Снова Офонас очутился в каморке. Ногу его лечили, и нога быстро заживала. Стрела и вправду оказалась неотравленная. Матушка Хусейни кормила гостя вкусной пряной пищей. Он надумал было спрашивать её о Мубараке, но вовремя понял, что старая нянька Мубарака тотчас же донесёт о его расспросах предводителю разбойников. Она также не спрашивала гостя ни о чём. Офонас наконец-то догадал, отчего матушка Хусейни кажется ему разговорчивой, хотя, в сущности, она говорила мало. Это впечатление разговорчивости, даже и болтливости, исходило из её множественных мелких и частых жестов и часто повторяемых ею незначащих словечек, наподобие: «ешь, ешь», «вкусно ли тебе?», «хорошая еда», «скоро заживёт твоя рана»; и прочее...

Нога скоро зажила. Однажды утром он уже ходил, почти не хромая. Видно, Мубараку говорили о здоровье гостя; потому что вечером того же дня один из людей Мубарака передал приказание Юсуфу явиться к предводителю разбойников. Юсуф вымылся и надел новую одежду, которую ему принесли.

В приёмной зале на подушках сидели рядом Мубарак и Дария-биби в прекрасном наряде. На голову её было накинуто кисейное покрывало с парчовой оторочкой. Вся она сверкала золотом украшений. На разостланной скатерти поставлены были кувшины с холодной чистой водой, чаши и сласти на блюдах. Юсуф приметил и три серебряные чаши на длинных ножках — плевательницы. Мубарак повёл рукой, призывая Юсуфа сесть на подушку поодаль, против Мубарака и Дарии, чтобы они могли разглядывать его. Юсуф покорно сел.

Дария своими руками подняла крышку большой и пестро раскрашенной деревянной шкатулки, вынула бетелевый лист и смазала какими-то смесями, среди коих Юсуф приметил известь. Затем она вынула щепотку толчёных бетелевых орешков и также положила их на бетелевый лист; раздробила на крышке шкатулки несколько зёрен кардамона и также положила на лист; легко, умело и быстро свернула лист со всем его содержимым и протянула Юсуфу со словами:

   — Попробуй!

Юсуф поклонился, сидя; затем встал, подошёл на расстояние протянутой руки и протянув руку, взял с ладони Дарии-биби бетель. Тотчас же, показывая своё почтение, он сунул бетель в рот и принялся жевать. Дария-биби смотрела на него благосклонно.

Мубарак и Дария-биби также взяли бетель и стали жевать. Юсуф видел, как покраснели их губы кроваво. Конечно же, и его губы сделались такими же кроваво-красными.

Когда пожевали бетель, Мубарак предложил Юсуфу сласти и воду холодную, и отведал сам, и отведала Дария-биби. Затем вновь пожевали бетель.

И лишь когда завершили трапезу и напитали нёбо сладкими вкусами, и омыли руки в серебряных мисках, и отёрли платками, нарочно принесёнными, Мубарак выслал из приёмной залы служанку, принёсшую на подносе воду для умывания и платки. Она плотно притворила за собой обе створки резные большой двери.

   — Там, за дверью, стража охраняет наш покой, покойную нашу беседу, — сказал Мубарак. И посмотрел пристально на Юсуфа: — Ты приготовился отвечать, когда мы будем спрашивать тебя?

Дария не смотрела на Юсуфа.

   — Я готов отвечать, — сказал Юсуф.

   — Я возвратил тебе коня, — сказал Мубарак. — Ты удовлетворён? Я обещал и исполнил своё обещание.

   — Благодарю тебя, мой господин, — сказал Юсуф.

Ему захотелось смеяться; он крепко сжимал зубы, губы, и сильно боялся, как бы не прыснуть, не порскнуть смехом внезапным... А хорошо, славно было возвращение коня! Эй! Столько крови пролилось, а смешно!..

Дария-биби молчала.

   — Откуда тебе известно имя отца Дарии-биби? — спросил Мубарак, прямо глядя на Юсуфа. И взгляд этот выражал строгость, даже суровость некую. Тут уж не до смеха сделалось!..

Офонас не стал говорить Мубараку о царевиче Микаиле, сыне правителя Рас-Таннура. Ведь всё же Мубарак — предводитель разбойников, а невеста Мубарака — та самая чудная девочка, которую искал Микаил, утратив её в тюркских землях. Кого искал царевич? Что искал? Счастливый человек! Счастлив тот, кто в силах искать неведомое, и даже и знает, в ком воплощено это неведомое...

   — Я состоял недолгое время в одном купеческом сообществе. Однажды вечером все мы собрались в одной из комнат караван-сарая и рассказывали друг другу разные разности. И один из купцов рассказал о своей встрече с купцом из Хундустана, имя которого было Мирза Русва...

   — Что говорилось об этом хундустанском купце? — строго спросил Мубарак.

   — Ничего дурного. Один из тех, что собрались на беседу, сказал о нём, потому что человек из таких дальних земель, как земли Хундустана, — диковина во всех иных землях.

   — Ты сказал на дороге, что знал моего отца из слов моего отца, пересказанных тебе другим человеком, — вступила Дария-биби. И её суровый голос не похож был на её девичью хрупкость. — Каковы были слова моего отца, пересказанные тебе?

Офонас насторожился и встревожился, ему уже сделалось тяжко лгать.

   — Тот купец пересказал рассказ Мирзы Русвы, а Мирза Русва говорил ему о своём детстве, о смерти своего отца и о том, что вдовая мать решилась по доброй своей воле взойти на костёр и сгореть вместе с мёртвым телом своего супруга... Такое говорил Мирза Русва, и я слышал пересказ его слов. Это правда, я клянусь!..

   — Сколько разочарования приносят люди, когда раскрывают рты и говорят! — обратился Мубарак громким голосом к Дарии-биби. — Я всегда знал, что этот человек лжёт. Я знаю, что он не исповедует правую веру, хотя порою и склоняется к ней. Я не спрашиваю, как его подлинное имя, потому что я вижу: этот человек — из далёких земель, из очень далёких земель. Я понимаю: он боится говорить о себе истину; он даже не знает, как возможно говорить нам эту его истину! Но отчего он лжёт теперь? Меня оскорбляет эта его нынешняя ложь! Моей душе больно. Я желал говорить ему о себе. Он казался мне похожим на воплощённое в человеческом облике вместилище слов, живое вместилище слов. Мне казалось, он бережёт в себе слова. Мне казалось, он не таков, как прочие многие люди. Чем отплатить ему за его гнусное предательство? Отрубить ему голову? Разрубить его на три части? Вынуть из его груди сердце и бросить ему в лицо? Нет, это значило бы, что он важен для меня. А он теперь означает для меня не более, нежели малая ящерица на обочине проезжей дороги!..

Офонас-Юсуф не знал, как поступить, как отвечать. Он знал нрав Мубарака и не желал предавать Микаила.

   — Я изгоню его, — продолжал свою речь Мубарак. — Пусть он возьмёт своего коня; я дам этому лжецу денег. И пусть он более никогда не является на глаза мне!

Офонас почуял, как на душе полегчало. Он решил сказать всю правду. Он уже привык значить нечто для другого человека. Прежде разве он значим был? Разве для того, чтобы воротить ему коня, брали приступом дворцы и рубили головы красавицам? Пусть и без него это сделалось бы, но ведь всё же сделалось-то из-за него, из-за его коня Гарипа! И вдруг остаться снова одному... В Твери для кого был значим? Для бедной Насти? Так она что, ещё мельче была мушка, чем сам Офонас... А здесь-то, выспрашивают его, ждут от него ответов... И разом этого всего лишиться, очнуться на дороге одиноким, не нужным никому, не значимым ни для кого... Обида захватила горячую душу...

   — Ты верно говоришь, господин Мубарак! Я лгал и лгу. Все вы здесь, в хундустанских землях ведуны, колдуны...

   — Мы не колдуны, — усмехнулся Мубарак, — мы не виновны в том, что мы внимательны, а ты плохо лжёшь, и потому легко изобличить тебя. Твоя душа — простая душа.

   — Но если я лгал ради себя, отчего ты не подумаешь, что я могу солгать ради иного человека? Этот человек не знает тебя, ничего о тебе не ведает, но если я расскажу правду, ты можешь рассердиться на него и преследовать его. Оттого я и лгу!

   — Ты, Юсуф, или другой по имени, я не спрашиваю твоё имя, не говори мне его, но ты — человек необычайный, — сказала Дария-биби. — И необычайность твоя не в том, что ты безудержно храбр, и не в том, что ты умён... Я и сама не знаю, отчего ты необычаен, но я вижу твою необычайность.

   — Если бы я поклялся в том, что не стану преследовать человека, ради благополучия которого ты солгал? — заговорил вновь Мубарак.

   — Я расскажу о нём, но имени его называть не буду. И делай со мной что хочешь! — сказал Юсуф.

   — Пусть говорит, — сказала Дария-биби Мубараку.

И Офонас-Юсуф рассказал о своей встрече с Микаилом, не называя его имени и не называя его царевичем из Рас-Таннура; пересказал рассказ Микаила о хундустанском купце по имени Мирза Русва, пересказал слова Мирзы Русвы, пересказанные Микаилом...

   — Купец бежал со своей дочерью, а тот человек, чьего имени я не назову, отправился на поиски, — завершил свой рассказ Офонас-Юсуф.

Дария-биби не смотрела на рассказчика и сказала Мубараку:

   — Хусейн Али, я знаю, о ком говорит Юсуф. Отец называл мне имя этого человека. Человек этот знатен и богат; он сын правителя царства, которое называется Рас-Таннур. Я была малым ребёнком, когда видела этого человека, тогда я ещё не видела тебя. Отец опасался его, и я опасалась вместе с отцом.

   — Как зовут этого человека? — спросил Мубарак.

   — Я помню его имя. Его зовут Микаилом.

   — Если бы ты увидела его теперь, — заговорил снова Мубарак, — кого из нас ты предпочла бы?

   — Тебя, — отвечала Дария-биби спокойно. — Он богат и знатен, но ты сделался близок моему сердцу, когда нас показали друг другу. А моё сердце — твёрдый алмаз и не изменит любви.

   — Микаил из Рас-Таннура благороден, — заговорил Юсуф, — царевич никогда не унизит себя насилием!

   — Но тогда о чём же мы тревожимся? — спросил Мубарак с усмешкой. — Он благороден, но и я отвечу на благородство благородством. А Дария-биби любит меня. И ты, Юсуф, выказал благородство. Но свойственно ли тебе также и любопытство? Ты, вместилище слов, выслушай мой рассказ и рассказ Дарии-биби. Узнав превратности наших жизней, ты напитаешь свой ум новыми словами. Итак, слушай же!

Моё настоящее имя, как ты уже понял, должно быть, — Хусейн Али. Мирза Русва — мой родич. Он договорился с моими родителями о браке моём с его дочерью Дарией. Тогда мы, я и Дария, были ещё малы и не виделись, не знали друг друга. Я и Мирзу Русву, моего будущего тестя, знал плохо, потому что он постоянно находился в чужих землях по своим торговым делам. Он брал с собой и свою маленькую дочь, он был вдовец и не хотел оставлять её одну с прислужницами и няньками. Мои родители не одобряли этого; они-то полагали, что девочке было бы лучше жить в нашем доме. Однажды Мирза Русва приехал к нам и привёз свою дочь. Мне говорили родители, что дела нашего родича пошли дурно и он вконец разорён. Но мои родители всё равно желали видеть маленькую Дарию моей женой. Я и теперь помню приезд маленькой Дарии. Это было время созревания сахарного тростника. Перед нашим просторным саманным домом на просторном дворе громоздились кучи сахарного тростника. Каждый мог брать сколько захочет. Мы не были бедны. У нас были коровы, буйволы, пахотные земли. Молоко и зерно всегда имелись у нас в изобилии. Мирза Русва показался мне мрачным и даже сердитым. Но маленькая моя невеста очаровала меня. Дария была в новом платье, а её ножки обуты были в красивые туфельки. Браслеты на щиколотках и на запястьях, серебряное колечко в носу очень украшали её. Она была бойка, бегала со мною наперегонки, мы играли в мяч. Я желал показать ей свой ум и принялся пересказывать всё, что знал из Махабхараты[104]. Хотя мы исповедовали правую веру, но отец всё же научил меня читать хундустанские древние сказания. Мирза Русва отдавал нам дочь именно потому, что мы исповедовали правую веру Мухаммада. Я посадил Дарию на кучу сахарного тростника, угостил её тут же сахарным тростником и рассказывал с горячностью историю Рамы и прекрасной Ситы[105]. При этом я старался изобразить жестами и движениями и Раму, и Ситу, и царя обезьян Ханумана...[106] Дария смотрела на меня во все глаза. Если бы я в то время знал, что она видела и пережила в своей жизни уже столько дивного! Но я думал лишь о том, чтобы показать свои познания и умения. Она слушала мой рассказ и то смеялась весело, показывая белые зубки, то смотрела серьёзно, то вдруг пугалась и горячо требовала, чтобы всё окончилось хорошо!

Заколыхалась соломенная занавеска на двери, и вышли мои родители и Мирза Русва. Они смеялись, увидев нас, и были довольны нашей завязавшейся дружбой.

   — Наши дети будут славной четой! — сказал мой отец.

В тот день Мирза Русва увёз Дарию-биби, но вскоре он приехал один. Мои родители и он говорили о чём-то и горячо спорили. Потом Мирза Русва уехал, и я заметил, что он выглядел ещё более сердитым. Мои родители совещались. Не знаю, как я догадался, что речь идёт обо мне и Дарии. Я подбежал к ним.

   — О чём вы говорите? — спросил я. — Вы говорите о Дарии и о её отце, ведь так? Вы не хотите нашей свадьбы? — Я чуть не плакал.

Мать обняла меня и принялась успокаивать:

   — Хусейн Али! Послушай нас. Мы хотим добра тебе. Дария — славная девочка, но её отец занялся плохим ремеслом. Не стоит родниться с ним!

   — Скажите мне всё! — настаивал я.

И отец и мать решились и рассказали мне всё. Мирза Русва придумал один способ скорого обогащения. Это был дурной способ! Мирза Русва вознамерился красть девочек из бедных семей и продавать их содержательницам домов разврата. Он и прежде промышлял торговлей рабами, но до такого не доходил! Мои родители объясняли это его отчаянием, овладевшим им вследствие его внезапного разорения. Он предложил моему отцу участвовать в своём дурном деле, отец отказался; и тогда Мирза Русва сказал твёрдо, что свадьбы не будет!

   — Нет, свадьба будет! — я топнул ногой. — Свадьба будет, потому что я украду мою Дарию!

Отец и мать не поверили моей решимости, сочтя её детской.

   — Сначала подрасти, Хусейн Али! — улыбнулась мать.

   — Но когда я украду мою Дарию, вы ведь примите её и сыграете свадьбу?! — упорствовал я.

Родители согласились, но, кажется, они не верили в долговременность моей решимости.

Меж тем я рос. И я не забывал Дарию. Но похитить её мне так и не удалось. Мирза Русва связался с дурным человеком по имени Дилавар Бахш. Вместе они крали и продавали несчастных девчонок из бедных семей. Этот Дилавар Бахш был человек без чести, без совести. Однажды он обвинил Мирзу Русву в предательстве; сказал, будто бы тот спрятал часть выручки от бесчестной продажи. Мирза Русва уверял, что невиновен, но Дилавар Бахш не слушал его. Сделалась ссора, и Дилавар Бахш убил Мирзу Русву. Я не думаю, что Мирза Русва был совсем дурным человеком, он любил свою дочь и желал ей добра. Мы узнали о его смерти, и я тотчас решил забрать Дарию. Но в доме Мирзы Русвы я застал одну старую прислужницу. Она сказала мне, что Дария исчезла. Легко было догадаться, чьих рук это дело. Я узнал, где дом Дилавара Бахша. Не знаю, что со мной сделалось. В его доме встретили меня его жена и сын, который был одного возраста со мной. Я спрашивал их, где мне найти Дилавара Бахша. Они не хотели говорить. Я настаивал долго. Сын Дилавара Бахша разозлился и крикнул мне, чтобы я убрался прочь. Я отвечал, что уйду не раньше, чем узнаю, где Дилавар Бахш!

   — Я знаю, он похитил мою невесту, дочь Мирзы Русвы, которого он убил!

Сын Дилавара Бахша потерял терпение:

   — Ты никогда не отыщешь свою девчонку! Обойди хоть все дома разврата по всем городам Хундустана!..

Едва я услышал эти слова, кровь моя закипела. Я был вооружён кинжалом. Сын Дилавара Бахша не ждал такого моего поступка. Я приблизился к нему и вонзил кинжал в его грудь. Женщина завопила и бросилась на меня, пытаясь выцарапать мне глаза. Я отталкивал её, но она царапала мои щёки. В моей руке был кинжал, я не успел спрятать его в ножны. Я убил эту женщину нечаянно. И теперь я должен был непременно убить Дилавара Бахша, потому что знал: он отомстит мне. Я боялся за жизнь моих родителей. Но прежде всего я хотел узнать, где Дария. Я выбежал из ворот дома, где убил двух человек. Я бегал по улицам и спрашивал, где возможно отыскать Дилавара Бахша. Никто не мог сказать. Я вернулся домой. Увидев добрые лица моих родителей, я не решился открыть им, что сделался убийцей. Я до сих пор казню себя за то, что ничего не сказал им. Но тогда я думал лишь о том, как найти Дилавара Бахша и узнать о Дарии.

На другой день я вновь отправился на поиски. И снова ничего не узнал. А покамест меня не было дома, произошло страшное несчастье. Я воротился под вечер и ещё издали приметил дым и огонь. Это горел наш дом! Сбежались соседи и с трудом потушили пожар. Мой отец и моя мать превратились в обугленные мёртвые тела, обезглавленные тела; потому что головы их были отрублены саблей. Я догадался, кто это совершил. Дилавар Бахш!

Что мне оставалось делать? Я продал уцелевшее имущество, купил коней и хорошее оружие. Со мной оставались иные из наших работников и моя старая нянька, знавшая и любившая Дарию. Я нашёл убежище для всех нас и сделался разбойником. Отряд мой увеличивался и превратился в настоящее небольшое войско. Люди верили мне, верят и сейчас. А сам я порою задумываюсь бессонными ночами о своей судьбе. Я всё не могу понять, как это случилось, отчего я сделался разбойником, ведь я никогда не хотел разбойничать. Но, должно быть, великие боги лучше понимают наши тайные помыслы, самим нам неведомые. Ты, Юсуф, должен знать об этом так же, как и я. А Дилавара Бахша я не отыскал и до сих пор.

Офонас решил, что прежние рассказы, которые доверялись его ушам, оказывались куда более необычайными.

   — Если твоё имя Хусейн Али, отчего же ты зовёшься Мубараком? Я этого не понял, господин мой.

   — Я принял имя одного убитого друга...

Офонас почувствовал уныние в своей душе. Простота рассказа Мубарака напомнила тоскливую жизнь в Твери, где всегда могло произойти дурное или страшное и никогда — таинственное, чудное...

   — Теперь мой черёд рассказывать, — начала Дария-биби. — В день убийства моего отца я сидела в саду нашего дома, наигрывая на тамбуре. Моего отца не было дома. Когда я оставалась одна, я часто задумывалась о Хусейне Али. Думает ли он обо мне? Я надеялась уговорить отца выдать меня замуж за Хусейна Али. Служанка позвала меня в дом. Дилавар Бахш ожидал меня. Я знала, что у него дела с моим отцом. Даже догадывалась, какие это дела. Я никогда не одобряла торговых дел моего отца. Когда я была совсем маленькой, я не понимала, в чём они состоят, но теперь я выросла и страдала душой, сознавая, каким дурным делом занимается мой отец. Он очень любил меня; но он мог быть и злым, и жестоким. Он разочаровался в людях после страшной смерти своей матери. Дилавара Бахша я, конечно же, ненавидела, но я не боялась его. Дилавар сказал, что мой отец у него в доме и хочет, чтобы я пришла. На этот раз я испугалась. Ведь этот Дилавар Бахш имел сына и уже говорил моему отцу, что надо бы выдать меня замуж за Файза, так звали сына Дилавара Бахша. Но сейчас я поверила, что отец и вправду зовёт меня.

Дилавар Бахш вывел меня на улицу и нанял паланкин. Я уселась и задёрнула занавеску. Дилавар Бахш пошёл пешком. Носильщики остановились у его дома, он встретил их у ворот и заплатил им. Затем провёл меня в комнату. Я спросила, где отец. Но Дилавар Бахш ничего не ответил мне, а бросился к двери и задвинул засов. Я было закричала, но он заткнул мне рот тряпкой и связал руки платком. Другим платком он завязал мне глаза. Охваченная ужасом, я молчала, даже не пыталась кричать. Я слышала звуки шагов. В комнату вошёл ещё человек. Кто-то из них схватил меня грубо на руки и понёс. В детстве я уже испытала участь пленницы. И теперь, как и тогда, я более всего боялась, что меня изнасилуют. Женщины, присматривавшие за мной, объяснили мне, что это такое, когда я была ещё совсем маленькой. Отец одобрил эти объяснения, потому что брал меня с собой в дальние поездки, где меня могли подстерегать разные опасности...

Я поняла, что меня вынесли наружу и положили на повозку. Должно быть, повозка была запряжена быками и двигалась очень быстро. Я невольно задрожала, и тотчас мои ноги принялись опутывать грубой верёвкой. Теперь я была связана по рукам и ногам.

Я почувствовала, что наступил вечер, потому что сделалось холодно. И ветер задувал порывистый. Я молилась про себя, выговаривая в уме слова молитв. Дилавар Бахш и его помощник говорили между собой. Слыша подобную беседу, любая девственница решилась бы умереть. Но я хотела жить и думала о своём спасении.

Помощник Дилавара Бахша хотел изнасиловать меня, но Дилавар Бахш не позволял ему.

   — Я хотел взять её за своего сына, — сказал Дилавар Бахш, — но теперь, когда я прикончил её отца, зачем она мне! В её лице нет никакой красоты...

Так я узнала о гибели моего отца. Но я не смела плакать, боясь привлечь к себе излишнее внимание злодеев.

Повозка ехала долго. Стало очень холодно. Меня прикрыли попоной бычьей, я по-прежнему боялась заплакать. Но вот повозка остановилась. Дилавар Бахш сказал мне, что сейчас развяжет мне рот, но если я закричу, тотчас же убьёт меня. Я не могла отвечать ему. Он развязал узел платка. Я не кричала. Глаза мои по-прежнему оставались завязаны, и я ничего не видела. В рот мне впихнули горсть поджаренного гороха, затем дали попить воды из медной чашки. Слух мой изострился, и я услышала потрескивание костра. Значит, они решили сделать привал. И место, конечно же, выбрали пустынное. Я могла расслышать, как они переговариваются, сидя у костра поодаль от повозки. Они, кажется, поссорились, потому что голоса их зазвучали громко и злобно. Затем их голоса вновь обрели обычное звучание. Скоро меня положили на повозку, завязали рот и повезли дальше.

Везли меня, должно быть, дней десять. Злодеи выбрали кружной путь. Наконец меня вытащили из повозки и внесли куда-то под крышу. Мужские шаги ушли, и я заслышала женские шаги босых ног. Женские руки освободили меня. Мои руки и ноги затекли, в ушах шумело. Мне показалось, будто я ослепла, так темно было вокруг. Но глаза мои скоро привыкли к темноте, и я смутно различила женщину. Она протягивала мне тарелку. Я взяла тарелку, там оказался всё тот же горох, каким я питалась уже десять или более дней. Затем женщина дала мне пить. Я спросила её, где я, но она не ответила.

Мне показалось на этот раз, что миновало дня три. Я сидела взаперти, кормили меня скверно. С горечью припомнила я, как была пленницей в далёкой земле. Я позабыла те дни, потому что хотела позабыть, а теперь вот вспомнила!

Наконец явился Дилавар Бахш и повёл меня с собой.

   — Если ты побежишь или закричишь, я убью тебя! Ты уйдёшь от меня только тогда, когда я сам этого пожелаю!

Его пальцы сжимали мой локоть, словно железными щипцами, клещами.

Светила луна. Мы пересекли какой-то пустырь, миновали базар, потом вышли на мост. Река волновалась, дул холодный ветер. Меня била дрожь. За мостом был другой базар. Это зрелище пустых каменных прилавков наводит страшную тоску. Мы свернули в узкий переулок и шли по нему так долго, что я едва удерживалась на ногах. Затем мы снова вышли на улицу. Прошли ещё и остановились у дверей какого-то дома, на вид большого и крепкого.

Мы поднялись по лестнице и вошли в большую комнату, красиво убранную. На ковре сидела важная полнотелая женщина. Дилавар Бахш толкнул меня вперёд. Я не удержалась на ногах и упала на ковёр. Но, конечно, тотчас же встала. Женщина смотрела на меня пристально.

   — Да она неуклюжая и нехороша собой, — сказала женщина.

   — Она девственница, хорошо поёт, танцует, играет на тамбуре и умеет вышивать, — возразил мой похититель.

Они начали разговор о цене за меня. Некоторое время они спорили, затем сговорились, и женщина вынула деньги из маленького сундучка и отдала Дилавару Бахшу.

Меня поместили в одно помещение вместе с ещё двумя девочками, много моложе меня. Девочки эти также были похищены и проданы. Испуганные, они не понимали, куда их привезли. Я подумала о моём отце; как мог он заниматься бесчестной торговлей, имея сам дочь, которая пережила участь пленницы! Жизнь человека странная.

Наутро нам принесли поесть. Затем мне дали новую одежду. Я переоделась, и женщина, принёсшая мне одежду, отвела меня к хозяйке, которую я уже видела.

Хозяйка снова сидела на ковре и жевала бетель. Когда я вошла, она выплюнула бетель в плевательницу, осмотрела меня с ног до головы и велела мне петь и танцевать...

Я колебалась, не зная, как мне поступить. Это дом разврата. Но я не дамся. Я не хочу, чтобы торговали моим телом! Будь что будет!..

   — Нет, — сказала я, — я не стану ни петь, ни танцевать.

   — Ты не знаешь, куда ты попала? — спросила женщина спокойно.

   — Я знаю. Потому и не хочу ни петь, ни танцевать.

   — Я купила тебя. Ты — моя рабыня; я могу сделать с тобой всё, что захочу!

   — Делайте что хотите!

Она громко хлопнула в ладони. Вошли две рослые прислужницы и схватили меня за руки.

   — Посадите её под замок, пусть посидит взаперти! — приказала хозяйка.

Меня поволокли по лестнице, втолкнули в комнату с низким потолком и очень тёмную и заперли.

Я просидела, должно быть, несколько часов на жёсткой подстилке. Потом мне принесли поесть — похлёбку и две лепёшки. Я провела в этой темнице два дня. За это время кормили меня всего два раза. Утром третьего дня вновь повели к хозяйке.

   — Ты одумалась? — спросила меня хозяйка. Она по-прежнему сидела на ковре и курила хукку.

   — Нет, я не одумалась, — отвечала я.

Хозяйка не стала тратить время на беседу со мной. Она снова призвала мужеподобных служанок, и меня снова посадили под замок. На этот раз мне не приносили еду. Но продержали меня в заточении один день. Хозяйка не хотела моей смерти, ведь она заплатила за меня деньги Дилавару Бахшу. И вот меня снова привели к ней. И снова я отвечала, что не подчинюсь ей.

   — Зачем спрашивать её, — сказала одна из прислужниц, тряхнув меня за плечо, — вместо того чтобы её принуждать словами, надо делать дело!

   — Что ж, ты права, пусть так и будет! — решила хозяйка.

Меня отвели в чистую комнату и хорошо кормили, но и стерегли, запирали. Убежать я не могла. За несколько дней я немного успокоилась. Но всё ещё не могла придумать, как поступить, как спастись.

Однажды дверь отворилась, и вошёл человек лет пятидесяти, очень смуглый, длиннобородый, в сбитом набок тюрбане и с кинжалом на поясе. Я тотчас прижалась к стене. Он схватил меня за руку. Я кричала и отбивалась, но он не отставал, и тогда я ухитрилась выхватить из волос булавку и вонзила ему в живот. Он упал от неожиданности и боли. Я подскочила к двери, которую он успел запереть, откинула засов и побежала по лестнице. Выбежала во внутренний двор и не знала, куда бежать дальше. Тут меня и догнали слуги. И снова я была отведена в заточение. Связали меня по рукам и ногам. Я думала, меня уморят голодом, но мне приносили изредка еду. Платье моё обтрепалось. Воды для умывания мне не давали. Я устала и потеряла счёт времени.

Наконец мне принесли воду для омовения, еду получше и одежду. Я понимала, что неспроста мне принесли всё это. Надо было презреть всё это, не прикасаться ни одним пальцем, оставаться твёрдой. Но кто бы не дрогнул, будучи на моём месте? Я смирилась совсем невольно. Я просто не смогла преодолеть желания омыться, надеть чистую одежду и поесть. Насытившаяся, чисто одетая, я причесалась и заплела косу. Я знала, что за мной непременно придут или же кто-нибудь явится в моё заточение. Так и случилось.

Одна из служанок ввела ко мне человека, смуглого и худощавого, он подпоясался пёстрой шалью, а другую такую же шаль повязал на голову в виде чалмы. Он похож был на содержателя постоялого двора, караван-сарая; я повидала много таких. Теперь сердце моё сжалось. Неужели придётся снова отбиваться, пускать в ход ногти? Все украшения с острыми кончиками отняли у меня.

Однако этот пришедший не смотрел на меня глазами похоти. Я сидела опустив голову; он что-то сказал служанке, но до того тихо, что я ничего не расслышала. И тотчас оба ушли.

Время замедлило свой мерный ход. Я уже знала, что очень вскоре расстанусь с этим домом навсегда. Возможно смеяться надо мной, но мне было больно. Я уже привыкла здесь жить, привыкла охранять свою честь ценой мучений и лишений. А что ждёт меня впереди?..

Две знакомые мне служанки отворили дверь и приказали мне следовать за ними. А мне что оставалось делать? Противиться? В сущности, не всё ли равно, оставят меня здесь, в этом доме разврата, или же уведут в иное, но наверняка подобное этому место? И быть может, если я теперь подчинюсь, то получу после возможность бежать...

Меня отвели на задний двор, где ждала повозка, запряжённая быками. Человека, который недавно приходил, не было. В повозке сидели — женщина, судя по одежде, среднего достатка, и мужчина, одетый, как слуга. Это и был слуга, а женщина оказалась женой человека, приходившего смотреть меня. Она сказала мне, что её муж и она купили меня только что:

   — Теперь ты наша рабыня! Если будешь повиноваться, будешь сыта и одета; если примешься противиться, отведаешь побоев и проклянёшь тот день, когда родилась на свет!..

После такого предупреждения оставалось мне только молчать. Я покорно наклонила голову и приложила к груди ладони в знак покорности. Моя новая хозяйка была, казалось, довольна.

   — Ты поедешь с нами, — сказала она, — мой муж вернётся позже, он должен сделать покупки в городе.

Я подумала, что этот муж подчинён, должно быть, своей жене очень во многом.

Мысли о побеге снова заняли меня. Я предположила, что путь нас ждёт неблизкий. А в пути, кто знает, сколько возможностей для побега мне представится. «Нет, всё к лучшему!» — сказала я себе решительно. И забралась в повозку. И тут произошло такое, чего я должна была ожидать, и даже в худшей степени, нежели я могла бы ожидать. Нет, меня не связали на этот раз по рукам и ногам. Хозяйка приказала слуге, и он надел на мои запястья и щиколотки кандалы. Каковы сделались мои чувства? Бешенство, боль души, мучительная досада, желание буйства охватили меня, всё моё существо. Но я смирила себя. Я понимала, что сейчас мне следует смириться. Пусть видят мою покорность. А там... Кто ведает — а я-то — менее, чем кто-либо! — какие повороты судьбы ожидают меня впереди.

Повозка выехала со двора. Было раннее утро, и я благословляла тишину и безлюдье. Так стыдно мне будет, когда все прохожие станут глазеть на меня, закованную, будто преступница или непокорная рабыня. Да ведь я и есть непокорная рабыня, кто же ещё!

На выезде из города, у перекрёстка, остановилось ещё несколько повозок. Все намеревались двигаться какое-то время вместе, чтобы по возможности избежать нападения разбойников. Теперь многие посматривали на меня. Кто-то спросил обо мне. Моя хозяйка отвечала, что купила новую рабыню:

   — Меня предупредили, что она отличается строптивостью, поэтому я и велела заковать её.

   — Стоило ли покупать такую? — спросила женщина с другой повозки.

Моя хозяйка отвечала тотчас, что имеет мало денег, потому и покупает подобных рабынь. Я было решила, что она прибедняется, но, подумав, поняла, что она говорит правду. Её муж и она не были богатыми людьми. Их одежда и повадки выдавали людей не бедных, но и не слишком состоятельных.

Я пристально смотрела вокруг. Прежде я много путешествовала с отцом, но теперь я ехала в местности, совершенно мне незнакомой. Земли Хундустана простираются далеко; и, живя в одной местности, ты можешь за всю свою жизнь так никогда и не очутиться в другой.

Мы добрались до постоялого двора и переждали жару. Затем мы проехали несколько городов, не таких больших. Мы останавливались на окраинных постоялых дворах, где возможно было платить дёшево. Кормили нас простой пищей — больше лепёшками и гороховой похлёбкой. От одного до другого ночлега маленький караван всё уменьшался. Наконец и наша повозка свернула с проезжей большой дороги и поехала в сторону какого-то города. На окраине оказался постоялый двор, не бедный и не богатый. Я было подумала, что это новое место ночлега. Но нет, мы добрались до цели нашего пути. Я узнала, что сделалась рабыней содержателя постоялого двора. Хозяйка ещё не успела сойти с повозки, а уже кликнула служанок и приказала отвести меня под замок. Меня привели в маленькую комнату, пришлось подниматься по узкой лесенке. Окошко было совсем маленькое и зарешеченное. С моих запястий и щиколоток сняли оковы, но бежать я всё равно не могла бы. Я потёрла запястья и щиколотки, но следы цепей оставались слишком явственными. Служанки ушли, заперев дверь, но скоро вернулись, и вместе с ними пришла и сама хозяйка. Принесли воду и помогли мне умыться. Дали новую одежду, расчесали волосы и заплели в косу. Хозяйка своими руками намазала мои запястья и щиколотки какою-то мазью и сказала, что скоро следы цепей исчезнут.

   — Отдыхай, — сказала она мне. — Поешь хорошо и ложись спать.

Она ни о чём не спрашивала меня; её не занимало, кто я, почему сделалась рабыней. И, ни о чём не размышляя, я принялась есть вкусную пищу, а когда насытилась и меня оставили одну, я легла на приготовленную постель. Отдых был мне необходим. Дверь заперли накрепко. Я спокойно уснула. Наутро мне принесли воду и еду. Так продолжалось несколько дней. Следы цепей на моих запястьях и щиколотках и вправду исчезли. Я размышляла. Не к чему было обманывать себя. Конечно, меня кормят не просто так. Ежели бы хотели сделать меня простой служанкой, не кормили бы так сытно и хорошо и не дали бы такую хорошую одежду. Здесь постоялый двор. И, должно быть, хозяева желают торговать моим телом. А на постоялом дворе это будет похуже, чем в доме разврата! Что предпринять? Как спастись?..

Хозяйка пришла в комнату и сказала мне как раз то, что и должна была сказать.

   — Ты будешь стелить постель постояльцам, — сказала она, — ты будешь исполнять все их желания. А проявишь непокорство, и тебя забьют палками до смерти. Никто не заступится за тебя. Мы люди небольшого достатка и заплатили за тебя не так мало денег!..

Она хотела уйти, но я мгновенно приняла решение и удержала её, обратясь к ней вот с какими словами:

   — Ханум! В этой жизни я могу выбрать лишь одно: покорность вашей воле. Я вся в вашей власти. Моё тело, вместилище моей души, принадлежит вам! Ваше благополучие — это теперь и моё благополучие. Если у вас будет хороший доход, то и меня вы будете содержать хорошо. Поэтому я умоляю вас, выслушайте меня!

Эта женщина была вовсе не глупа. Она поняла, что я говорю не зря и мои слова — не простая болтовня и не попытка потянуть время.

   — Говори, — велела она и села на ковёр.

   — Ханум! — начала я. — Если я стану стелить постель постояльцам и покорствовать их желаниям, вы, конечно же, станете получать с этого доход. Но я ведь не так уж красива, и, кроме того, у меня имеются способности и умения, которые могут обогатить вас куда более!

   — Какие же это способности и умения? — спросила хозяйка с видимым любопытством.

   — Я умею прекрасно вышивать золотом. Если вы станете продавать мою работу, вы получите хорошие деньги. А работаю я быстро и красиво. Дайте мне всё необходимое для вышивания, и вы сами убедитесь в истинности моих слов! Но и это ещё не всё. Я умею петь самые разные песни. Я пою о Будде, о Кришне, о прекрасных богинях Хундустана, но я умею петь и о судьбах потомков Мухаммада. За то, чтобы слушать моё пение, заплатят больше, нежели за тесную близость с обычной служанкой, которая стелит постель. Прикажи мне спеть, госпожа! И ты сама увидишь, вернее, услышишь, что моё пение прекрасно. И тотчас ты поймёшь, что я говорю правду; и моё пение принесёт тебе больше денег, чем если я как простая служанка стану потворствовать желаниям постояльцев. Прикажи мне спеть, госпожа!

Я не сводила глаз с её лица. Сначала мне показалось, что она раздосадована моими речами. Но вскоре она призадумалась. Она колебалась. Я понимала её колебания. Ей хотелось показать свою власть надо мной, ей хотелось прервать меня, приказать мне замолчать. Но всё же — я это заметила ясно! — мои слова увлекали её всё более. Она ещё мгновение поколебалась... Это мгновение казалось мне вечностью!..

   — Я согласна, пой! — решилась наконец она.

И я запела песню о любви и о реке Ганг, священной для всех нас, хундустанцев, реке: