир Салернский распознал травы и стал многословно распространяться об их достоинствах.

– А теперь – гадаринские свиньи, – сказал Стефан.

Джон положил изображение на стол.

Тут были показаны бесы бездомные, страшащиеся изгнания в Бездну, толпящиеся и извивающиеся в спешке, чтобы проникнуть в любое отверстие открытого им свиного тела. Некоторые свиньи боролись с этим вторжением, дергались и исходили пеной, другие, вялые, легко покорялись ему, будто нежнейшему почесыванию, третьи, уже одержимые, брыкаясь, группами прыгали вниз, в озеро. В углу листа исцеленный человек потягивался, вновь привыкая владеть своим телом, а Господь, сидя, смотрел на него, как бы вопрошая, на что он употребит полученную свободу.

– Воистину, это бесы! – прокомментировал францисканец. – Однако совершенно нового вида.

Некоторые из бесов были просто комками плоти с выступами и прыщиками – намеком на дьявольское лицо, прильнувшее к студенистым стенкам. Также там было семейство нетерпеливых шарообразных чертенят, которые разорвали изнутри утробу своего самодовольного родителя и теперь отчаянно рвались к добыче. Другие выстроились в порядки, похожие на посохи, цепи или приставные лестницы, рядом с визжащей пастью одной из свиней. Из ее уха торчал гибкий блестящий хвост беса, который уже нашел себе новое пристанище. Были там и зернистые и скрученные клубком демоны, смешавшиеся с пеной и слюной в тех местах, где борьба кипела яростнее всего. Оттуда взгляд переходил на спины обезумевшего стада, которое мчалось к озеру, ошеломленное лицо свинопаса и ужас его пса.

Заговорил Рогир из Салерно:

– Я утверждаю, что сии твари суть порождение дурманящих зелий. Они не могли возникнуть в разумном сознании.

– Не эти, – воскликнул Фома, которому как служителю монастыря следовало бы просить у аббата разрешения заговорить, – не эти – смотрите!

Миниатюру обрамлял узор из ячеек или отсеков неправильной, но уравновешенной формы: в них сидели, плавали или барахтались, так сказать, черновые бесы – еще не одухотворенные Злом – безразличные, но беззаконно невообразимые. По форме они снова напоминали лестницы, цепи, плети, чешуйки, недоразвитые зародыши или беременные мерцающие шары, а некоторые были почти похожи на звезды.

Рогир Салернский сравнил их с навязчивыми видениями какого-нибудь священника.

– Зловредны ли? – вопросил францисканец.

– «Все неведомое полагай ужасным», – с отвращением процитировал Рогир[94].

– Это не по мне. Но они изумительны… изумительны. Я думаю…

Францисканец подался назад. Фома протиснулся ближе и застыл с полуоткрытым ртом.

– Говори, – сказал наблюдавший за ним Стефан. – Мы все здесь врачи в своем роде.

– В таком случае, я скажу, – Фома заговорил так, будто на кону стояли смысл и вера его жизни, – что эти нижние образы в кайме – только модели и наброски для тех адских и зловредных созданий, которых Иоанн так причудливо выписал и украсил рядом со свиньями!

– И это означает? – резко бросил Рогир Салернский.

– По моему скромному мнению, это означает, что он мог видеть эти образы – и без помощи снадобий.

– Ну и кто же? – воскликнул Иоанн Бургосский, крепко выругавшись, на что, впрочем, никто не обратил внимания. – Кто это сделал тебя вдруг таким прозорливым, Фома Неверующий?

– Меня? Прозорливым? Упаси Бог! Но помнишь, Иоанн, – зимой, шесть лет назад, – снежинки таяли у тебя на рукаве, у кухонного порога. Ты дал мне посмотреть на них через маленький хрусталик, который делал маленькие вещи большими.

– Да. Мавры называют такое стекло Оком Аллаха, – подтвердил Джон.

– Ты мне показал, как они тают – шестиугольные. Ты тогда сказал, что это – твои узоры.

– Воистину. Снежинки все шестиугольные. Я их частенько использовал в орнаментах.

– Тающие снежинки видны через стекло? Это Искусство оптики? – заинтересовался францисканец.

– Искусство оптики? Я про такое никогда не слыхал! – закричал Рогир из Салерно.

– Иоанн, – сурово приказал аббат Св. Иллода, – это… это правда?

– В каком-то смысле, – ответил Джон. – Фома правильно понял. Рисунки на кайме были моими черновиками для бесов в верхней части. В нашем ремесле, Салерно, мы не можем себе позволить снадобья и зелья. Они убивают руку и глаза. Мои образы нужно увидеть наяву, в природе.

Аббат придвинул к себе кувшин с розовой водой.

– Когда я был в плену у… у сарацинов после Мансуры, – начал он, закатывая свой длинный рукав, – там были чародеи – лекари, – которые могли показать… – он аккуратно обмакнул средний палец в воду, – все своды Геенны, так сказать[95], даже… – тут он стряхнул одну каплю со своего блестящего ногтя на блестящий стол, – в такой крошечной капельке, как эта.

– Но это должна быть сточная вода, а не чистая, – сказал Джон.

– Тогда покажи нам… все… все. – сказал Стефан. – Я убежусь – еще раз.

Голос аббата звучал повелительно.

Джон достал из-за пазухи кожаный футляр примерно шести-восьми дюймов длиной, внутри которого на выцветшем бархате лежал какой-то инструмент, более всего похожий на оправленный в серебро циркуль из старого самшитового дерева, на черенке которого был укреплен винт, позволявший едва заметно раздвигать и сдвигать ножки. Ножки были не заострены, а отлиты в форме крошечных ложечек с отверстиями – в четверть дюйма на одной и полдюйма на другой. В большее отверстие Джон осторожно опустил, тщательно протерев его предварительно шелковой тряпочкой, металлический цилиндр, на обоих концах которого были укреплены кусочки стекла или хрусталя.

– А-а, искусство оптики! – заявил францисканец. – Но что это там снизу?

Это был небольшой вращающийся кусочек полированного серебра размером не больше флорина, который улавливал свет и собирал его на маленьком отверстии. Джон настроил его, отказавшись от предложенной францисканцем помощи.

– А теперь надо найти каплю воды, – сказал он, поднимая маленькую щеточку.

– Идемте на верхнюю галерею. Солнце еще не село, – сказал аббат, поднимаясь.

Они последовали за ним. На полпути им встретилась зеленоватая лужа, скопившаяся в каменном углублении под сточным желобом. Очень осторожно Джон стряхнул капельку воды в меньшее отверстие в ножке циркуля, а затем установил механизм на карниз и стал подкручивать винт на черенке, вертеть цилиндр и поправлять зеркальце на шарнире до тех пор, пока не остался доволен результатом.

– Хорошо! – Он посмотрел в верхнее отверстие. – Все мои Образы здесь. Смотри, отец мой! Если сначала не сможешь их рассмотреть, поворачивай вот это колесико слева направо.

– Я не забыл, – сказал аббат, занимая его место. – Да! Они здесь, так же как и в мое время, время ушедшее. Говорили, что им нет конца… Им нет конца!

– Свет же уйдет. Ну, дай же мне посмотреть! Позволь мне тоже посмотреть! – просил францисканец, почти отпихивая Стефана от окуляра. Аббат уступил. Его мысли унеслись в далекое прошлое. А францисканец, вместо того чтобы смотреть, стал вертеть механизм в ловких руках.

– Нет, нет! – оборвал его Джон, когда он уже начал возиться с винтом. – Пусть Доктор тоже посмотрит.

Рогир Салернский смотрел долго – минуту за минутой. Джон видел, как его пронизанные синими венами щеки покрывает бледность. В конце концов он отшатнулся как громом пораженный.

– Это новый мир, целый новый мир, а я – о Несправедливость Господня! – я уже стар!

– А теперь Фома, – приказал Стефан.

Джон настроил механизм для лекаря, у которого тряслись руки. Он тоже смотрел очень долго.

– Это Жизнь, – произнес он дрожащим голосом некоторое время спустя. – Это не Преисподняя! Жизнь сотворенная и радеющая – плод трудов Создателя. Они живут, точно так, как мне мечталось. Значит, мои мечты не были греховны. Не были – Господи Боже! – не были грехом!

Он упал на колени и начал исступленно читать «Benedicite omnia opera»[96].

– А теперь я должен посмотреть, как это работает, – заявил оксфордский францисканец, снова двинувшись вперед.

– Унесите это внутрь. Тут слишком много глаз и ушей, – сказал Стефан.

Они тихо прошли обратно по галерее. Под ними в солнечном свете расстилались три английских графства, церковь за церковью, монастырь за монастырем, скит за скитом, а на закатном мелководье высилась громада большого собора.

Когда они снова вернулись к столу, все сели – кроме францисканца, который, как летучая мышь, навис над прибором у окна.

– Понятно! Понятно! – бормотал он себе под нос.

– Нельзя, чтобы он поломал его, – сказал Джон, но аббат смотрел прямо перед собой, как и Рогир из Салерно, и ничего не слышал. Голова брата Фомы лежала на столе, руки его дрожали.

Джон взял кубок с вином.

– В Каире, – аббат говорил точно сам с собой, – мне показали, что человек стоит между двумя Бесконечностями – великого и малого. Так что нет конца – ни жизни, ни…

– А я стою на краю могилы, – фыркнул Рогир Салернский. – Кто меня пожалеет?

– Тише! – воскликнул Фома. – Маленькие создания будут освящены – освящены, чтобы исцелять страждущих по воле Его.

– Что толку? – Иоанн Бургосский утер губы. – Он ведь только показывает образы вещей. Красивые картинки. Я его достал в Гренаде. Мне сказали, что его привезли с Востока.

Рогир из Салерно расхохотался желчным стариковским смехом.

– А что же Мать наша Церковь? Святейшая Мать наша Церковь? Если до ушей Ее дойдет, что мы сунули нос в Ее Преисподнюю без Ее соизволения, куда мы попадем?

– На костер, – сказал аббат монастыря Св. Иллода и, возвысив голос, повторил: – Ты слышал? Рогир Бэкон, ты это слышал?

Францисканец отвернулся от окна и крепче сжал в руках волшебный циркуль.

– Нет, нет! – умолял он. – Но ведь Фалькоди… но ведь наш Фульк, англичанин в сердце, стал Папой. Он разумен, он учен. Он читает то, что я пишу[97]. Фульк этого не допустит!

– «Святейший Понтифик – это одно дело, а Мать наша Церковь – другое», – процитировал Рогир.

– Но я… я могу свидетельствовать, что это отнюдь не Искусство Чародейства, – не сдавался францисканец. – Не что иное, как Искусство оптической мудрости, обретенной через эксперимент, заметьте. Я могу это доказать и – мое имя кое-что значит для тех, кто отваживается думать.

– Поди найди их! – проквакал Рогир Салернский. – Их всего пять или шесть во всем мире. Это чуть меньше пяти фунтов пепла на костре. Я уже видел, как таких людей… укрощали.

– Я не сдамся! – В голосе францисканца звучали страсть и отчаяние. – Это будет грех против Света.

– Нет, нет! Давайте… давайте освятим маленьких животных Варрона, – поддержал его Фома.

Стефан наклонился, выловил свое кольцо из кубка и надел его на палец.

– Дети мои, – сказал он, – мы видели то, что видели.

– Это не чародейство, но обычное Искусство, – упорствовал францисканец.

– Это неважно. Матерь наша Церковь сочтет, что мы видели более, нежели дозволено человеку.

– Но это же была Жизнь – сотворенная и радеющая, – проговорил Фома.

– Заглядывать в Ад – а именно в этом нас и обвинят, и обвинение это докажут, – так вот, заглядывать в Ад – это долг и право одних только священников.

– Или бледных и немочных девиц на полпути к святости, которые по причинам, известным любой повивальной бабке…

Аббат приподнял руку и остановил излияния Рогира Салернского.

– Но даже и священникам не дозволено увидеть в Преисподней больше того, о чем Мать наша Церковь знает. Иоанн, Церковь тоже заслуживает уважения, так же как и бесы.

– Мое ремесло вне всего этого, – тихо сказал Джон. – У меня есть мои образы.

– Но тебе ведь захочется снова заглянуть туда, – заметил францисканец.

– В нашем ремесле то, что сделано, сделано. Затем пора искать новые образы.

– А если мы преступим границы, даже и в мыслях своих, мы окажемся открыты для суда Церкви, – продолжил аббат.

– Но ты же знаешь! Знаешь! – Рогир Салернский начал новое наступление. – Весь мир пребывает во тьме, пытаясь разгадать причины всего – от обычной лихорадки на улицах города до тяжкой хвори твоей Госпожи – твоей собственной Госпожи. Подумай!

– Я подумал об этом, Салерно! Я хорошо все обдумал.

Брат Фома снова поднял голову, и в этот раз он вообще не заикался.

– Как в воде, так и в крови они должны соперничать и воевать друг с другом! Я бредил этим десять лет – я думал, что это грех, – но мои видения и видения Варрона оказались правдой! Подумай об этом еще раз! Вот Свет прямо у нас в руках!

– Прекрати! На костре ты продержишься не дольше, чем… чем любой другой. Я опишу для тебя все так, как Церковь – как и я сам – видит это. Наш Иоанн возвращается от мавров и показывает нам Ад, полный демонов, сражающихся в одной капле воды на кончике циркуля. Чародейство, вне всякого сомнения! Слушай же, как трещит хворост для костра!

– Но ты же знаешь! Ты же зрел уже сие раньше! Ради человека! Ради старой дружбы, Стефан! – Францисканец пытался спрятать прибор в складках своей рясы.

– То, что знает Стефан де Сотрэ, знаешь и ты, его друг. Но теперь тебе придется подчиниться аббату монастыря Св. Иллода. Дай его мне! – Он протянул руку с перстнем.

– Можно ли мне… можно ли, чтобы Иоанн прямо здесь… даже не нарисовал, а хотя бы сделал набросок одного винта? – Вопреки всему францисканец еще надеялся на что-то.

– Ни в коем случае! – Стефан забрал у него механизм. – Твой кинжал, Иоанн. Можно в ножнах.

Он выкрутил металлический цилиндр, положил его на стол и навершием кинжала расколотил линзу в хрустальную пыль, которую смел в пригоршню и высыпал перед очагом.

– Кажется, – сказал он, – будто выбор наш лежит между двумя грехами. Не дать миру Свет, который уже был у нас в руках, или просветить его до срока. То, что вы видели, я видел давным-давно среди медиков в Каире. И я знаю, какое учение они из этого извлекли. Ты мечтал, Фома? И я тоже – и с бо́льшим знанием. Но это чадо, дети мои, – неурочный младенец. Оно породит только новые и новые смерти, пытки, рознь и большую тьму в наш темный век. Вот почему я, зная свой мир и свою Церковь, принимаю этот Выбор на свою совесть. Идите! Все кончено.

Он бросил деревянные части циркуля в глубину очага, где среди буковых поленьев они вскоре сгорели без остатка.

…Мы не будем излагать здесь всю историю Агарь Стэнли и рассказывать, как она пришла из цыганского табора в Лондон и как вопреки своей воле вынуждена была взять на себя заботу о ломбарде и остальном имуществе Джейкоба Дикса, мужа своей покойной сестры. Именно «взять на себя заботу», хотя по условиям завещания все имущество Дикса переходило к ней. Старый Джейкоб (или, как его называли соседи и клиенты, «этот еврей Иаков», ошибочно полагая, что только представителям библейского народа подобает держать ломбард, а коренным англо-саксам – одним из коих Дикс и являлся – это будто бы абсолютно несвойственно) в своей жизни совершил немало выгодных сделок. Но главной из них, как оказалось, стало решение принять на службу цыганку Агарь – «рабыню Агарь», как язвили те же соседи, опять-таки проводя библейские параллели. Агарь, с ее чувством долга и чести, сплошь и рядом заставляющим действовать вопреки собственным интересом. Агарь, которой оказался присущ деловой талант – да такой, что старый Дикс, даже задайся он этой целью специально, не сумел бы найти лучшей продолжательницы своего дела. Агарь, которой пришлось уйти из табора, спасаясь от преследований молодого рыжеволосого гиганта по прозвищу «Голиаф» – и по имени, как оказалось, Джимми Дикс, ибо он был родным сыном Джейкоба Дикса. Агарь, которая, несмотря ни на что, отказалась признать себя владелицей ломбарда – но сочла своим долгом сохранить имущество и дело Дикса-отца до той поры, пока не отыщется пребывающий в нетях Дикс-сын, которому можно будет наконец все это передать и вернуться к вольной цыганской жизни…

Но обо всем этом, как уже было сказано выше, мы повествовать не будем.

Тем более что Джимми Дикс, он же Голиаф, отыскался далеко не сразу. А тем временем Агарь, девушке-цыганке, пришлось, не выходя из-за ломбардного прилавка (точнее, все-таки выходя, но так уж принято говорить), стать участницей нескольких поистине детективных историй.

Вот первая из них.

Руби Риген, опытный взломщик, производил операцию, обычную для его профессии, энергично, хотя и тихо. Он бесшумно закрыл за собою дверь кабинета. Его каучуковые подошвы в полной темноте столь же бесшумно ступили на толстый ковер. Он надолго застыл в неподвижности, прислушиваясь; смутное чутье подсказывало ему, что в комнате кто-то есть. Затем включил электрический фонарик. Прямо перед ним оказался широкий библиотечный стол, заваленный книгами, слева проявился громоздкий контур бюро с выдвижной крышкой. Дальше виднелись стулья, какой-то шкаф и ряды книжных полок.

Осмотр, хотя и беглый, но наглядный, по-видимому, удовлетворил Ригена, так как он тут же выключил фонарик и, отступив обратно к двери, медленно, избегая щелчка, закрыл ее на задвижку. Затем он сдвинул щеколду на одном из окон, предвидя, что этот путь отступления может понадобиться, если кто-нибудь войдет, – другой двери не было. Теперь можно было браться за работу. Бюро было первым на очереди; Риген включил фонарик так, чтобы тот не мигал, уложил его слева на краю бюро и направил луч на замо́к, который неспешно, тщательно осмотрел, и, опустившись на колени, принялся орудовать отмычками. В ярком свете его рыжие волосы отливали алым. Револьвер он уложил справа, чтобы был под рукой.

Около получаса спустя замок поддался, и Риген со вздохом облегчения осторожно поднял крышку. Внутри он увидел множество ячеек, набитых всевозможными бумагами, и металлическую шкатулку. Он вытаскивал бумаги одну за другой, наскоро просматривал и безжалостно бросал куда попало. Потом просмотрел выдвижные ящики, тщательно осматривая каждый предмет, прежде чем вернуть на место.

«Наверно, оно в шкатулке», – решил он наконец.

Усевшись на пол, он зажал шкатулку между коленями и применил к ней свои многочисленные таланты. Еще несколько минут, замочек щелкнул, и крышка открылась. Риген улыбнулся, ибо в шкатулке были плотно уложены пачки банкнот. Однако и их он вывернул прямо на пол. Он искал кое-что другое.

«Ну и странная штука! – в конце концов подумал он. – Его нигде нет…»

Он задумался, с нежностью поглядывая на россыпь денег.

«Конечно, если я не найду то, чего хотел, возьму то, что есть», – постановил он. И принялся рассовывать деньги по карманам.

То и дело Риген приглаживал свою рыжую шевелюру. Это означало, что он крепко озадачен. Уже собираясь подняться, чтобы продолжить изыскания в других направлениях, он услышал голос – спокойный, мирный, приятный голос – примерно в полуметре[108] позади своего правого уха.

– Не вздумайте взяться за револьвер, будьте добры! – посоветовал голос. – Иначе я выстрелю!

Рука Ригена машинально потянулась к оружию, лежащему на краю бюро, но, заслышав резкий щелчок курка, он отдернул руку. Поняв, что на данный момент попал в тупик, он снова опустился на пол, ожидая выстрела. Но выстрела не последовало, и он повернул голову, чтобы узнать почему.

Увиденное ошеломило его. Посреди комнаты колыхалось полупрозрачное, белое, ажурное нечто наподобие женской фигуры. Но была ли это женщина? Голову фигуры окутывала белая дымка, черты лица не проглядывали сквозь мутную вуаль, и в неясном отраженном свете все вместе казалось до смешного нематериальным. Однако голос был женский, даже точнее – девичий.

– Не шевелитесь, пожалуйста, и не шумите! – снова посоветовал голос. Да, точно – голос молодой девушки.

Риген заметил маленький, с золотыми накладками, револьвер в ее правой руке, причем дуло в этот момент было нацелено точно в его голову, с весьма близкого расстояния; заметил он также, что оружие висело в воздухе уверенно, не подрагивало и не колебалось.

– Хорошо, мэм, – неохотно буркнул Руби.

Белая фигура обошла вокруг него – а может, поплыла? – подобрала его револьвер с бюро и спросила:

– Вы мистер Риген, не так ли?

– Да, мэм, – ответил Риген, слишком удивленный, чтобы отпираться.

– Вы нашли это?

– Нет, мэм.

Был ли фантом реальностью? Риген, усомнившись, потер глаза. Скорее всего, он заснул. И сию минуту проснется. Он зажмурился и снова открыл глаза. Но девица никуда не исчезла. Она была, хотя ее не могло быть, – не могла она быть настоящей, ибо была призраком. В комнате ее точно не было, когда Риген вошел, и войти позже она не могла, потому что он запер дверь изнутри.

– Простите, что беспокою вас, мистер Риген, – продолжало привидение, – но вам пора вынуть деньги из кармана и вернуть на место.

Риген взглянул на дуло револьвера, и женщина-призрак качнула им. По меньшей мере эта штука была, несомненно, настоящей. Не говоря ни слова, он стал вытаскивать пачки банкнот и только после этого рискнул снова поднять голову.

– Вы достали только восемь пачек, – спокойно заметила призрачная девица. – А забрали девять.

– Да, мэм, – согласился Риген. Его как будто загипнотизировали. Пошарив по карманам, он добыл остаток денег, уложил все в шкатулку, закрыл металлическую крышку и защелкнул замочек.

– Прекрасно, – одобрительно сказала девица. – Ну а теперь извольте отправляться по своим делам.

Чтобы подняться, Ригену пришлось сперва встать на четвереньки, весьма неуклюже. Привидение отступило чуть в сторону, хотя все еще находилась рядом с Ригеном; резко выпрямившись, он выбросил обе руки вперед и, ударив снизу вверх по ее запястьям, выбил оба револьвера. Другим быстрым движением он схватил с бюро фонарик и выключил его. В темноте раздалось шарканье ног, как будто там кто-то боролся. Потом – негромкий отчаянный вскрик, и наконец выстрел.

Спотыкаясь, Риген вслепую метался по комнате в поисках двери. Найдя, ухватился за все еще закрытую задвижку и яростно ее дернул. Однако тут же раздался тяжелый топот; кто-то бежал по залу в сторону кабинета, и Риген остановился. Окно! Другого выхода не осталось! Выстрел поднял переполох среди прислуги… Вор бросился к окну – но оно отказалось открываться.

Шумели уже прямо под дверью. Риген в отчаянии пытался нащупать боковые скобы оконной рамы; но они как будто исчезли. Дверь содрогалась, по ней били чем-то тяжелым. Задвижка могла не выдержать – она уже поддавалась, Риген слышал, как трещит, ломаясь, дерево. Тогда он изо всех сил ударил кулаком по стеклу, вскочил на стул и с него вывалился наружу. Спустя минуту дверь под напором сломалась и рухнула внутрь.

«У всех животных одни и те же аппетиты и одинаковые страсти. Способность мыслить – единственное, что действительно поднимает нас над существами, которых нам нравится называть «низшими животными». А логика – это сущность мышления. Следовательно, логика – та сила, с помощью которой человек способен восстановить из одного факта ряд событий, приводящих к определенному результату. Имея результат, можно столь же уверенно дойти до его причины, как специалист реконструирует скелет по фрагменту кости».

В таких четких и отточенных выражениях профессор Огастес С. Ф. Кс. ван Дузен объяснил однажды Хатчинсону Хэтчу, репортеру, что позволяет ему анализировать и решать самые головоломные загадки, представавшие перед полицией или прессой. Из этого текста можно было брать цитаты для проповедей. Никто не знал это лучше, чем Хэтч.

Профессор ван Дузен – выдающийся логик своего времени. Его имени оказывали почет и на родине, и за рубежом, так что к нему постепенно добавились в качестве особых инициалов почти все буквы алфавита. Думающая машина! Это прозвище, данное ученому одной из газет, накрепко прилипло. Под этим именем его знал весь мир.

Профессор многократно и разнообразно оправдывал его. Хэтчу живо запомнилось, как ученый сумел таинственно исчезнуть из тюремной камеры; как разобрался со знаменитой тайной автомобиля, а потом – со странным стечением обстоятельств, изложенным в истории «Алая нить». Приведенные выше изречения Хэтч услышал однажды днем, случайно зайдя к профессору в гости. А спустя всего несколько часов, ближе к ночи, он вернулся, чтобы предложить Думающей машине еще одну тайну.

Придя к себе в редакцию, Хэтч получил задание разузнать подробнее о недавно случившемся убийстве. Выудив у полицейских все известные им факты, он все записал, а затем отправился на Бикон-Хилл, место жительства Думающей машины. Было уже 11 часов. Профессор принял Хэтча, и тот кратко изложил следующее.

Некий человек, назвавшийся Чарльзом Уилксом, зашел в контору агентства по недвижимости «Генри Холмс & Co.», на Вашингтон-стрит. Это было 14 октября, ровно за тридцать два дня до начала событий, уточнил Хэтч. Уилксу было на вид лет тридцать, рослый, симпатичный, с тонкими чертами лица. Ничто в нем не привлекало особого внимания. Он сказал, что служит агентом в большом промышленном концерне и много ездит.

– Мне нужен домик на шесть или семь комнат в Кембридже, – объяснил он. – В каком-нибудь тихом уголке, где не будет слишком много соседей. У моей жены весьма слабые нервы, и нам желательно поселиться за пару кварталов от улиц с оживленным движением. Если у вас найдется дом посреди большого участка где-то на окраине Кембриджа, думаю, это подойдет.

– Сколько вы готовы платить? – спросил клерк.

– От сорока пяти до шестидесяти долларов.

Подходящий дом у «Генри Холмс & Co.» как раз нашелся. Служащий фирмы повез мистера Уилкса осмотреть его. Уилксу понравилось, и он тут же заплатил служащему шестьдесят долларов за первый месяц.

– Я не хочу снова ехать в контору, – сказал он. – Здесь все отлично. Через пару дней я перевезу сюда вещи, а за платой на следующий месяц пусть приедет ваш сборщик.

Уилкс был человек весьма приятный; клерка похвалили и вознаградили за то, что он не упустил такого желанного для фирмы клиента. Он не спросил, по какому адресу проживает Уилкс, и ему не пришло в голову поинтересоваться, где находилось на тот момент его имущество. В свете последующих событий это упущение клерка привело, как тогда казалось, к потере ключа, который позволил бы раскрыть тайну.

Месяц прошел, и в конторе «Генри Холмс & Co.» не вспоминали об этом случае, пока не настал срок получение платы. Соответственно, Уиллард Клементс, которому фирма поручала сбор платы в пределах Кембриджа, отправился туда. Он обнаружил, что передняя дверь заперта. Окна были закрыты ставнями. Не было никаких признаков того, что в доме кто-то вообще жил или пользовался им. Такое впечатление возникало на первый взгляд. Клементс не ограничился этим, обошел дом и увидел, что задняя дверь распахнута.

Клементс вошел в дом и пробыл там примерно с полчаса. Когда он вышел, лицо его было белым как мел, губы тряслись, в глазах плескался ужас. Пошатываясь, он пробежал по дорожке вокруг дома и дальше по улице. Спустя несколько минут он влетел в полицейский участок и разразился невнятной, прерывающейся речью. Ко всему привыкший дежурный офицер не мог скрыть своего удивления, выслушав его.

Отрядили троих полицейских осмотреть дом и проверить свидетельство Клементса. Двое из них вместе с Клементсом вошли через заднюю дверь, все еще открытую, а третий, детектив Фейги, приступил к осмотру помещения. Кухня находилась слева от заднего входа. В ней все указывало на то, что ею уже много месяцев не пользовались. Удовлетворившись беглым осмотром, детектив перешел к жилым комнатам. Их было три – гостиная, столовая и спальня. Здесь он также ничего не нашел. На полу, на каминных полках и подоконниках лежал толстый слой пыли.

Из вестибюля лестница вела на второй этаж, где располагались еще три спальни. Короткий пролет вел вниз, в подвал. Из открытой двери тянуло холодной сыростью. За ней было совершенно темно. Детектив пожал плечами и отправился наверх, куда уже поднялись остальные участники осмотра.

Он застал их в самой маленькой из трех комнат. Его сотрудники склонились над кроватью, а Клементс стоял у выбитой двери, все еще смертельно бледный, и руки его тряслись.

– Что-то нашли? – живо спросил детектив.

– О боже, нет, не я, – выдохнул Клементс. – Я в эту комнату и за миллион долларов больше не войду!

Детектив засмеялся, вошел и спросил:

– Что тут у вас?

– Девушка, – последовал лаконический ответ.

– Что с ней случилось?

– Закололи.

Сотрудники отступили в сторону, и детектив взглянул на тело. Это была молодая женщина, лет двадцати или чуть больше. Когда-то она была хорошенькой, но рука смерти уже почти стерла следы красоты. Рассыпавшиеся волосы, пышные, рыжевато-золотистые, милосердно скрывали разрушения, причиненные смертью; руки ее раскинулись на белой постели.

Судя по одежде, она собиралась выйти на улицу. Шляпка все еще держалась на ее волосах, приколотая длинной булавкой с черным шариком на конце. Темно-коричневый костюм был добротным, но недорогим. Жакет был расстегнут, рядом валялась муфта.

Спрашивать о причине смерти не было необходимости. Колотая рана в груди была достаточно красноречива.

– Где нож? – спросил детектив Фейги.

– Не нашли.

– Есть другие раны?

– Пока не приедет медэксперт, трудно сказать. Мы ее пока не трогали, лежит как была.

– Понятно. Тогда, О’Брайен, давай бегом, звони доктору Лойду и скажи, чтобы явился сюда как можно скорее. Возможно, это просто самоубийство.

Названный полицейский вышел, а детектив поднял и осмотрел муфту. Из нее выпал маленький кошелек. Открыв его, Фейги нашел увядшую розу – и ничего больше. Ни денег, ни карточек, ни ключей – ничего, что могло бы пролить свет на личность погибшей.

Вскоре прибыл доктор Лойд. Полицейские продолжили тщательный осмотр комнат верхнего этажа. Минут через десять медэксперт вышел из спальни, неся в руке какой-то предмет.

– Это убийство, – сказал он детективу.

– Почему вы так думаете?

– У нее две раны на спине, куда она сама ударить не могла. А под телом я нашел вот это.

На его раскрытой ладони лежал кинжал с золотой рукояткой. Рукоятка необычной, сложной формы выглядела так, будто ее изготовили из цельного бруска золота. Навершие украшал блестящий камень, великолепный бриллиант весом примерно три или четыре карата, чистой воды. Острие клинка из полированной стали было запятнано кровью.

– Великолепно! – воскликнул детектив, уяснив все эти детали. – Имея такую улику, мы живо найдем виновного!

На этом Хатчинсон Хэтч завершил свой рассказ. Профессор, откинувшись на подушку, полулежа в кресле, внимательно слушал. Он задал только три вопроса.

– Как давно случилось убийство?

– Медэксперт сказал, что точно определить время затруднительно, – ответил Хэтч. – По его мнению, это было неделю или дней десять назад.

– Что нашли в подвале?

– Не знаю. Никто не смотрел.

– А кто выломал дверь? Клементс?

– Да.

– Я поеду туда завтра вместе с вами, – заявил ученый. – Хочу взглянуть на кинжал и спуститься в подвал.

В десять утра на следующий день Хатчинсон Хэтч и Думающая машина нанесли визит доктору Лойду. Медик охотно показал им золотой кинжал и описал в специальных терминах, что причинило смерть неизвестной девушке. За вычетом медицинской фразеологии, его мнение сводилось к тому, что первой была нанесена рана в грудь, причем острие кинжала пробило сердце. Одна из ран на спине также задела этот жизненно важный орган, а другая была поверхностной.

Думающая машина осмотрел тело и согласился с доктором. Кроме того, он дотошно изучил кинжал – и рукоятку, и клинок – и попросил сфотографировать его. Затем на пару с Хэтчем отправился посмотреть домик в Кембридже.

– Это не самоубийство, не так ли? – спросил Хэтч по дороге.

– Нет, – сразу ответил ученый. – Меня сейчас занимает только один вопрос: была ли девушка убита в этом доме или где-то еще?

– Нужно быть сущим глупцом, чтобы оставить такой ценный кинжал, да и вообще любое орудие, там, где его найдут. Почему убийца так поступил?

– По самым разным причинам. Например, убийцу что-то могло спугнуть прежде, чем он успел забрать свое оружие. Припомните, что кинжал нашли под телом. Предположим, что девушка упала навзничь и накрыла его. Малейший шум, какой угодно, мог так напугать убийцу, что он бежал, не рискнув задержаться и забрать оружие. Конечно, ценность кинжала этому противоречит. Я плохо разбираюсь в драгоценностях, но и мне ясно, что его стоимость исчисляется в тысячах.

– Потому-то и странно, что его оставили, – заметил Хэтч.

– Верно. И все же именно стоимость кинжала могла стать причиной того, что он был оставлен.

Хэтч резко повернулся и уставился на Думающую машину недоумевающими глазами.

– Я имею в виду, – пояснил ученый, – что такой кинжал – все равно что визитная карточка владельца с именем и адресом, поскольку проследить, откуда он взялся, можно очень быстро. Владелец ни при каких обстоятельствах не бросил бы его.

Хэтч был озадачен. Ход сложных мыслей ученого от него пока ускользал. Получалось, что конкретная, солидная, на его взгляд, улика никуда не годится. Но следующие слова Думающей машины внесли ясность.

– Предположим, кто-то задумал убить эту девушку, но так, чтобы все факты привлекли внимание к другому человеку, невиновному. В таком случае, что может быть эффективнее, чем украсть у кого-то кинжал, совершить с его помощью убийство и бросить на месте?

– Ага! – воскликнул Хэтч. – Кажется, я понимаю. Значит, узнав, кто является владельцем этого ножа, мы не можем обратить этот факт против него?

– Более того, – резко бросил профессор. – Это почти наверняка будет его оправданием, если исключить вариант, что убийца – безумец.

Спустя несколько минут они подъехали к дому. Это было двухэтажное каркасное строение, расположенное посреди небольшого участка, примерно в двадцати метрах от улицы. До ближайшего дома было метров сто или сто пятьдесят. К удивлению Хэтча, Думающей машине вздумалось тщательнейшим образом осмотреть усадьбу, прежде чем войти в дом. Он не пропустил ни одного метра земли без оценки.

Они вошли через заднюю дверь. В кухне Думающей машине тоже нашлось чем заняться. С той же тщательностью он осмотрел моечную раковину и зачем-то включил воду, потом ощупал заржавевшую плиту. Затем настала очередь столовой, гостиной, холла и спальной комнаты нижнего этажа. Только после этого двое исследователей поднялись наверх.

– В которой из комнат нашли девушку? – спросил профессор.

– В самой дальней, – припомнил Хэтч.

– Ладно, мы сперва поглядим, что в двух других.

С этими словами ученый направился в комнаты, выходящие окнами на фасад. Больше всего его интересовали водопроводные устройства. Он осматривал каждый кран и всюду включал воду. Ту же процедуру он повторил и в ванной комнате.

Наконец им осталось только зайти в ту комнату, где побывала смерть. Там все оставалось как было на момент ухода медэксперта, унесли только тело. Простыни и подушки, на которых она лежала, подверглись подробному исследованию. Затем прозвучал очередной вопрос Думающей машины:

– Мы видим здесь источник воды?

– Лично я не вижу, – ответил Хэтч.

– Хорошо, теперь пойдем в подвал.

Репортер даже вообразить не мог, что ожидает найти в подвале Думающая машина. Там не было ничего, кроме низкого потолка, сырости и холода. Нащупав выключатель, ученый зажег электрическую лампочку, но и тогда они увидели только печь, которая стояла, вся в паутине, посреди помещения. Профессор проверил, нет ли в ней золы, но ничего не нашел. Побродив бесцельно из угла в угол, обводя стены и пол долгим, понимающим взглядом, он наконец предложил Хэтчу уйти.

Три четверти часа спустя они уже сидели в квартире на Бикон-Хилл. Ученый устроился в своем любимом большом кресле и погрузился в долгое молчание. Хэтч нетерпеливо дожидался продолжения.

– Фотография кинжала уже опубликована? – вот что вдруг заинтересовало Думающую машину.

– В сегодняшних выпусках всех бостонских газет.

– Беда, беда… – вздохнул ученый. – Если бы фотографию не растиражировали, найти владельца кинжала было бы легко.

– Вы считаете, что владелец и есть преступник?

– Нет, если только, как я уже говорил, он не умалишенный; но было бы любопытно выяснить, каким образом нож был им утерян. Он сам его отдал? Если да, то кому? Такую ценную вещь не отдали бы никому, кроме близкой и дорогой владельцу особы. Женщинам подобные подарки не делают, скорее это дар какого-нибудь короля верному подданному. По стилю вещь восточная, и сама собой напрашивается мысль о Востоке. Но, повторяю, тот, кто владел им, не использовал его для убийства девушки.

– Тогда что же с кинжалом могло случиться? – спросил заинтригованный Хэтч.

– Его могли украсть. Сформулируем задачу: девушка, имени которой мы не знаем, была убита кем-то, кого мы тоже не знаем. Известно лишь, что этот кинжал был использован, чтобы ее убить. Следовательно, найдя человека, которому изначально принадлежал кинжал, можно выяснить, как оружие ушло из его рук. Таким образом мы сможем выйти на человека, арендовавшего дом. Найдя эту личность, мы, вероятно, узнаем, кто украл кинжал, а затем – кто мог убить девушку или, по меньшей мере, кто знает убийцу.

– Все ясно и понятно, – улыбнулся Хэтч. – То есть суть проблемы понятна, да вот только решение столь же далеко, как и прежде.

Профессор внезапно вскочил и вышел в соседнюю комнату. Хэтч услышал телефонный звонок. Через полчаса хозяин дома вернулся.

– Владелец оружия придет ко мне сегодня в три часа дня, – объявил он.

Хэтч приподнялся в изумлении и упал обратно в кресло.

– Кто бы это ни был, его арестуют, как только в полиции узнают о нем, – сказал он после паузы.

– На каком основании?

– Убийство. Это же простой и очевидный случай.

– Если его арестуют, возникнут некоторые международные осложнения.

– Кто же он? – еще сильнее удивился Хэтч.

– В нужный момент вы услышите его имя. А пока я бы попросил вас выяснить, поступало ли в полицию заявление о краже, любое, где хоть как-то упоминался бы кинжал.

Ломая себе голову над загадкой, Хэтч отправился исполнять поручение. Он поднял регистрационные книги полиции за пять лет и не нашел ничего похожего. Все-таки некоторые записи привлекли его внимание, и он скопировал их.

В час дня он снова съездил в Кембридж, где полицейские и с полдесятка репортеров пытались выяснить личность погибшей девушки. Оттуда направился в контору «Генри Холмс & Co.», надеясь что-то разведать там. Это ничего не дало.

– Этот человек, Уилкс, что-нибудь подписывал? – спросил он. – Договор или что-то в этом роде? Мы могли бы использовать для розыска образец его почерка.

– Нет, – ответили ему. – Мы обходимся без договоров.

К этому времени полиция исчерпала все доступные средства найти Чарльза Уилкса и узнать, кто он такой. Им было ясно с самого начала, что Уилкс – имя фиктивное. Если Уилкс снимал дом с сознательным намерением убить девушку, было бы странно ожидать, что он назовет свое подлинное имя. Сколько они ни напрягали фантазию, определить мотив преступления не удавалось. Дело попалось неординарное. Однако убийство было, несомненно, преднамеренным. Золотой кинжал все считали ключом к тайне. Расследование топталось на месте.

К трем часам дня Хэтч возвратился к Думающей машине. Не успела горничная ввести его в маленькую приемную, как раздался звонок у наружной двери, и явился профессор собственной персоной в сопровождении незнакомца. Это был темноволосый, смуглый мужчина восточного облика, с угольно-черной бородой.

Ученый представил его Хэтчу как Али Хассана. Затем показал посетителю фотографию кинжала.

– Это тот самый предмет? – спросил он.

– Кажется, да, – ответил незнакомец, внимательно рассмотрев снимок.

– Существует ли другой такой же кинжал?

– Нет.

– А как он попал к вам?

– Мне подарил его султан Турции, – просто сказал Хассан.

Ван Дузен предложил гостю присесть и сам занял место в кресле напротив. Хэтч сидел как на иголках, ловя каждое слово. Рассказ человека, обладавшего чудесным золотым кинжалом, несомненно, должен был понравиться широкой публике.

– Итак, – начал ученый, – не посвятите ли вы нас в историю кинжала?

– Это рассказ не для ушей неверных, – важно ответил турок. – Я имею в виду, конечно, не верующих в Аллаха. Но я отвечу на любой ваш вопрос, если смогу.

В косящих глазах Думающей машины мелькнуло выражение растерянности, но тут же исчезло.

– Этот кинжал имеет религиозное значение?

– Да, это священная вещь. Дар султана, моего повелителя, благословенный прикосновением царственной руки – всегда священный для подданного. Иноверцам его даже показывать нельзя.

Хэтч напрягся, а ван Дузен уселся в кресле поудобнее.

– Вы учились в Оксфорде? – как бы между прочим спросил он.

– Да. Я закончил курс в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году.

– И вы не перешли в христианство?

– Нет. Я мусульманин, ибо храню верность своему государю.

– А не могли бы вы пояснить, за какую службу султан оказал вам такой почет?

– Не могу. Я оказал услугу престолу в бытность свою секретарем посольства Турции в Англии.

– При каких же обстоятельствах вы лишились этого кинжала? – тихо спросил профессор.

– Я его не лишался, – последовал столь же тихий ответ. – Было бы святотатством допустить такое. Он по-прежнему у меня, и под надежной охраной.

Откровенно скажем: Хатчинсон Хэтч был сбит с толку. Его поведение явно свидетельствовало об этом. Но профессор, откинувшись на спинку кресла, безмятежно глядел в потолок.

– Правильно ли я понимаю, – сказал он, поразмыслив, – что кинжал, изображенный на этом снимке, и сейчас находится у вас?

– Я ни на час не расставался с ним с тех пор, как он был мне подарен.

– Как же вы объясните наличие этой фотографии? – Думающую машину этот ответ, кажется, не потряс.

– Никак не объясню.

– Но Лойд… кинжал… – не вытерпел пораженный Хэтч. – Я держал его собственными руками!

– Вы ошибаетесь, – спокойно ответил турок. – Он у меня.

– Вы нам его покажете? – спросил ученый.

– Нет, не покажу. – Голос Хассана был тверд. – Я уже объяснил, что иноверцы не должны его видеть.

– А если вас обвинят в убийстве, тогда покажете? – настаивал ван Дузен.

– Ни за что.

– Вы не боитесь ареста?

– Арест не угрожает мне, – все так же спокойно заметил турок. – Я вхожу в турецкую делегацию, прибывшую в Вашингтон, и у меня есть важные обязанности. Мне обеспечена защита моего правительства. Если против меня выдвинут какое-либо обвинение, оно должно будет пройти по дипломатическим каналам.

Наступило долгое молчание. Хэтча распирало от вопросов, но его удержал незаметный жест Думающей машины. Как ни причудливо сложились обстоятельства, ученый понимал, что мистер Хассан сказал правду. Таковы особенности международного права.

– Вам, конечно, известно, что этим кинжалом была убита женщина, не так ли? – спросил ученый.

– Я слыхал, что имело место убийство женщины.

– Вы приписываете своему оружию какие-либо магические свойства?

– O нет!

– Скажите хотя бы, где оно сейчас. Предоставите ли вы его следствию, если прикажет ваше правительство?

– Мое правительство не отдаст мне такого приказа.

Хэтч заскучал. Было похоже, что им морочат голову. Если кинжал у Хассана, значит, был другой такой же. И он лежал у доктора Ллойда, репортер знал это достоверно. Он не мог судить, была ли то искусная подделка, но тот кинжал, которым убили девушку, точно находился сейчас у медэксперта. Между тем у Думающей машины был наготове следующий вопрос:

– Если однажды случится так, что кинжал у вас похитят, что будет дальше, мистер Хассан?

– Я поклялся хранить его ценой собственной жизни. Если такое случится, я покончу с собой. Таков обычай в нашей стране, и все это понимают.

– O, простите! – Ученый вдруг сменил тему. – Долго ли вы пробудете в Бостоне?

– Вероятно, еще несколько дней. Если я смогу быть вам чем-то полезен, обращайтесь, буду рад помочь.

– А сколько вы уже пробыли здесь?

– Около недели.

– А прежде вам приходилось бывать в Бостоне?

– Один раз, пару лет назад, когда я впервые приехал в вашу страну.

Хассан встал и взялся за шляпу. Церемонно пожелав Хэтчу и Думающей машине доброго дня, он направился к двери, но на полпути остановился.

– Верно ли я понял, – спросил он, – что, по вашему мнению, тот кинжал сейчас находится в руках доктора Лойда, медэксперта?

– Именно так, – сказал ученый.

Хассан удалился. У Хэтча к этому моменту уже накопилось достаточно злости, и теперь произошел неизбежный взрыв. Репортер бурно протестовал против оскорблений, каковые были нанесены его опыту и интеллекту знаменитого логика, которого заинтересовал странный случай.

– Этот ваш Хассан – лжец! – выпалил он в порыве праведного гнева. – Если только нет второго кинжала…

– Мистер Хассан – джентльмен-дипломат, Хэтч, – укоризненно напомнил профессор. – Вы хорошо знаете доктора Лойда?

– Да.

– Тогда позвоните ему немедленно и попросите тайно отправить кинжал в полицейское хранилище, – велел ученый. – А потом вам стоит пойти и пообщаться с полицейскими – вдруг им удалось установить личность погибшей? Хасан непременно покажет свой кинжал… если он им владеет.

Остаток этого дня и часть следующего Хэтч провел, проверяя самые маловероятные версии, пытаясь ответить на ряд вопросов, казалось бы, второстепенных, которые естественным образом возникли у него. Его труды увенчались успехом – весьма определенным успехом, – и когда он вновь наведался к Думающей машине, то чувствовал, что может гордиться собой.

– Мне пришло в голову, – объяснил он, – что этот самый Уилкс мог установить связь с той девушкой посредством объявлений. Я просмотрел колонки объявлений в трех газетах. И смотрите, что нашел!

Он подал Думающей машине маленькую вырезку, а тот взял ее и быстро изучил. Это было объявление, сообщавшее, что требуется интеллигентная молодая женщина на должность компаньонки; далее был указан адрес и номер того самого дома в Кембридже, где нашли тело девушки.

– Очень хорошо, – оживленно потирая руки, сказал ученый. – Однако установление имени девушки может оказаться долгим и скучным трудом, Хэтч. На это могут понадобиться недели. Я бы на вашем месте отнес эту вырезку в полицию, и пусть ищут они. А вы обратите внимание на дату: 19 октября, это же спустя четыре дня после того, как Уилкс арендовал дом. Однако девушка погибла не более чем десять дней назад. Получается довольно большой промежуток времени, который нужно как-то объяснить. Проверьте, не появлялось ли то же объявление еще раз, и добудьте в редакции газеты его оригинал. Если Уилкс написал его от руки, это может оказаться существенным подспорьем для нас.

– Вам удалось разузнать еще что-нибудь о кинжале Хассана? – поинтересовался репортер.

– Нет, но турок все покажет сам. А вы позвонили вчера доктору Лойду насчет оружия?

– Позвонил вчера, как вы и предлагали, но мне сказали, что Лойд уехал из города. Сегодня утром я перезванивал дважды. Но трубку никто не снял. Думаю, он еще не возвратился.

– Никто не снял? – быстро переспросил ван Дузен. – Никто? Боже мой, боже!

Он вскочил и зашагал по комнате, а сделав два круга, остановился перед репортером.

– Это плохо, плохо, плохо!

– Почему? – спросил Хэтч.

Профессор внезапно выбежал в соседнюю комнату. Когда он вернулся, на лице его было новое выражение – какое, Хэтч понять не смог.

– Доктора Лойда нашли сегодня в час дня у него дома, связанного и с кляпом во рту, – коротко объяснил он. – Его единственная служанка была одурманена каким-то наркотиком. Это были грабители. Они перевернули весь дом вверх дном.

– Что… что это значит? – недоуменно спросил Хэтч.

В этот момент открылась дверь из холла и вошла Марта, пожилая служанка Думающей машины.

– Пришел мистер Хассан, сэр, – сказала она.

Турок появился сразу за ней, с видом важным, учтивым и достойным, как всегда.

– Ах, – воскликнул профессор, – вы принесли кинжал?

– Я переговорил по телефону с послом Турции в Вашингтоне, и он объяснил мне, что его необходимо предъявить, – сказал Хассан. – Потому я здесь. Можете убедиться.

– А разве кинжал не в Вашингтоне? – вырвалось у Хэтча.

– Вот он, – вместо ответа сказал турок. Он достал из-за пазухи плоский футляр, усыпанный самоцветами. В футляре лежал клинок с золотой рукоятью. Лезвие его блестело, на нем не было ни пятнышка. Профессор вынул кинжал, потом быстрым движением покрутил рукоять. Часть ее отделилась. Несколько капель едкой жидкости вытекло на пол.

В тот же вечер Хассан уехал из Бостона в Вашингтон. Кинжал он увез с собой. Со стороны Думающей машины возражений не последовало, и полиция оставалась в неведении об этом человеке.

– Когда потребуется предъявить этот кинжал, – объяснил ученый Хэтчу, – это можно будет сделать по официальным каналам, если Хассан еще будет жив. Теперь мне представляется вполне вероятным, что к этому случаю уже приложимо международное законодательство.

– Как вы думаете, Хассан лично замешан в этом деле? – спросил Хэтч.

– Возможно все. Кстати, Хэтч, было бы интересно разузнать немного подробнее о том сборщике платы, Клементсе, который нашел тело девушки. Не исключено, что он мог знать о том, что дом пустует. Мы можем копать в самых разных направлениях, но суть проблемы заключена в золотом кинжале.

– На настоящий момент он, похоже, вернулся к Хассану, – упрямо сказал репортер.

– Я бы посоветовал вам, мистер Хэтч, заняться тем, о чем я просил, – объявлением в газете. Затем наведайтесь к доктору Лойду; выясните, сохранил ли он кинжал. Если добудете оригинал объявления, отдайте его полицейским. Упоминать о Хассане пока не нужно.

Ближе к вечеру Хэтч навестил Лойда. Разговор получился странным.

– Скажите, грабители забрали кинжал? – спросил репортер.

– Мне вам нечего сказать, – ответил доктор.

– Значит, кинжал по-прежнему у вас?

– Мне вам нечего сказать.

– Вы передали его прокурору округа?

– Мне вам нечего сказать…

У Хэтча сложилось твердое впечатление, что кинжала у Лойда больше нет; что грабители, кто бы они ни были, нашли его и забрали; что они были, вероятнее всего, наняты Хассаном и ограбили дом Лойда с единственной целью – вернуть кинжал.

Хэтчу оставалось только заняться розыском газетного объявления. Выяснилось, что его печатали четыре раза, через день. Оригинал нашли и отдали репортеру. Текст был написан уверенной мужской рукой. Хэтч отнес оригинал в полицию и рассказал все, что узнал об объявлении.

Началась долгая, кропотливая работа, в результате которой были собраны сведения о десятке девушек, которых заявляли в розыск. Но все они почти сразу нашлись, и следствию ни одна из них не пригодилась. Одновременно с этим продолжался поиск Уилкса, хотя все по-прежнему считали, что это имя фиктивное.

На второй день утром Хэтч пришел в редакцию усталый, разочарованный, в отвратительном настроении. Но от уныния не осталось и следа, когда к нему подошел редактор отдела городских новостей.

– Уилкса взяли, – сказал он. – Вчера ночью, в Вустере. Клерк из конторы недвижимости опознал его. Уилкса привезут в полицейское управление через час-полтора. Езжайте туда и привезите репортаж.

– А кто он? – спросил Хэтч.

– Не знаю. Он не скрывает, кто он такой, и настаивает на том, что его зовут Уилкс. Но нашли его в отеле, где он зарегистрировался как Чарльз Уингейт.

Дневные выпуски газет пестрели сообщениями о поимке предполагаемого убийцы. Однако Хэтчу и другим репортерам пришлось услышать историю Уилкса из вторых рук. Полиция предпочитала держать дело под покровом тайны. Узнав все, что можно было, Хэтч поспешил поделиться новостями с Думающей машиной.

– Они поймали Уилкса. Насколько можно судить, его действительно зовут Уилкс. Он зарегистрировался как Уингейт, потому что боялся ареста. Он знал, что полиция ищет его по всей стране.

– Как насчет дома? – спросил ван Дузен.

– То, что он рассказывает, похоже на правду. Говорит, что снял дом для себя и жены, рассчитывая пожить там лишь несколько месяцев. Поэтому он не стал заключать договор. Но в тот день, когда они собирались переезжать, жена серьезно заболела – очередной и очень сильный приступ нервной болезни, которой она страдает. Тогда по совету врачей он увез ее на Кубу, отказавшись от намерения занять ее домашним хозяйством. Объявление в газете он разместил раньше, чем выяснилось, насколько плохо состояние жены. Они пробыли на Кубе две или три недели, и жена, по его утверждению, еще остается там. Через день после его возвращения стало известно об убийстве, и он предпочел, пока все не выяснится, оставаться в тени.

– Чем он занимается? – спросил профессор.

– Он сотрудник большого концерна по производству ножевых изделий. Отвечает за продажи в восточных штатах. Завод расположен в Кливленде, а контора – в Бостоне. Его назначили сюда недавно, и поэтому в Бостоне его никто не знает. После назначения он почти все время был в разъездах. Признает, что с его стороны было оплошностью не известить фирму недвижимости, что пользоваться домом он не будет. С другой стороны, он ведь за месяц заплатил.

От Думающей машины реакции не последовало. Взгляд голубых глаз был устремлен вверх, длинные тонкие пальцы, сложенные домиком, не шевелились. Хэтч, не сводивший с профессора глаз, замечал, что лоб его то и дело перерезали морщинки озабоченности, но тут же исчезали. Все это свидетельствовало о напряженной работе мозга.

– Девушку он знает?

– Уверяет, что нет. По его словам, если кто и ответил на объявление, он ни с кем не встречался.

– Понятно, что ничего другого он и не скажет!.. А тело он видел?

– Сегодня после полудня его повезут на опознание.

– Полиция узнала что-нибудь о девушке?

– Мне кажется, что нет, – сказал Хэтч. – Конечно, они похваляются, будто сведения вот-вот будут получены, но это пустые слова.

Погрузившись в раздумье, ученый вновь уставился в потолок. Нескоро он нарушил молчание.

– Он знаком с Хассаном?

– Откуда мне знать? – пожал плечами Хэтч. – Вспомните, что кроме нас с вами, о Хассане никто не слыхал, а я еще не смог переговорить с этим Уилксом лично.

– Рассчитываете на встречу с ним?

– Как повезет. Если будет на то благоволение полиции…

– Давайте поедем и повидаемся с ним прямо сейчас!

Намерениям Думающей машины ничто не могло противостоять. Вскоре они уже входили в кабинет начальника полиции штата. Хэтч произвел взаимное представление. Начальнику уже доводилось не раз слышать о выдающемся логике, но лично они до тех пор не встречались. Поэтому он воспринимал Думающую машину как забавный миф.

– Скажите, нельзя ли мне увидеться с Уилксом? – сразу спросил профессор.

– Можно будет, но не сейчас.

– Мне казалось, что ваше учреждение предназначено помогать правосудию?

– Так и есть, – сказал начальник, слегка покраснев.

– Учтите, что я знаю, кто является владельцем кинжала, которым было совершено убийство, – намекнул профессор. – Я хочу убедиться, что это тот самый человек.

Удивленный офицер вскочил с места и, перегнувшись через стол, уставился на посетителей.

– Как? Вы знаете… знаете… Кто это?

– Могу я увидеть Уилкса? – У Думающей машины хватало настойчивости.

– Ну, если обстоятельства позволят, я думаю, можно…

– Сейчас же, – сказал профессор как отрезал.

Начальник нажал кнопку. На вызов явился один из его подчиненных.

– Приведите сюда Уилкса, – приказал офицер.

Полицейский исчез и через несколько минут вернулся с Уилксом, которого в тот час допрашивали с пристрастием в другом кабинете. Арестованный был бледен, каждое его движение выдавало нервную напряженность.

Первый вопрос поступил от Думающей машины без предисловий.

– Мистер Уилкс, каким образом вы расстались с этим кинжалом? – Ван Дузен показал ему фотографию золотого турецкого изделия.

– Я никогда не видел подобного кинжала, – ответил подозреваемый после того, как внимательно рассмотрел изображение.

– К вам не поступал заказ на изготовление клинка для него?

– Нет.

– Мистер Уилкс, я, по-видимому, знаю об этом деле больше, чем известно полиции. Мне недостает ряда фактов. Вы можете снабдить меня недостающими деталями. Итак, кто… кто та девушка, которая была убита этим кинжалом?

Последняя краска сбежала со щек арестованного, его затрясло. Опустившись на стул, он закрыл лицо руками и разрыдался.

– Не знаю, не знаю… не знаю…

Однако в тот же день, когда Уилкса поставили перед телом убитой, он долго и серьезно глядел на нее, а потом, болезненно вскрикнув, зашатался, теряя сознание, и прошептал:

– Элис, Элис…

Уилкс, или Уингейт, как его теперь именовали, рассказал о своем знакомстве с погибшей девушкой просто, без уверток и, по всей видимости, правдиво. В служебной комнатке рядом с помещением, где лежало тело, его привели в чувство, дали успокоительное лекарство, и, приободрившись, он заговорил свободно. На полицию особое впечатление произвели подробности его рассказа; у Думающей машины не нашлось что сказать по этому поводу. Профессор наблюдал, не комментируя.

Мы изложим здесь эту историю вкратце, без лишних слов.

Девушку звали Элис Горэм. Это не подлежало сомнению: она была дочерью человека, долгие годы сотрудничавшего со Стальным трестом в Кливленде. Элис училась в Вассарском колледже. Но случилось так, что ее отца постигла неудача, и ей пришлось вернуться домой всего за полгода до окончания курса. Вскоре после этого отец скоропостижно скончался, не оставив ей ни гроша; мать умерла за несколько лет до того. Ни братьев, ни сестер…

Если верить Уилксу, девушке исполнился двадцать один год. Он знал ее с детства. Его отец также поначалу служил в Стальном тресте, но оставил его, чтобы стать партнером в концерне, который теперь представлял сын.

Вынужденная после смерти отца полагаться только на собственные ресурсы, Элис поступила на место компаньонки к пожилой даме в Кливленде. Однако они повздорили, и девушка решила перебраться в восточные штаты. Она приехала в Бостон всего за несколько недель до того, как ее нашли мертвой.

– Вот все, что я знаю, – сказал Уилкс под конец. – Естественно, я был потрясен, увидев ее мертвой. Мне было известно, что она перебралась в Бостон. И что она исчезла – тоже: перед отъездом на Кубу мы звонили ей на квартиру, и я, и жена, пытались выяснить, где она.

– У вас есть какие-либо предположения, где она могла быть от момента исчезновения до смерти, которая наступила самое большее четырнадцать дней назад?

– Никаких, – ответил Уилкс Думающей машине.

– Может быть, у нее была любовная связь – какой-нибудь мужчина в ее окружении? – допытывался ван Дузен.

– Нет, я ни о чем таком не слышал.

– Вы, конечно же, читали в газетах отчеты об этом деле. Не напомнили ли вам подробные описания умершей, напечатанные в прессе, вашу знакомую?

– Напомнили, да, но только отчасти. Меня больше всего поразило то, что газеты дружно утверждали, будто человек, арендовавший дом, наверняка является убийцей. Получалось, что все обратилось против меня… Признаюсь, я испугался и попытался укрыться под чужим именем. Конечно, это была большая глупость, но обстоятельства складывались так, что я… в общем, что сделал, то и сделал.

– Когда вы в последний раз виделись с мисс Горэм?

– В Кливленде семь месяцев назад.

– У меня все, – сказал профессор, явно собираясь уйти.

– Погодите! Что же вам известно? – спросил начальник полиции.

– Я приду к вам завтра и объясню, что именно узнал и каким образом.

– А кто является владельцем кинжала?

– Вы имеете в виду кинжал, который украли у доктора Лойда? – В голосе Думающей машины слышалась неприкрытая ирония.

– Кто вам… как… что вы знаете об этом?

– Пойдемте, Хэтч, – сказал профессор, словно не расслышав вопроса. – До завтра, сэр.

Выйдя на улицу, он повел репортера к станции подземки на Сколлей-сквер.

– Куда теперь? – спросил Хэтч.

– В Кембридж. Я хочу еще раз осмотреть дом. Мне кажется, я что-то пропустил.

– Как вы думаете, это Уилкс убил мисс Горэм?

– Не знаю.

– Значит, это сделал Хассан? – не унимался Хэтч.

– Не знаю и этого.

Расспрашивать Думающую машину дальше было явно бесполезно, и они не нарушали молчания, пока не вошли в дом, напрасно нанятый Уилксом. Новый осмотр, учиненный Думающей машиной, был предельно тщательным. От подвала до чердака ни одна мелочь не ускользнула от его внимания. Особенно в подвале: там он исследовал каждый дюйм поверхности. Ему попался клочок черной ткани – он изучил и его. Потом, опустившись на четвереньки, стал ощупывать земляной пол в дальнем углу. Хэтч с любопытством наблюдал за ним.

– А ну-ка, взгляните сюда! Видите? – окликнул его ван Дузен.

Хэтч подошел и в свете электрической лампочки увидел лишь вмятину сложной формы в мягком грунте. Казалось, что здесь в землю вдавили тяжелый, покрытый замысловатой резьбой предмет.

– Что это? – спросил репортер.

Не ответив, ученый поднялся на ноги и предложил зайти в «комнату смерти». Здесь, достав из кармана нож, он безжалостно отколол от гладкой рамы кровати щепку и вручил ее репортеру.

– На что это похоже? – спросил он.

– Красное дерево, – ответил Хэтч.

– Хорошо, очень хорошо. А теперь, Хэтч, поезжайте в Бостон и наведайтесь к молодому человеку, Уилларду Клементсу, который собирает квартирную плату. Не стесняйтесь задавать ему вопросы. Спросите его напрямую, не знаком ли он случайно с каким-нибудь взломщиком. Это будет интересный эксперимент. Разузнайте о нем все, что сможете, и приходите ко мне домой к восьми часам вечера. А мне нужно еще немного поработать здесь.

– Господи, неужели это он сделал? – спросил Хэтч.

– Не знаю. Мне хотелось бы выяснить, что он знает.

Не будь Хэтч давно уже знаком с удивительными методами работы Думающей машины, подобные инструкции привели бы его в изумление. А так он просто пошел исполнять их, ломая голову над тем, какая связь может быть между Клементсом и тайной. Однако Клементс никак не укладывался в созданную им схему, в ней было место только для Уилкса, который знал девушку, и Хассана, владельца кинжала.

Действия Думающей машины после ухода Хэтча могли бы сильно озадачить постороннего наблюдателя. Выйдя через заднюю дверь, профессор обошел прилегающий к дому участок. Пригнувшись, он медленно шел, не сводя глаз с травы на газоне. Шаг за шагом он приближался к дальнему краю участка, пока ограда из штакетника не преградила ему путь. Здесь он остановился и потряс забор, проверяя его на прочность. Забор был, несомненно, новый, и все же целая секция его сразу упала. За ней виднелась тропинка.

Выйдя из ограды, профессор направился к дому ближайшего соседа, где подробно расспросил, не появлялись ли в окрестностях чужие люди. Но сосед никого не видел. Напоследок он попросил указать ему дорогу до местного полицейского участка, куда сразу же и пошел. Там, назвав свое имя, он поинтересовался, много ли в округе было совершено ограблений за последнее время.

– Три или четыре, – ответили ему. – А в чем дело?

– Среди ограбленных домов есть такой, в котором имеется обстановка, но в настоящее время никто не живет?

– Есть один, в старой усадьбе, квартала за четыре отсюда.

– Что именно было украдено?

– Не выяснено. Хозяева дома живут сейчас в Европе, и нам не от кого узнать, чего не хватает. Зато мы поймали грабителей.

– Их имена не подскажете?

– Один – Блейк, по прозвищу Рыжик, другой назвался Джонсоном.

– И где их схватили?

– Прямо в доме. У них был фургон, и они пытались вытащить тяжелый буфет красного дерева.

– Когда это случилось?

– Да где-то с неделю назад или чуть больше. Им обоим дали по три года.

– Другие аналогичные случаи были?

– Нет, только этот.

– Благодарю вас!

С этими словами ученый попрощался и ушел. Вечером Хатчинсон Хэтч нанес Думающей машине визит, и застал хозяина с телеграммой в руках.

– Виделись с Клементсом? – спросил тот. – Насчет знакомства с взломщиками спрашивали?

– О да, – сказал Хэтч с улыбкой. – Он полез в драку.

Профессор развернул телеграмму и подал ее репортеру.

– Вам это может быть интересно.

Хэтч взял желтый бланк и прочел: