Экипаж патрульного корабля «Торнадо» заканчивал свой обед, когда послышался мягкий гудок вызова связной гравитостанции. Командир корабля Иван Лобов молча отодвинул тарелку и встал из-за стола.

- Опять информационное сообщение, - поморщился штурман «Торнадо» Клим Ждан.

- Вот в этом я определенно сомневаюсь. - Инженер корабля Алексей Кронин недолюбливал бездоказательные суждения.

Клим фыркнул:

- Чего тут сомнительного? Второй месяц болтаемся без дела в барражной зоне да слушаем информационные сообщения.

- Болтаться без дела в барражной зоне и есть наше основное дело, дорогой Клим, - сказал Кронин, пододвигая себе кофе. - Видишь ли, когда нет дела у нас, значит, хорошо идут дела у других. А сомневаюсь я потому, что информационные сообщения еще никогда не передавались во время обеда.

На лице штурмана появилось выражение живого интереса.

- А ведь и верно, Алексей!

- Еще бы неверно. - Кронин попробовал кофе, подумал и добавил сахара. - Дело в том, Клим, что база должна неукоснительно заботиться о нашем здоровье. На то она и база. А что может быть вреднее для здоровья, нежели прерванный обед? Разве будет Иван есть с прежним аппетитом?

Клим его не слушал. Покусывая нижнюю губу, он пробормотал:

- Любопытно. Если это не информационное сообщение, то что же это такое?

Кронин собрался что-то сказать, как в кают-компанию вошел Лобов.

- Конец обеду, - негромко сказал он. - Поступил приказ: «Борт «Торнадо», задание первой срочности. Сектор Г, звезда В-1358, пятая планета. Произвести посадку в точке с координатами: широта северная 43 градуса 39 минут, долгота абсолютная 255 градусов 16 минут. Подробности лонг-линией. Конец». - Лобов опустил руку с бланком гравитограммы и добавил: - Весь маршрут пойдем на разгоне. Обрати внимание на ходовые двигатели, Алексей.

Кронин утвердительно кивнул головой, а потом легонько пожал плечами. Последнее означало, что напоминание это было лишним. Кто же не знает, что задания первой срочности выполняются только на разгоне, а следить за ходовыми двигателями - прямая обязанность инженера!

Корабль наполняло негромкое, но густое и какое-то липкое гудение. Гул этот лез не только в уши, но, кажется, и в каждую клеточку тела. Непривычного человека он лишал сна, аппетита и хорошего настроения, но патрульный экипаж его почти не замечал - для них ход на разгоне был делом привычным.

Идти на разгоне - значит идти с постоянным ускорением ускорения - на третьей, производной, как говорят космонавты-гиперсветовики. Только на разгоне можно пробить световой барьер и ворваться в мир сверхсветовых скоростей. Когда корабль проходит этот барьер, на головной конус корабля ложится ударная световая волна, и дальше корабль мчится, волоча за собой трепетный шлейф излучения Черенкова.

Когда световой барьер был пройден и Кронин убедился, что ходовые двигатели работают с четкостью часовых механизмов, был дан отбой тревоги. Лобов отправился в рубку связи выяснять по лонг-линии подробности задания, а Клим принялся просматривать лоцию, надеясь найти в ней сведения о планете, на которой «Торнадо» предстояло произвести посадку.

- Есть! - весело сказал он. - Нам везет, эта планета имеет собственное имя!

- Значит, чем-нибудь печально знаменита, - меланхолически заметил Кронин.

- И как только космос терпит таких мизантропов? Разве может быть печально знаменитой планета, которая называется так романтично - Орнитерра, планета птиц!

- Птицы бывают разные, дорогой Клим, - наставительно заметил Кронин, обнимая длинными руками свои худые плечи.

- Разные, не разные, а планета - настоящий санаторий. Суди сам, цитирую лоцию: «Ускорение силы тяжести и сутки на Орнитерре практически равны земным. Наклон оси вращения к плоскости орбиты всего один градус, в связи с чем сезонные изменения погоды отсутствуют. Среднегодовая температура экваториальной зоны и зоны средних широт, где располагается более 80 процентов суши, 25-27 градусов. Климат этих зон напоминает климат Гавайских островов Земли». Ну, скептик, разве это не санаторий?

Инженер сосредоточенно пожевал губами, словно пробуя Орнитерру на вкус, и кивнул.

- Ну что ж, с климатом я готов смириться. А вот как там насчет болот, комаров, тигров и других подобных радостей?

- Болота! - с отвращением сказал Клим. - У тебя больное воображение, Алексей. Болота и не снились красавице Орнитерре: «Суша почти сплошь покрыта лесами паркового типа. Преобладают высшие цветковые растения. Цвет растительности синий». Представляешь? Индиговые леса, лазурные луга! Нет, положительно я начинаю влюбляться в Орнитерру.

- Любовь с первого взгляда редко бывает счастливой, наставительно заметил Кронин.

- В любви ты для меня не авторитет! Не спорь, молчи и слушай дальше: «Фауна представлена сравнительно небольшим количеством видов, но сами виды численно очень велики. Бесспорное преимущество в этом отношении принадлежит колибридам - небольшим длинноклювым птичкам, напоминающим земных колибри. Колибриды встречаются повсеместно, держатся стаями по нескольку сот особей, питаются нектаром цветов и насекомыми. Крупные хищники, опасные для человека микробы и вирусы не обнаружены. На планете разрешено свободное дыхание, пользование местной водой при соблюдении ординарных мер дезинфекции. Планируются опыты по использованию в пищу местных животных и растений. Планета намечена для первоочередной колонизации, в связи с чем на ней развернута научно-исследовательская станция с двумя наблюдателями. Примерный индекс безопасности планеты - 0,99». Ну, - торжествующе спросил Клим, - разве это не санаторий?

- Меня еще в детстве приучили не идти против очевидных фактов, Клим, - вздохнул инженер. - Видишь ли, мой старший брат был очень строгим воспитателем. Когда я начинал говорить о черном, что оно белое, он иной раз поколачивал меня. Так что я соглашаюсь - санаторий. Но если это так, совсем непонятно, зачем нас туда посылают?

- Может быть, база хочет, чтобы немного отдохнули и развлеклись? - пошутил Клим.

- И для этого шли на разгоне? Нет, тут что-то другое. Скорее всего что-нибудь стряслось на станции.

Кронин неопределенно пожал плечами:

- Санаторий, дом отдыха - это понятия растяжимые. Человек может заболеть, зачахнуть с тоски, влюбиться, поссориться даже на родной матушке-Земле. А что говорить о не обжитых еще планетах? Потерпи, скоро вернется с лонг-связи Иван, и мы все узнаем.

В ходовую рубку вошел Лобов.

- Какие новости? - живо спросил Клим.

- И как прошел сеанс? - добавил Кронин, ревниво заботившийся об исправности всей корабельной аппаратуры.

- Отлично, - коротко ответил Лобов и усмехнулся. - С Орнитеррой познакомились?

- Само собой, познакомились! Не тяни, Бога ради! - умоляюще сказал Клим.

Кронин меланхолически пояснил:

- Я имел счастье выслушать не только полный текст лоции об Орнитерре, но и восторженные комментарии Клима.

- Я так и думал. - Лобов помолчал и сказал уже без улыбки: - А случилось вот что. На Орнитерре без вести пропали планетолог Виктор Антонов и биолог Лена Зим, весь состав станции. Пока ничего трагичного, просто не вышли на связь ни в основной, ни в резервные сроки. Ну и, как полагается по инструкции, база вызвала ближайший патрульный корабль.

- И никаких подробностей?

- Кое-что есть. Лена и Виктор совсем зеленые ребята, стажеры-студенты, проходящие выпускную практику. К тому же, по всем данным, влюблены друг в друга. Их послали вместе-то только по настойчивой обоюдной просьбе. Между прочим, мне демонстрировали их снимки. Хорошие ребята.

- И Лена хорошая? - не без лукавства спросил Клим.

Лобов мельком взглянул на него:

- Я же сказал.

Кронин положил Климу на плечо свою большую сухую руку:

- Можешь быть спокоен, Клим. Уж если Иван говорит про девушку, что она хорошая, стало быть, она настоящая красавица.

- Ну если красавица, так все ясно, - безапелляционно заявил Клим. - Парень совсем потерял голову, утащил бедную девушку на романтическую прогулку в синие заросли, где они, как и полагается влюбленным, благополучно заблудились.

- Посылать влюбленных детей на неосвоенную планету, пробормотал Кронин. - Какое легкомыслие!

- На базе уже каются, - хмуро сказал Лобов, - но всех успокаивает то, что Орнитерра практически совершенно безопасна. Между прочим, голодная смерть им не грозит. Лена обнаружила, что многие плоды Орнитерры вполне съедобны, и подтвердила это серией опытов на себе.

- А они там времени не теряли! - удивился штурман.

- Я же говорю - хорошие ребята, - в голосе Лобова прозвучала толика раздражения, - у обоих прекрасные отзывы из института. Поэтому-то им и разрешили вместе лететь на Орнитерру.

- Но любовь есть любовь, - засмеялся Клим, - она не только возвышает людей, но и заставляет их делать глупости. Все мы прошли через это!

- Не надо мерить всех на свой аршин, - наставительно сказал Кронин, - люди, особенно молодые, гораздо лучше, чем это тебе представляется.

- Конечно, не каждому дано стать Ромео.

- Ромео. - Алексей покачал головой и вздохнул. - Кто такие Ромео и Джульетта? Бедные чувственные дети со слаборазвитым интеллектом.

- Не кощунствуй!

- Разве я виноват, что наши предки любили обожествлять свои инстинкты? Нет, я уверен, Лена и Виктор - не Ромео и Джульетта, а вполне современные люди. Сильно сомневаюсь, чтобы они так ошалели от любви, что забыли и о делах, и о собственной безопасности. Надо искать другую, более вескую причину.

- Так уж сразу и причину! - запротестовал Клим. - Ты скажи хотя бы намек, самую маленькую зацепочку!

- Зацепочка есть, - хладнокровно сказал Лобов. Ждан и Кронин дружно повернули к нему головы. - База просила обратить внимание на отсутствие крупных хищников на Орнитерре, пояснил Иван. - Обычно ведь устанавливается определенный баланс между хищниками и растительноядными, а на Орнитерре он нарушен. Там встречаются копытные с зубра величиной, а самый крупный хищник - не больше зайца. Да и таких немного.

- Из любых правил бывают исключения, - вновь вставил свою реплику Кронин, - а исключения всегда подозрительны.

- Так же, как и правила! - отрезал Клим.

Кронин усмехнулся:

- Как бы то ни было, база вполне определенно намекает нам, что на Орнитерре вместо крупных хищников может действовать некий неизвестный фактор, а поэтому рекомендует проявлять разумную осторожность.

Лобов молча кивнул в знак согласия, а Ждан схватился за голову:

- Представляю! Скафандры, скорчеры, подстраховка, в общем, как на Тартаре!

- Осторожность еще никому не повредила. - Кронин был сама рассудительность. - Но скафандры и скорчеры на Орнитерре это, по-моему, уже слишком.

- Конечно, - согласился Лобов. - Ненужная осторожность только затрудняет поиски. Достаточно будет лучевых пистолетов и легких защитных костюмов.

Клим облегченно вздохнул:

- Это еще куда ни шло. Хотя, если подумать хорошенько, санаторий и лучевые пистолеты - разве это не смешно!

По розовому небу плыли редкие облака, похожие на рваные клочья небрежно окрашенной ваты. Невысоко над горизонтом неистово пылало крохотное голубое солнце. Посреди фиолетовой поляны на опаленной и поэтому порозовевшей траве возвышалась патрульная ракета, впаяв в небо острый хищный нос. Возле ракеты стояли два космонавта - длинный худой Кронин и крепыш Ждан. Поляну со всех сторон окружал невысокий лес. Растительность поражала бесконечным разнообразием оттенков синего цвета - от нежно-голубого, почти белого, до густо-фиолетового, больше похожего на черный. То здесь, то там над лесом столбами роились колибриды. Их оперение, окрашенное во все мыслимые цвета радуги, искрилось в лучах голубого солнца тревожным и радостным блеском драгоценных камней. Временами какой-нибудь из роев вдруг вспенивался, рассыпаясь на отдельных птиц, и падал вниз, исчезая в синеве деревьев, а в другом месте поднималась новая волна колибридов и, как по команде, собиралась огненным столбом.

- Что-то Иван запаздывает! - не то с беспокойством, не то с раздражением проговорил Клим, вглядываясь в сторону, откуда неторопливо плыли зеленоватые облака.

Кронин повернул голову, разглядывая своего друга с оттенком удивления.

- Поэтому-то ты и прибежал ко мне?

- А ты думал, для того чтобы поразвлечь тебя? - сердито ответил Клим вопросом на вопрос.

Кронин тихонько засмеялся:

- Нет, этого я не думал. Но я думал о том, что Иван на униходе, который может шутя проскочить сквозь термоядерное облако с температурой в миллион градусов, а один мой хороший знакомый совсем недавно уверил меня, что Орнитерра - настоящий санаторий.

Он покосился на хмурого товарища, положил ему руку на плечо и мягко добавил:

- Если командиры патрульных кораблей будут без вести исчезать на таких планетах, как Орнитерра, то всю нашу службу надо будет разогнать, а нас самих перебросить на Землю пасти стада китов в Тихом океане. Прилетит Иван, ничего с ним не случится.

…«Торнадо» совершил посадку в полукилометре от научно-исследовательской станции. Ближе приземлиться было нельзя - отдача ходовых двигателей могла повредить аппаратуру наблюдения, развернутую возле станции. Сразу же после посадки осмотрели станцию и кое-что выяснили: в ангаре не оказалось станционного глайдера, а в вахтенном журнале коротко значилось: «Ушли на облет наблюдательных постов». Всего этих постов было двенадцать, они располагались вокруг станции на удалении от пятисот до тысячи километров.

- Все ясно, - уверенно констатировал Клим, - потерпели аварию во время облета. Катастрофы на глайдере невозможны. Значит, сидят где-то на маршруте и преспокойно ждут нашей помощи.

Кронин исподлобья посмотрел на Клима и вздохнул.

- Ясно или неясно, а первоочередная задача определилась надо отыскать глайдер, - заключил Лобов.

Ждану было поручено детально ознакомиться со станцией, Кронин занялся приведением в стартовую готовность «Торнадо», а Лобов на униходе отправился на поиск глайдера. Он вел поиск с помощью биолокатора, настроенного на спектр биоизлучения человека. Это был чертовски капризный прибор, чувствительный даже к малейшим помехам. Он требовал неусыпного внимания, мог работать лишь в условиях полнейшего радиомолчания, так что на связь с товарищами у Лобова просто не оставалось ни времени, ни возможностей. И вот командир запаздывал уже на двадцать минут. В ходе свободного поиска это сущие пустяки, но Клим почему-то нервничал, что было на него совсем непохоже.

- Прилетит, - спокойно повторил Кронин, - и может быть, даже с этими влюбленными на борту. - Он полной грудью вдохнул свежий воздух и, прислушиваясь, склонил голову набок.

Вокруг звучали странные голоса и музыка. Мягкие стоны «О-о-о! А-а-а!», звонкие удары крохотных молоточков, тяжкие вздохи органа, густой гул контрабаса, беззаботное цоканье кастаньет и фривольные трели флейты - все это сливалось в бестолковую, но красочную симфонию. Можно было подумать, что поют орнитеррские птицы. Но нет, земные аналоги здесь не годились. Только совсем близко от сверкающего столба колибридов можно было услышать его печальную скороговорку: жужжащий гул сотен крыльев, шорохи и вздохи воздуха. Пели не птицы, а цветы. Скромные синие и зеленые цветы, совсем незаметные на фоне листвы. Они пели в полный голос по утрам и вечерам. Чем выше поднималось злое солнце, тем молчаливее становились цветы, а в полдень, когда яростный голубой глаз сверкал в самом центре небосвода, цветы умолкали совсем. И только иногда из глубины синей чащи доносилось грустное, почти страдальческое «О-о-о! А-а-а!».

- Никак не могу привыкнуть к этой музыке, - признался Кронин.

- Но колибриды! Чем не летающие драгоценные камни? Красиво!

- Красота - понятие относительное, - хмуро ответил Клим. - Земные пантеры тоже удивительно красивые создания. По крайней мере, гораздо красивее тех свиней и баранов, которых они пожирают.

Кронин смотрел на него с укоризненной улыбкой.

- Клим Ждан и такая обнаженная неприязнь к прекрасному! Это выше моего понимания. - Инженер покачал головой. - Скорее всего ты не выспался или плохо пообедал. Чем тебе не угодили кроткие цветы и безобидные нектарианцы?

Ждан махнул рукой на радужные столбы крылатых крошек:

- Посмотри, их тьма!

- Ну и что же? Разве тебя когда-нибудь пугала тьма цветов на лесной поляне? Или стаи рыбок среди коралловых ветвей?

- Да ты взгляни, как они роятся! В этом есть какое-то исступление, прямо бешенство! Такого на Орнитерре еще никто не наблюдал, кроме нас и стажеров. - Клим брезгливо передернул плечами и продолжал: - И эти проклятые цветы словно осатанели! И Лобов запаздывает!

Кронин положил руку на плечо штурмана.

- Наверное, в больших дозах все вредно, даже красота, философски заметил он. - Даже для эстетов. Цветы поют, колибриды роятся, ну и на здоровье. В пору любви все сходят с ума и роятся, даже комары.

Клим серьезно взглянул на инженера:

- Не хотел я тебе говорить до прилета Лобова, но придется.

Кронин сразу насторожился:

- А что такое?

- Пока ты копался на корабле, я посмотрел кое-какие отчеты Лены Зим. И наткнулся на поразительную штуку - ей удалось установить, что колибриды сплошь бесполы. Все до одного.

Кронин высоко поднял брови:

- Бесполы? Что ты хочешь сказать этим?

- Именно это я и хочу сказать. Бесполы, да и баста. Понятно?

- Может быть, Лена просто ошиблась?

- Не думаю. Работа сделана здорово: и добросовестно, и квалифицированно.

- Чертовщина какая-то! - сказал Кронин и задумчиво огляделся вокруг.

- Значит, все это красочное роение - мишура, пустышка, ширма какой-то совершенно неведомой нам жизни, ключом бьющей где-то там, в глубине леса.

Рои колибридов висели над лесом как разноцветные сверкающие дымы. «О-о-о! А-а-а!» - все громче и требовательнее стонали невидимые цветы. Вглядываясь в этот цветной поющий мир, Кронин все больше хмурился.

- Лобов летит, - вдруг с облегчением сказал Ждан.

Кронин поднял голову. Совсем низко над лесом бесшумно скользил униход, поблескивая нейтридным корпусом. При его приближении рои колибридов вспенивались и рассыпались по сторонам. Возле «Торнадо» униход завис и мягко опустился на траву. Двинулась притертая дверца, уходя в невидимые пазы корпуса. Не успела она убраться окончательно, как из проема выскочил Лобов и сделал несколько энергичных движений, разминая затекшие ноги.

- Ну как? - еще издалека крикнул Клим.

Лобов подождал, пока друзья подойдут ближе, и без особого воодушевления ответил:

- Глайдер обнаружил.

- А стажеры?

Ждан и Кронин остановились рядом, вопросительно глядя на командира. Лобов передернул сильными плечами и устало ответил:

- Как в воду канули.

…Лобов нашел глайдер на шестом наблюдательном посту. Собственно, не столько он нашел глайдер, сколько глайдер нашел его: целый и невредимый, он совершенно открыто стоял у постового домика. Лобов несколько раз прошелся над постом на малой высоте. Может быть, стажеры где-то рядом и, увидев униход, выбегут на поляну? Но надежды Лобова не оправдались, поляна осталась пустынной.

Посадив униход рядом с глайдером, Лобов проверил лучевой пистолет, вылез из кабины и подошел к глайдеру. Кабина его была пуста, только на переднем сиденье лежала небрежно брошенная куртка. Судя по размеру и крою, она принадлежала Виктору Антонову.

Обойдя глайдер и не заметив никаких повреждений, Лобов открыл дверцу, переложил куртку на заднее сиденье, сел на место водителя и проверил управление.

Запустив двигатель и убедившись, что тот работает нормально, Лобов взлетел и сделал несколько кругов над постом. Машина была совершенно исправна. Это было и хорошо, и плохо, так как наводило на неприятные раздумья: почему ни Виктор, ни Лена не воспользовались совершенно исправной машиной?

Лобов поставил глайдер на прежнее место и отправился к постовому домику. Не без волнения открыл он дверь, внутренне готовый к любым неожиданностям. Но неожиданности не произошло. В домике, состоящем из аппаратной и крохотной комнатки для отдыха, никого не было.

На столике стоял диктофон, и, осмотрев его, Лобов с удивлением понял, что он до сих пор включен. На краю столика лежал незнакомый надкусанный и уже увядший плод. На спинку стула была аккуратно повешена куртка Лены.

Командир задумался, вспоминая куртку Виктора, брошенную на сиденье глайдера. По-видимому, был жаркий день, если стажеры решили снять куртки. Лена работала в домике, а Виктор куда-то летал или занимался на свежем воздухе. Потом что-то произошло, и Лена поспешно - об этом говорил и недоеденный плод, и включенный диктофон - покинула домик. Может быть, она узнала, что Виктору грозит какая-то опасность? Лена вышла и больше не вернулась. Лобов нахмурился. Так поспешно не отправляются на прогулку. Определенно тут случилось что-то, и что-то серьезное.

Подсев к столу, Лобов перемотал нить записи и поставил диктофон на прослушивание. После небольшой паузы зазвучал девичий голос, такой чистый и живой, что Лобов невольно улыбнулся. Лена диктовала обработанные данные наблюдений шестого поста. Диктовка продолжалась довольно долго, Лобов терпеливо ждал. Непроизвольно откинувшись назад, он нечаянно коснулся рукой куртки Лены. Он еще раз огляделся вокруг. Куртка, аккуратно повешенная, включенный диктофон, недоеденный плод и теплый, живой голос - было в этом нечто такое, что заставило тоскливо сжаться сердце. Вдруг диктовка оборвалась на полуслове. Лобов затаил дыхание и подался вперед. Послышался шорох, движение и испуганный голос Лены:

- Что это? - И после томительной паузы удивленно: - Виктор, так это яйцо! Какое большое! - Немного спустя уже восторженно: - Много? Ты просто молодец! Сейчас же иду.

Шорох ткани, звуки шагов и тишина.

Но Лобов ждал, он не терял надежды, что кто-нибудь из стажеров все-таки вернется в комнату. Он лишь увеличил скорость прослушивания и включил автомат, чтобы при появлении звука диктофон сам перешел на нормальный режим воспроизведения.

Когда автомат сработал, Лобов весь превратился в слух, но это были его шаги и его собственное покашливание. Значит, ни Лена, ни Виктор сюда не возвращались. Лобов выключил диктофон.

Когда он поднялся со стула, взгляд его задержался на куртке Лены Зим. Лобов провел ладонью по ее шелковистой ткани, а потом ощупал карманы. В одном из них что-то лежало. Лобов запустил руку в карман и извлек ампулу размером с наперсток. Это был стандартный инъектор с универсальной вакциной. Инъектор, входящий в комплект обязательного снаряжения космонавтов, работающих в условиях, когда возможно поражение организма болезнетворными микробами. Хмуря брови, Лобов долго рассматривал маленький профилактический приборчик, пользоваться которым на Орнитерре было просто ни к чему.

Выйдя из домика, Лобов подошел к глайдеру и проверил карманы куртки Антонова. Инъектора в них не было.

Лобов сидел, откинувшись на спинку кресла, с наслаждением вытянув усталые ноги. Рядом в углу дивана пристроился Кронин. Он сидел ссутулившись, обхватив свои плечи длинными худыми руками.

- А наша операция начинает приобретать отчетливый трагический оттенок, - задумчиво сказал инженер.

Клим, расположившийся напротив своих друзей, повернулся к нему:

- Что ты имеешь в виду?

- Яйцо. Антонов принес или привез откуда-то крупное яйцо. А как известно даже маленьким детям, большие яйца кладут крупные животные. Животные склонны защищать свое потомство, и притом весьма отчаянно. На Орнитерре нет крупных хищников, но если животное достаточно велико, оно может наделать уйму бед даже в том случае, когда питается одной травой. А вспомни последнюю реплику Лены: «Много?.. Сейчас же иду!» Само собой разумеется, что они отправились осматривать кладку яиц. Вот там-то с ними и могла случиться беда.

- Похоже на правду, - хмуро сказал Лобов.

- Во всяком случае, - продолжал инженер неторопливо, теперь мы можем четко и ясно сформулировать нашу очередную задачу: надо отыскать кладку яиц в районе шестого поста. Не думаю, что это будет трудно. Во-первых, она расположена где-то неподалеку, потому что Виктор и Лена не воспользовались глайдером, а предпочли отправиться пешком. Во-вторых, яйца достаточно велики. Если из них даже успели вылупиться детеныши, мы все равно найдем это место по остаткам скорлупы.

- Алексей, ты вещаешь как оракул! - с некоторой завистью сказал Клим.

- Будем считать вопрос решенным. - Лобов легонько пристукнул ладонью по подлокотнику кресла. - Завтра мы отправимся на пост вдвоем, надо подстраховаться. Кто знает, что представляет собой эта яйцекладущая зверюга?

- Как ты думаешь, Иван, - спросил штурман негромко, есть надежда найти ребят живыми?

Лобов долго молчал, прежде чем ответить.

- Надежду потерять никогда не поздно, - сказал он наконец.

За ужином Клим удивил своих друзей, притащив на десерт большое блюдо круглых серебристых плодов, каждый величиною с яблоко. Кают-компанию наполнил чудесный, чуть пряный запах.

- Орнитеррские, - гордо объявил Клим, - диво, а не фрукты. Я уже пробовал.

- Хм, - неопределенно пробормотал Кронин, разглядывая необычные плоды.

Клим засмеялся:

- Не бойся, мой осторожный друг. Я их пробовал еще рано утром и, как видишь, жив, здоров, бодр и весел. А до меня плоды испытывали стажеры и оставили в своем дневнике об их несравненном вкусе самые прочувствованные строки. Ребята молодцы! У них в консерваторе целая куча разных плодов, пригодных к пище. Я выбрал самые лучшие. - Он взял серебристый плод и подкинул на ладони. - Называется он зимми - в честь Лены Зим. Не плод, а сказка! Чем-то напоминает землянику или малину со сливками.

Он поднес зимми ко рту, и изрядный кусок безо всякого хруста, словно по волшебству, последовал по назначению. Аромат стал заметнее, и впрямь запахло земляникой.

- Клим, ты демон-искуситель, - сказал Кронин.

Он выбрал плод покрупнее и с аппетитом вгрызся в его маслянистую розоватую мякоть. Лобов усмехнулся, тоже выбрал себе плод, но его рука с тяжелым зимми вдруг замерла на полпути ко рту. Это произошло как-то само собой, подсознательно. Ему пришлось сделать известное усилие, чтобы хотя бы примерно разобраться, почему так произошло. Собственно, до конца он так и не разобрался. Просто в его памяти промелькнули отдельные картины, как будто бы не имеющие никакого отношения к проблеме съедобности зимми и все-таки чем-то с ней связанные: надкусанный увядший плод на столике шестого поста, инъектор с универсальной вакциной в куртке Лены, дымные столбы бесполых колибридов над синим лесом. А потом пришла и уже довольно четкая мысль. На Орнитерре работало несколько экспедиций, и все обходилось благополучно. Но вот Лена и Виктор, третья смена научной станции, начали опыты по употреблению в пищу местных плодов, и с ними произошло нечто загадочное, необъяснимое, может быть, даже непоправимое.

Лобов подержал тяжелый красивый плод на ладони и решительно положил его обратно на блюдо. В ответ на удивленные взгляды друзей он сказал:

- Пусть хотя бы один из нас не ест местных плодов.

Кронин заметно переменился в лице, а Клим удивился:

- Это же чудесный плод! Ты что, боишься? Ручаюсь, никакой опасности для жизни.

- Боюсь - не то слово. Я даже уверен, что ничего плохого от зимми с нами не случится. И все-таки… - Лобов замялся, подбирая подходящее выражение. - Считайте, что мы ставим опыт. И я в этом опыте контрольный экземпляр.

Лобову не спалось. Он никак не мог отделаться от мыслей об инъекторе, найденном в куртке Лены Зим. Он было уже совсем забыл о нем, но, когда ладонь ощутила тяжесть орнитеррского серебристого плода, инъектор вдруг всплыл в его памяти откуда-то из подсознания и застрял там, как забитый гвоздь. Самое скверное, что ему нечем было поделиться с друзьями, это было смутное, неосознанное беспокойство, и только. Лобов ворочался с боку на бок, дремал, засыпал, снова просыпался и никак не мог заснуть окончательно.

Центральным стержнем, вокруг которого вертелись все его размышления, был вопрос: зачем Лене понадобился инъектор? Инъекции универсальной вакцины делают в тех случаях, когда возникает опасность заболевания инопланетной болезнью. Эта вакцина не столько ликвидирует болезнь, сколько подавляет ее, создает известный резерв времени, который используется для диагностики заболевания и синтеза прицельного сильнодействующего средства. Но, черт возьми, на Орнитерре нет болезнетворных микробов! Уж что-что, а это обстоятельство проверяется исключительно скрупулезно. Если бы Лена Зим заподозрила, только заподозрила, что на Орнитерре есть опасные для человека микроорганизмы, она должна была бы немедленно сообщить об этом на базу. Инопланетными болезнями не шутят! Они унесли больше жизней, чем все остальные космические опасности, вместе взятые. Лена отлично знала об этом, а следовательно… надо искать какую-то другую причину появления инъектора в ее кармане.

Интересно, что сказали бы по этому поводу его друзья? Лобов улыбнулся, вспоминая о них. Клим, наверное, сказал бы: «Инъектор? Ну и что? Вот если бы в кармане лежал флакон яда или ядерная бомбочка! Да я придумаю тебе сотню причин, по которым Лена могла положить в карман эту штучку!» А Кронин? Что бы сказал Алексей, догадаться было уже труднее, но, видимо, что-либо в таком роде: «Знаешь, Иван, если бы ты нашел инъектор в кармане серьезного мужчины, я бы задумался. Но ты нашел его у молоденькой девушки. Мне кажется, что у девушек в кармане всегда бывают кучи ненужных вещей. Поэтому не стоит придавать этому значения». И может быть, Алексей прав.

Лобов не меньше десяти раз перевернулся с боку на бок, пока ему не пришло в голову, что инъектор мог быть использован не по прямому назначению, а скажем, для какого-то биологического эксперимента. Допустим, Лене пришло в голову сделать инъекции вакцин каким-то орнитеррским животным и посмотреть, что из этого получится. Молодежь ведь ужасно любит ставить опыты, зачастую совершенно безрассудные, по принципу: а вдруг да выйдет что-нибудь интересное? Итак, предположим, что Лена ставила опыты. И что же из этого вышло? Бесследно исчезла не только она, но и Виктор! Ничего себе опыт! Впрочем, ничего удивительного в этом нет, молодежь любит рисковать, просто не сознавая опасности. Опыты, опасные опыты… Если они были действительно опасными, то инъектор мог служить не средством эксперимента, а оружием защиты. Но разве Лена пошла бы на такой опыт без санкции базы? Разве поддержал бы ее Виктор?

Прошел, по крайней мере, еще один мучительный час полусна, и Лобова вдруг осенило. Какие опыты? При чем тут опыты? Скорее всего на Орнитерре начались какие-то неизвестные раньше процессы, которые насторожили Лену и заставили ее подумать о мерах безопасности. Именно только насторожили! Будь это реальная опасность, Лена немедленно бы сообщила об этом на базу, а когда еще много неясного, молодежь больше всего опасается, как бы ее не обвинили, мягко говоря, в излишней осторожности и паникерстве. Итак, Лену что-то насторожило. Что? Черт возьми! Ведь совсем недавно на Орнитерре началось необыкновенное исступленное роение бесполых колибридов!

Добравшись до этого пункта размышления, Лобов успокоенно вздохнул, потянулся и крепко заснул.

Прощаясь с Климом, Кронин уже сидел в униходе, Лобов задержал его руку и после некоторого колебания сказал:

- Вот что, Клим. Из помещения выходи как можно реже, а лучше вообще не выходи.

Клим недоуменно взглянул на него, потом улыбнулся:

- Боишься, что меня утащат колибриды?

- Если бы я знал, чего бояться! - Лобов с досадой передернул сильными плечами. - В общем, если почувствуешь себя плохо, немедленно перебирайся на корабль, сделай инъекцию унивакцины и немедленно доложи мне!

Тень тревоги скользнула по лицу штурмана.

- Ты не уверен в добротности зимми?

- Да нет, сердцем чувствую - нечисто что-то на этой синей планете. - Лобов помолчал, хмуря брови, и добавил: - И вот еще что - перерой все отчеты Лены Зим за последние дни. Постарайся отыскать в них необычное, из ряда вон выходящее. Там обязательно должно быть что-нибудь такое.

- Что? - с интересом спросил штурман.

- Не знаю, но должно быть.

Клим внимательно присматривался к командиру.

- Чудишь ты, Иван. Иди туда, не знаю куда, ищи то, не знаю что. Да и перерыл я эти отчеты! Ничего там нет особенного, кроме роения колибридов.

- Посмотри еще раз. - Лобов был само терпение. - Может быть, отчет не закончен и лежит не в архиве, а где-то на рабочем месте.

- Хорошо, Иван, постараюсь, - пообещал Клим.

И он постарался. Униход был еще в пути на шестой пост, когда на экране появилось довольное и горделивое лицо Клима.

- Ты оказался пророком, Иван, - сообщил он. - Я нашел этот отчет. Он был в лаборатории. В нем идет речь о болезни.

- О какой болезни? - насторожился Кронин.

- Не беспокойся, мой впечатлительный друг, не о нашей. За последние дни Виктор и Лена обнаружили несколько больных орнитеррских животных. Животные разные, но больны они были одной и той же болезнью. Больные животные никогда не лежат на открытом месте, а прячутся в расселинах, пещерах, зарываются в землю, песок или листья где-нибудь в самой глухой и непроходимой чаще леса. Поэтому-то их не находили раньше. Молодцы, все-таки, стажеры, честное слово!

- Не отвлекайся, - попросил Лобов.

- Больше не буду. На первый взгляд животные кажутся умершими, не реагируют на самые сильные раздражители, тело скорченное, окоченевшее. Но сохраняется поверхностное дыхание и в сильно замедленном темпе бьется сердце. По их предварительным анализам получается, что это заболевание жуткой сложности! Последние дни стажеры только им и занимались. Болезнь такая путаная, что сам черт ногу сломает. Но, что самое важное, им удалось установить с абсолютной точностью вирус, вызывающий заболевание, для человека совершенно безвреден, так что можете не беспокоиться.

- И все-таки, - недовольно пробормотал Кронин, - они должны были сразу сообщить обо всем этом на базу, а не заниматься самодеятельностью.

- Конечно, опытный планетолог так бы и сделал, - пробормотал Лобов.

Кронин покачал головой:

- Я же говорю - дети!

- Да что вы к ним придираетесь! - возмутился Клим. - Ребята просто-напросто ждали очередного сеанса связи. Тем более, что он был близок.

- И все-таки это легкомыслие! - упрямствовал инженер.

- Все мы бываем легкомысленны в молодости, - усмехнулся Клим.

- Ну, желаю удачи. А я вооружаюсь Вирус-энциклопедией и начинаю разбираться в этой болезни подробнее.

Лобов и Кронин нашли стажеров на исходе третьего часа поисков всего в полукилометре от поста. Биолокатор сработал, когда униход пролетел над верхушкой громадного раскидистого дерева с сочно-голубой листвой. Но он сработал так неуверенно, что Лобов не понял - был контакт или это случайная помеха. Он обернулся за помощью к инженеру, но и тот пожал плечами:

- Сам ничего не пойму. Иван, надо вернуться.

Лобов положил униход в крутой вираж и снова повел его к приметному дереву, теперь уже на минимальной скорости. И снова биолокатор сработал так же слабо и нечетко.

Завесив униход над деревом, Лобов сказал Кронину:

- Проверь-ка аппаратуру, Алексей.

Кронин молча кивнул и занялся биолокатором. Через несколько минут, убедившись, что все в порядке, он уже хотел сообщить об этом Лобову, но прежде так, для очистки совести, прогнал частоту настройки сначала вниз, а потом в диапазоне крайних значений частоты «хомо сапиенс». И вот тут-то, на самой границе высоких частот, локатор буквально взвыл, отмечая необычайно высокую интенсивность биопроцессов. Пораженный инженер обернулся к Лобову:

- Ничего не понимаю!

- Потом разберемся, - ответил Лобов и повел униход на посадку. - Ты запеленговал точку контакта?

- Разумеется.

Подмяв под себя кустарник, униход приземлился метрах в пятнадцати от дерева. Кронин взялся было за дверцу, но Лобов остановил его:

- Проверь оружие. Будешь меня страховать.

Инженер кивнул, вынул лучевой пистолет, проверил его зарядку и снял с предохранителя. В свою очередь, проверив пистолет, Лобов взял манипулятор, предназначенный для выполнения различных механических работ.

- Я готов, - сказал Кронин.

- Пошли.

Первым вышел инженер, осмотрелся и жестом показал, что ничего опасного нет. Лобов, успевший заметить точку контакта биолокатора, уверенно направился к самому основанию огромного дерева. Под ногами мягко пружинил толстый ковер пожухлой, позеленевшей листвы. Кронин остался возле унихода, держа пистолет наготове. Под деревом Лобов внимательно осмотрелся. На первый взгляд, кроме листвы и сучьев, здесь ничего не было. Лобов даже подумал: уж не ошибочно ли сработал биолокатор? Но, осмотревшись внимательнее, он заметил плоский холм листьев. Секунду он смотрел на него, хмуря брови, а потом подошел и принялся прямо руками разбрасывать листву и мелкие сучья.

Скоро он увидел то, что и предполагал увидеть, - судорожно сжатую в кулак кисть человеческой руки. Еще несколько осторожных движений - и Лобов увидел Лену Зим и Виктора Антонова. Свернувшись в плотные комочки, они лежали, тесно прижавшись друг к другу. Лица их были мраморно бледны, глаза закрыты. Ножом манипулятора Лобов осторожно разрезал одежду Виктора и, с трудом подсунув свою ладонь под прижатые руки стажера, положил ее на грудь Антонова. Затаив дыхание, он прислушался. Медленно, бесконечно тянулись мгновения. И вдруг - «тук!» - ударило сердце; пауза две-три секунды, и снова знакомое «тук!».

Лобов выпрямился.

- Живы! Алексей! Срочно сделай себе инъекцию вакцины. Свяжись с Климом, прикажи ему сделать то же самое.

Кронин на мгновение замялся.

- Ничего, я посмотрю, - сказал Лобов.

- Хорошо, - сказал инженер и, оглядевшись вокруг, полез в дверь унихода.

Заметив, что взгляд Кронина задержался где-то наверху, Лобов посмотрел туда же.

Прямо над униходом трепетал сотнями крыльев сверкающий столб колибридов. Не спуская взгляда с этого столба, Лобов достал из кармана инъектор и ввел себе вакцину. Рой колибридов то взмывал вверх, то опускался вниз, но его нижний край неуклонно терял высоту. Некоторое время Лобов смотрел на этот шуршащий рой, покусывая губы, а потом поднял пистолет и, сжав зубы, нажал спусковой крючок. Беззвучно, невидимо ударил тепловой луч. Нижняя часть роя просто испарилась, из середины его посыпались опаленные, сожженные крылатые крошки, а самая верхушка роя рассеялась и опала на лес.

- Вот так, - хмуро сказал Лобов, ставя пистолет на предохранитель.

Из унихода выглянул Кронин.

- Правильно, - сказал он, показывая на сожженных птиц. Я сам хотел пугнуть их. Инъекцию сделал. Клим на вызовы не отвечает.

У Лобова упало сердце.

- Как не отвечает?

- Молчит, и все. Наверное, увлекся поисками в лаборатории.

- Пошли аварийный вызов.

- Хорошо.

Кронин снова скрылся в униходе. Лобов осмотрелся вокруг, сунул пистолет за пазуху, наклонился и поднял на руки Лену. Она была легкой как перышко, и Лобов безо всякого напряжения понес ее к униходу. Кронин вылез навстречу.

- Не отвечает, - мрачно сказал он.

- Страхуй Виктора, - коротко приказал Лобов.

Он уложил Лену в госпитальный отсек, ввел ей вакцину и вылез из унихода как раз в тот момент, когда на землю сыпались сожженные крошки.

- Пришлось пугнуть еще раз, - пояснил Кронин, - как осатанели!

Лобов кивнул на униход.

- Садись.

- А Виктор? - спросил инженер, но все-таки сел.

Лобов плюхнулся на водительское сиденье и мастерски подвел униход вплотную к Антонову.

- Страхуй, - бросил он Кронину, выбираясь из унихода.

Виктор Антонов был тяжеленным парнем, настоящий богатырь! У Лобова жилы вздулись на лбу, когда он нес эту свинцовую тяжесть к госпитальному отсеку. А тут еще край рубашки Виктора, как якорь, зацепился за дверцу. Кронин поспешил на помощь и принялся отцеплять рубашку.

- Страхуй! - свирепо оглянулся на него Лобов.

Но было уже поздно.

Откуда-то сверху, прямо сквозь сочно-голубую крону дерева, на космонавтов посыпался рой колибридов. Шорохи, трепетанье маленьких крыльев, мягкие прикосновения теплых тел, дуновение воздуха, горьковатый запах - все это продолжалось считанные мгновения. Космонавты были ослеплены и оглушены этой плотной живой массой. И вдруг все прекратилось. Как по команде рой взвился вверх и исчез. Все это время Лобов продолжал держать Антонова на руках. Когда рой оставил их в покое, он сделал последнее усилие и, оборвав полу рубашки, все-таки уложил Виктора рядом с Леной.

- Жив? - обернулся он к инженеру.

Кронин натянуто улыбнулся.

- Жив. И кто бы мог подумать, что эти прелестные создания такие агрессоры? И, по-моему, - Кронин провел рукой по лицу и шее, - в довершение всех удовольствий, они меня еще и покусали.

Лобов, делавший инъекцию Антонову, вскинул голову.

- Покусали?

- Может быть, я не совсем правильно выражаюсь. Скажем так: заклевали.

Лобов захлопнул дверцу госпитального отсека и провел рукой по своему лицу и шее.

- А меня, кажется, не тронули, - не совсем уверенно сказал он.

- Наверное, я вкуснее тебя, - невесело пошутил Кронин.

Лицо Лобова дрогнуло. Перед его глазами встала картина, яркая, четкая, словно стереография: серебристый тяжелый плод на ладони и фраза: «Пусть хотя бы один из нас не ест местных плодов». А может быть, и обойдется? Ведь вакцина-то введена!

- Садись, Алеша, - вслух сказал он. - Надо спешить.

Лобов вел униход на небольшой высоте на сверхзвуковой скорости.

Минуты через три после старта Кронин побледнел. Стуча зубами, он пожаловался:

- Меня знобит, Иван.

- Это от волнения, - сквозь зубы сказал Лобов, еще прибавляя скорости.

- Конечно, это от волнения. - Кронин попытался улыбнуться. - И корчит меня тоже от волнения. Мне плохо, и ты сам знаешь почему. Я сяду на заднее сиденье, Иван, а то еще помешаю тебе. И не надо меня успокаивать. Я ведь уже десять лет работаю патрулем. Понимаешь, Иван, десять лет.

Последнее слово он произнес уже с заднего сиденья и словно в забытьи. Минуты через две, обернувшись, Лобов обнаружил, что Кронин, свернувшись клубочком, спокойно спит.

Униход с грохотом мчался над синим лесом. Перед самой станцией Лобов сделал горку и погасил скорость. Круто снижаясь вниз к ракете, Лобов увидел Клима. Он лежал, по-детски подтянув колени к подбородку, на ступенях лестницы, ведущей к входной двери корабля.

В госпитальном отсеке «Торнадо» царили тишина и покой. Мягким оранжевым светом светился низкий потолок. На белоснежных постелях в спокойных, расслабленных позах лежали четыре человека, опутанные гибкими змеями шлангов лечебной аппаратуры.

Лобов, заложив руки за спину, прохаживался по толстому зеленому ковру, совершенно заглушавшему звуки его шагов. Третьи сутки без сна.

Иногда он садился в кресло, доставал из кармана записную книжку и заново перечитывал написанные стенографической вязью страницы. Сначала строчки тянулись ровными линиями, но чем дальше, тем становились все более неуклюжими, неровными, корявыми, пока наконец не обрывались на полуслове. Если бы не эта запись, кто знает, остался бы в живых хоть кто-нибудь из этих четверых?

Записную книжку Лобов нашел на груди Лены Зим, она прижимала ее обеими руками как величайшую драгоценность. С большим трудом Лобову удалось освободить и взять ее.

«ВНИМАНИЕ! - было написано на книжке крупными буквами. СООБЩЕНИЕ ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ ВАЖНОСТИ!»

А дальше уже шел сам текст сообщения: «Для всех тех, кто употребляет в пищу местные плоды, колибриды представляют смертельную опасность. Совершенно безобидные во всех других отношениях нектарианцы имеют полностью паразитический способ размножения. В сосущих органах колибридов непрерывно продуцируется геновирус, который способен коренным образом перестроить наследственный механизм клеток. Питаясь нектаром цветов, колибриды заражают их геновирусом. Зараженными оказываются и некоторые плоды, развивающиеся из этих цветов. Вместе с плодами геновирус попадает в кишечник животных, всасывается в кровь, разносится по всему телу и проникает в клетки. Там геновирус дозревает, приспосабливаясь к тонким особенностям обмена веществ животного-хозяина. Заражение геновирусом само по себе никакой опасности, по-видимому, не представляет.

Когда начинается период роения, колибриды перестраиваются на продуцирование другого типа вируса, который мы называли роевым, колибриды, перемещаясь над лесом плотным роем, отыскивают животное, пораженное подходящим штаммом геновируса, нападают на него и клювами непосредственно в кровь и ткани вводят значительные количества роевого вируса. При достаточной дозе он бурно взаимодействует с геновирусом, инкубирующим в клетках. В результате развивается острое, молниеносно протекающее заболевание, приводящее к полному параличу.

Парализованный организм с течением времени окукливается и одевается твердой оболочкой, превращаясь в подобие яйца. Ткани окуклившегося животного образуют достаточно однородную биомассу, в которой формируется от нескольких десятков до сотен и тысяч автономных центров развития. Эти центры подавляют окружающие клетки, подчиняют их общей программе развития и становятся зародышами будущих колибридов.

Весь этот сложный механизм взаимодействия роевого вируса и геновируса оставался для нас тайной до самого последнего момента. Мы заблуждались! Мы считали, что размножение колибридов происходит с помощью одного геновируса и что для активизации требуется лишь достаточно длительный инкубационный период. Мы не поняли, что роевый вирус - своеобразный спусковой крючок молниеносной болезни - превращения. Роевый геновирус мы считали штаммом обычного геновируса с повышенной активностью и более коротким инкубационным периодом. Такие штаммы почти всегда возникают в ходе вирусных эпидемий и пандемий. Геновирус же был изучен нами детально. Мы создали культуру вирусофага, с помощью которой удалось полностью излечить нескольких местных животных, находящихся в начальной стадии оцепенения. А самое главное - мы считали геновирус совершенно безопасным для человека! И это, как нам казалось, было безусловно подтверждено большой серией опытов. Как мы ошибались! Только теперь, под этим деревом, когда Виктор уже потерял сознание, все факты о колибридах вдруг обрели для меня совсем другой смысл и иначе связались друг с другом. Словно повязку сняли у меня с глаз. Но уже поздно!»

Дальше запись Лены все более и более теряла свою четкость.

«Мне все хуже, спешу. В станционной лаборатории в десятом термостате чистая культура вирусофага - антигеновируса. Испытана на местных животных, результаты хорошие. Немедленно введите ее мне и Виктору! Первая инъекция - 10000 ед., через два часа - полдозы. С риском не считайтесь, будет поздно. Виктору дозу увеличьте. Он не вакцинирован. У нас был один инъ…»

На этом запись обрывалась. Лобов закрыл глаза, представляя, как девушка, отчетливо сознававшая неизбежность удивительной смерти, водит по записной книжке цепенеющей рукой, а рядом лежит Виктор. Ее Виктор. Виктор, которому уже никто не в силах помочь, даже теперь. Да, этот хитроумный ларчик природы, как многие другие ее порождения, открывался непросто. На Орнитерре нет крупных хищников, нет травоядных колоссов, откладывающих яйца огромной величины. Тут живут колибриды крохотные красавицы птички с самым подлым путем развития, какой только можно придумать!

Слабый посторонний звук заставил Лобова насторожиться. Пряча записную книжку в карман, он вскочил на ноги.

- Иван, - услышал он слабый шепот с первой койки.

Это пришел в себя Кронин. И хотя Лобов давно ждал этого момента, хотя он знал по машинному прогнозу, что первым очнется именно Алексей, у него от волнения перехватило дыхание. Быстро и осторожно ступая по ковру, Лобов подошел к его постели.

- Иван!

Лобов присел на край его постели, комок стоял у него в горле, мешая говорить.

- Мы живы, Иван? Это ты? Или мне все еще снятся сны? Какие дивные сны, Иван!

Лобов передохнул и ответил:

- Живы, Алеша, живы.

- А Клим?

- Все живы.

- Все? - требовательно переспросил инженер.

- Все. - Лобов помедлил и добавил: - Все, кроме Ромео.

- Ромео? Какого Ромео? - словно вспоминая что-то, слабо произнес Кронин.

- У стажеров, Алеша, был один разовый инъектор на двоих. И когда пришла беда, Ромео не колеблясь отдал его своей Джульетте.

Но Алексей уже не слышал Лобова, он засыпал.

- Ромео! - бормотал он беспокойно. - Ромео и Джульетта… Кто такие Ромео и Джульетта? Бедные чувственные дети со слаборазвитым интеллектом.

Лобов сидел в кафе космонавтов за уединенным столиком, накрытым плотной скатертью тепло-зеленого цвета. С трех сторон столик окружали горки с цветами и декоративными растениями, только в сторону фонтана, окруженного танцующими парами, оставался открытый сектор обзора. Такие столики, вопреки цвету скатерти, но в согласии с белыми и бело-розовыми оттенками цветов на горках, назывались белыми. За белые столики в кафе космонавтов садились посетители, искавшие прилюдного уединения, прилюдного покоя, тревожить их без серьезных на то оснований считалось неэтичным.

Традиция белых столиков была почти такой же древней, как и традиция самих кафе космонавтов. Все эти кафе были сделаны по единому интерьерному проекту. Хотя их внешний вид и внутреннее, скрытое от взглядов посетителей убранство могли конечно же варьировать. Все зависело от того, где эти кафе располагались: на Земле, на других планетах - обитаемых, либо необитаемых, или открытом космосе. Разумеется могли варьировать и размеры зала посетителей, но планировка его всюду была единой. И уж если культурный прогресс и диктовал какие-нибудь изменения интерьера кафе, то осуществлялись они разом и повсеместно: и на Земле, и во всем ближнем и дальнем космосе. Поэтому, где бы космонавт не посещал свое кафе: на центральном космодроме Земли в Байконуре, где и сидел сейчас Лобов, на Луне или на любой звездно-планетарной или космической базе, - везде он чувствовал себя как дома. Повсюду кафе космонавтов в плане было круглым, повсюду в центре его кипел и плескался пенными струями фонтан, наполняя воздух свежестью, повсюду, оставляя свободной кольцевую площадь для танцев, фонтан окаймляли столики, расставленные среди земных цветов и кустарников. Повсюду в кафе космонавтов звучала негромкая инструментальная музыка, не мешавшая ни мыслям, ни разговорам, но позволявшая тем, кому хотелось этого, танцевать. И повсюду, в любом земном и неземном кафе, как бы оно ни было мало, обособившись за горками цветов и ширмами вьющихся растений, украшенных бело-розовыми цветами, стоял хотя бы один белый столик - для тех, кто искал прилюдного одиночества и на профессиональном жаргоне космонавтов назывался до грустного просто - нетуликой. Мало ли по каким причинам человеку бывает нужно побыть наедине с самим собой, не порывая в то же время связей со всем товариществом и все время, так сказать, чувствуя его локоть и поддержку? Мало ли о чем может задуматься человек, только-только вернувшийся из далекой галактики и видевший невиданное никем до него? Или напротив, ломающий себя, рвущий привычные связи бытия, готовящийся покинуть все земное и снова пойти по одинокой, пугающей и манящей, проклятой счастливой космической дороге поиска и открытий? Не пристало мешать этим людям, их снам наяву, их прилюдным грезам! Отсюда и белые столики с теплой, похожей на солнечную лужайку скатертью. Отсюда и бережный обычай не тревожить земных нетулик - долгих гостей неба, звездных странников, мающихся в радостях и печалях публичного одиночества.

Синдромом публичного одиночества Лобов никогда не страдал. Но у него были другие причины искать прилюдного уединения: ему предстоял очень серьезный, очень ответственный разговор со Всеволодом Снегиным, поэтому надо было побыть одному, сосредоточиться, настроиться нужным образом. Иван намеревался изложить Снегину замысел выношенной им космической операции и попросить у него содействия, поддержки. Операции не просто рискованной, а опасной. Настолько опасной, что даже своих друзей и товарищей по экипажу «Торнадо», Клима Ждана и Алексея Кронина, ему удалось склонить к участию в ней с немалыми трудностями. Конечно, и Всеволод Снегин - его старый друг и товарищ по космической работе. Но Снегин - не рядовой космонавт, а командующий всем дальним космофлотом и один из сопредседателей Совета космонавтов. И если Иван был уверен, что его старый друг Всеволод сделает все возможное, чтобы помочь своему товарищу по космосу, то командующий дальним космофлотом Снегин взвесит предложение командира гиперсветового корабля «Торнадо» Ивана Лобова с должной расчетливостью и осмотрительностью. А Всеволод - умен! Его не переубедишь ни логикой формальных доказательств, ни обещаниями побочных сногсшибательных открытий, ни проникновенными просьбами на дружеской основе. Авантюр Всеволод не приемлет органически, а ведь операция, задуманная Лобовым, по большому счету - авантюра. Авантюра красивая, впечатляющая, сулящая крупное открытие в случае успеха, но все-таки авантюра! Собственно, и кафе космонавтов Иван выбрал для встречи со Снегиным по тем же самым авантюрным соображениям. Он не без оснований надеялся, что в его специфической обстановке бывший лихой командир патрульного корабля Всеволод Снегин непременно размякнет от воспоминаний и реминисценций. И хоть немного, да поглупеет! А это - лишний шанс на успех.

Лобов явился в кафе космонавтов заблаговременно - минут за двадцать до назначенного часа. Облюбовав один из белых столиков, Иван прошелся по автоматическим прилавкам, тянувшимся по внутреннему периметру кафе. Он набрал на каталку фруктов, уделив главное внимание винограду с крупными, с грецкий орех величиной, ягодами. Взял и орешков - колотых диких фисташек с зеленовато-фиолетовой кожицей. Положил дюжину крохотных, с ладошку младенца величиной сандвичей с самой разной натуральной снедью, не особенно приглядываясь к тому, что это за снедь. Ко всему этому он добавил сифон фирменного темного тоника под наименованием «Шепот звезд». Он никогда еще не пил его прежде и теперь решил попробовать, что это такое. Тоников было великое множество, стандартов никаких, и каждое кафе, во главе которых почти всегда стояли ушедшие на покой старики-космонавты - «деды», изощрялось на свой лад и вкус, стараясь перещеголять других.

Сервировав столик, Лобов отправил послушную каталку на ее запрограммированное возле автоматических прилавков место и осмотрелся. В центре зала кипел и плескался фонтан, его разновысокие пенные струи были подкрашены мягкой подсветкой акварельных тонов. Вокруг фонтана под как бы отдаленные каплеструйные музыкальные аккорды в плавном танце скользило десятка полтора пар. Чем дольше следил Иван за танцующими, тем более ему чудилось, что этот сдержанный ласковый танец похож на древний славянский хоровод, который водили его предки поздним летом перед сбором хлеба в честь доброго, но капризного бога Солнца - Костромы.

Снегина Иван заметил сразу же, как только он появился в его поле зрения - в толпе танцующих. Высокий, сереброголовый, в белом костюме, оттенявшем бронзовый загар лица, шеи и кистей рук и подчеркивавшем синеву глаз, Снегин был красив. По-мужски красив. Одинаково хорош что для картины, что для скульптуры. И молодая женщина, с которой танцевал Всеволод, была картинно красива: смуглянка с точеной фигурой и мягким, будто полированным лицом африканского типа. Она была одета в форменный костюм космонавтов - голубой с белым кантом, но Иван не мог отделаться от впечатления, что смуглянка - и не космонавтка вовсе, а актриса. Поэтому вся эта сцена у фонтана невольно представлялась ему фрагментом из пьесы, в которой Всеволод Снегин уверенно играл главную роль. Судя по манере общения во время танца, Всеволод вряд ли знал эту дочь знойной Африки прежде, до этой встречи. Просто увидел - и не мог удержаться от того, чтобы, предваряя встречу с Иваном, не пройтись в танце с этой красавицей. В этом был весь Снегин! Импульсивный и порывистый, несмотря на рассудочную мощь своего интеллекта, холодноватый, но страстный в этой холодности поклонник всего прекрасного, а уж женской красоты - в особенности. Недаром же в юности он был удостоен прозвища Гранд!

Разглядывая такие разные и все-таки странно схожие манерой улыбаться, поглядывать друг на друга и на весь остальной мир лица танцующей пары: медальное лицо Снегина с уже отяжелевшими, но еще сохранившими свою природную чеканность чертами, и мягкое, будто отполированное зноем и ветром лицо африканки, добрую половину которого занимали глаза да губы, Лобов вдруг ощутил, как похолодело его сердце. Правда, оно тут же начало оттаивать, но легкий холодок в груди, точно привкус мятной конфеты во рту, застоялся и никак не хотел рассеиваться. В памяти Ивана всплыла улыбка Лены, совсем не такая, как у африканки, - бездумная улыбка трепетно-радостной плоти, совсем другая - улыбка души, улыбка грустноватая, как и все иное, осмысленное человеком достаточно глубоко и полно. Улыбка Лены всплыла, будто Лена на секунду присела за белый столик рядом с Иваном и растаяла, оставив в груди мятный холодок.

Этот невольный вздох памяти потянул за собой и другую ассоциацию из прошлого - кафе космонавтов на базе возле Стикса, что рядом с Далией. То самое кафе, где десять лет тому назад Иван вот так же, с глазу на глаз, встретился по делу со Снегиным, но тогда не по своей, а по его инициативе. Прошло десять лет, а будто вчера это было! База на Стиксе, потом Даль-Гей, Шпонк, Тика, Стиг, Кайна Стан, Таиг… И схватка не на жизнь, а на смерть с Яр-Хисом. Целый мир, утонувший в прошлом! Утонувший, казалось бы, навсегда, но теперь старательно воскрешаемый Иваном и вытаскиваемый им в сиюминутную действительность по тайному велению судьбы. Иллюзия скоротечности времени, превратившая десятилетнюю давность во вчерашний день, возникла у Лобова, наверное, потому, что за это десятилетие он ни разу не встречался со Всеволодом в кафе. Вообще-то встречи были, и деловые, и на отдыхе во время земных каникул. Встреч было немало, и случались они где угодно, но только не в кафе, а интерьер кафе космонавтов за это время практически не изменился. Да и Всеволод почти не изменился! Время быстро летит в детстве и на переломе от зрелости к старости. В детстве десять лет - целая жизнь, а на роковом переломе те же десять лет способны превратить полного сил мужчину в старика. А на рубеже от тридцати до пятидесяти, который проходили сейчас и Снегин и Лобов, десять лет - пустяк, мало меняющий человека. Вот и возникла у Ивана при виде увлеченного танцем Всеволода Снегина иллюзия того, что встреча с ним накануне опасной операции в Даль-Гее состоялась не десять длинных лет тому назад, а буквально вчера… Тем более, что это далекое и близкое вчера должно было получить свое сегодняшнее продолжение.

Когда в хороводе танца Снегин со своей партнершей переместился на сторону Лобова, Иван, привлекая внимание товарища, поднял руку. Но увлеченный разговором Всеволод этого не заметил. Иван профессионально пожалел своего старого товарища: будь Снегин работающим пилотом-командиром, такого никогда бы не случилось. Деквалифицировался Всеволод на своем высоком административном посту.

Снегин жеста Ивана не заметил, зато заметили другие. В мире космонавтов Иван Лобов пользовался известностью, ничуть не меньшей, чем в былые времена какая-нибудь эстрадная супер-звезда. Только Иван пользовался другой - трудовой известностью, которая возносила своего избранника далеко не столь стремительно и шумно, но зато надежно и навсегда. Пожалуй, в профессиональных вопросах космической работы авторитет и известность Лобова были даже выше, чем у командующего дальним космофлотом Всеволода Снегина. В среде гиперсветовиков бытовала ссылка на мнение Ивана Лобова, как на прецедент, обсуждать который конечно же можно, но сомневаться в котором в общем-то неразумно. «Аутос эфа!» - посмеивались порой космонавты-гиперсветовики, копируя древних пифагорейцев, живших тридцатью веками раньше, но относились к этому: «Он сам сказал!» - отнюдь не юмористически. И уж конечно, любая встреча Лобова со Снегиным, а тем более в кафе космонавтов, никак не могла пройти незамеченной. Когда Всеволод не заметил приветственного жеста товарища, чья-то рука из танцующих по соседству коснулась его плеча, а кивок головы указал на белый столик. Снегин обернулся и, поскольку улыбка и без того играла на его губах, улыбнулся еще шире. В свою очередь подняв руку, он жестом показал, что сейчас проводит партнершу и подойдет. Через минуту он присоединился к Ивану и поздоровался, хотя они уже встречались по видеоканалу:

- Здравствуй, нетулика.

- Здравствуй, донжуан, - в тон ему ответил Лобов.

- Это Ильта, - пояснил Снегин, усаживаясь в плетеное кресло. - Дочь старого Лунге, который был инструктором по пилотажу и у тебя и у меня.

- Каждая девушка - чья-нибудь дочь.

- В особенности красивая, верно?

Иван не поддержал шутки, и Снегин, сменив тон, полюбопытствовал:

- А Клим и Алексей?

- Их не будет. - И поскольку Всеволод смотрел недоверчиво, не зная, как принимать эти слова - в шутку или всерьез, пояснил: - Дело у меня секретное.

- Даже от Клима и Алексея?

- Отчасти и от них.

Лобов никогда не отличался многословием, но сегодня был особенно краток. Пытаясь угадать, что кроется за всем этим, Всеволод выдержал паузу, оглядел сервировку, одобрительно кивнул, отделил от внушительной кисти виноградину, уважительно взвесил на ладони и отправил в рот.

- Хорош! С земляничным привкусом.

- А это хорошо, когда виноград - да с земляничным?

- В меру все хорошо.

- Да, - рассеянно согласился Лобов, - в меру все хорошо. Только кто ее устанавливает, эту меру?

- Человек - мера всех вещей.

- Разные они - люди.

- Разные, - согласился Снегин.

- А стало быть, и меры разные, верно?

- Верно.

Снегин не форсировал разговор, приглядываясь к старому товарищу, прикидывая, как вести себя, чтобы, не дай Бог, не допустить какой-нибудь неловкости в такой деликатной ситуации. Сам он предпочел бы легкий, непринужденный, сдобренный шуткой разговор, если бы даже речь шла об очень серьезных вещах. Разговор, он и есть разговор, предварение настоящих дел и событий. Но Иван всегда был тяжеловат в беседах, к тому же не Всеволоду сейчас выбирать, на то воля Ивана. Снегин вернулся из инспекционного облета галактических баз только сегодня, на рассвете, пробыв в дальнем космосе в общей сложности около полугода и лучше, чем кто-либо другой, зная о несчастье Ивана. Тогда же, утром, дождавшись подходящего часа, он и связался с Лобовым.

- Соболезную, - коротко сказал он после традиционного обмена приветствиями.

- Не надо об этом.

- А что надо? - импульсивно и, может быть, не вполне к месту спросил Снегин.

- Встречу. Есть серьезный разговор.

- Когда?

- Чем быстрее, тем лучше.

- Тогда сегодня. Вечером. Там, где тебе удобно. И время назначай сам.

Лобов помедлил, прежде чем ответить.

- Может быть, денек-другой передохнешь после рейда?

- Я в форме, Иван. Сегодня вечером.

Теперь, когда эта встреча состоялась, Снегин внимательно приглядывался к товарищу. Хорошо зная характер Лобова, он изначально догадывался о предмете столь спешного, необходимого ему разговора. Его догадка обрела опору, когда Снегин, пользуясь своим высоким положением, навел общие справки о занятиях экипажа «Торнадо» в течение пяти недель его пребывания на земных каникулах. Эта догадка превратилась было в уверенность, когда Снегин заметил свежие рубцы на лице Ивана, точно от удара тонким бичом или ивовым прутом: один, едва различимый, - на левой щеке, другой, куда более выраженный, - на шее, пониже уха. Не надо было быть медиком специалистом, чтобы догадаться об их происхождении: это были следы лучевых ударов при стрельбе по Лобову как по мишени из лучевого пистолета на пониженной, но все-таки более чем ощутимой мощности. При таких тренировках Иван никогда не жалел себя и работал на грани почти неразумного риска, упрямо исповедуя древнюю суворовскую истину - тяжело в учении, легко в бою. Снегин представил себе, как выглядит скрытый сейчас одеждой торс Ивана, и невольно вздохнул. А он-то недоумевал, зачем экипажу «Торнадо» понадобился для тренировок снайпер-инструктор - виртуоз стрельбы из всех видов горячего оружия.

Но чем больше присматривался Всеволод к Лобову, тем все более расшатывалась его обретенная было уверенность в том, что ему уже известна суть его затеи. Странный был какой-то Иван, на себя не похожий. И не поймешь - какой! Рассеянный? Злой на весь мир? Уставший, махнувший на все рукой? Почему, собственно, он пришел на встречу один - без Клима и Алексея? И потом, это уж ни в какие ворота не лезло, несмотря на свое горе, Иван помолодел. Помолодел, несмотря на тени под глазами, углубившиеся морщины над переносьем и в углах рта, обозначившуюся скульптурную сухость, худобу лица. Помолодел, будто сбросил со своих плеч добрый десяток лет, превратившись в того Ивана Лобова, который сидел рядом с ним в кафе космонавтов на базе возле Стикса. Будто и не было этого путаного, нашпигованного событиями десятилетия. Недаром Ильта сказала ему: «Я думала, он старше». «Кто?» - не понял Всеволод. «Лобов. - Огромные глаза Ильты обежали лицо Онегина. Я думала, вы - ровесники. А он - моложе». Всеволод отделался шуткой, но почувствовал легкий укол - ревности, зависти, недовольства ли - трудно было понять, но почувствовал. И успокоил себя тем, что Ильта ошиблась, не может беда молодить человека. Но она не ошиблась, Иван и впрямь помолодел! Он словно очистился от всего случайного, накапливаемого в душах человеческих буднями прожитых дней, стал яснее, строже, а может быть… может быть, и злее. Наверное, именно в этом секрет неожиданной вспышки его второй молодости. Здоровая злость на несправедливость судьбы - удел молодежи; зрелые люди реагируют на вольности рока куда терпимее, они уже по опыту знают, что вместе с талантом, умением, ловкостью в жизни немалую роль играет еще и простое везение, что против воли случая не попрешь, а с судьбой приходится мириться в силу необходимости. А вот Иван, судя по всему, с судьбой не смирился! Как и в юности, как и на пороге зрелости, когда он только завоевывал свое место в дальнем космофлоте, Иван озлился на капризницу судьбу, озлился, а поэтому, вопреки ее каверзам, - помолодел. От такого, озлившегося и помолодевшего Ивана можно было ждать самых неожиданных авантюр.

Да и вообще, Иван - это Иван! Разве можно быть уверенным, что до конца разгадал то, что задумано Иваном Лобовым?

За пять недель, а точнее, за тридцать семь суток до встречи Снегина и Лобова в кафе космонавтов патрульный корабль «Торнадо» вынырнул из гиперсветового тоннеля в «живое» пространство на расстоянии в несколько световых минут от Земли. Когда корабль стабилизировался на досветовой скорости, Клим уточнил его координаты и запросил трассу конечного торможения и посадки. Ответная команда была такой, что штурман корабля не поверил своим ушам и на всякий случай повторил запрос. И к повтору команды он отнесся с недоверием, точнее, с недоумением, хотя пальцы его сами собой пробежались по ходовому координатору, вручную дублируя полученную команду и снимая предохранительные блокировки. Кронин, занятый финишным контролем гиперсветовых двигателей и, как всегда, предельно углубившийся в свое дело, не обратил внимания на нюансы поведения штурмана. Но всевидящий, как это и положено командиру корабля, Иван Лобов обратил.

- Что-нибудь случилось?

- Случилось. - Клим, глядя на командира, выдержал паузу. - Нам дали ноль-вторую трассу.

Диалог товарищей расслышал инженер и рассеянно, не отрываясь от выполняемых операций, полюбопытствовал:

- Ты ненароком не напутал? Эйфория перехода на субсвет! Бывает.

Клим не посчитал нужным ответить. Впрочем, откуда Алексею знать, что он для надежности повторил свой запрос? Клима одолевали сомнения более серьезные, чем последствия субсветовой эйфории. Гиперсветовая навигация - дело тонкое, лежащее на грани строгой науки и высокого искусства, - специфическое мастерство, которое, подобно поэзии, помимо профессионализма, требует еще и вдохновения. Разве хоть один штурман-гиперсветовик может быть уверен в себе до конца? Ошибка на выхлопывании из гиперсвета в «живое» пространство в одну миллисекунду оборачивается промахом по меньшей мере в триста километров! А гиперсветовой выхлоп - это взрыв мощностью в десятки мегатонн, несущий в себе потенциальную опасность для маяков, трассовых реперов и других кораблей. И хотя штурман был уверен в точности своих расчетов и совместных действий с командиром корабля, червячок сомнений в его душе не мог не зашевелиться. Не случайно же им дали ноль-вторую трассу! Небывалый случай!

Дело в том, что все трассы конечного торможения и посадки, начинавшиеся с ноля, вели прямо на Землю - в обход главной гиперсветовой базы на Луне. Но особенно почетными, в прямом и переносном смысле этого слова, считались трассы первого ноль-десятка, обозначенные двузначными цифрами и замыкавшиеся на центральном космодроме Земли - Байконуре. По трассам ноль-десятка принимались чрезвычайники: триумфаторы, вершители подвигов и открыватели новых миров, аварийные корабли с тяжелобольными, нуждавшимися в срочной медицинской помощи высшей квалификации… И виновники грубых, опасных для людей и техники нарушений правил космического бытия и регламентов космовождения. И поскольку в своем последнем рейде патрульный корабль «Торнадо» подвигов не совершил и открытий не сделал, поскольку материальная часть его была в полном порядке, а экипаж вполне здоров, у штурмана не могли не возникнуть разного рода навигационные сомнения и тревоги.

Избегая смотреть на командира и мысленно благодаря его за деликатное молчание, Клим Ждан погрузился в ретроградную расшифровку всех этапов гиперсветового подхода, предшествовавших явлению корабля на «свет Божий». Чтобы не нервировать штурмана понапрасну, Лобов сбалансировал корабль на автопилоте и перешел из ходовой рубки в кают-компанию. Вскоре к нему присоединился и Алексей Кронин. Лобов сидел за столом, механически потягивая из бокала золотистый тоник специального состава с интригующе-поэтическим названием «Глоток солнца». Собственно, занятие Ивана было обязательным после выхода из гиперсвета, - не столько питием в обычном смысле слова, сколько лечебной процедурой, снимавшей нервное напряжение и компенсировавшей действие хаотических перегрузок на человеческий организм. Однако врачи и соммелье, искусные мастера по изготовлению напитков, прилагали все усилия, чтобы сделать эту лечебную процедуру не только полезной, но и приятной. Алексей достал из шкафчика прозрачный, тонкостенный, звенящий как колокольчик бокал из небьющегося стекла, хоть орехи им коли, и примостился рядом с командиром.

- Не возражаешь? - протянул он руку к сифону с тоником.

Иван рассеянно посмотрел на него и пожал литым плечом пожалуйста! Алексей нацедил себе сердитого напитка, всклубившегося шипящей от злости, плюющейся пеной. Спрашивать Ивана о том, о чем его только что спросил инженер, было не только не обязательно, но и не принято. Алексей задал свой пустой вопрос лишь для того, чтобы отвлечь командира от невеселых мыслей, вызвать на ничего не значащий разговор, - уж больно мрачное лицо было у Ивана! Но Лобов на это дипломатическое предложение не откликнулся, молчал, продольная складка над его переносьем так и не разгладилась. Иван был мрачноват весь этот патрульный рейд. Хотя ни разу не сорвался и, вообще, изо всех сил держал себя в привычных поведенческих рамках. Получалось это у него не очень здорово, но все-таки получалось. У Ивана Лобова, в принципе, все более или менее получалось, когда он хотел этого и брался за дело. Но Кронин видел, какой нелегкой ценой Ивану давались в этом рейде привычные, естественные нормы поведения. Собственно, Кронин знал в чем тут дело: Иван просто тосковал. По разного рода накладкам в космической работе его разлука с Леной Зим затянулась почти на целый год. К тому же экспедиция на рейдере «Денебола», где Лена выполняла обязанности борт-врача, была если и не рискованной в полном смысле этого слова, то достаточно щепетильной. Рейдер проводил детальное обследование ранее обнаруженных подпространственных галактических каналов. Этих своеобразных включений четвертого измерения, использование которых сокращало длительность и время космических перелетов в десятки, сотни, а то и тысячи раз - «трещины» локальных включений разнообразны и прихотливы. Обследование подпространственных каналов - дело тонкое! Не столько в смысле навигационного или пилотажного мастерства, сколько в плане жесткого соблюдения всех мер безопасности и дотошного отношения к изменениям всяких, даже вовсе безобидных на первый взгляд космических факторов. Кронин знал, что Иван не очень-то жаловал Анта Гролля, командира «Денеболы» и руководителя экспедиции, считая, что при всех своих блестящих качествах ему, как и Всеволоду Онегину в молодости, не хватает надежности. Сомнения Ивана в достоинствах Гролля как руководителя подпространственной экспедиции разделял и Алексей. Но вот другой пункт опасений Лобова представлялся ему суеверием, которым, вообще-то говоря, страдало большинство профессиональных космонавтов со стажем. Клим в противоположность мнению своих товарищей совершенно искренне считал Анта Ксаверьевича Гролля выдающимся гиперсветовиком, зато разделял те опасения Ивана, которые Кронин почитал за суеверие. Опасения эти основывались на том, что Лена Зим не числилась в составе экипажа «Денеболы», а была введена в него в самый последний момент - взамен неожиданно заболевшей коллеги по профессии. Когда что-то или кто-то - не важно что и кто: член экипажа, двигатель, груз, оборудование, - менялись в самый последний момент, это почиталось у космонавтов со стажем недоброй приметой. Но больше всего Ивану, а вместе с ним и Климу не понравилось, что Лена «напросилась» в состав подпространственной экспедиции. Напросилась Лена вынужденно, не сделай она этого, пришлось бы либо откладывать старт «Денеболы», либо брать в экспедицию стажера вместо настоящего борт-врача. И тем не менее она напросилась! Напросилась перед самым стартом! На этой зыбкой основе и базировалось мрачноватое настроение Лобова в ходе патрульного рейда, при молчаливом сочувствии, а стало быть и попустительстве со стороны Клима. Алексей и подшучивал над товарищами, и высмеивал их опасения, и ругался с ними по поводу этих нелепых и липучих как репей космических суеверий, - ничего не помогало. Лена напросилась! В этом, именно в этом, по молчаливому убеждению Лобова и Ждана, таились возможные неприятности для «Денеболы» вообще и для Лены в особенности. Хоть смейся, хоть плачь, хоть ругайся, хоть сочувствуй этим высокообразованным и опытным профессионалам! Алексей добился лишь того, что Клим вслух обругал почитаемого им Анта Гролля, на которого он, кстати говоря, был похож своим характером. Обругал за то, что Ант довел своей неуместной деликатностью дело до того, что Лена вынуждена была напроситься. Анту следовало не разыгрывать джентльмена, а прямо предложить Лене место в экспедиции. Тогда Лена не была бы вынуждена «напрашиваться», а за «Денеболу» можно было бы беспокоиться куда меньше, чем теперь. Что тут поделаешь! Каждый человек, если он не совершенный остолоп, в особенности тот, который занят рискованным делом, - всегда немножко ребенок, любящий не только работать, но и играть в ходе самой работы, сколько бы серьезной эта работа ни была. Клим любил играть в интуицию, а стало быть и в суеверия, Алексей любил играть в логику, а стало быть был противником суеверий. Что касается Ивана, то он занимался обеими этими играми сразу, потому-то он и был пилотом экстракласса с карт-бланшем в руках на инициативные действия и с персональным позывным два нуля первый. С этим следовало примириться, и Алексей примирился.

Кронин подождал, пока в бокале не осела шапка белоснежной пены, а потом залпом выпил его содержимое. Напиток был забористым, как хорошо выдержанный квас, но шибал в нос не кислой остротой, а луговыми цветами, только что скошенной травой и чем-то солнечно-светлым. Собственно, по этой причине тоник и назывался «Глоток солнца», несколько претенциозно, по мнению Алексея, но по существу правильно.

- Что-то наших соммелье потянуло на абстракции, - вслух подумал инженер, адресуясь, вообще-то говоря, к командиру.

И опять Лобов не сразу понял его.

- Какие абстракции? - спросил он после паузы.

- Абстракции названий.

Алексей нацедил себе вторую порцию и выпил теперь сразу, пачкая губы пеной. Все еще гудящая от перегрузок, мутноватая голова начала светлеть, поярчели краски корабельного интерьера, скульптурное, рельефнее во всех линиях стало лицо командира. Конечно, в этой реакции было и немало чистой психологии: организм «знал», что тоник под названием «Глоток солнца» принесет ему облегчение, и торопился отреагировать, опережая физиологию событий. И слава Богу, что торопился!

- Хороший тоник, - похвалил Алексей, облизывая выпачканные пеной губы. - Научились делать то, что надо. Вот только от названия остается какой-то черно-белый привкус. Ты не находишь?

Поскольку командир отмолчался, Кронин с прежней неторопливостью продолжал:

- Скажем, голубая мечта. Это прекрасно как с точки зрения поэзии, так и с точки зрения математики. А голубая абстракция? Или, допустим, черно-белая мечта? По-моему, это издержки больного воображения. Но в данном конкретном случае я говорю не об абстракциях вообще, а об абстракциях топонимики, относящейся к напиткам, которые нам поставляют базы. Да не опустеют их склады и хранилища! Еще пять лет тому назад нас угощали тониками с очень понятными, простыми, как и сами содержащие их сифоны, названиями: «Весна», «Земляничная поляна», «Княженика» и прочая, и прочая, и прочая. Помнишь? А потом произошла культурно-напиточная революция и восторжествовали абстракции: «Глоток солнца», «Лунные тени» и даже «Аку-аку». Черт-те что! С чего бы это! И не наводит ли все это тебя на глубокомысленные размышления?

Лобов невольно улыбнулся. Он был благодарен Алексею за эту пустопорожнюю болтовню, с помощью которой рассудительный инженер ухитрялся снимать психологические напряжения в самых разнообразных ситуациях.

- Ну, а если тебя беспокоят маршевые двигатели, - продолжал Кронин уже другим, деловым тоном, - то напрасно. Конечно, в завершающей фазе гиперсвета был легкий сбой. Был! Но это даже не сбой, а сбойчик - детский крик на лужайке в погожий летний день. Никаких признаков гравитационного помпажа, ручаюсь своей уже начавшей седеть головой.

Говоря о гравитационном помпаже, инженер имел в виду ту самую свирепую аритмию в работе гиперсветовых двигателей, пространственная отдача которой перетряхивает метеорные рои, клубит космическую пыль и разрушает наружные антенны кораблей, маяков и реперов.

- Ты полагаешь, что я разучился отличать сбой от помпажа?

- А если не разучился, чего же ты весь издергался? Да мало ли по какой причине могут дать трассу из первого ноль-десятка?

- Вот именно, - снова мрачнея, пробормотал Иван.

Алексей мысленно ругнул себя за неверный поворот разговора и продолжал, снова выходя на рельсы рассудительного оптимизма:

- И за навигацию ты беспокоишься совершенно напрасно! - И хотя Лобов пожатием плеч ясно показал, что за навигацию не беспокоится, инженер как ни в чем не бывало продолжал: Чтобы Клим увалился на другую трассу? Не было такого в практике экипажа «Торнадо» и никогда не будет! Клим копается только для очистки совести. А вот и он, собственной персоной! И его лучезарная физиономия - лучший гарант нашей добропорядочности.

Клим Ждан был весел, оживлен и, так сказать, бурлил разного рода мысленными, еще не нашедшими словесного выхода догадками и предположениями. Не присаживаясь, он нацедил себе полный бокал росника, так что белая шапка пены чуть было не съехала набок, и жадно выпил, испачкав не только губы, но и кончик носа. Вытирая лицо мягким цветным платком, он проговорил, пародируя текст диспетчерских сообщений:

- Официально уведомляю, что никаких запредельных отклонений от предначертанного «Торнадо» маршрута не обнаружено. Наш выход из гиперсвета можно использовать как учебное пособие на курсах усовершенствования штурманов дальнего космоса. Даже сбой гиперсветовых маршевиков, который прошляпил наш дипломированный бортинженер, не испортил общей картины.

Кронин печально вздохнул.

- Точность - вежливость королей, но никак не штурманов! Дипломированный бортинженер не прошляпил, а своевременно компенсировал начавшийся сбой. И если бы не этот скромный, но бдительный инженер, то получилась бы у тебя не картина, а мазня.

Клим засмеялся:

- Сочтемся славою! Ведь мы свои же люди. Главное, что на выходе из гиперсвета у нас все в порядке. Тип-топ!

- Почему же нам дали почетную трассу?

Штурман многозначительно поджал губы, пододвинул ногой кресло и не столько сел, сколько плюхнулся в него.

- Им видней.

- Кому - им? - не отставал Кронин.

- Тем, кто финишные дорожки распределяет. - В глазах Клима замерцали озорные огоньки. - Как это говорится в известной присказке? Жираф большой, ему видней! Может быть, мы, грешные, сами того не подозревая, сделали какое-нибудь великое открытие? Бывает ведь! Сделали, да по своему невежеству не сообразили, что к чему. А те, кто повыше, кому видней, сообразили. Приземляемся в Байконуре, а там уже стоит новый памятник экипажу «Торнадо». В мраморе!

- Старомодно, - поморщился Алексей.

- Ну из векита! Из этого вечного материала, для которого не только тысячи, но и десятки тысяч лет нипочем. Этот памятник у меня перед глазами как живой! В той мере, конечно, в какой это позволительно памятникам. Иван, естественно, стоит во весь свой рост, развернув плечи, и, приставив козырьком ко лбу свою всесокрушительную длань, прозорливо смотрит в бесконечные дали Вселенной. Я сижу у его ног в скромной позе роденовского мыслителя. Ведь должен быть в героическом экипаже хоть один мыслитель, верно? Ну, а Алексей вальяжно возлегает у наших ног. Спит. Воодушевленно спит! Как это делает подавляющее большинство представителей его профессии в благополучном рейде в преддверии великих космографических открытий.

- По-моему, ты повторяешься, - подозрительно констатировал инженер, - а? По-моему, я когда-то уже слышал от тебя о таком памятнике! Ну да ладно. Скажи мне, роденовский мыслитель, а ты не догадался просто и безыскусно запросить у диспетчера, почему это нас вдруг удостоили ноль-второй трассой?

- Догадался, Алешенька, только запрашивать не стал. Видишь ли, старший диспетчер, живой человек из плоти и крови, выходит на связь только в первые пять минут каждого получаса, а все остальное время на связи - робот, который повторит тебе команду, только и всего. Так что, - штурман демонстративно посмотрел на часы, - придется потерпеть.

- По аварийному каналу на старшего диспетчера можно выйти в любое время, - возразил Кронин.

- А разве у нас случилась авария?

- Правила для того и создаются, чтобы их время от времени нарушали.

Клим засмеялся:

- Если нельзя, но очень хочется, то все-таки можно? Думаешь, мне не хочется узнать, почему это нас вдруг принимают с таким почетом? Хочется, да реноме «Торнадо» не позволяет! Будь у нас стажер на борту, другое дело: можно было бы сослаться на его неопытность. Впрочем, если командир того пожелает, я готов слегка запятнать свою репутацию, но удовлетворить любопытство.

И Клим, да и Алексей не были уверены, слышит ли их полушутливую пикировку командир. Оказывается, слышал, во всяком случае, следил за смысловой нитью их разговора, потому что ответил почти без паузы:

- Думаю, что дело не в нас.

- Как это, не в нас? - не понял штурман.

- Не в том, что мы в чем-то проштрафились или прославились, - пояснил Лобов. - Просто случилось что-то, понимаете?

- Случилось?

- Случилось, - упрямо повторил Лобов. - Не с нами, а вообще, понимаете? Случилось что-то, требующее нашего срочного прибытия на Землю. Вот нас и пустили прямо на Байконур, минуя центральную лунную базу.

Переглянувшись со штурманом, Кронин возразил:

- Случись нечто чрезвычайное, нас бы предупредили.

- И правда, Иван, - поддержал его Клим. - Игры втемную у нас не приняты. Если даже допустить…

Штурман на полуслове прикусил язык, потому что мысленно допустил. И допущение это получилось вполне однозначным, потому что оно на протяжении всего этого рейда было своего рода притчей во языцех экипажа «Торнадо». Ведь если что-то случилось с «Денеболой», а не дай Бог, и с Леной Зим, то Ивана конечно же постараются уберечь от всякого рода еще неопределенных, но тревожных вестей. А «Торнадо» пустят прямой дорогой на Байконур! Только так и не иначе. Клим перехватил взгляд Кронина и понял, что и Алексея, несмотря на весь его скептицизм относительно суеверий, беспокоят точно такие же догадки. А про Ивана и говорить нечего! Достаточно взглянуть на его подчеркнуто спокойное, каменное лицо, чтобы догадаться, - сразу же, как только кораблю дали «почетную» трассу, Иван начал тревожиться за судьбу «Денеболы». Мысль Клима Ждана заметалась, точно бабочка при виде птицы: ему хотелось сразу же и ободрить Ивана, и собственные сомнения развеять, да и вообще как-то разобраться с этой свалившейся на их головы ноль-второй трассой.

- Послушайте, - рассудительно проговорил инженер, - ведь мы думаем об одном и том же, не так ли?

Лобов промолчал, а Клим ограничился нетерпеливым междометием:

- Ну?

- Плохая правда - лучше хорошей неизвестности. - Алексей помолчал и пояснил свою мысль: - Если что-то случилось, я хочу сказать, если действительно случилось нечто серьезное, то об этом должно было быть передано циркулярное сообщение. Верно?

- Допустим.

- Мы этого сообщения не получили. Следовательно, либо этого сообщения не было вообще, либо оно передавалось, когда мы проходили этап гиперсветового торможения, а поэтому не имели внешней связи. Погоди, Клим, не перебивай, дай мне закончить мысль. Будь это сообщение чрезвычайной важности, его бы повторяли непрерывно - до всеобщего подтверждения. Но если это циркуляр средней, так сказать, важности, то повторять его могут, скажем, в начале каждого часа, а то и еще реже. Но…

- Но запросить этот циркуляр можно в любое время! - перебил штурман и, поднявшись на ноги, перевел взгляд на Ивана. Именно штурман следил за циркулярными сообщениями, а поэтому Клим чувствовал себя хозяином положения и ждал лишь формального согласия командира.

- Что ж, - решил Лобов после легкой паузы, - запросим циркуляр.

- Если только он был, - уточнил Кронин.

- Да, если он был, - покорно согласился Лобов.

Циркуляр был! И через несколько секунд экипаж «Торнадо», волнуясь каждый по-своему, прослушал его. Циркуляр уведомлял, что сегодня, ровно в тринадцать часов по мировому времени, боевые действия в Даль-Гее прекратились. Прекратилась гражданская война, продолжавшаяся около десяти лет! Объявлено перемирие. Согласительный далийский комитет обратился к Земле с просьбой об установлении нормальных дипломатических отношений. Далийские космические базы объявлялись открытыми и готовыми к приему земных гиперсветовых кораблей.

Снегин пришел на встречу изрядно проголодавшимся. Он отдал должное сандвичам, а потом принялся за виноград, заедая его фисташками и уверяя, что они удивительно гармонируют друг с другом. Лобов молча потягивал через соломинку полюбившийся ему темный, почти черный, словно кровь дракона, тоник, оттягивая начало разговора по существу. Медлил, как перед прыжком в ледяную воду, когда наперед знаешь, что прыгать придется, и все-таки медлишь! Да и Снегин медлил, догадываясь конечно же что командир «Торнадо» вовсе не случайно пригласил его на конфиденциальную встречу сразу же после возвращения на Землю. Догадывался он и о том, что последует некое рискованное предложение, отказать Ивану в котором будет трудно и согласиться на которое, скорее всего, будет еще труднее. И тем не менее Снегин чувствовал себя, разумеется, гораздо свободнее: одно дело просить, другое дело выслушивать просьбы, одно дело предлагать и совсем другое решать, достойно ли внимания и претворения в жизнь это предложение. Именно поэтому Снегин в конце концов пожалел маявшегося в непривычной для него дипломатической миссии Ивана и подставился.

- Ты не забыл, что в Даль-Гее по-прежнему не в моде лучевое оружие? - И видя, что Лобов не понимает его, провел кончиками пальцев по своей щеке и шее.

- Вот ты о чем. - Иван машинально повторил движение товарища, задержав пальцы на свежем и, видимо, еще болезненном рубце.

- Об этом. В Даль-Гее и теперь царствует пулевое оружие. И некоронованный король его - крупнокалиберный автоматический пистолет. - Снегин помолчал и счел нужным пояснить: Лучевое оружие альтернативно, снижая мощность излучения, можно не только убить, но и отхлестать, а то и просто напугать.

- Можно, - усмехнулся Иван и еще раз прикоснулся кончиками пальцев к рубцу на шее.

- А далийцы не признавали ни альтернатив, ни компромиссов. Убивать, так убивать! Пуля тут незаменима.

- Пуля - дура, а луч - молодец, - перефразируя Суворова, заметил Иван, и трудно было понять - шутит он или говорит серьезно. - Но теперь в Даль-Гее уже не война, а перемирие, может быть, далийцы поумнели и сдают пулевое оружие в архив?

Снегин покачал головой:

- Не так-то просто меняются традиции. Хороший пулевой пистолет в Даль-Гее - такой же устойчивый показатель общественного престижа, как, скажем, хороший автомобиль или загородная вилла. Пистолеты лелеют и холят, пистолеты украшают редкой костью бинго, платиной и драгоценными камнями, пистолеты дарят детям в день совершеннолетия, друзьям и любовницам, пистолетами хвастают и пускают их в ход по надобности и даже без оной. Пройдут годы и годы, прежде чем столетиями создавшаяся престижность личного оружия вообще и пулевого пистолета в особенности будет в Даль-Гее поколеблена. Да и будет ли? Наступившее перемирие - вооруженное перемирие, то и дело нарушаемое локальными схватками и стычками. Правда, всерьез воевать не хочет ни Яр-Хис, ни тем более Народный Фронт - слишком уж непопулярна в народе эта братоубийственная бойня, затянувшаяся на целое десятилетие. Но и до настоящего, так сказать, беспистолетного мира, в Даль-Гее так же далеко, как до Магеллановых облаков.

Иван слушал товарища молча. Онегина стоило послушать, сведения о Даль-Гее у него были самые свежие, что называется с пылу, с жару. Гражданская война в Даль-Гее началась с народной революции, вспыхнувшей вскоре после того, как экипаж «Торнадо», выполнив свою миссию, покинул этот город-государство. Острием своим народная революция была направлена против тайной власти Яр-Хиса и института умроков, но попутно народ протестовал против имущественного и правового неравенства и всяческих злоупотреблений со стороны власть имущих. Поэтому революция обрушилась не только на официальный государственный аппарат. Парламент и правительство были распущены, президент Таиг благоразумно ушел в отставку, а вся власть в Даль-Гее перешла к Революционному Совету. Революционный Совет был очень демократичной, всепредставительной, но весьма громоздкой и неповоротливой организацией. Хуже всего было то, что он не справился с экономическими трудностями и прежде всего с производством жизненно важных средств массового потребления. Заменить армию умроков, работавших главным образом в области земледелия, животноводства и на самых черных и грязных операциях общественного и промышленного обслуживания, робототехникой земного типа оказалось очень и очень непросто. Между тем, воспроизводство умроков было прекращено, а поскольку процесс этот был предельно централизован и всегда жестко контролировался центральным государственным аппаратом, запрет этот соблюдался с абсолютной неукоснительностью. Средняя же продолжительность жизни умроков была очень небольшой - около пятнадцати лет, а на тяжелых работах и того меньше. Армия умроков редела, земледельческие и животноводческие фермы приходили в упадок, добровольцев для работы в области сельского хозяйства не хватало. Обозначился, а потом и обострился недостаток продуктов питания. Трудовой Даль-Гей заволновался, в его промышленных районах и на транспорте, которые более всего страдали от нехватки продуктов питания, началась забастовочная борьба.

Пользуясь народным недовольством, начал оживать и буквально на глазах, что называется не по дням, а по часам, набирать силу Яр-Хис, тайные корни которого, пронизывавшие всю далийскую жизнь, ликвидировать в ходе быстротечных революционных преобразований было конечно же невозможно. Чтобы как-то стабилизировать ситуацию. Революционный Совет Даль-Гея обратился за помощью к Земле, попросив параллельно с поставками робототехники организовать на самой Далии станции по их местному производству, техобслуживанию и эксплуатации. Земная цивилизация с готовностью пошла навстречу цивилизации далийской, но дальше переговоров и планирования соответствующих поставок дело не пошло. Использовав обращение Революционного Совета к Земле как предлог для обвинений в антипатриотизме и прямой измене, опираясь на общенародное недовольство и свои разветвленные тайные силы, Яр-Хис спровоцировал вооруженное восстание. Это восстание окончательно раскололо Даль-Гей на два противоборствующих лагеря и вызвало разрыв всех отношений с Землей, за исключением космонавигационных, отказаться от которых было невозможно по соображениям безопасности космических перелетов.

Братоубийственная война тянулась в Даль-Гее десять долгих лет. И конца ей не было видно! К войне в Даль-Гее привыкли, рассматривая ее чуть ли не как естественное состояние. Сложились отряды солдат-наемников, которые, наверное, с равными основаниями можно было назвать и бандами. На чисто коммерческих началах эти банды-отряды готовы были служить как Народному Фронту, так и Яр-Хису и в поисках выгоды, подбирая подходящие ситуации, периодически меняли свои цвета и политическую принадлежность. Появилась согласительная центристская партия, партия независимых, выполнявшая посреднические функции при обмене ранеными, пленными и полулегальной взаимовыгодной торговле, в рамках которой Яр-Хис реализовывал избытки сельскохозяйственной продукции, а Народный Фронт промышленные товары, включая, как это ни нелепо на первый взгляд, даже оружие. Постепенно, полустихийно-полуофициально, партии независимых был отведен участок центрального городского района, разрывавший линию сфаркса нейтральной зоной. В этой зоне по молчаливому соглашению враждующих сторон соблюдалось перемирие, здесь начали бурно разрастаться увеселительные и торговые заведения, за счет которых эта крохотная далийская Швейцария медленно, но неуклонно расширялась, хотя ожесточенные бои периодически выгрызали эту нейтральную зону - зону пира во время чумы. А война все шла, текла кровь, лились слезы, ширились кладбища, падал уровень жизни.

Известие о всеобщем перемирии, циркуляр о котором поступил и на борт «Торнадо», было похоже на удар грома среди ясного неба. Постепенно это краткое сообщение обрастало деталями и подробностями. Выяснилось, что перемирие было довольно условным: оборонительные позиции Народного Фронта и Яр-Хиса, равно как и разделяющая их линия сфаркса, сохранились, но боевые действия были повсеместно прекращены. Причем его нарушителей карали очень сурово, вплоть до расстрела на месте нарушения, - и с одной, и с другой стороны. Нейтральная зона, эта малюсенькая далийская Швейцария, превратилась в место переговоров и широкие ворота для всяческих контактов, торговли и обоюдной беспорядочной миграции. В этой зоне был сформирован Согласительный комитет, образованный из представителей Народного Фронта, Яр-Хиса и партии Независимых. А во главе комитета на правах консула был поставлен извлеченный из политического небытия бывший дальгейский президент Таиг. Хотя формально Таиг не был наделен ровно никакой властью ни в одном из противоборствующих социальных лагерей, его старый авторитет, незаурядный ум, дипломатический опыт и своеобразное, срединное положение сразу же придали политический вес его фигуре.

Когда встал вопрос о возобновлении дипломатических контактов с Землей, соответствующая миссия была поручена Таигу. Таиг действовал с предельной оперативностью. Установив через службу космонавигации, что командующий дальним космофлотом совершает облет галактических баз, он связался по лонг-линии со Снегиным и предложил ему в рамках неофициальной дружеской встречи посетить Даль-Гей. Снегин согласился. Его приватная, сугубо предварительная, ни к чему еще не обязывающая ни Землю, ни Далию встреча с Таигом состоялась непосредственно перед возвращением инспекционного рейдера на Землю.

Снегин откровенничал потому, что уверился: торнадовцы собрались в Даль-Гей! Во-первых, по наведенным справкам экипаж «Торнадо» вместо каникулярного отдыха занимался усиленными тренировками во всех видах боевых искусств - и с оружием, и без оружия. Во-вторых, Всеволод увидел помолодевшего в своей здоровой злости Лобова и ощутил, что он так и дышит зарядом на активные, может быть, даже отчаянные в своей смелости действия.

Смущало, правда, что Иван явился на встречу в одиночестве, замыслив, видимо, нечто экстраординарное, некий кунштюк, не имевший дотоле прецедента и не вполне одобряемый, а может быть, и вовсе не одобряемый Климом и Алексеем. Но и это обстоятельство не только не перечеркивало, а напротив, подтверждало далийский вариант - любые земные операции в Даль-Гее в условиях неразберихи перемирия были рискованны. И наконец, Снегин верил в то, что замысел Ивана имеет далийскую ориентацию еще и потому, что ему очень хотелось верить в это: такой замысел торнадовцев соответствовал его собственным намерениям.

- Ты и сам хорошо знаешь, - рассказывал Снегин, - что Таиг всегда с большой симпатией относился к земной цивилизации, хотя никогда не переставал быть истовым далийцем.

- Знаю, - подтвердил Лобов.

- Он и к институту умроков относился истинно по-далийски, двойственно. Поэтому и был сначала низложен: в своей двойственности он не устраивал ни Народный Фронт, ни Яр-Хис. А потом восстал из пепла забвения как феникс, потому что такой выраженный политический дуалист как раз и нужен был Согласительному комитету.

- Политический двурушник, твой Таиг! Хотя, конечно, в личном плане - это обходительный, да и просто порядочный человек.

- Он такой же мой, как и твой, - холодновато отпарировал Снегин и, помолчав, продолжал уже спокойно. - Насколько я понял, от политического двурушничества Таиг излечился.

- Революция его излечила. И в особенности - отставка!

Снегин рассмеялся, разглядывая старого товарища так, словно увидел его впервые.

- А ты и впрямь озлился!

- Озлился?

- Это так, к слову. Революция, отставка думы, переломы что тут первично и что вторично, в конце концов, не так уж существенно. Существенно, что позиция Таига определилась: и в отношении симпатий к Земле - они укрепились, и в отношении института умроков - он понял, что возврата к воспроизводству генетических рабов не будет. Но Таига смущает, что Яр-Хис согласился на упразднение института умроков безо всяких предварительных условий. Хотя именно умроки всегда были ключевым пунктом разногласий между народниками и яр-хисовцами!

Лобов согласно кивнул, сосредоточенно размышляя о чем-то. Потом поднял глаза на товарища:

- И ты веришь, что Таиг действительно не знает, в чем тут дело?

- Я верю Таигу потому, что он был откровенен в своих сомнениях и так же откровенно попросил помощи! И вспомнил при этом о визите в Даль-Гей экипажа «Торнадо» десятилетней давности.

- Вот как? - Лобов не скрыл своего удивления.

- Именно так, - в голосе Всеволода прозвучала нотка удовлетворения, а может быть, и самодовольства. Лобов ее уловил и догадался, что Таиг вспоминал, в лестных выражениях конечно, не только экипаж «Торнадо», но и самого Всеволода Снегина.

- И вспомнил Таиг о вашей троице не просто так. Он ясно дал мне понять, что приветствовал бы присылку в Даль-Гей земных наблюдателей-инкогнито, людей, знающих и любящих далийскую культуру, людей опытных, храбрых, проверенных в ответственных делах. Примерно таких, как Иван Лобов, Клим Ждан и Алексей Кронин.

- А тебя не упомянул?

Снегин не сдержал улыбки.

- Упомянул. Но я разъяснил, что в нынешнем моем положении участие в такой операции вряд ли возможно.

- Ты хочешь сказать - невозможно, - поправил Иван спокойно. - Шпионаж есть шпионаж, независимо от того, ведется он с добрыми намерениями или со злым умыслом. Но что негоже Юпитеру, то гоже быку. Хм!

Глаза Снегина похолодели, став похожими на голубые льдинки.

- Ты хочешь меня обидеть?

- Да что ты! И в мыслях не было, - чистосердечно покаялся Иван, - просто размышляю вслух. Ведь Таиг - тоже Юпитер в своем далийском мире. Ну, если и не сам Юпитер, то Меркурий, его, так сказать, полномочный представитель с крылышками на ногах, который на роль быка тоже никак не годится. И тем не менее, Таиг не побоялся, а главное не постеснялся предложить тебе открытый лист на шпионаж в своем родном отечестве. Тебя не настораживает это приглашение к шпионажу?

- Нет, не настораживает! Прежде всего потому, что это не шпионаж. Это разведка в интересах Народного Фронта и Согласительного комитета.

- Прежде ты не очень-то жаловал игру словами.

Снегин снисходительно усмехнулся:

- Я и теперь ее не жалую, чего нельзя сказать о тебе. Называя любой сбор информации шпионажем, ты сваливаешь в одну кучу белое и черное, как раз и превращая серьезное обсуждение в игру словами. Ты стал демагогом, Иван, чему я, ей-же-ей, искренне удивляюсь.

- Каждому свое, - смиренно сказал Лобов.

Снегин покачал головой, подозрительно приглядываясь к товарищу.

- Какой-то ты странный, на себя непохожий. То злой, то смиренный, то осторожный, как кошка в засаде.

- Ищите - и обрящете, толцыте - и отверзется и дастся вам, - пробормотал Лобов. - Как все просто! И как верно в своей сути! Но всегда ли верно? Всегда ли оно дается - то, что ищешь и пытаешься обрести?

- Ты о чем? - не понял Снегин.

- Просто так, мысли вслух, - не без смущения признался Иван. - А вообще-то, Таиг прав, непредубежденный взгляд, причем не извне, а изнутри далийского общества, может решить эту проблему. В здравомыслии экс-президенту не откажешь! Но, выдвинув обвинение в шпионаже, легко развязать себе руки. А срубленную голову даже современная медицина не может водрузить на ее законное место.

Повинуясь импульсу, Снегин хотел сказать что-то, но в самый последний момент удержался. Лобов, пилот экстракласса, хотя и не следил за товарищем, машинально отметил этот порыв его, порыв его сердца, не разума. И грустно улыбнулся.

- Ты хотел сказать, что десять лет тому назад, направляясь в Даль-Гей, я не думал о том, что могу потерять голову?

Поколебавшись, Снегин признался:

- Хотел.

- И ты подумал, не слишком ли осторожничать стал постаревший на десять лет командир патрульного гиперсветового корабля Иван Лобов, не так ли?

И снова, после заметно более долгого колебания, Снегин признался:

- Подумал.

Лобов удовлетворенно кивнул, помолчал и успокоил товарища:

- Не волнуйся, Всеволод. Я не излетался, не извелся горем, не потерял кураж. Ты угадал, я озлился! А осторожничаю потому, что принимать решение мне приходится не за себя, а за других. Видишь ли, лично я в Даль-Гей пока не собираюсь. Ну, а за Клима и Алексея я готов поручиться - они согласятся.

- А ты?

- Я пока воздержусь. У меня другие заботы. - Он виновато улыбнулся. - Собственно, из-за этих забот мне и потребовалось встретиться с тобой так срочно. И наедине.

Циркулярное сообщение о перемирии в Даль-Гее, поступившее на «Торнадо» с запозданием, сразу изменило атмосферу на его борту. Разговоры о причинах вывода корабля на почетную трассу были позабыты. Экипаж «Торнадо» считался специально подготовленным для патрульных и всяких других экстраординарных работ как на самой Далии, так и в ее космических окрестностях. Поэтому естественно было думать, что кратчайшую дорогу на Землю «Торнадо» дали для того, чтобы сразу же, без задержки подключить его экипаж к какой-то важной инициативе, связанной с Даль-Геем. Для Алексея Кронина и Клима Ждана такое объяснение было еще и желанным. Особенно для Алексея, у которого конечно же затеплилась надежда на встречу с Кайной Стан.

Друзья принялись оживленно обсуждать те возможности, которые открывались перед экипажем «Торнадо». У них даже сомнений не возникало, что почетную дорожку на Байконур им могли дать по какой-то другой причине. А вот Лобова одолели сомнения. «Ну хорошо, - подумал Иван, - в конце концов, в Даль-Гее перемирие, у ребят по этому поводу легкая эйфория, поэтому ничего другого, кроме этого перемирия, им и не приходит в голову. Но если рассудить здраво, то увязать ноль-вторую трассу с Даль-Геем не так-то просто! В самом деле, если их хотят срочно направить в Даль-Гей, то это проще сделать не с Байконура, а с центральной лунной базы. А если особой срочности нет, то при чем тут эта почетная трасса? К тому же, будь налицо некая особая срочность, связанная с залетом на Землю, об этой особой срочности непременно поступила бы на борт специальная информация. Между тем, главный диспетчер молчит! А если…»

Иван не стал додумывать до конца эту ускользающую мысль.

- Клим, - обернулся он к штурману. - Не было ли персонального пробела в циркулярке?

Штурман, увлеченный разговором с Крониным, не сразу понял смысл вопроса, и Лобову пришлось повторить его.

Очень редко, но такие случаи все-таки бывали, ЦУП или база, передававшие циркулярку, тем не менее решали, что некоему конкретному кораблю знать ее содержание по той или иной причине не следует. Тогда в сообщение вместе с позывными корабля вставлялся кодовый сигнал пробела. Пробел мог быть общим, тогда бортовая аппаратура вообще его не фиксировала. Пробел мог быть и частным, тогда бортовая аппаратура блокировалась лишь по части информационного сообщения, фиксируя «пустую» часть циркулярки временной точкой, акустически воспринимавшейся в виде характерного писка. Пробел мог быть абсолютным, и тогда командир корабля не мог получить вырезанную часть информации. Пробел мог быть и относительным, тогда опущенная часть циркулярки могла быть все-таки передана на борт корабля по специальному запросу его командира. По отношению к «Торнадо» дело упрощалось. Шеф-пилот дальнего космофлота Иван Лобов через свой позывной два ноля единица мог затребовать на борт всякое циркулярное сообщение, любой пробел циркулярки был для него пробелом относительным, а поэтому и восполнимым. Вообще-то говоря, за все время своей деятельности экипаж «Торнадо» ни разу не попадал под пробелы циркулярных сообщений, поэтому Ивану и потребовалось время, чтобы разжевать кое-какие детали штурману.

- Не заметил, - сказал Клим, когда понял, в чем дело. Но честно говоря, я мог и не обратить внимания на марку пробела.

- Вот и проверь, - коротко заключил Лобов.

Штурман покинул кают-компанию, оставив после себя молчание, очень похожее на беспокойство.

- Есть пробел, - сообщил Клим через минуту. - Запросить?

- Я сам, - сказал Иван, поднимаясь на ноги.

Марка пробела стояла после информации о перемирии в Даль-Гее, поэтому конец этого сообщения Иван прослушал заново, мысленно подгоняя текст, точно это был живой собеседник. А потом последовала купюра циркулярки: «Сегодня в шесть часов семнадцать минут мирового времени рейдер «Денебола» потерпел катастрофу при выбросе из подпространственного канала. Аварийный сигнал черного ящика «Денеболы» свидетельствует, что рейдер при выходе на субсвет частично разрушился. Экипаж погиб, но успел ввести в действие программу «Голубой сон». Для обследования «Денеболы» и эвакуации погибших к месту катастрофы направлен патрульный корабль «Мистраль». Служба безопасности связывает факт выброса «Денеболы» с гравитационным ударом, последовавшим за вспышкой новой звезды на удалении восьми световых лет от места катастрофы».

По-настоящему с Леной Зим Иван познакомился на Земле во время очередных каникул, последовавших непосредственно за орнитеррским патрульным рейдом. С Орнитерры, где так трагично погиб Виктор Антонов, «Торнадо» прибыл на ближайшую галактическую базу. Лену, еще не очнувшуюся от глубокого сна, который едва не стал для нее вечным, положили в госпиталь. Но удар геновируса по ее организму оказался столь сильным, что местные врачи, располагавшие ограниченным комплектом медицинской техники, не решились на радикальные меры. Лену срочно эвакуировали на Землю в центральную клинику астральной медицины, и уже здесь она была выведена из шоковой летаргии и в первом приближении поставлена на ноги. А «Торнадо» отправился в очередной патрульный рейд и еще два месяца, как это и планировалось по графику, но уже без приключений, барражировал в заданной галактической зоне. Все когда-нибудь обязательно кончается, завершился и этот тревожный и опасный орнитеррский рейд «Торнадо». Для корабля этот рейд закончился в лунных эллингах, где он был поставлен на текущий и профилактический ремонт, а у его экипажа начались очередные полуторамесячные каникулы - на этот раз не очень веселые. Погиб Виктор Антонов, и хотя торнадовцам не в чем было упрекнуть себя, горький осадок от пережитого остался, мешая им с обычной легкостью отряхнуть, так сказать, прах космоса со своих ног и с обычной легкостью погрузиться в земную жизнь.

Выяснилось, что жизнь новой крестницы торнадовцев, Лены Зим, вне опасности: она выписана из клиники, находится в центральном профилактории дальнего космофлота, что размещен на территории Йеллоустонского планетарного парка, но окончательно от удара орнитеррского геновируса еще не оправилась, и когда оправится - неизвестно. На вопрос встревоженных торнадовцев о характере остаточного заболевания Лены центринформ ответил, что это - очень сложная нехарактерная психотропная болезнь. Четких земных аналогов она не имеет, но более всего она сходна с так называемой биофобией - болезненным ощущением своей ненужности, обреченности, неотвратимо приближающейся близкой смерти. Проще говоря, биофобия - это глубокая депрессия, связанная либо с неумением, либо с нежеланием жить, депрессия пассивная, редко приводящая к самоубийству, но способная за два-три месяца свести человека в могилу. В первобытном мире она была распространена довольно широко. Хотя возникала, как правило, не спонтанно, а через сглазы, наговоры и другие колдовские действия, во всесилии которых заболевшие биофобией не сомневались. В современное же время биофобия встречается в виде редчайшего исключения, но все-таки встречается. И хотя торнадовцев поспешили успокоить, сообщив, что у Лены биофобия имеет легкую форму, ту самую, которая во времена русского православия уводила девушек в монастыри, на весь грустный век их делая христовыми невестами, - ясно было, что Лену следует навестить. Навестить всем экипажем и попытаться вернуть ей естественную радость жизни. Ну, хоть чем-нибудь помочь! Ведь она им не чужая. По давним патрульным традициям спасенная торнадовцами девушка становилась их крестницей.

В общем, все говорило за то, что не стоит торнадовцам разлучаться после трудного и грустного орнитеррского рейда. И все-таки их разлучили! Каждый житель Земли от мала до велика знал, сколь ужасны могли быть последствия от занесения в биосферу родной планеты инопланетных форм жизни и возбудителей чужеродных болезней. И если на протяжении целых трех веков земной цивилизации удавалось избегать этой фатальной опасности, то лишь благодаря жестким мерам предосторожности, которые на первый взгляд могли показаться избыточными и попросту ненужными. Вот и теперь, хотя для этого не было никаких фактических показаний, специальным решением Совета астральной медицины Климу Ждану и Алексею Кронину, как лицам, подвергшимся воздействию орнитеррского геновируса, был временно запрещен прилет на Землю. Им предстоял двухнедельный карантин с пребыванием на лунной базе, скрупулезное обследование и дополнительный курс профилактического лечения. Одному лишь Ивану Лобову, как не инфицированному геновирусом, было разрешено после обычных медосмотров и формальностей сразу же вылететь на Землю. Из солидарности с экипажем Иван было отказался, но друзья отговорили его от этой жертвы. Клим сказал, что просто глупо торчать на Луне, когда течет драгоценное время земных каникул, а Алексей напомнил Ивану о Лене Зим, о ней экипаж «Торнадо», к стыду своему, как-то позабыл в карантинной суматохе, которую космонавты дружно не любили, несмотря на то что сознавали ее необходимость и не пытались прекословить. Напоминание Кронина решило дело - Лобов вылетел на Землю один.

В Йеллоустонском профилактории Лобова встретил психолог-обсерватор, плотно сложенный мужчина лет тридцати пяти, в добродушных голубых глазах которого так и лучился рекламный лозунг: «В здоровом теле - здоровый дух!» У него были замедленные, четко прорисованные движения сильного и уверенного в себе человека и типично прибалтийское имя - Ян Кирсипуу. Крепко пожав руку Ивана, он усадил его в плетеное кресло, скрипнувшее под тяжестью литого лобовского тела. А сам устроился напротив, спиной к широкому, во всю стену окну, выходящему в разреженный, полный световых прогалов и полян парковый лес. Без паузы, словно продолжая ранее начатый разговор, Кирсипуу начал рассказывать о состоянии Лены, избегая медицинских терминов. Он говорил о Лене доверительно и заботливо, как о своей младшей сестре, и это Ивану понравилось. Но ему не очень понравился цепкий, оценивающий взгляд, которым Кирсипуу с профессиональной бесцеремонностью словно ощупывал его лицо и который жил особой, тайной жизнью, независимо от добродушной улыбки психолога и смысла произносимых им слов. Характеризуя состояние Лены, Кирсипуу использовал примеры из обыденной жизни, пользовался историческими аналогиями и литературными параллелями. Он обратился даже к фольклору и хорошо поставленным баритоном пропел: «Извела меня кручина, подколодная змея. Догорай, моя лучина, догорю с тобой и я». И хотя Кирсипуу тут же уточнил, что это лишь фоновая аналогия, что Лена конечно же не догорит, а восстановится, и все дело лишь в сроках ее выздоровления, Иван все-таки с некоторой неприязнью к пышущему здоровьем психологу подумал: «Тебя-то кручина конечно же не изводит». Живущий отдельной жизнью, оценивающий взгляд психолога споткнулся об эту мысль, точно Лобов высказал ее вслух. Оборвав свою речь, Кирсипуу улыбнулся, улыбнулся не вообще, а персонально Ивану.

- Я выгляжу непростительно благополучным, не правда ли?

Иван на улыбку не ответил, подумал и довольно хмуро признал:

- Правда.

- Откровенность делает вам честь. - Кирсипуу теперь поглядывал на Лобова с любопытством и, пожалуй, с уважением. Но это видимое благополучие - залог моего успеха при работе с теми, кто пытается разлюбить жизнь. И как только я, психолог-обсерватор, почувствую, что меня начинает изводить кручина, - тут в голубых глазах Кирсипуу мелькнула сталь клинка, - будьте покойны, я немедленно подам рапорт об уходе с обсервационной работы. Буду считать, что профессионально не пригоден.

Слово рапорт он произнес с ударением на последнем слоге, как это принято у летного состава космофлота, дав тем самым понять Лобову, что и он, Кирсипуу, повидал космос и не всегда сидел обсерватором в земных профилакториях. Молчаливо признавая справедливость сказанного, Иван поклонился. Посматривая на Лобова с прежним уважительным любопытством, Кирсипуу вдруг спросил:

- Скажите откровенно, так ли уж нужна вам моя консультация о биофобии?

Теперь улыбнулся Иван, дотошно прочитавший перед визитом в Йеллоустон о биофобии все, что было доступно его пониманию, но в тонкостях этой путаной болезни так до конца и не разобравшийся.

- Нужна. Но не теперь.

- Простите?

- Сначала я бы хотел встретиться с Леной. Я знаю ее лишь в состоянии летаргии и, честно говоря, плохо представляю, как она выглядит в жизни. Мне хочется просто, если хотите, по-родственному, поговорить с ней. Ведь она наша крестница! А уж потом я выслушаю все, что вы найдете нужным мне сказать. И выслушаю внимательно.

Кирсипуу согласно кивнул, выжидающе глядя на Лобова. Но Иван молчал, полагая, что и без того был многословен. И хотя пауза затягивалась, он спокойно выдержал оценивающий взгляд психолога-обсерватора.

- Что ж, - решил наконец Кирсипуу, поднимаясь на ноги, пусть будет по-вашему. Рискнем!

- А в чем риск? - уточнил Лобов, поднимаясь вслед за ним.

Кирсипуу взглядом одобрил этот вопрос и пояснил:

- Лена может неадекватно отнестись к вашему появлению. В известном смысле, для нее вы, командир «Торнадо», - живое воплощение Орнитерры. А Лена ненавидит этот ядовитый мир!

- Я и сам его ненавижу, - холодно сказал Лобов. - Не беспокойтесь, Ян. Если проблема только в этом, то все будет в порядке.

Лену Иван отыскал в аэрарии, располагавшемся на открытом воздухе среди старых раскидистых сосен, какими они вырастают на свободе, когда не мешают друг другу. Здесь было уютно, как в родном, с детства знакомом доме. Пахло хорошо прогретой землей, увядающей травой и хвоей. Ленивый ветер гладил вершины сосен, путался в длинных иглах и лишь иногда, совсем обессилев, падал на траву. Светило по-вечернему нежаркое желтеющее солнце, в бледно-голубом, как бы выцветшем небе неслышно парили шапки и башни облаков. Лена в светло-сером брючном костюме спортивного покроя полулежала в шезлонге с книгой в руках. Она не то не заметила Лобова, не то не посчитала нужным обратить на него внимание. Поэтому Иван задержался в некотором отдалении возле пахучего темно-зеленого куста можжевельника.

Лену он узнал не без труда. Конечно, Иван и не пытался пользоваться воспоминаниями о спасенной ими девушке, балансировавшей между беспробудным сном и уже необратимой смертью. Лена тогда была больше похожа не на живого человека, а на не очень искусно сделанную фигуру для музея с медицинским уклоном в целях иллюстрации последствий летаргической болезни. Прежде чем лететь в Йеллоустонский профилакторий, Лобов познакомился с голографиями Лены, хранившимися в космофлотском, пока еще очень кратком досье на ее имя. Лена Зим, полулежавшая в шезлонге с книгой в руках, была похожа на веселую восемнадцатилетнюю девушку, изображенную на голографиях, не больше, чем ее заметно более старшая по возрасту сестра. Или даже ее молодая мать! Таких, похожих на нынешнюю Лену молодых матерей в двадцать третьем веке было предостаточно. А ведь Лене было всего девятнадцать лет!

Когда Лобов приблизился, Лена и не подумала оторваться от книги, хотя вряд ли она по-настоящему читала ее: за все время, что видел ее Иван, она ни разу не перевернула страницы. Поздоровавшись, Иван негромко представился:

- Меня зовут Иван Лобов.

Лена опустила книгу на грудь и некоторое время равнодушно разглядывала стоявшего перед ней крупного сильного человека. У нее было удлиненное, ничем не примечательное лицо с довольно правильными мягкими чертами, бело-матовая кожа с акварельным румянцем на щеках, волнистые коротко стриженные русые волосы и спокойные карие глаза.

- И что вам угодно, Иван Лобов?

- Я командир патрульного корабля «Торнадо», посланного на Орнитерру.

В карих глазах Лены отразилось некое сильное движение души, и похожее и в то же время не похожее на страх: они расширились и снова стали спокойными, пожалуй, усталыми карими глазами.

- Понятно. Ждете от меня слов благодарности?

- Нет.

- И правильно. Напрасно вы меня спасали. - Лена помолчала и уточнила: - Одну.

- Так уж получилось.

Лена кивнула, как бы извиняя Ивана, и подняла книгу на уровень глаз.

- Можно я посижу с вами?

- Зачем?

- Да просто так. Вы читаете, и я почитаю.

Она пожала исхудавшими плечиками.

- Читайте.

Лобов взял один из свободных шезлонгов, прислоненных к золотистому, пахнущему смолой стволу сосны, и разложил его в нескольких шагах от шезлонга Лены - сбоку, так чтобы не мельтешить перед ее глазами. Достал из кармана микропечатный покетбук, вмещавший несколько томов обычной печати, бинокулярные очки. Усевшись поудобнее, он настроил очки на удобную степень увеличения и погрузился в чтение. Сделать это было нелегко, отвлечении, особенно мысленных, было множество, но Лобов уже давно научился делать то, что требуется, в любой, даже неблагоприятной обстановке. Наперед зная, что погрузиться в тонкости художественного текста будет трудно, Лобов остановился на хронике земных событий за последний квартал. Такие обзоры специально готовились для гиперсветовиков, большую часть жизни проводивших в космосе и лишь гостивших на Земле. Помучившись минуту-другую, Иван заставил-таки себя позабыть о Лене, сосредоточиться и уже не отрывался от текста до тех пор, пока не одолел обзор до конца. А когда одолел и снял бинокуляры, перехватил взгляд Лены. Она смотрела на него поверх книги и не отвела неподвижных глаз.

- А вы и в самом деле читали, - проговорила она, скорее просто констатируя, нежели сомневаясь или удивляясь.

- Читал, - подтвердил Иван.

- А я вот не могу. Не получается! - Лена сказала это равнодушно, но в движении руки, которым она опустила свою книгу на траву, осыпанную усыхающей хвоей, проскользнула досада.

- Так и не читайте! Хотите прогуляться?

Она отрицательно качнула головой:

- Меня еще плохо держат ноги.

- Тем более!

- Неловко.

Лобов поднялся на ноги.

- Но я же не чужой. Пойдемте!

- Не чужой?

- Я из экипажа «Торнадо», - напомнил Иван с улыбкой. - Вы для нас - не чужая!

Лена провела рукой по лбу, словно поправляя волосы, хотя необходимости в этом не было.

- Я и позабыла о космических традициях. - Она задумалась и прямо взглянула на Лобова своими тревожными карими глазами. - Вас привело сюда чувство долга?

На секунду Иван смешался, но потом упрямо спросил:

- Разве долг - это плохо?

Она отвела взгляд, пальцы ее перебирали воротник светло-серой спортивной куртки.

- Не знаю. Теперь не знаю. Наверное, хорошо. Но иногда плохо!

Сердце Ивана сжалось. Как только он увидел Лену, она сразу показалась ему странно знакомой. Как будто он уже видел ее раньше, причем именно такой - погруженной в мир своих мыслей молодой женщиной, смотрящей на окружающий мир с неясной тревогой в карих глазах: чуть удивленно, чуть недоверчиво и печально. Умом Иван хорошо понимал, что такую, сидящую перед ним в кресле Лену Зим он видеть никак не мог. Ее просто не существовало прежде! Она родилась из забвенья колибридного сна всего несколько месяцев тому назад. Но сердце упрямо твердило Ивану, что он знал Лену и раньше, и он ничего не мог поделать с этим уверенным внутренним голосом. Прямо наваждение! И вот сейчас, когда карие глаза Лены были обращены на Ивана, но взгляд их скользил мимо, в какие-то только для них открытые дали, Лобов вдруг вспомнил, где видел ее раньше. Не деталями, а общим выражением лица Лена была похожа на рождающуюся Венеру Боттичелли. То же самое щемящее очарование! Немой призыв к доброте и помощи… и робкая надежда на нее. Не умом, а сердцем Иван понял, что в душе Лены происходит какой-то трудный, может быть, давно назревший перелом и что неудачно сказанным сейчас словом можно помешать этому, сломать, испортить второе рождение человека. Негромко назвав Лену по имени, Иван подождал, пока взгляд ее не приобрел осмысленное выражение, и только тогда спросил:

- Вы позволите мне навестить вас завтра?

После паузы она ответила вопросом на вопрос:

- А вы собираетесь задержаться?

- Собираюсь.

- Стоит ли? Вы же исполнили свой долг.

- Я прилетел сюда отдыхать. Каникулы! А врачи после всех передряг на Орнитерре настоятельно рекомендовали мне хотя бы недельку отдохнуть в профилактории, - спокойно ответил Иван.

- Здесь, в Йеллоустоне?

- Нет, в любом. Но если не возражаете, я бы остался здесь.

- А почему я должна возражать?

- Тогда - до завтра.

И поклонившись, Лобов удалился. Ему хотелось обернуться! Но он не позволил себе этого. Но если бы позволил, то увидел бы, что Лена Зим, опершись одной рукой на подлокотник шезлонга, смотрит ему вслед.

Кирсипуу переменился, будто его подменили. Сбросил свою профессиональную маску приветливой сдержанности, он оживился и вел себя просто, как ведут себя со своим человеком. Лобов начал догадываться в чем дело и окончательно уверился в своей догадке, когда психолог спросил:

- Вы всерьез решили задержаться у нас на недельку-другую?

- Разумеется. - Иван помолчал и сердито спросил: - Так вы подслушивали наш разговор? Это, по-моему, лишнее.

Кирсипуу сделал вид, что обиделся, но глаза его лукаво посмеивались.

- Как можно! Но я психолог-обсерватор, понимаете? По долгу службы я был обязан контролировать ваш разговор с Леной и немедленно вмещаться, если бы он принял нежелательный для больной оборот. К счастью, вы вели себя вполне профессионально. Просто молодцом! Я бы сказал, что выбранная вами линия поведения по отношению к больной - оптимальна. Правда, частое упоминание об Орнитерре рискованно, но этот весьма и весьма спорный расчет на эмоциональную подпитку ассоциацией ретроспециями стрессового плана в конце концов оправдался, можете продолжать в том же духе. Но не пережимайте! Воспоминания об Орнитерре остаются самым болезненным звеном в психике Лены и вместе с тем самым активным центром нормализации ее функций. Оптимум воздействия лежит именно в этой зоне, все правильно. Но, повторяю, не пережимайте!

Лобов отмолчался, мысленно поздравляя себя с тем, что отложил беседу с психологом, предпочтя сначала встретиться с Леной без медицинских советов и рекомендаций, ни понять, ни следовать которым по-настоящему Иван все равно бы не смог.

- Вы обратили внимание на видимый возраст Лены?

- Обратил.

- Ей можно дать лет двадцать пять, никак не меньше. Не правда ли? Характернейшее следствие биофобии! Справившись с болезнью, Лена помолодеет. Но никогда уже она не станет той жизнерадостной девушкой, какой она была в свои восемнадцать лет и какой она должна была бы быть в свои нынешние девятнадцать!

Лобов помолчал, обдумывая услышанное, и не очень любезно спросил:

- Зачем мне знать об этом?

- Не ершитесь! - По этой реплике Иван убедился еще раз, сколь точно Кирсипуу улавливает настроение собеседника. - В случившемся с Леной несчастье есть одна тонкость, знать о которой вам следует обязательно. Лена выглядит умудренной жизнью молодой женщиной. Но на самом деле она как была, так и осталась юной, наивной девушкой. Сердце ее еще никогда не было занято. Понимаете?

- Не совсем, - ответил Иван после паузы.

- Не просыпалась она для любви. Не любила еще по-настоящему! Дошло?

Морща лоб, Иван непонимающе разглядывал психолога.

- А Орнитерра? Виктор Антонов?

Кирсипуу вздохнул, поставил домиком брови и сделал рукой легкий сожалеющий жест.

- Нежная дружба. Юношеская любовь. Называйте это как хотите! - Видя, что Лобов наконец-то понял его, но все еще не освоился с услышанным, он добавил: - Можно бы сказать, платоническая любовь, да не люблю я этого слова! Еще в детстве прочитал у кого-то из мыслителей-оригиналов, кажется у Ларошфуко, что платоническая любовь - это гладкий красивый поднос без всякого угощения. И с тех пор стоит мне услышать или сказать о платонической любви, как у меня перед глазами встает не юная дева, а именно этот гладкий и красивый поднос - белый и с эдакими аленькими цветочками.

Недоверчивость Лобова перешла в задумчивость.

- Да-да, - угадал его мысли чуткий к дуновению настроений, как тополиный лист, Кирсипуу. - Именно это и послужило у Лены толчком для развития комплекса виновности перед Виктором, а потом и равнодушия, даже отвращения к жизни. Ведь Антонов пожертвовал ради нее жизнью! И умер мальчишкой, так и не узнав, что такое любовь. А скорее всего ведь именно Лена была инициатором платонизма! В конце концов, именно женщина всегда решает, чему быть: товариществу, дружбе или любви. Особенно, когда люди целых два месяца живут рядом, в одном доме.

- И все-таки, - хмуро сказал Иван, - я так и не понял, для чего вы рассказали мне все это. В таких подробностях.

Психолог поежился под взглядом Лобова, который иногда становился тяжелым, как молот, но своего хладнокровия не утратил.

- Хорошо. Вы вынуждаете меня быть предельно откровенным. Понимаете, вы ведете себя с Леной так, что она может полюбить вас.

Он-таки сумел ошарашить Лобова! Прошло несколько секунд, прежде чем он нашелся с ответом:

- Да я никогда не был ловеласом!

- В том-то и дело, - тонко улыбнулся Кирсипуу. - Никакой ловелас не имел бы у Лены успеха. Ни сейчас, ни, скорее всего, уже никогда.

- Ну и что?

- Лена - девушка, ей девятнадцать лет. Если она проснется для жизни, то проснется и для любви. Проснется естественно, как утром восходит солнце, а весною распускается зелень и расцветают цветы.

- Ну и что? - упрямо повторил свой вопрос Лобов.

- А то, что вы будете рядом с ней! Она будет естественно тянуться к вам, как к надежной опоре. А надежность вашу, вы уж простите, так сказать, за версту видно. А Лене девятнадцать лет! Ей будет трудно перенести новую жизненную неудачу. Вам стоит серьезно подумать обо всем этом.

- А я уже подумал, - рассеянно сказал Лобов.

Он так и не понял истинного смысла того, что сказал его язык. И не заметил, с каким удовлетворением откинулся Кирсипуу на спинку кресла. «Я сделал все, что мог, - было написано на его лице с какой-то неискоренимо прибалтийской, себе на уме психологической окраской. - Кто может, пусть сделает больше».

Прощаясь с Иваном, Кирсипуу на секунду задержал в рукопожатии его большую ладонь.

- Простите мою навязчивость, но мне бы хотелось дать вам несколько советов. Самого общего порядка, разумеется. Скорее даже не советов, а рекомендаций, вовсе не обязательных, но, как мне представляется, полезных.

Лобов улыбнулся этой деликатности.

- Давайте.

Кирсипуу несколько секунд молчал, собрав гармошкой кожу высокого лба, потом прикоснулся кончиками пальцев к широкой груди Ивана.

- Вам придется проявить терпение, командир.

- Я умею быть терпеливым.

- Догадываюсь. Но речь идет о терпении особого рода. Кирсипуу заглянул в самые глаза собеседника и снова отвел взгляд. Психолог был подчеркнуто сосредоточен, и Лобов невольно проникся чувством ответственности к разговору. - Удар орнитеррского геновируса по психике Лены Зим был не только жестким, но и глубоким. Я говорил вам о частичной амнезии. И это правда! Но не вся правда. У Лены была нарушена не только сознательная, но и более глубокая, подсознательная память, хотя и в меньшей степени, разумеется. В ходе сна, который подошел к самой границе смерти, была частично разрушена не только память, но и сама личность девушки-стажера.

Заметив некое, скорее не тревожное, а огорченное выражение, промелькнувшее на лице Лобова, психолог-обсерватор предупреждающе поднял руку.

- Нет-нет! Вы ошибаетесь в своих догадках. Лена Зим вполне психически здорова, если не считать биофобных явлений, церебральный комплекс у нее отменный, но… Когда я говорил вам о том, что это девушка в образе молодой женщины, я несколько приукрасил картину. Правильнее было бы сказать, что она - девочка-женщина, ребенок в облике взрослого человека, заново постигающий окружающий мир, который представляется ей то прекрасным, то, когда побеждает биофобия, ужасным и даже отвратительным. Понимаете?

- Понимаю.

- Вы будете сталкиваться с резкими переходами настроений. С раздражительностью, меланхолией, восторженностью и… некоторой инфантильностью. Лена, если она примет вас, будет задавать вам массу откровенных вопросов. Отнеситесь к этому с пониманием, не отпугните ее.

- Я не отпугну.

По виду Кирсипуу можно было догадаться, что он настроился на обстоятельный разговор. С профессиональной привычкой в ходе беседы он фиксировал выражение лица Лобова. Но догадаться о его настроении трудно было даже опытному специалисту. Рубленые черты его лица были почти неподвижны, лишь слабые отзвуки, легчайшие тени вазомоторных реакций оживляли их. И тем не менее, когда Лобов сказал: «Я не отпугну», Кирсипуу помедлил, сделал одному ему известные выводы и свернул намеченную беседу.

- Желаю вам удачи, Иван.

- Спасибо.

Лобов провел в Йеллоустонском профилактории три недели. Лена медленно оттаивала. Возвращение интереса к жизни сопровождалось у нее рецидивами болезни: то презрением к себе самой, то вялым равнодушием ко всем людям. И хотя равнодушие это распространялось и на Ивана, общества его она не чуралась. Лена привыкала к Лобову настороженно, нелегко преодолевая свою депрессию и заторможенность. Она обращалась к нему только на «вы», держалась официально и не допускала даже самых маленьких вольностей, словно встречались они не в парке среди сосен и берез, а в служебном кабинете, где Иван Лобов был на положении старшего. Лобов спокойно, даже охотно принял эту манеру общения, которая большинству других людей показалась бы искусственной, может быть, нелепой и, уж во всяком случае, утомительной: в простой атмосфере естественного общения, лишенной женского кокетства и мужского острословия, он чувствовал себя как рыба в воде. Такие отношения позволяли ему естественно, без лишних усилий оставаться самим собой: сдержанным, немногословным, но доброжелательным по отношению к Лене человеком. Заметив, что Лена не тяготится его молчанием, Иван не навязывался с разговорами, но на вопросы ее отвечал охотно.

Не договариваясь об этом заранее, Иван ежедневно, как бы само собой разумеющимся образом встречался с Леной после завтрака возле той самой старой сосны, где состоялось их знакомство. Обменявшись приветствиями и новостями, они читали, вели неторопливые, перемежавшиеся паузами разговоры или отправлялись на прогулки, с каждым днем становившиеся все более дальними и продолжительными. Стараясь не быть навязчивым, вторую половину дня Иван проводил без Лены. На прогулочном глайдере он побывал во всех окрестных декорумах, летал в ближайшие мегаполисы, а когда надоедало одиночество, отправлялся планетарным тоннелем на космодром - на мыс Канаверал. Там он отдыхал в обществе товарищей по профессии, отдавая должное и спортивному комплексу, и кафе космонавтов, оттуда же он связывался по видеофонной линии с центральной лунной базой и отводил душу в разговорах с Климом и Алексеем. Не раз Иван приглашал с собой в такие поездки и Лену Зим. Сначала она просто отказывалась, но потом, привыкнув к Ивану, стала отвечать более уклончиво: «Не сегодня». Все больше протягивалось между ними незримых связующих нитей, все больше их тянуло друг к другу. В один из вечеров, получив в ответ очередное «Не сегодня», Иван не оставил Лену, а предложил пройтись по новому, дальнему маршруту, где они еще не бывали, - по едва нахоженной тропе к ручью, за которым начинался заповедный лес.

Шли они медленно, нога в ногу. Окрепшая Лена не устала, и когда они добрались до ручья, ей загорелось перебраться на ту сторону и хоть одним глазком заглянуть в заповедник, ближний угол которого был открытым для посещения резерватом. Этот ручей можно было перейти по камням, они были специально полуобтесаны, чтобы облегчить переход. Однако Лена у этого препятствия замешкалась, она еще не привыкла прыгать с камня на камень, да и течение воды, в которой сновали радужные тени форелей, сбивало ориентировку. Заметив колебания девушки, Лобов обхватил ее за талию ладонями сильных рук и без видимых усилий переправил на другой берег. Лена не успела ни опомниться, ни слова вымолвить - будто качнулась на качелях, перебросивших ее с одного берега на другой, а Иван как стоял возле нее, так и остался стоять рядом.

- Я не думала, что вы такой сильный, - сказала девушка, когда они снова двинулись вперед.

Иван пожал плечами.

- Не сказал бы, что я очень сильный… Да и не главное для современного человека - сила.

- А что главное? Может быть, ум?

- Может быть. Для ученых, например.

- А для вас?

- Для меня - нет.

- А что для вас главное?

- Все главное. Для человека все главное. Если это, конечно, настоящий человек.

- А вы настоящий?

- Кто знает?

Тропа теперь сузилась, она вилась в зарослях ивняка. Поэтому они шли гуськом - Лена впереди, Иван сзади. Когда тропинка выбежала на поляну опушки леса, Лена остановилась, подождала Лобова и продолжила разговор, точно он и не прекращался.

- И все-таки вы очень сильный! Особенно руки, они у вас, как у роденовского мыслителя.

- Мне говорили об этом.

- Кто?

- Скульптор.

- Мужчина или женщина?

- Женщина.

- Вы любили ее?

- Нет.

- А она вас?

- Не знаю.

Лена довольно долго разглядывала Ивана, избегая встречаться с ним взглядами. И все-таки глаза их, конечно же случайно, встретились, и они невольно улыбнулись друг другу.

- Сколько вам лет, Иван?

- Неполные двадцать семь.

Взгляд ее отразил недоверие.

- Никогда бы не подумала, что вы так молоды! На вид вам все тридцать пять.

Иван согласно кивнул:

- Я знаю, что выгляжу старше своих лет.

- А почему?

Лобов виновато улыбнулся:

- Работа такая. И характер такой. Всего понемногу.

Лена отвела, наконец, взгляд от его лица и оглядела только что пройденные заросли ивняка и начавшую увядать земляничную поляну, окруженную плотной стеной смешанного леса.

- Хорошо здесь, правда?

- Правда.

- Можно, мы посидим здесь?

- Почему же нет? - Иван придержал Лену за локоть. - Подождите, земля здесь холодновата. - Сбросив с плеч куртку, он бросил ее на все еще зеленую, но уже перезрелую и отцветающую августовскую траву. Лена не возражала, опустилась на куртку и как-то очень естественно устроилась на ней, обхватив руками согнутые в коленях ноги и положив на них подбородок. Иван полулежа примостился рядом на траве.

- А для вас земля не холодновата?

Лобов осторожно положил на траву свою большую руку, будто погладил ее.

- Нет. Да и не простужался я по-настоящему за всю свою жизнь.

Лена улыбнулась:

- Еще простудитесь. Вам всего двадцать шесть! Значит, командиром корабля вы стали в двадцать три года?

- В двадцать два. Но первый патрульный рейд мы делали с наставником на борту.

- Мы - это еще Клим Ждан и Алексей Кронин?

Лобов кивнул:

- И сразу все сладилось?

- С Климом мы вместе учились. А Алексей Кронин, когда мы были стажерами, руководил у нас инженерной практикой.

- Так он старше вас?

- Немного. На четыре года.

- Так это же много!

Иван негромко рассмеялся, искоса поглядывая на девушку.

- Это вам кажется. В девятнадцать лет четыре года и правда много.

Улыбка сошла с лица Лены.

- Мне не было девятнадцати лет, - сказала она отрешенно и очень уверенно. - И никогда уже не будет! Мне было восемнадцать, а потом… Мне кажется, что я совсем старая. Что мне уже лет тридцать, а может быть, и больше.

- Это пройдет.

- Не пройдет, я знаю.

- Все равно не страшно. Я вот выгляжу на тридцать пять, а чувствую иногда себя на все пятьдесят. И ничего!

- Нет, правда? - Лена даже голову вскинула. - На все пятьдесят?

- Иногда.

Лена вздохнула:

- Иногда! Иногда мне кажется… - Она не договорила и круто переменила разговор. - А как это получилось, Алексей Кронин старше, опытнее вас, был вашим учителем… И вдруг попал на патрульный корабль рядовым инженером!

- Он не попал, а попросился.

- Почему?

- Надоела ему нелетная работа на базах. Захотелось ему проверить себя в более ответственных делах. Захотелось повидать настоящий, дикий, еще не исследованный космос. Вот он и попросился на «Торнадо».

- А почему на «Торнадо»? Именно на «Торнадо»?

Лобов задумался, улыбка воспоминаний тронула его губы. Молчание затягивалось, Иван словно позабыл о девушке. Но Лена сидела тихонько, искоса, с высоты своего сидячего положения следила за Иваном и никак не напоминала о своем существовании. Из задумчивости Лобова вывели белки, скатившиеся с сосны на поляну, промчавшиеся с верещанием по траве и взлетевшие на другое дерево.

- Белки, - пояснила Лена, отвечая взгляду Лобова.

- Я видел. О чем вы спросили меня?

- Неважно. Ваши друзья здоровы?

- Да они и были здоровы! Карантин у них кончается, и через несколько дней они будут на Земле.

В глазах девушки промелькнула тень тревоги, на которую Иван не обратил внимания.

- Они прилетят сюда?

- Обязательно. Вы же их крестница!

- Надолго?

Голос Лены дрогнул. Иван поднял голову, и взгляды их встретились. Серые глаза Ивана Лобова и карие глаза Лены Зим встречались, конечно, и прежде, но только теперь, здесь, на увядающей земляничной поляне, освещенной косыми лучами вечернего солнца, встреча взглядов обернулась разговором, куда более красноречивым, чем самые проникновенные слова. Оба смутились, не смогли скрыть это смущение друг от друга, а поэтому смутились еще больше. В глазах Лены, как и тогда, при первой их встрече, когда Иван упомянул Орнитерру, плеснулось чувство и похожее, и, вместе с тем, не похожее на испуг. Поспешно поднявшись на ноги, она прихватила с травы расстеленную куртку и протянула ее Лобову.

- Простудитесь.

Иван молча принял куртку. Они стояли рядом и не знали, что можно и что нужно делать дальше. Первой нашлась Лена.

- Совсем забыла! У меня же встреча с Кирсипуу.

- Я провожу вас.

Лена кивнула и, не оборачиваясь, быстро зашагала по тропинке к пансионату профилактория. Ручей она перешла самостоятельно, лишь на мгновение замешкавшись перед первым после ее второго рождения, еще непривычным прыжком на камень посреди вечно текущей и вечно бормочущей свою песню воды.

Этот случай поломал те простые, в духе давних космических традиций, товарищеские отношения между Иваном и Леной, которые выстраивались на протяжении двух недель. Лена разрушала их невольно, вовсе того сама не желая. Она не знала, как ей теперь вести себя с Иваном. Иван ей нравился! Давно нравился, с того самого момента, когда появился возле ее шезлонга в лучах желтеющего вечернего солнца: большой, спокойный, сильный. Представился, попросил разрешения посидеть рядом, а потом сосредоточенно читал микросборник, словно позабыв о девушке, исподтишка разглядывавшей его поверх книги. Иван понравился ей сразу. Но чтобы по-настоящему понять это, Лене потребовалось ощутить, что и она нравится Ивану! Эта догадка, похожая на озарение, испугала ее. В испуге этом жила и тайная радость, от которой кружилась голова. Но испуг все-таки возобладал. Вдруг ее обманул молчаливый разговор взглядов? Иван не был похож на влюбленного. Ни капельки! Совсем не похож на Виктора, который любил ее, говорил о любви, ждал любви… И боялся ее, как боялась и сама Лена. Спокойная доброжелательность Ивана, его готовность ответить на любой ее вопрос, ответить тяжеловато, но искренне, без намека на рисовку и остроумие, - это любовь?! Да и может ли вообще любить этот будто из железа сделанный человек с простым рубленым лицом и такими сильными руками, которыми он, казалось, камни мог мять, словно глину?

Испуг победил, но тайная радость жила и нет-нет да и кружила голову, заставляя Лену стыдиться перед памятью Виктора, смущаться перед самой собою, надеяться и пугаться того, что она может так и остаться надеждой и больше ничем. Ее отношения с Иваном за два-три дня разладились совершенно. Молчаливое общение, такое естественное и принятое совсем недавно, стало неловким и ощутимо тяготило обоих. Но и разговоры не клеились! Лена, боясь сказать что-нибудь лишнее, следила за каждым своим словом, фальшивила и ненавидела себя за это. Пытаясь преодолеть ее скованность, Иван и сам начал фальшивить: его сдержанность оборачивалась угрюмостью, а лаконизм - скудомыслием. Иван понимал это, злился, но ничего не мог с собой поделать. Прямо наваждение какое-то, злые чары!

Не особенно задумываясь, более интуитивно, чем сознательно, Иван понимал, что дарованная ему судьбой встреча с Леной обещает ему ту самую настоящую любовь, о которой мечтает каждый мужчина и которую он ждал так терпеливо и доверчиво. Терять Лену он не имел права не только ради себя, но и ради нее самой. Он понимал, как трудно будет ей без его поддержки заново найти себя в доброжелательном, но довольно бесцеремонном в своих шумных радостях мире двадцать третьего века. Но понимал он также и то, что рождающаяся у Лены привязанность, а может быть, даже и любовь по отношению к нему, пока еще очень хрупка и уязвима. Это не полнозрелый плод, а только еще начавший распускаться цветок. И сильное движение его мужской души навстречу только рождающемуся чувству может убить его, как суховей. Поэтому Иван и плыл по течению стихийно складывающихся с девушкой отношений. Но в дни нарастающей скованности ему, уже зрелому, двадцатишестилетнему мужу, стало ясно, что без меры затянувшаяся неопределенность может обернуться досадой, обидами и разрывом - бедой для них обоих. Иван понял, что не имеет права медлить более, надо было рисковать! Действовать решительно!

Лобову и в голову не приходило, что, принимая такое решение, он действует не столько как мужчина, для этого у него было мало сердечного опыта, сколько как космонавт и командир корабля, для которого умение пойти на риск - одно из важнейших профессиональных качеств, определяющих его класс. Иван решил покинуть профилакторий. В худшем случае, на время расстаться с Леной, разлука многое сама собой расставляет по своим местам, или… забрать ее с собой. В каком качестве несущественно, забрать - вот и все! Увести из этого рафинированного профилакторного мира, в котором было нечто монастырское, в мир живой полнокровной жизни.

На следующее утро он имел длинный, не очень удобный и приятный для себя, но в общем-то нетрудный разговор с Яном Кирсипуу. Потом связался по видеофону с центральной лунной базой и договорился о встрече с Климом и Алексеем на традиционном торнадовском биваке - на Елшанке. Пришлось ему решить и ряд других мелких дел, которые неизбежно сопровождают переезды с места на место и перемены образа жизни. Поэтому на утреннее свидание с Леной он явился с опозданием на целых полтора часа против обычного времени.

Как и при первой их встрече, три недели назад, Лена полулежала под старой сосной в шезлонге. Но в это, уже позднее утро она и не пыталась читать или делать вид, что читает нераскрытая книга валялась на траве. Лена ждала Ивана и не пыталась скрыть нервозности своего ожидания.

- Я думала, вы не придете, - встретила она его нетерпеливым возгласом.

- Извините, Лена. Неожиданно на меня свалилась целая куча дел.

- Почему извините? Вы не обязаны приходить! А раз не обязаны… Я думала, вам надоело со мной нянчиться. Ведь надоело?

- Нет, не надоело.

- Все равно! Я думала… Кончаются каникулы. Прилетают ваши друзья. Когда-нибудь вы все равно не придете. А когда сегодня, завтра или через три дня, - какая разница?

Лена говорила механически, словно надиктовывая текст, словно Иван и не стоял рядом. Пальцы ее левой руки теребили ворот ее спортивной куртки, и от этого нервозного, позабытого Леной движения у Лобова защемило сердце. И вдруг она подняла голову и прямо взглянула на него своими тревожными карими глазами.

- Поломалось все у нас, правда?

Поколебавшись, Иван признался:

- Правда. - И, помолчав, добавил: - Поэтому я и решил уехать.

- Уехать? Когда?

- Сегодня вечером.

Лобов опоздал сегодня на их обычную встречу. Лене чудилось, что с ним стряслась какая-то беда, и она ничего не могла с собой поделать. Даже стайка воробьев, взмывшая с травы в трепете и шорохе маленьких крыльев, почудилась ей стайкой колибридов. Она с трудом удержалась от испуганного крика, убедив себя, что она на Земле, а не Орнитерре. Лобов пришел, живой и здоровый. И все-таки сердце не обмануло ее. Беда пришла, но не к Лобову, к ней! Почему? За что? И показалась эта беда такой несправедливой, что Лена не удержалась и импульсивно спросила:

- А как же я?

- А вы - со мной, - просто сказал Иван.

На елшанский бивак Лобов прилетел на глайдере и эффектно посадил его - оверхедом. Пройдя над лагерем, он положил глайдер на спину, сделал полупетлю и в нижней ее точке притер машину к траве. Вздыбившись от энергичного торможения реверсом двигателя, точно горячий конь, глайдер как бы уперся в воздушную стену, с натугой прополз два десятка метров и замер возле дуба, сторожившего вход в лукоречье. Все было готово к встрече командира. На дубе висела златая цепь, она и в самом деле была золотая и весила семь фунтов - больше трех килограммов, и объявление, написанное старославянскими буквами: «Леший здесь. Русалка отсутствует». Возле дуба стояли три закрытые палатки индивидуального пользования и одна большая, односкатная, перед ней горел небольшой, но жаркий, умело разложенный костер. Над костром сверкающий, будто медный чайник лениво шевелил крышкой и из по-лебединому изогнутого носика попыхивал парком. А возле костра, перед односкатной палаткой на белой скатерти была разложена всякая натуральная снедь, приправы, столовые приборы и кружки. Все это было аккуратно прикрыто тонкой, почти невидимой прозрачной пленкой, пришпиленной к земле.

Подбегая к глайдеру, Клим намеревался, как это было заведено, отдать шутливый рапорт командиру. Но сценарий встречи был неожиданно нарушен. Спрыгнувший на траву Иван протянул руку и помог спуститься высокой стройной девушке с русыми волосами, одетой, как и все торнадовцы, в светло-серый спортивный костюм. Штурман и инженер переглянулись и, не сговариваясь, перешли с бега на обычный нескорый шаг. Недоумение их было вызвано тем, что бивак на Елшанке был у торнадовцев особым, храмовым, как говорил Алексей Кронин, местом. Они отдыхали тут втроем, заново притираясь друг к другу, налаживая несколько расшатанные каникулярным отдыхом привычные связи, в рамках той почти неуловимой для чужого глаза субординации, которая и отличает слетанный экипаж от простого коллектива. Посторонние, вне зависимости от их общественного и профессионального ранга, на бивак не допускались. Исключения делались только для близких друзей или для тех, кто в очередной патрульный рейд шел в составе экипажа «Торнадо». Но и в этих случаях гостей приглашали на Елшанку лишь на денек-другой, по общему согласию и предварительной договоренности. Появление рядом с Иваном незнакомой девушки, о прилете которой Клим и Алексей и понятия не имели, не лезло ни в какие ворота. Хорошо еще, что интуитивная смена бега на неспешный шаг позволила им сориентироваться и прийти в себя.

- Явление Христа народу, - пробормотал на ходу Клим.

- Если уж пользоваться культовыми аналогиями, то надо говорить не о Христе, а о деве Марии, - шепотом отозвался Алексей.

Девушка стояла рядом с Иваном плечом к плечу, похоже было, что она робеет, а поэтому и жмется к своему спутнику. У девушки были мягкие приятные черты лица и тревожные темные глаза. Она была всего на полголовы ниже Ивана, но какой тоненькой казалась она по сравнению с ним! Какой беззащитной, доверчивой!

- Как бы мне, рябине, к дубу перебраться, - еще более приглушая голос, пробормотал Клим.

- Кто это?

- Понятия не имею.

- По-моему, я где-то уже видел ее, - подумал вслух инженер.

Эта реплика словно повязку сорвала с глаз Клима.

- Это же Лена!

- Кто?

- Лена Зим, - одними губами, глайдер был уже рядом, шепнул штурман.

Сделав несколько ускоренных шагов, он чуть обогнал сознательно притормозившего Алексея, шутливо раскланялся на мушкетерский манер и сказал, что он и его друг рады приветствовать дорогих гостей на этой священной земле.

Девушка испуганно поклонилась сначала Климу, а потом и поравнявшемуся с ним Алексею.

- Лена Зим, - представил девушку Лобов.

Теперь поклонились Клим и Алексей. И хотя ничего подобного им и в голову не приходило, со стороны можно было подумать, что этим сдержанным поклоном они просто передразнивают девушку. Глаза у Лобова стали сердитыми.

- Да вы хоть узнали ее? - спросил он укоризненно.

- Узнали! - хором ответили торнадовцы, переглянулись и расхохотались. Глядя на них, рассмеялся Иван, а вслед за ним заулыбалась и Лена. Несмотря на этот смех, все они чувствовали себя не совсем ловко. Разряжая эту неловкость, Клим начал расспрашивать Лену о том, как ей понравилась посадка оверхедом и как ей вообще жилось на Земле в эти месяцы. Как это и принято при обращении с крестницами, Клим сразу перешел с Леной на ты. Она естественно приняла эту манеру, скоро совсем оттаяла, заулыбалась и при тактичной поддержке со стороны Кронина включилась в шутливый разговор обо всем и ни о чем. Лобов облегченно вздохнул, кивком головы отозвал инженера, открыл в глайдере багажник и достал оттуда портплед.

- Тут палатка для Лены и ее личные вещи. - Он виновато заглянул в глаза Алексея. - Она погостит у нас, не возражаешь?

- Нет проблем.

Лобов покосился на оживленно беседующего с Леной Клима:

- Полагаю, и Клим возражать не будет?

- Правильно полагаешь. - Алексей присматривался к Лобову и так и эдак, точно не узнавал его. - Не понимаю только, почему ты не сообщил о прилете Лены заранее. Мы бы все приготовили. Никаких хлопот!

Иван мельком глянул на Кронина и отвел взгляд.

- Да я и сам толком ничего не знал. - Он снова глянул на Кронина и усмехнулся. - И рисковать не хотелось.

- В каком смысле?

- В самом прямом. Кто вас знает! Вдруг бы вы вздумали возражать. Бивак - место священное.

Все еще приглядываясь к командиру, Алексей забрал у него портплед.

- Надо полагать, что миссия по установке палатки возлагается на нас с Климом, не так ли?

Лобов кивнул:

- Лена вам поможет.

- Лена? - удивился инженер. - А ты?

Иван шлепнул широкой ладонью по борту глайдера:

- Я отлучусь. Кое-какие дела. В общем, к ужину я вернусь.

- Что-то ты темнишь!

- Да нет, все очень просто. Пусть Лена тут пообвыкнет. Ты уж проследи, чтобы ей было хорошо. И чтобы Клим не переусердствовал с шутками и розыгрышами.

- Будет сделано.

Инженер собрался было подробнее расспросить Ивана, но, умудренный недавним крахом своей неудачной любви, вдруг понял, почему так скован Иван и что все это, собственно, значит. Мысленно он вздохнул. Еще неизвестно, что из этой истории получится! И теперь, на Елшанке, и в особенности потом. Подводя итог своим размышлениям, Кронин машинально проговорил со свойственной ему флегмой:

- Поступай, как знаешь. Все равно потом пожалеешь!

- Что? - удивился Иван.

Алексей очнулся от своих мыслей и рассмеялся:

- Не обращай внимания. Это я так, мысли вслух для собственного пользования.

На том, что Лобов должен на некоторое время испариться, оставив Лену Зим в обществе Клима и Алексея, настаивал Кирсипуу и настаивал решительно.

- Мне не хочется входить в детали. - Глаза психолога смотрели на Ивана доброжелательно, но Ивану чудилась в них легкая усмешка. - Вы уж поверьте мне на слово! Сами убедитесь, что Лена легко найдет общий язык с вашими друзьями.

Лобов молчал, поэтому Кирсипуу счел нужным усилить аргументацию:

- Во всяком случае, с ними ей будет заметно проще, чем с Иваном Лобовым.

- Это почему? - импульсивно обиделся Иван.

- Да хотя бы потому, что ни Алексею, ни тем более Климу и в голову не придет обращаться с Леной, как с малознакомой дамой на торжественном приеме! Пусть они знакомятся и дружатся без прямого вашего участия. Так будет лучше и для ваших друзей, и для Лены, и для вас. Право, вы уж поверьте мне, дипломированному психологу, на слово.

Иван ему и верил и не верил. Не хотелось ему расставаться с Леной! Не хотелось еще и потому, что уговорить ее отправиться с ним на Елшанку Ивану стоило больших трудов. Когда Иван рискнул предложить Лене вместе покинуть профилакторий, сказав в ответ на ее беспомощное «А как же я?» - «А вы - со мной», радость, мелькнувшую в ее глазах, тут же затопила волна испуга.

- Это невозможно!

- Почему? Не вечно же вам сидеть в профилактории.

Упоминание о профилактории позволило Лене тут же уцепиться за подходящий предлог.

- А что скажет доктор Кирсипуу?

- Ничего не скажет. Вернее, одобрит - вот и все.

- Вы уверены?

- Уверен. Честно говоря, я уже советовался с ним, - покаялся Иван. - Взял этот грех на свою душу!

Теперь, уже грустно, Лена повторила:

- Это невозможно!

- Да почему?

- Неловко. - Лена заглянула Ивану в глаза. - Неловко, понимаете?

- Вы же моя крестница, в конце концов!

- Правда, - с некоторым удивлением припомнила девушка и нерешительно спросила: - Куда же мы отправимся?

- Куда угодно. - И, помедлив, Лобов пояснил: - Мне ведь скоро в космос, в очередной патрульный рейд. Надо повидать Землю, потолкаться среди людей, знакомых и незнакомых, побывать в музеях-полисах и в декорумах. Составьте компанию!

Видя, что Лена колеблется, Иван уточнил:

- Можно слетать в Сан-Франциско, это рядом. Или в Ленинград, там моя родина. Можно побывать в Турции на каскадах Памукале или в Африке на водопаде Виктории. Можно заглянуть на мыс Канаверал, посидеть в кафе космонавтов. Там вы наверняка встретите кого-нибудь из старых друзей.

- Нет! - вырвалось у девушки. - Только не это!

Она задумалась, словно позабыв о существовании Лобова, потом встряхнула головой, прогоняя нечаянное раздумье, и подняла теперь уже спокойные карие глаза.

- Мне надо слетать в Месопотамию, на Двуречье. Проводите меня? - Лена слабо улыбнулась. - Одна я побаиваюсь.

- Одну вас и доктор не пустит. Со мной - другое дело. Лететь до Багдада на орбитальном корабле в общей сложности минут сорок, сущие пустяки по космическим меркам.

Он вопросительно смотрел на девушку, ожидая пояснений.

- До Багдада, - согласилась она. - Там вы и подождете меня. Я отлучусь ненадолго, на несколько часов. Хочу проститься с Виктором.

- Это дело святое, - одобрил Иван после паузы.

Он решил, что Виктор Антонов родом откуда-то из Двуречья, поэтому Лена и летит туда. Но оказалось, что дело обстоит гораздо менее прозаично - трогательно, наивно, а поэтому, может быть, и чуточку смешно. Когда Лена наводила справки в Йеллоустонском орбитальном порту, Иван понял, что она собирается посетить развалины древнего Вавилона, и, никак не связывая это посещение с Виктором, принялся расспрашивать ее об этом историческом месте, где побывать ему не довелось. А оказалось, что все связано. На берегу ручья, что протекает через территорию древневавилонских развалин, растет огромное, очень старое тутовое дерево. Перед первым полетом в дальний космос, который завершился стажировкой на Орнитерре, Виктор и Лена посетили эти места и посидели на берегу ручья в тени этой красноягодной шелковицы. Поскольку объяснений этому поступку от Лены не последовало, Лобов позволил себе полюбопытствовать:

- Наверное, в этом посещении был не только туристический, но и какой-то другой, ну, ритуальный, что ли, смысл?

Лена на секунду подняла на него глаза.

- Был. - Поколебавшись, она пояснила: - По одному из преданий именно под этой шелковицей погибли Пирам и Тисба. Понимаете, ягоды у нее были белые, а когда они погибли, покраснели. И такими остались уже навсегда.

- К стыду своему, - признался Иван, - я и представления не имею, кто такие Пирам и Тисба.

- Герои новеллы Овидия.

- По-моему, древнегреческий поэт?

- Древнеримский. Публий Овидий Назон. Его любил Пушкин. Любил и Виктор.

- Тутовые деревья не живут по две с половиной тысячи лет, - практично заметил Лобов.

- Конечно, не живут. Но разве в этом дело? Дело в легенде.

- А в чем ее суть? - осторожно спросил Иван.

- Суть в том, что даже дерево, даже дерево, ощутило трагедию погибшей любви.

- Это мне понятно. Я спросил о Пираме и Тисбе.

Лена грустно улыбнулась, разглядывая Лобова.

- А о Ромео и Джульетте вы знаете?

- Конечно.

- Ну вот. Пирам и Тисба - это овидиевы предшественники шекспировских героев.

И поскольку, явно не удовлетворившись этим, Иван ждал подробностей, Лена рассказала ему содержание овидиевой новеллы. Пирам и Тисба жили в Вавилоне в соседних домах, которые разделяла глинобитная стена и давняя вражда родителей. Но юноша и девушка полюбили друг друга. Каждый вечер они встречались у глинобитной стены, в которой был пролом, шепотом разговаривали, а когда наступала ночь, прощались. Их тяга друг к другу была так сильна, что они решились однажды нарушить запрет родителей и встретиться ночью далеко за городом у могилы Нина, основателя Ассирийской империи и покорителя Вавилона, под старой белоягодной шелковицей, росшей на берегу ручья. Тисба пришла первой, но, испугавшись свирепой львицы, спряталась в пещере. Убегая, она уронила свое покрывало, и львица разорвала его, испачкав кровью только что убитого ею быка. Пришедший позже Пирам рассмотрел при лунном свете следы львицы, пошел по ним и с ужасом обнаружил разодранное в клочья, забрызганное кровью покрывало Тисбы. Поцеловав остатки покрывала, Пирам сказал: «Обагрись теперь и моей кровью!» - поразил себя в грудь мечом и остался лежать под шелковицей. В тумане смерти он еще успел увидеть лицо Тисбы, живой и невредимой, в ужасе склонившейся над ним. Но того, как Тисба поднялась на ноги, приставила острие меча к своему сердцу и бросилась на него. Пирам уже не видел. Влюбленных соединила не жизнь, а смерть. В одной могиле похоронили их.

Со сложным, противоречивым и переменчивым чувством разглядывал Иван погрустневшее лицо Лены. Словно некая пелена спала с его глаз. Как-то разом прозрев, он увидел в ней не женщину и даже не девушку, а девочку. Конечно, Ян Кирсипуу говорил ему об этом. Но одно дело слушать слова другого и верить и не верить ему, и совсем другое вдруг самому увидеть эту девочку, еще живущую частью своей души в придуманном мире туманных грез и до конца не осознанных желаний, еще не успевшую по-настоящему шагнуть в жестковатый, но ясный в определенности своих отношений взрослый мир. Кто в детстве не мечтал о чистой и самоотверженной, вечной любви? История Виктора и Лены трогала сердце Ивана. Но так же как история Пирама и Тисбы, придуманная Овидием в укор растлению и распутству римской знати, она была придуманной, слишком театральной для действительной жизни, ненастоящей. Сердце Ивана было полно жалости, но была в этом чувстве и доля неловкости. Ему было неловко представлять себе Лену рядом с Виктором в тени старой шелковицы, растущей на берегу ручья среди развалин, покрытых пылью минувших тысячелетий. Неловко за их искренние, но наивные клятвы в вечной любви. Той самой, никем и никогда до конца не понятой любви между мужчиной и женщиной, о которой они лишь мечтали, не зная ее сути. Дети! Сущие дети, приблизившиеся к любви как к красивой, но пугающей игрушке, которую очень хочется и очень страшно взять в руки. И надо же было случиться такой нелепости, что эта больше выдуманная, чем настоящая любовь попала в чужом и чуждом земным законам синем мире в самую настоящую, а не выдуманную трагедию! Где же справедливость? Да и есть ли она вообще?

- Я думал, - негромко сказал вслух Иван, - Шекспир сам придумал историю Ромео и Джульетты. А он только повторил ее! И повторил по-своему, по-другому.

- Все повторяется по-другому! А значит, и не повторяется по-настоящему.

Помедлив, Лобов осторожно спросил, стараясь не обидеть девушку:

- Нужно ли тогда возвращаться в прошлое? Еще и еще раз терзать сердце?

Лена подняла на него карие глаза, и Иван подивился неожиданному спокойствию ее взгляда.

- Прошлое… Мне кажется, что с тех пор, как мы стояли с Виктором под старой шелковицей, прошло не полтора года, а целая жизнь. Я уже не та Лена Зим, что раньше! Иногда мне хочется сменить имя. Прошлое… оно прошло, я выросла из него, Иван. Поэтому и хочу проститься с Виктором. Но это мое прошлое! Не слишком ли я легко расстаюсь с ним?

- Не надо бояться солнца, Лена.

Девушка непонимающе смотрела на Ивана.

- Солнца?

- Солнца, - подтвердил Лобов. - Я не большой любитель поэзии. Но Пушкина я люблю. Я люблю и финал его Ариона. По-моему, это по Овидию, впрочем, не уверен в этом.

С новым интересом глядя на Лобова, Лена переспросила:

- Арион? - И покачала головой. - Не помню!

Немного смущаясь, он всегда смущался, когда ему случалось декламировать стихи - непривычным для него было это занятие, Иван прочитал вполголоса:

- Погиб и кормщик, и пловец! Лишь я, таинственный певец, на берег выброшен грозою. Я гимны прежние пою и ризу влажную мою сушу на солнце под скалою. - Иван помолчал и улыбнулся девушке. - Так что не надо бояться солнца, Лена. Всем нам приходится тонуть в бурях! А потом сушиться под какой-нибудь скалою, распевая прежние гимны.

Поездка в Месопотамию по-новому сблизила Лену и Лобова, но сблизила в русле все тех же дружеских отношений, может быть, сердечных, но все-таки только дружеских. Как ни странно, дальнейшему развитию отношений мешала именно их дружественность. У настоящих людей, у порядочных, искренних в своих чувствах мужчин и женщин барьер дружбы на пути к любви часто оказывается гораздо более жестким, чем это может показаться на первый взгляд. А то и непреодолимым! Чтобы перешагнуть этот незримый барьер, нужна некая бесшабашность, толика смущающегося самим собою бесстыдства. Характеры Лобова и Лены были чужды тому и другому, поэтому их отношения, скорее всего, так и остались бы дружескими, если бы они не хитрили, хитрили довольно искусно, хотя делали это бессознательно, инстинктивно. Нимало не считая свое поведение преднамеренной хитростью. Любовь вообще хитра по своей природе и склонна к самым удивительным превращениям, из-за чего порою не сразу распознается даже теми, кто ею уже безнадежно болен. В своей неосознанной хитрости любовь может оборачиваться подчеркнутой холодностью, досадой, демонстративной вежливостью и непонятной злостью, ученическим восхищением и пылкой ненавистью. Не отдавая в этом отчета, хитрили между собой и Лена с Иваном, инстинктивно охраняя неторопливо расцветающую любовь: несмотря на сердечность и теплоту установившихся отношений, они так и не перешли на ты!

Когда Иван предложил Лене погостить на елшанском биваке, девушка, расспросив, что представляет собой этот бивак, просто испугалась.

- Это невозможно!

- Почему?

- Неловко, - пояснила она уже мягче. - Там все свои. И вдруг я! Неловко будет - и всем вам, и мне самой.

- Вы наша крестница, Лена, - напомнил Лобов.

- Понимаю. Но к этому надо привыкнуть.

- Вот и привыкнете.

- Пока привыкну, испорчу вам каникулы. - Она прямо взглянула на Ивана. - Я же их совсем не знаю - ни Алексея, ни Клима!

- Они мои друзья, - напомнил Лобов. - А стало быть, и ваши друзья.

Лена затрясла головой и, поправляя рассыпавшиеся волосы, призналась:

- Не знаю. Неловко все это!

- В конце концов глайдер всегда стоит на биваке. Не понравится, - по первому же слову отвезу вас куда угодно: хоть в профилакторий, хоть даже на Луну!

Лена невольно улыбнулась. Соображение, высказанное Иваном, и решило вопрос о посещении бивака на Елшанке.

К середине двадцать третьего века человек взял под контроль и приспособил для своих нужд большую часть планетарной суши. Неконтролируемые территории, сохранявшие первозданно естественное состояние, располагались лишь в северном и южном полярных регионах, в труднодоступных высокогорьях и в некоторых пустынях, вторичное освоение которых до поры до времени откладывалось. Контролируемая человеком суша, где на удалениях в сотни и тысячи километров друг от друга были разбросаны громады мегаполисов и массивы энергетических, сырьевых и транспортных баз, в общем и целом представляла собой гигантский лесопарк. Лесопарковый массив конечно же вторгался и внутрь мегаполисов, перекраивая на свой лад пространство между высотными зданиями-гигантами. Но это вторжение носило скорее декоративный, нежели утилитарный характер, внутригородские парки были слишком малы по сравнению с населением мегаполисов. Для отдыха и садово-огородных любительских занятий предназначались садово-парковые зоны, окаймлявшие мегаполисы и по площади своей во много раз превосходившие собственно городскую территорию. Садово-парковые зоны мегаполисов постепенно переходили в лесопарковый массив с гнездами садово-огородных и полевых участков, с очагами заповедников, резерватов и планетарных парков. Резерваты по составу своей фауны и флоры были конечно же богаче лесопарка, но уступали заповедникам, занимая в этом плане срединное положение. Особенно живописные участки резерватов, в том числе и бывшие национальные парки, были превращены в парки планетарные - любимые места для праздничного отдыха и развлечений. Часть планетарных резерватов, отличавшихся разнообразием ландшафтных условий, была передана дальнему космофлоту. Отчасти для полноценных контактов с Землею-матушкой во время каникулярного отдыха, отчасти для подготовки экспедиций по исследованию и освоению других планет земного типа. В одном из таких больших космологических резерватов, Оренбуржском, тянувшемся с востока на запад, по среднему течению Урала, у торнадовцев была своя постоянная база - елшанский бивак.

Оренбуржский биологический резерват называли еще Евразийским, потому что правобережная его часть лежала в Европе, а левобережная относительно Урала - в Азии. Персональный бивак экипажа «Торнадо» располагался в азиатской зоне резервата, в излучине Елшанки - небольшой, но изобилующей глубокими заводями с холодной ключевой водой реки. Елшанка текла по степи, местами переходившей в песчаную полупустыню. Весной эта степь зеленела и буйно цвела маками и тюльпанами - белыми и всех других теплых расцветок вплоть до красного, а летнее солнце выжигало ее до серо-коричневого цвета, до островков серебристой полыни и желтых песочных проплешин. В Елшанке водились пескари, караси, лещи, судачки и щуки и на удивление крупные раки, водились не так уж обильно, но вполне достаточно, чтобы обеспечить натуральный рыбный стол. А степь, несмотря на свое летнее однообразие и неприглядность, была богата летающей и бегающей живностью, среди которой наибольшей кулинарной популярностью у торнадовцев пользовались перепела и стрепеты. Еще дальше на юг, в получасе полета на глайдере, лежали пресные и соленые озера с массой водоплавающих птиц. Клим, страстный охотник и главный поставщик степной продукции на бивачный стол, приносил порою вместе с птицами зайцев и сурков, но ни сайгаков, ни джейранов не трогал - жалел. Рыбалкой заведовал Алексей, который не то чтобы уж очень увлекался этим занятием - страсти вообще не были в его натуре, но рыбаком был искусным и добычливым. Иногда он летал на Урал и привозил оттуда стерлядей - специально для ухи, налимов, а то и страшноватых своею величиной сомов. Вдоль Урала и его правобережного притока Сакмары тянулись пойменные леса, а еще дальше по южным отрогам уральских гор росли уже леса настоящие.

Елшанский бивак, открытый и облюбованный Климом еще в студенческие годы, пришедшийся по душе Ивану, а потом и Алексею, привлекал торнадовцев тем, что степь и полупустыня соседствовали здесь со смешанным лесом и лугом среднерусского типа. Речка делала большую, узкогорлую петлю, окаймляя собой несколько сот гектаров. Внутри этой петли и размещался локальный лесной массив - большая роща, приречный колок полурукотворного происхождения; об этом торнадовцы узнали, раскопав экологическую историю Елшанки. Лес рос в этой речной петле всегда, но, будучи густым по берегам, он был сильно изрежен в своем центре - не хватало влаги. И потом лес изначально был беден древесными породами - ивы, тополя, ольха, вот, пожалуй, и все. В двадцать втором веке, по ходу преобразования лика Земли, люди подумали и о Елшанке: речная петля была дополнительно обводнена за счет обильных здесь подземных вод и засажена самыми разными деревьями, из которых лучше всего прижились дубы, липы и туи, похуже - березы, черемуха, рябина и сосны, и уж совсем редко попадались елочки. В этом полурукотворном лесу было множество птиц и среди них огромный филин - с десятилетнего ребенка ростом. Этот филин, прозванный торнадовцами лешим, ночью был невидим и неуловим, только саркастический хохот его иногда доносился до бивака, а днем время от времени попадался на глаза, совсем не боялся людей и вел себя очень достойно, не проявляя никакой агрессивности. Скорее всего, филинов в этом лесу было несколько, по крайней мере, два - самец и самка, но лешие, как известно, не живут парами, поэтому официально считалось, что на Елшанке всего лишь один лесной хозяин, а уж если он в двух лицах, так это его личное дело.

У горла речной петли, где русло Елшанки сближалось само с собой метров до двухсот, рос не очень старый, но величественный дуб, разросшийся, как и многие другие его сородичи, не столько ввысь, сколько вширь. Перед дубом расстилался заливной луг с настоящей, вовсе не степной травой, с ромашками, колокольчиками, гвоздичками и другими луговыми цветами. Конечно, этот луг был далеко не так богат цветами и травами, как его собратья на Оке, местами в него внедрялись пятна типчака и полыни, но все-таки это был самый настоящий луг, на нем росли очень ароматные и вкусные в жарке луговые опята. Возле дуба и размещался бивак торнадовцев. Этот дуб, филин-леший со щегольскими ушами и по-человечески мудрыми глазами, река, изогнувшая свое текучее тело подобно тетиве туго-туго натянутого лука, чисто русское разнолесье и разнотравье, и все это буквально в нескольких шагах от иссушенной полупустыни, начинавшейся на другом берегу реки, навевали сказочные, пушкинского настроя мысли. С легкой руки Клима елшанский бивак стали называть еще и лукоречьем. Чтобы довершить сходство этого лукоречья с пушкинским лукоморьем, тот же Клим где-то раздобыл и приделал к дубу массивную золотую цепь с пустым, увы, ошейником для отсутствующего ученого кота и выгравированной на нем надписью «Собственность экипажа «Торнадо». Цепь, целой и невредимой, висела на дубе несколько лет, наглядно демонстрируя своей сохранностью изменение отношения людей к ценностям окружающего мира. Клим утверждал, что кот возле дуба появится сам собой и сам же нацепит на себя ошейник, прежде чем заводить песни и говорить сказки. Появилась же русалка! Правда, не на ветвях дуба, а в реке - громадная щука, которая, по словам Алексея, высунув из воды голову, долго разглядывала бивак своими огромными, как чайные чашки, глазами. Инженеру не поверили и потому, что он вообще любил пошутить, и потому, что рыбаки склонны к сочинительству. Но потом эту щуку, время от времени, видели и другие торнадовцы. Наверное, она заплывала сюда из Урала по каким-то сугубо своим, щучьим делам. Конечно, глаза у нее были куда как меньше чайных чашек, но все-таки страшновато-большими - щука была в рост человека. Настоящая русалка!

На биваках, подобных елшанскому, экипажи патрульных кораблей обычно собирались перед окончанием земных каникул. Собирались для того, чтобы стряхнуть с себя пыль развлечений и бремя земных забот, восстановить растерянные за время отдыха связи, почувствовать локоть друг друга и снова слиться в то многоликое, но цельное единство, которое и представляет собой летный экипаж. Нет ничего лучше для такого вроде бы простого, но на самом-то деле тонкого процесса, чем уединение на лоне природы и примитивное бытие с заботами о топливе для костра, воде для питья и хлебе насущном через охоту, рыбную ловлю и собирательство дикорастущих даров природы. Но нет правил без исключений. Каникулы, последовавшие за рейдом на Орнитерру, у торнадовцев не только завершались, но и начинались с отдыха на Елшанке. Такова была рекомендация врачей, обеспокоенных возможными последствиями воздействия на людей геновируса колибридов и уповавших на универсальную целительность естественного, приближенного к природе и самим истокам происхождения человека житья-бытья. Приглашая на Елшанку Лену, Лобов резонно полагал, что рекомендации, данные врачами Алексею и Климу, в еще большей мере относятся и к ней самой. Что касается Алексея, то пребывание на Елшанке было для него полезным не только по медицинским соображениям. До недавнего времени Алексей был женат на Марии Розари смуглокожей красавице, работавшей модельером-конструктором верхней одежды в Доме моделей Валдайского мегаполиса. История искренней, но бестолковой любви Алексея и Марии тянулась долгих шесть лет и закончилась в конце концов разрывом. Собственно, и в составе экипажа «Торнадо» Алексей Кронин появился не только по призванию к трудному делу патрульной работы, но и под давлением личных неурядиц в своей запутанной семейной жизни. Но и бегство в дальний космос с Центральной лунной базы, где Алексей работал настройщиком гиперсветовых двигателей, не помогло! Бестолковая любовь с разрывами и примирениями, и то, и другое провоцировала Мария, будто нечаянно встречавшаяся с Алексеем во время его каникул, продолжалась. «Моя Манон», - с грустной улыбкой называл ее иногда Алексей именем героини по-своему бессмертного романа аббата Прево.

Трагедия на Орнитерре заставила Алексея по-новому взглянуть на свою личную жизнь. Он решил окончательно порвать с Марией и не встречаться более с ней. Не было на Земле места лучше Елшанки, чтобы это благое намерение окончательно созрело и укрепилось!

Лобов, как и обещал, вернулся на бивак к ужину, на закате солнца. Ужин, по выражению Клима, обещал быть царским. Он успел пройтись по степи с обычным охотничьим ружьем и вернулся с перепелками.

- В этом году их видимо-невидимо, - сообщил он. - Но я не стал преувеличивать наших аппетитов и взял всего четырех. По одной на брата. И на сестру, конечно, - со смехом поправился Клим. - Перепела на вертеле, царская еда!

Алексей и Лена наловили рыбы: карасей, щучек и большущего судака, прямо на лесной опушке набрали разногрибья, в основном маслят, сыроежек и дождевиков. Иван привез с собой две бутыли из грубого темно-зеленого стекла, заткнутые фигурными пробками: белой и зеленой. Белая была выточена в форме цветка, а зеленая - в виде змеиной головы с открытой пастью.

- Шампанское, - уважительно сказал Клим, принимая тяжелые, двухлитровые бутыли и передавая одну из них Кронину. Белое, безградусное. И настоящее! Ты не боишься, командир, что с непривычки мы буянить начнем?

- Подарок космонавтов-ветеранов из Цимлянского пансионата, - пояснил Лобов. - Они не только виноград выращивают, но и бутылки сами делают. И даже пробки.

- Тогда это не шампанское, а цимлянское, - с видом знатока заметил инженер, уважительно взвешивая на руках бутыль с зеленой пробкой.

- Точно ребенка нянчишь! - при общем смехе заметил Клим.

- Это и есть ребенок, три годика, - невозмутимо ответил Кронин, проводя пальцем по надписи, глубоко прорезанной на темном стекле. - Трехлетняя выдержка! Полагаю, этого ребеночка мы прибережем, на всякий случай, не возражаете?

- А белое выпьем сегодня. - Штурман торжественно поднял воображаемый бокал. - За избавление из лап Орнитерры и встречу здесь, на Земле. За нашу дружбу!

- И за тех, кто на Орнитерре остался, - негромко добавил Иван.

- За всех, - поддержала Лена.

- А это значит, - к некоторому ее смущению счел нужным расшифровать Клим, - что и за того, кто вызволил нас с Орнитерры. Виват Ивану Лобову!

- Почему же только виват? Целых три вивата: от тебя, от меня и от Лены, - флегматично уточнил инженер и обернулся к девушке. - Ты не возражаешь, крестница?

- Не возражаю, - не сразу ответила Лена.

Она привыкла к общению с Иваном, к его доброжелательной, немногословной близости. И эта дружеская близость размыла в ее памяти то, что сделал Иван Лобов на Орнитерре. И пожалуй, только сейчас она со всей определенностью поняла, что не будь на свете Лобова, не видать бы ей теперь ни уставшего, расплывшегося под собственной тяжестью солнца на горизонте, ни золотистой речки, ни самого Ивана с его друзьями. Ничего бы этого не было! Не было бы и ее самой, как нет теперь на свете Виктора Антонова.

- Целых три вивата! - усомнился между тем штурман. - Не много ли?

- По-моему, в самый раз. - Алексей обернулся к девушке. Как по-твоему?

Лена отвела взгляд от Ивана, он садился в это время в кабину глайдера, чтобы набрать задание для его автопилотного возвращения на базу южно-уральской резервации, подняла глаза на инженера, пытаясь осмыслить его вопрос, но так и не сумев сделать это, спросила с виноватой улыбкой:

- Что?

Кронин с улыбкой махнул рукой.

- Сущие пустяки! Суета сует, Леночка. - Он чуть приобнял ее за плечи. - Не будем мешать командиру. Вперед, к месту пиршества!

Ужин и впрямь получился царским, но прошел несколько скованно и с приключениями. Скованность исходила от Лены: она заново застеснялась Ивана Лобова. Иван конечно же тотчас подметил это, а поэтому был молчаливее, а по отношению к Лене и церемоннее обычного. Алексей, прекрасно понимая суть происходящего, терпел все это и с присущим ему флегматичным юмором незаметно смягчал время от времени возникавшую неловкость. Клим же до поры ничего не замечал, не замечал даже того, что Иван и Лена обращаются друг к другу на вы. А когда, наконец, заметил и, с удивлением понаблюдав за ними, понял, что не ошибается, то возгласил:

- Послушайте, вы же не высокие договаривающиеся стороны на симпозиуме по внеземным контактам!

- Им так нравится, - поспешно вмешался Кронин.

Клим мельком взглянул на инженера, а потом уже более внимательно посмотрел сначала на Лену, потом на Ивана.

- Вам действительно так нравится?

Кронин сделал неловкое движение, выронил бокал, и белое шампанское, которое позже причислили к лику росников, с шипением залило брюки штурмана. Поднимая бокал и рассыпая сожаления по поводу своей неловкости, Алексей взглядом показал Климу, что им нужно поговорить с глазу на глаз. Подыгрывая ему, Клим сказал:

- Так и быть, чтобы не портить царский ужин, прощаю тебя. Пойдем, посветишь мне, пока я буду менять костюм. В моей палатке освещение барахлит.

Когда они остались наедине, Клим положил руку на плечо инженера.

- Ну?

- Разве ты не видишь, что они влюблены?

- Они?!

- Они, - флегматично подтвердил Алексей.

- Сразу видно, что ты ни черта не понимаешь в любви! Да разве так ведут себя влюбленные?

- Люди бывают очень разные, Клим, - терпеливо втолковывал Кронин. - И любовь бывает разная.

- Но я знаю Ивана! И ты его знаешь. Он бы просто сказал этой девочке: я вас люблю. И все! Разве не так?

Алексей вздохнул:

- Ты ведь, кажется, пришел сюда, чтобы сменить штаны. Так и меняй их между делом!

Клим включил в палатке свет, Алексей торопливо прошипел:

- А свет у тебя - барахлит!

Клим тут же выключил свет и громко констатировал:

- Вот опять! Что я говорил? Зажигается - и тут же гаснет!

- Я завтра посмотрю, - так же громко пообещал Алексей.

- Ты уж посмотри, непорядок! Фонарик у тебя есть? Посвети!

Пока штурман переодевался, их приглушенный до шепота диалог возобновился.

- Ты серьезно?

- Этим не шутят, - вздохнул Кронин.

- Не похоже!

- Ты взгляни на ситуацию с другой стороны. - Алексей был само терпение. - Подумай, почему вдруг, не посоветовавшись с нами, Иван привез Лену на бивак?

- Ну? Будь он влюблен, как тебе чудится, он бы десять раз посоветовался с нами! А так… Взял и привез! Пожалел девочку и принял такое решение. Знаешь ведь Ивана!

Алексей вздохнул:

- Я-то знаю.

- Хочешь сказать, что я не знаю?

- Знаешь. Но ты по натуре петух, тебе трудно понять его.

Клим даже одеваться перестал.

- Петух? - раздельно переспросил он.

- Извини, это всего лишь образное сравнение.

- Если я петух, кто же тогда ты?

- Я олень, Клим, - грустно сказал Кронин. - Одинокий олень с большими ветвистыми рогами!

Клим положил ему руку на плечо и покорно сказал:

- Ладно, я петух. Что дальше?

- Дальше все очень просто. Ты петух, я олень, а Иван и Лена - это лебеди, понимаешь? Воплощение верности в мире быстротекущих любовных страстей.

- Все это сказки! Образец верности - вовсе не белоснежные красавцы, а гуси, обыкновенные серые гуси. Неужели ты не слышал об этом?

- Глубоких истин нам дороже нас возвышающий обман, - философски заметил Алексей.

- Ох, не всегда!

- Не всегда, - легко согласился инженер. - Я убедился в этом на собственном опыте. Вернемся к нашим баранам, виноват, к гусям. Итак, Иван и Лена, если следовать глубоким истинам, - это гуси. Иван - гусак, а Лена, соответственно, гусыня.

Клим подавился смехом, инженер толкнул его в бок кулаком, дабы он вел себя потише.

- Ты меня не убедил, - сказал Клим, задергивая вход в палатку. - Но задуматься заставил! - Он приобнял товарища за плечи. - Но если ты прав, надо помочь им сдвинуться с мертвой точки!

- Не надо, - после паузы ответил Алексей, уже на пути к костру. - Настоящая любовь должна созреть. Что толку срывать красивый, но еще незрелый плод? Я обжегся как раз на этом и до сих пор морщусь от кислого.

- Как же узнать, что любовь созрела?

- Никак. Она сама упадет к ногам жаждущих ее, источая благоуханье и истекая хмельным соком. - Кронин, конечно, паясничал в своей обманчивой, флегматичной манере, но глаза его смотрели серьезно.

Из того, что Клим задумался над взаимоотношениями Ивана Лобова и Лены Зим, ничего особенно хорошего, как на то надеялся Кронин, не получилось. Если прежде штурман был естественен в своем шутливо-приподнятом настроении, то теперь и он начал следить за тем, как бы не сказать невзначай чего лишнего, и веселье у костра окончательно потускнело. Царский ужин в праздник так и не превратился. Может быть, поэтому и спать легли пораньше, уговорившись поутру отправиться за грибами.

Выкупавшись в заводи при зеленоватом свете зари еще до восхода солнца, - вода поверху была теплой, но стоило нырнуть поглубже, как она ощутимо холодела, - наскоро закусив и выпив по кружке чая, отправились в лукоречье. Грибы в лукоречье водились, хотя не так обильно, как в более северных лесах. Главное внимание кулинар бивака Алексей Кронин приказал уделить поиску рыжиков, которые понадобились ему для какого-то фирменного блюда, что еще больше осложняло грибную охоту. Шли широкой цепью: слева по течению реки Лена, рядом, стараясь не упускать ее из виду, Иван, а справа от него Алексей и Клим, осуществлявшие, по выражению штурмана, свободный поиск.

В лесу было не так сухо, как в заречной степи, но и настоящей росы не было: лишь чуть повлажнели за ночь трава и уже начавшие осыпаться листья. По вершинам деревьев уже вовсю гуляло золотое утреннее солнце, там суетились и шумели птицы, а у земли лес еще дремал: тут царили голубой свет, тишина и покой. Лишь на поляны прорывалось солнце: косыми лучами и целыми потоками, в которых вспыхивали, будто на мгновение загорались, пролетающие птицы.

Синяя в этот ранний час речка то появлялась в поле зрения Лены вместе с ленивыми, синекрылыми стрекозами над водой, то пряталась за неровным, изрезанным нахоженными тропами массивом кустарника, из которого, точно свечи, там и сям поднимались молодые деревья, а местами и раскидистые лесные патриархи - все больше ивы и тополя, но иногда и дубы. Рыжики Лене не попадались, они жались к соснам, которые росли в глубине леса, но под дубками она нашла несколько белых грибов, по сравнению с настоящими боровиками их портили бледные, точно выцветшие шляпки. Подгоняемая грибным азартом, Лена свернула на поляну, где, окунувшись вершиной в солнечный луч, сиротливо пригрелась береза. Услышав слева шевеление, Лена обернулась и замерла. На нее строго смотрели круглые зеленые, почти человеческие, но все-таки звериные, а поэтому своею человечностью особенно страшные глаза! Качнулось пестрое лицо с крючком-носом, шевельнулись кисточки ушей… Почти бесшумно, с бархатным вздохом вскинулись гигантские крылья.

- Иван! - С захолонувшим сердцем, прикрыв локтем лицо и царапая о ветки руки, Лена пробилась сквозь чащу кустарника и повисла на шее Лобова. - Там!

- Успокойся, - негромко сказал Иван, приглаживая ее спутанные волосы; он успел заметить пеструю тень и догадался в чем дело. - Это филин, только и всего.

Лена, не отрывая лица от груди Ивана, затрясла головой:

- Нет! Он очень большой. И страшный!

- Это филин, - повторил Лобов. - Большущий филин, с пигмея ростом! Мы зовем его лешим. Не бойся!

- Филин?

Лена приподняла голову и недоверчиво взглянула на Ивана. Он первый раз видел так близко ее еще испуганные, но уже робко улыбающиеся глаза.

На опушку леса выскочил Кронин, бежавший на отчаянный крик девушки. Разом остановившись, Алексей помедлил и тихонько пошел обратно. Он жестом успокоил показавшегося из-за деревьев Клима. Штурман с любопытством разглядывал грустное, чему-то улыбающееся лицо Алексея, шедшего ему навстречу. Отвечая на немой вопрос товарища, Кронин вполголоса сказал:

- Они перешли на ты.

Клим засмеялся:

- Да, на вы так отчаянно не закричишь!

- Ее напугал леший, - пояснил инженер и вздохнул. - Наш старый знакомый, леший!

- Любовь редко обходится без нечистой силы. - Штурман шутливо толкнул Алексея в плечо. - Гляди веселее, товарищ. И зорче! Если, конечно, тебе и в самом деле нужны рыжики. На влюбленных надежда плохая.

В этот вечер Клим долго не мог уснуть. Может быть, дело было в том, что все горел и горел костер, хотя его, вообще говоря, следовало бы давным-давно загасить. Но у костра, Клим узнал об этом, на секунду выглянув из-за полога, закрывавшего вход в палатку, - сидели Иван и Лена. Точнее, когда Клим выглянул, у костра сидела одна Лена. И слышался тупой, с металлическим призвоном стук топорика: Иван рубил сушняк для костра из того штабелька, что был заранее заготовлен, но еще не порублен на дубовой колоде до нужной кондиции. Никто ведь не думал, что костер будет гореть до полуночи, а когда Клим высунул из палатки нос, по времени уже начались следующие сутки. Костер горел жарко, дров для него требовалось много, поэтому понятно было, почему Иван так долго тюкал своим топориком.

К вечеру похолодало, - из Арктики обрушилась на евразийский континент и докатилась сюда, до Оренбуржского планетарного резервата и до Елшанки, волна чистого, как родниковая вода, настоянного на снеге воздуха. Вечернее солнце было ясно-золотым, любовно начищенным до своего полного, истинно солнечного блеска. Четко обозначилась линия горизонта, степные дали прописались со всеми своими неброскими деталями, заря была короткой, полной льдистой зелени и сини. Высоко поднялся купол неба с разгорающимся серебром звезд, - обитаемый мир точно вздохнул полной грудью, расширился, да так и застыл в этой звонкой, чуткой ко всему происходящему предночной дреме. А теперь царила ночь, это мир крепко спал, изредка поеживаясь и своими вздохами тревожа жесткую листву дуба и перепелов, которые металлическим звоном своих голосов еще и еще раз напоминали всем, что давным-давно спать пора. Умиротворенно дышал костер, звонко похрустывая без разбора пожираемой древесной пищей, и упрямо тянул к небу языки пламени и шлейф дыма с багрово-золотистыми искрами, - все пытался и никак не мог забросить их к самым звездам. А звезды этой холодной и ясной августовской ночью сверкали на черном с просинью бархате небес так ярко, что неровный свет костра был не в состоянии их притушить. Видимый земной мир сузился до костра и тускло-багрового света вокруг него, до кожаной листвы дуба вверху и травы с опавшими листьями и желудями внизу. Лена сидела возле костра, подтянув к груди охваченные руками плотно сжатые колени и положив на них голову, и, глядя на огонь, думала о чем-то своем. Кого-то Лена напомнила Климу. Кого-то близкого, понятного, знакомого с самого раннего детства, но кого? Клим так и не мог догадаться. И эта блуждающая на самой грани разрешимости, но никак не разрешающаяся воспоминанием догадка, так же как свет костра и тюканье топорика, мешала штурману окончательно утонуть в дреме и заснуть. Когда тюканье топорика прекратилось, Клим не удержался и снова выглянул из палатки. Из багрового полумрака выплыла фигура Ивана с охапкой полешков и хвороста. Аккуратно опустив свою ношу на землю, Иван присел на корточки и подбросил свежей пищи ненасытному огненному хищнику. Костер забеспокоился, было присмирел, но потом, сердито пыхнув снопом дымных искр, снова потянул к небу свои пляшущие в нетерпении, длинные огненные пальцы, опять пытаясь добраться до самых звезд. А звезды, как ни в чем не бывало, нежились в бархате небес и мерцали так сильно, смеялись, наверное, над усилиями обжоры-костра, что Клим забеспокоился, - как бы они не сорвались и не попадали на землю. Иван сел рядом с Леной и осторожно обнял ее за плечи. Только теперь Лена изменила позу, подняла голову и спросила о чем-то Ивана. Иван ответил, и Лена засмеялась, все еще продолжая глядеть на него. Иван улыбнулся и плотнее, но очень бережно, это сразу было видно, сжал ее плечи. Улыбнулся и Клим. Теперь, когда Лена изменила позу, он вдруг понял, кого она напоминала ему раньше. Васнецовскую Аленушку! Странно успокоенный этой догадкой, Клим сразу же начал засыпать. И уже барахтаясь в баюкающих круговертях одолевающего сна, продолжал с улыбкой додумывать пойманную мысль. Аленушка и ее бедный братец Иванушка! Только совсем не бедный, совсем не братец и вовсе не Иванушка, а просто Иван. Иван Лобов, со своей Аленушкой, с Леной Зим, найденной им там - среди звезд, на удалении в десятки световых лет от Земли - и сидящей теперь рядом с ним у костра на берегу очень русской и чем-то сказочной реки - Елшанки.

Снегин, да и весь дальний космофлот пережили томительные недели ожидания, пока «Магистраль», следуя на максимальной гиперсветовой скорости, сближался с потерпевшей катастрофу «Денеболой». Ну, а что пережил за это время Иван Лобов, Всеволоду даже и думать не хотелось. Все равно ведь ничем не поможешь! Так как черный ящик «Денеболы» передал кодовый сигнал о вводе программы «Голубой сон», надежд на спасение ее экипажа практически не было. И все-таки!

Программа «Голубой сон» была принята в дальнем космофлоте как чисто условная мера спасения экипажей, попавших в очевидно безвыходное положение, когда медицинская наука пришла к выводу, что в течение ближайших десятилетий проблемы глубокого анабиоза и последующей реанимации будут скоро решены. Проще говоря, ожидалось, что здорового человека, подвергнутого охлаждению до температуры, близкой к абсолютному нулю, можно будет оживить и вернуть к полноценной психической жизни. Оговорка о психической полноценности реанабиотированных в этом медицинском прогнозе была очень важной. Мозг, а точнее кора его больших полушарий, неопаллиум - наиболее тонко организованная и уязвимая часть человеческого организма. Собственно, проблема глубокого анабиоза с последующим оживлением на уровне примитивных позвоночных, рыб и амфибий, была решена еще в двадцать первом веке. Двадцать второй век принес успехи по реанимации пресмыкающихся, простейших млекопитающих и некоторых птиц. Но на уровне высших млекопитающих медицина натолкнулась на специфические трудности, связанные с утратой оживленными животными высших психических функций.

Далее всего опыты по реанабиозу были продвинуты на собаках. Оживлять собак после глубокого анабиоза научились со стопроцентным успехом. Но пробуждавшиеся собаки становились не хорошо известными всем и каждому, по-своему умными друзьями человека, а собаками-придурками с психическим уровнем то ли барана, то ли овцы. Эти собакоподобные твари были либо остервенелыми хищниками, либо добрейшими существами, способными лишь раболепствовать перед человеком и пугаться его малейшего недовольства. Ни те, ни другие совершенно не поддавались дрессировке! Лишь в начале XXIII века был получен первый обнадеживающий результат: пробудившийся от ледяного сна пес узнал своего хозяина. Именно тогда и была принята программа «Голубой сон», а гиперсветовые корабли были оборудованы соответствующей аварийной аппаратурой. Решение на участие в программе «Голубой сон» принималось добровольно: каждый член экипажа был волен отказаться от программы и принять естественную смерть. За тех, кто находился без сознания или не мог здраво контролировать свои действия, решение принимал командир корабля. При введении «Голубого сна» экипаж погружался в наркоз непосредственно на рабочих местах. А затем вместе с боевым креслом опускался в термостатическую камеру, где и погружался в глубокий анабиоз. Программа получила свое «голубое» наименование из-за того, что наркоз, предшествовавший анабиозу, благодаря специальному подбору нейролептиков сопровождался лиричными, добрыми снами. По свидетельству добровольцев, испытавших на себе наркоз «Голубого сна», без последующего анабиоза, разумеется, свидетельству шутливому, после таких дивных сновидений не только не страшно помирать, но и жить-то прежней жизнью не очень хочется!

Параллельно с оборудованием гиперсветовых кораблей аппаратурой «Голубого сна» на юге обратной стороны Луны в кратере Аполлон был выстроен «Голубой колумбарий», где в термостатах при температуре, близкой к абсолютному нулю, спали ледяным сном анабиотированные в ходе корабельных катастроф и ждущие своего воскрешения космонавты.

К сожалению, наука поторопилась с оптимистическими прогнозами. Даже на собаках разработанный комплекс «Голубого сна» не всегда давал полноценные результаты. Переходить в такой ситуации к пробному реанимированию космонавтов, спящих голубым сном в своем лунном колумбарии, было конечно же недопустимо - кощунственно! Был в реанабиозе некий секрет, природная тайна, никак не дававшаяся в руки некроторной и восстановительной медицине. Приходилось искать и надеяться, и ждать.

Состыковавшись с аварийной «Денеболой», «Магистраль» подтвердил сообщение бортового черного ящика. Отсеки жизнеобеспечения рейдера оказались разрушенными, по этой причине и была введена в действие программа «Голубой сон». Введена тотально: в жилых отсеках не осталось ни одного человека - ни живого, ни мертвого. Но когда началась эвакуация анабиотированных на «Магистраль», выяснилось, что их не шестнадцать, как значилось в судовой роли, а всего четырнадцать! Двух членов экипажа не оказалось вообще на борту корабля. Тайна исчезновения двух человек открылась, когда один из патрулей, инженер Джеймс Бартон, с помощью лучевого резака проложил себе дорогу в бортовой эллинг «Денеболы». И обнаружил, что один из двух малых исследовательских кораблей отсутствует. Выяснилось, что вместе с малым кораблем, шлюпом, пропали специалист по проходу подпространственных каналов лоцман Мир Сладки и бортовой врач рейдера Лена Зим. Ни в самом пространстве, ни в подпространственном канале никаких следов малого исследовательского корабля обнаружено не было. Очевидно, гравитационный удар кумулировался фронтом своей волны на шлюпе и раздавил его, растер в молекулярную пыль. О том, что в момент гравитационного удара шлюп с лоцманом Сладки и врачом Зим выполнял самостоятельное поисковое задание, свидетельствовали данные черного ящика рейдера. Поэтому сомнений в том, что Мир Сладки и Лена Зим погибли - пропали без вести, сомнений не было ни у кого, в том числе и у командующего дальним космофлотом Всеволода Снегина. Без вести люди пропадали и на Земле. Что уж говорить о космосе! Был человек - и нет его. Совсем нет - ни праха, ни могилы!

Всеволод хорошо знал историю любви Ивана и Лены, это позволяло ему видеть и в их поздних, уже супружеских отношениях то, чего не видели другие, более далекие от них люди. И в двадцать третьем веке, в эпоху галактической экспансии земной цивилизации, настоящая любовь встречалась не часто. Непросто найти настоящую любовь! Надо заметить ее ломкие ростки и сберечь их - расцветут они сами, всякий раз по-своему, неповторимо. Надо любить не саму любовь, а то высокое, истинно человеческое, что стоит за ней. Всеволод ясно понимал все это еще и потому, что так и не сумел воплотить в жизнь эти очевидные его холодноватому разуму истины.

В космофлоте и его земных «окрестностях» Лобовых немного шутливо, немного завистливо называли примерными супругами. И очень редко - влюбленными! Считали, что их связывает не столько сама любовь с ее взлетами и падениями, изменами и раскаяниями, ссорами и примирениями, сколько дружба, похожая на ту, что связывает юношей и девушек в пору ранней молодости. Искушенные в коллизиях любви знатоки обоего пола поначалу предсказывали, что кто-нибудь из этой пары, может быть, Лена, может быть, Иван, - это дело случая, рано или поздно влюбится по-настоящему. Влюбится, потеряет, что называется, голову, и тогда вся эта супружеская идиллия, как это несчетное число раз уже случалось в истории рода человеческого, рухнет, истекая страстями хмеля и горечи. К числу такого рода искушенных скептиков относился поначалу и сам Всеволод Снегин. Хорошо зная Ивана, в его мужской верности Всеволод, вообще-то говоря, был уверен, а что касается Лены, то вот здесь-то его и одолевали сомнения, - Лену он знал хуже. К тому же собственный опыт нашептывал ему, что сердце любой, увы, красавицы склонно к измене и к перемене. Всеволод все пытался представить себе, как поведет себя Иван Лобов, если с Леной случится такая беда, - и не мог. Не мог, как ни изощрял свое воображение! А поэтому тревожился и за Лобова, и за весь экипаж «Торнадо», с известной иронией отмечая про себя, что тревожится он не только как их друг и товарищ, но и как администратор, озабоченный кадровыми проблемами дальнего космофлота.

Шли годы, прошло целое десятилетие, потянулось второе, а громы и молнии любовных страстей и неурядиц по-прежнему почтительно обходили Лобовых стороной. Искушенные в коллизиях и тонкостях любви скептики примолкли. Если они и говорили, то теперь уже о том, что нет правил без исключений, а любовь мужчины и женщины - это как раз та самая область человеческих отношений, где правило запросто становилось исключением, а исключение - правилом. А тревога за Лобовых у Всеволода, это ему и самому было любопытно, тревога полудружеская, полуадминистративная, - не проходила. На собственной шкуре он не раз испытал, какой капризной и коварной в своем непостоянстве может быть, казалось бы, самая верная и беззаветная любовь, с какой пугающей легкостью она рассыпается порой от лукавого взгляда со стороны или многообещающей улыбки. Теперь, чувствуя себя в душе куда опытнее и старше супружеской пары Лобовых, Всеволод беспокоился не только за Ивана, но и за Лену. Лобов стал знаменитостью, был у всех на виду. Лена же скромно держалась в тени его славы. И хотя Иван, казалось бы, вовсе не замечал этой славы, Онегину становилось не по себе, когда он пытался представить себе положение Лены, если ее немногословный супруг вдруг захмелеет от страсти, оправдывая грустную пословицу: седина - в бороду, бес - в ребро. В конце концов Всеволод решил легонько коснуться этих вечных проблем в разговоре с Алексеем Крониным, рассудительности которого он доверял и который конечно же лучше его самого знал глубины отношений Ивана и Лены. Алексей, по-своему обычаю, сначала отшутился и, посмеиваясь, перевел разговор в русло взаимоисключающих друг друга исторических примеров. Но когда Снегин этого легкого тона не принял, посерьезнел и сказал, что если уж говорить начистоту, то и его порою беспокоят супруги Лобовы. Но вовсе не из-за капризов и прихотей ее благородия любви! От ее вмешательства со стороны у Лобовых есть двусторонняя гарантия. «Как-то, размышляя о том, чего бы можно пожелать этой влюбленной паре, - без обычного юмора, хмуро сказал Кронин, - я вдруг испугался. Испугался потому, что ничего лучшего, кроме апофеоза некоторых арабских сказок, так и не придумал. Помнишь? Они жили счастливо и умерли в один день! Мне стало страшно, когда я представил, что будет с Леной, если случай, а в дальнем космофлоте от него никто не гарантирован, сожрет жизнь Ивана. И что будет с Иваном, если такое случится с Леной!»

И вот такое случилось! Случилось в самом подлом варианте, не оставив ни на Земле, ни в космосе даже могилы Лены Зим. Когда Всеволод по своим служебным каналам узнал об активном интересе экипажа «Торнадо» и самого Лобова к Даль-Гею, то сначала он просто обрадовался и облегченно вздохнул. А вот потом, уже задним числом немножко, сердцем своим, огорчился, хотя и понимал разумом, что это глупое, сентиментальное огорчение. Обрадовался он тому, как быстро Лобов оправился от обрушившегося на него несчастья и без промедления, вместе с Климом и Алексеем, подключился к изучению ситуации в Даль-Гее и тренировкам в различных видах боевых искусств. Огорчился он по той же самой причине! Огорчился тому, как быстро Иван сумел забыть о Лене и войти в целенаправленное русло оперативной подготовки. Всеволод отлично понимал, что такой волевой командир, как Иван Лобов, просто не мог позволить себе раскиснуть, предаваться отчаянию и лить пустые слезы. Только дело, рискованное, отчаянное в перспективе дело, можно было противопоставить личному горю! Столкнувшись с бедой, Иван нашел единственное разумное решение, можно было только позавидовать его самообладанию, умению во имя дела стряхнуть с себя все личное - радость или горе, несущественно. И все-таки, каким-то краешком своего сердца, Снегин огорчился! Конечно, если бы Иван, получив известие о гибели Лены, забросил все дела, покинул друзей и, предавшись отчаянию, забился в какой-нибудь глухой заповедник, Всеволод не вздохнул бы с облегчением. Напротив, расстроился и сделал бы все возможное, чтобы вывести Ивана из депрессии и приохотить к делу. Непременно расстроился! Но не огорчился сердцем, как это случилось теперь. Не думая об этом сознательно, Всеволод, оказывается, все-таки считал, что любовь Ивана к Лене Зим заслуживает большего, чем простое горе, умело сокрытое в недрах профессионального самообладания. Понимая разумом, что это глупо, Всеволод, тем не менее, никак не мог отделаться от мысли, нет-нет да и приходившей ему в голову, мысли о том, что Иван, пусть сам того не понимая, пусть самую чуточку, но все-таки изменил своей любви. Нарушил верность Лене! Собственно, именно поэтому, а не по какой-то другой причине, Снегин растерялся, когда Иван спокойно сказал, что не собирается лететь на Далию вместе с Климом и Алексеем и что у него есть какие-то другие, свои дела. Снегин и удивился, потому что никогда не представлял себе даже в мыслях экипаж «Торнадо» разрозненным, и обрадовался. Обрадовался разумом, а сердцем, точно так же, как в свое время, огорчился. И понял, что Иван на что-то еще надеется. Что-то придумал!

- Иван! - окликнул Снегин задумавшегося товарища.

Лобов не сразу сбросил свое тяжелое раздумье.

- Да?

- Поговорим откровенно. Ты на что-то надеешься? Прости, я говорю о Лене.

- Конечно. Иначе бы я не сидел здесь, рядом с тобой.

Взгляд Ивана был спокоен и упрям, лишь в самой глубине его читалось уже отстоявшееся, злое горе. Что-то Иван придумал!

- Ты надеешься, но на что? - вслух спросил Всеволод.

- На то, что Лена жива.

Снегин не сдержал удивленного движения, помолчал, обдумывая услышанное, и довольно сухо спросил:

- Стоит ли строить несбыточные надежды? По-моему, ты выше этого.

- Это маленькая надежда. Очень маленькая, Всеволод! Но вполне реальная. Я не только вычислил ее, но и проиграл на тренажере.

Присматриваясь к Лобову, Снегин покачал головой:

- Побей меня Бог, если я догадываюсь, что ты имеешь в виду.

- Эффект серфинга, - коротко пояснил Иван.

Снегин сразу понял, что он имеет в виду, восхитившись его идеей, и тут же усомнившись в ее практической ценности. Гравитационные волны, образующиеся при вспышках новых и сверхновых звезд и некоторых галактических процессах, распространяются в подпространственных каналах, как в волноводах, с умопомрачительной быстротой, пропорциональной кубу скорости света. Собственно говоря, подпространственные каналы представляют собой своеобразные локальные трещины в обычном пространстве, образованные ударами гравитационных сил. Каждый такой канал - это как бы застывший, окаменевший до следующего гравитоудара след слабо ветвящейся молнии, рассекающий тело трехмерного пространства в четвертом измерении. Подпространственные каналы с одной стороны поглощают энергию гравитационных взрывов, демпфируя их воздействие на трехмерный мир, а с другой стороны меняют свою конфигурацию под действием бегущего с колоссальной скоростью гравитоудара, схлопывая некоторые старые свои ветви и образуя новые. В результате такого схлопывания «Денебола» и потерпела катастрофу. Что касается шлюпа, на котором находились лоцман Сладки и Лена, то специалисты считали, что он попал под прямой удар фронта гравитационной волны, которая смяла, разжевала его в молекулярную пыль и унесла за десятки световых лет от места катастрофы. Теоретические расчеты показывали, однако, что такой исход не фатален. Если корабль имеет попутный гиперсветовой ход и если фронт догоняющей его гравитационной волны ложится на него под углом, то он может оседлать ее гребень и помчаться далее вместе с ним, подобно тому, как доска опытного серфингиста скользит вместе с гребнем океанской волны в полосе прибоя. И когда постепенно теряющая энергию и скорость гравитационная волна наконец рассыплется, серфингирующий корабль съезжает с нее на песок обычного пространства выходит на свой ход, в мгновенье ока оказавшись на расстоянии в десятки световых лет от места гравитационного удара. И чем сильнее этот удар, ломающий гиперсветовые корабли и самое пространство своим фронтом, тем дальше он может забросить на гребне своей волны умело серфингирующий корабль.

- К сожалению, это всего лишь теоретические расчеты, - не столько сказал, обращаясь к Ивану, сколько просто подумал вслух Снегин.

- Не только расчеты, - возразил Лобов.

Снегин перевел на него взгляд.

- Верно. Но практика сохраняла не самые корабли, а лишь их обломки.

- Эти обломки и позволили обосновать эффект серфинга!

- Обломки, - вздохнул Снегин.

- Обломки возникали потому, что удержаться на гребне гравитационной волны трудно. - Лобов был сдержанно-терпелив в своей аргументации, и эта спокойная уверенность убеждала лучше всяких эмоций. - Во-первых, надо не растеряться в момент первого контакта с гравитационной волной, когда эффект серфинга возникает сам собой. Во-вторых, надо большое искусство, чтобы удержаться на гребне гравитационной волны и глиссировать по ее все время падающему фронту. Для этого нужно быть пилотом высокого класса.

- Ты бы удержался?

- А я удержался. Группа специалистов под руководством самого Ли Чена моделировала на тренажной аппаратуре гравитационные удары разной мощности - от самых слабых до предельно сильных. А я ловил контакт и пытался серфингировать. В благоприятных ходовых условиях, когда волна падала под углами от тридцати до шестидесяти градусов с любого борта, - неизменно удачно. Проще всего оказалось серфингировать на гравитационных волнах средней мощности, не особенно сильных и не особенно слабых. А ведь именно такая волна и обрушилась на «Денеболу» и ее шлюп!

- Ты бы удержался, - в раздумье повторил Снегин. - А Сладки, он бы удержался?

- Мир Сладки - лоцман.

- Ну и что?

- Он неважный командир и руководитель, - нехотя пояснил Иван, не любивший давать характеристики товарищам по профессии. - Но пилот он милостью Божьей! Поэтому и стал лоцманом. Убежден, возникни в момент гравитоудара эффект серфинга. Сладки инстинктивно держал бы его штурвалом до конца.

- Знать бы, до какого конца, - пробормотал Всеволод.

Лобов, следивший за его реакцией, сцепил пальцы рук и сказал, не скрыв огорчения:

- Надеялся, что ты меня поддержишь.

Снегин непонимающе взглянул на него.

- Конечно поддержу. - Он провел рукой по лицу, его синие глаза стали еще синее, четко очерченные губы тронула улыбка. - Конечно, все задуманное тобой - авантюра с шансами на успех один из тысячи. Но это святая авантюра, черт побери! Авантюра во имя дружбы, любви и верности, что может быть прекраснее? Да честно говоря, я бы, наверное, разочаровался в тебе, старый товарищ, если бы тебя не осенила какая-нибудь сумасшедшая идея вроде серфинга! Я тебя поддержу руками, ногами и зубами, если это потребуется. Но для поддержки мне нужны не мечты, а реальности, понимаешь? Поэтому ты должен ответить на все мои вопросы и говорить мне правду, всю правду и ничего кроме правды!

- Спрашивай.

- Итак, ты надеешься, что Лена жива, и собираешься отправиться на ее поиски?

- Не только ее. Мира Сладки тоже.

- Это само собой разумеется. Хотя думаю, если бы на борту шлюпа был один Сладки, ты бы вряд ли затеял эту операцию, рассеянно заметил Снегин. - Но если Лена и Мир живы, почему они до сих пор не вышли на связь?

- Потому что гравитационная волна забросила шлюп слишком далеко, не хватает дальности его бортовой связи.

- Но жизненные запасы на шлюпе ограничены!

- Верно, - согласился Лобов. - По норме месячный срок. Но я рассчитываю на то, что шлюп выбросило к Уикте - одинокой звезде. Среди ее тринадцати планет есть одна, которая, как и сама звезда-солнце, называется Уиктой, с кислородной атмосферой и жизнью земного типа. Если Лена и Мир живы, а я верю в это, их надо искать на Уикте!

Звездный путь развития, путь галактической экспансии земной цивилизации - трудный, опасный, но вместе с тем и самый перспективный, самый увлекательный путь человечества в будущее. Планет, пригодных для естественного обитания человека, чрезвычайно мало даже в галактических масштабах. В поисках таких планет звездное население Галактики приходилось буквально просеивать на весах комплексного анализа. Полушутливо-полусерьезно характеризуя радости и горести открытий планет земного типа, Всеволод Снегин как-то процитировал начало известной басни: «Навозну кучу разрывая, петух нашел жемчужное зерно». Далеко не всякая планета земного типа оказывалась пригодной для естественного обитания человека. Для инозвездной колонизации была нужна не просто планета земного типа. Нужна была вторая Земля! Ее родная, в крайнем случае, двоюродная сестра. Таких планет в двадцать третьем веке были открыты считанные единицы. И каждое такое открытие становилось эпохальным событием, исторически сравнимым разве что с открытием Америки в средневековые времена.

Одной из таких редчайших планетарных жемчужин, найденных в многомиллиардной куче «пустого» с позиций земного освоения звездного населения, была Уикта. Она оказалась планетой уникальной не только в силу своего близкого сходства с Землей, но по своему расположению в космосе и характеру открытия ее человечеством.

Звезда Уикта расположена в свободном космосе на удалении почти в тридцать тысяч световых лет от внешнего края Галактики - спиральной ветви Персея, и вдвое дальше, на шестьдесят тысяч световых лет, от Солнца. Когда Уиктой стали называть не только звезду, но вторую по счету земноподобную планету, обращающуюся вокруг нее, то сама звезда по особенности своего расположения в космосе получила и второе имя - Одинокая Звезда.

Солнечная система, вместе с прародиной человечества Землею, располагается между двумя главными спиральными ветвями Галактики: между еще туго закрученной здесь ветвью Стрельца и уже развернутой ветвью Персея, в рукаве Ориона. Еще в двадцать втором веке было высказано предположение, что рукав Ориона остался именно рукавом, - зачатком спиральной структуры, потому что здесь проходит крупный подпространственный канал, через который из Галактики произошел выброс вещества, рассеявшегося в межгалактическом пространстве. В двадцать третьем веке в полутысяче световых лет от Солнца был обнаружен вход в этот гигантский по обычным масштабам канал, который сохранил название рукава Ориона. Для его обследования и космографирования был направлен гиперсветовой рейдер «Антарес». Ради увеличения запасов энергии и жизнеобеспечения экипаж «Антареса» был сокращен до одной рабочей пятерки. Командиром рейдера и всей экспедиции был назначен самый опытный и заслуженный гиперсветовик того времени Андрей Дзю.

На расчетной гиперсветовой скорости, иначе проникнуть в подпространство невозможно, «Антарес» благополучно вошел в «подвалы» звездного рукава Ориона. Резко спрямляя обычное пространство и постепенно расширяясь от нескольких световых часов до нескольких световых дней, рукав Ориона вывел «Антарес» за пределы Галактики - в еще не обследованное человечеством межгалактическое пространство.

По хорошо сформированному подпространственному каналу можно смело идти на любой скорости: гиперсветовой корабль движется по нему, точно луч света в волноводе, автоматически, в безинерционном режиме обходя попадающиеся включения обычного пространства - острова по терминологии лоцманов-гиперсветовиков. Три года на крейсерской гиперсветовой скорости шел «Антарес» по гигантскому в своей протяженности рукаву Ориона, ведя компьютерную космографическую съемку и выставляя лонг-линию для связи с Землей. По ходу обследования рукава Ориона были один за другим побиты рекорды дальности и длительности непрерывного полета на гиперсвете. «Антарес», ведомый Андреем Дзю, уносился все дальше от Солнца в неизведанные глубины большой Вселенной, подобно тому, как «Тринидад» Фернандо Магеллана восемью столетиями ранее уходил в неизведанные дали Тихого океана. Имя Магеллана напрашивается тут потому, что между первым кругосветным путешествием под парусами и первым загалактическим полетом землян на гиперсветовом рейдере сложились некоторые аналогии.

На экспедицию Магеллана в Тихом океане обрушилась эпидемия цинги, загадочной в те времена болезни, которую легко можно было принять за грозную кару Божью.

И на экспедицию «Антареса» обрушилась неизвестная болезнь с симптомами болезни Паркинсона. У космонавтов обозначился тремор пальцев, а затем и кистей рук, началось нарушение координации движений. У четырех человек, в том числе у бортового врача Раджива Индры, эти симптомы постепенно подходили к рубежу, опасному для профессиональных занятий, у двух других, включая и командира рейдера Андрея Дзю, они были выражены заметно слабее. Несмотря на все усилия, Индра так и не смог сказать о причинах этой новой астральной болезни ничего определенного. После продолжительных дебатов и голосования экспедиция по рукаву Ориона была продолжена на компромиссных началах. Индра предположил, что неизвестный фактор, вызвавший заболевание экипажа «Антареса», представляет собой некое слабое излучение, не регистрируемое штатной бортаппаратурой. Поэтому он предложил облачиться в скафандры, продолжить полет, понаблюдать, во что выльется эта защитная мера, а потом уже и принимать окончательное решение о продолжении или прекращении экспедиции. К общей радости простейшая защита, предложенная борт-врачом, оказалась на удивление действенной: уже после первой недели пребывания в скафандрах у заболевших появились признаки выздоровления, а через месяц-полтора, в зависимости от тяжести поражения, болезнь окончательно покинула корабль. Конечно, все время жить и работать в скафандрах невозможно. Но методом проб и ошибок, экспериментируя прежде всего на себе самом, Индра установил благоприятный режим корабельного бытия: два часа в сутки можно было безбоязненно проводить без скафандра. И космонавты с максимальной пользой и удовольствием научились использовать это «свободное» время.

Так или иначе, экспедиция по рукаву Ориона была продолжена. Болезнь, поразившая экипаж «Антареса», позже была названа тоннельной болезнью. Поначалу специалисты астральной медицины считали, что тоннельная болезнь обусловлена самою длительностью непрерывного гиперсветового хода. Но предположение это было опровергнуто и углубленными исследованиями побочных факторов, сопровождающих движение тел с гиперсветовой скоростью, и самою практикой длительных полетов на гиперсвете в обычном пространстве - ничего похожего на тоннельную болезнь при этом не возникало. Не оправдалось и другое предположение - о том, что подпространство изначально, так сказать, «болеет» тоннельным эффектом. Хотя некоторое время полагали, что достаточно специально не защищенному человеку побыть в условиях подпространства достаточно долго, как он заболевает тоннельной болезнью.

Действительность оказалась похитрее этих догадок. Тоннельный эффект оказался очень слабой гравитационной составляющей, формировавшейся на корпусах гиперсветовых кораблей за счет их взаимодействия с внутренней поверхностью каналов. И сказывалось влияние этой слабой гравитации на человека лишь во время длительных полетов на гиперсветовой скорости.

Между кругосветным плаванием Фернандо Магеллана и загалактическим путешествием Андрея Дзю с товарищами обнаружилась и еще одна любопытная, но не очень приятная аналогия. Как известно, свой выход в просторы Тихого океана Магеллан начал с открытия и прохода крайне запутанного пролива, который он нарек проливом Всех Святых. Позже пролив этот получил его собственное имя. Рукав Ориона, по которому «Антарес» шел к межгалактическим просторам, заканчивался своеобразным горлом, в котором обычное пространство вкупе с подпространством образовывали сложную систему ходов с одним генерализованным руслом. Антаресовцы назвали этот лабиринтоподобный выход проливом Персея, потому что рукав Ориона выходил на продолжение одной из двух главных спиральных ветвей Галактики ветви Персея.

Когда пролив Персея был маркирован, а его тупиковые ветви реперированы запрещающими знаками, проходить его, само собой, стало легче. И все равно проход его оставался ответственной, если не рискованной операцией. Ну, а первопроходцы на «Антаресе» были поставлены и вовсе в критическое положение. Дзю сохранил гиперсветовой ход, ибо он позволял автоматически следовать по изгибам подпространственного канала, но сбросил его до минимума, чтобы предельно сократить дистанцию срочного торможения. И не напрасно! Конечно, вероятность самофокусировки «Антареса» на проливе была существенно выше, чем на его боковых, в том числе и слепых ответвлениях. Но вероятность и есть вероятность. Несколько ответвлений пролива «Антарес», ведомый опытной рукой Андрея Дзю, проскочил благополучно. Но в один из аппендиксов, слепых ответвлений пролива, возле самых ворот в межгалактический простор корабль все-таки затянуло. Не помогли ни бдительность Андрея Дзю, ни пилотажное искусство лоцмана. Чтобы избежать гравитационного взрыва, было выполнено срочное торможение. Собственно, это было не просто срочное торможение, а торможение на грани возможного по мощности двигателей, - аппендикс пролива Персея оказался предательски коротким. Катастрофы удалось избежать, но один из двух маршевых двигателей рейдера, выдержавший нелегкое испытание непрерывной трехлетней работой, вышел из строя. Да и второй двигатель после этого сверхсрочного торможения работал на пределе технических норм. Точно раненый тигр, припадающий на одну ногу и с ворчанием зализывающий на боку другую рану, «Антарес» кое-как, натужно воя уцелевшим двигателем и потряхивая разболтанным на перегрузках торможения корпусом, выполз из пролива Персея, убрал ход и завис в межгалактическом пространстве на удалении шестидесяти тысяч световых лет от невидимого отсюда Солнца. В смотровой рубке рейдера расшторилось двухметровое овальное окно. И столпившиеся возле него космонавты первыми из людей увидели бархатное небо большой Вселенной и сияющий ярче полной луны диск галактического центра - звездно-газовый балдж с ослепительной искрой аккреции в сердцевине. Там, где гигантская черная дыра, разрушая звезды и заставляя сгорать их новыми и сверхновыми вспышками, жадно всасывает в себя звездные останки, заставляя раскаляться и пламенеть бурлящие с околосветовой скоростью потоки газа. Почти половину небосвода охватывали светящиеся крылья Млечного Пути, раскинутые галактическим центром. Сама Галактика, гигантской светоносной птицей парящая в бархатном мраке бесконечности, глянула в души космонавтов своим воспаленным циклопическим оком. Потрясение, и веря и не веря своим глазам, разглядывали космонавты еще никогда не виданный людьми галактический небосвод. И плакали! И не стыдились слез.

Когда утихли восторги и улеглось волнение, небосвод пролива Персея был подвергнут обстоятельному обозрению. И тут антаресовцев ждал приятный сюрприз! На участке неба, противоположного светокрылой Галактике, сияла ярчайшая звезда точечное оранжевое солнышко. Спешно проведенная обсервация показала, что звезда эта, оранжевый карлик класса M-I, которую Андрей Дзю нарек Уиктой, по гиперсветовым масштабам находится буквально рядом - в шести световых неделях от места аварийной стоянки «Антареса». В этом же секторе неба, в конусе с раствором порядка сорока градусов, было обнаружено еще восемь оранжевых и красных звезд-карликов, разбросанных друг от друга на удалении в десятки световых лет. Наличие этого малочисленного и разряженного звездного скопления тем не менее подтвердило ранее высказанную догадку о том, что через подпространственный рукав Ориона в межгалактическое пространство была выброшена значительная масса вещества, причем часть этого выброса завершилась звездообразованием.

Обследование маршевых двигателей «Антареса» показало, что надежно отремонтировать их без замены горячих блоков рабочей зоны невозможно. А поскольку выходить на гиперсвет на ненадежных двигателях равносильно попытке самоубийства, решили сбалансировать рейдер по Уикте как по опорной точке и оставаться в этом районе на свободной стоянке, ожидая помощи с Земли. Связь с ней установили через выставленную по рукаву Ориона лонг-линию. Подпространственный рукав почти в двадцать раз сокращал расстояние до Земли, превращая шестьдесят тысяч световых лет, отделяющих от нее рейдер, в три тысячи. Информационный сигнал шел по лонг-линии со скоростью гравитационной ударной волны, пропорциональной кубу скорости света, поэтому переговоры с Землей на таком расстоянии шли напрямую - без временных задержек. Но посылка даже единичного сигнала по лонг-линии длиною в три тысячи световых лет требовала больших расходов энергии, поэтому информационный обмен между «Антаресом» и Землей был свернут до минимума.

Земля поздравила экспедицию с выходом за пределы Галактики и уведомила, что на помощь ей высылается большой транспортно-спасательный рейдер «Спика». По уже обследованному «Антаресом» и реперированному рукаву Ориона «Спика» прошла с большей, нежели первопроходец «Антарес», скоростью. Но и на этой скорости ждать ее в проливе Пегаса можно было лишь через два с половиной года. Запасов энергии и жизнеобеспечения на «Антаресе» было вполне достаточно для того, чтобы спокойно переждать этот срок. И все-таки - два с половиной года! Долгих, страшно далеких от Земли два с половиной года! Благополучно пережить это нелегкое время можно было конечно же лишь загрузив себя полезными, по возможности интересными делами. Перед экипажем «Антареса» вырисовывались две группы таких дел. Дела внутренние - тотальный ремонт корабля, в ходе которого надо было исправить и привести в работоспособное состояние все, что в той или иной мере вышло из строя за время трехлетнего хода на гиперсвете и, особенно, при срочном торможении в проливе Пегаса. И дела внешние: обследование окружающего «Антарес» космического пространства всеми имеющимися средствами. По обоим этим делам были составлены развернутые программы. При этом конечно же встал вопрос о полете к Уикте на малом исследовательском корабле - на двухместном шлюпе, который в целости и сохранности стоял в бортовом эллинге «Антареса», благополучно пережив все приключения трехлетнего полета за пределы Галактики.

Полет к Уикте, помимо чисто научных мотиваций, напрашивался по двум причинам. Во-первых, по гиперсветовым масштабам Одинокая Звезда была буквально рядом со стоянкой «Антареса», рукой подать - в неделе крейсерского хода на шлюпе с учетом стартового разгона и финишного торможения. Во-вторых, детальное обследование Уикты показало, что на орбитах вокруг нее расположено тринадцать планет и что четыре из них являются планетами земной группы. Но самое интересное - одна из этих четырех планет, вторая по счету от оранжевого солнца, была похожа на Землю как родная сестра. Множество признаков свидетельствовало, что на этой планете - маленькой Уикте существует высокоразвитая белково-кислородная жизнь. И хотя ноосферы, свидетельствующей о наличии разума, высокой культуры и техники, у маленькой Уикты обнаружено не было, вопрос о полете к ней на двухместном бортовом шлюпе «Антареса» был предрешен.

В порядке исключения шлюпу было дано собственное имя «Надежда», свидетельствовавшее об исследовательских притязаниях загалактических посланников Земли.

Место в экспедиции на Уикту Андрею Дзю отводилось изначально - не только как командиру «Антареса» и самому опытному из космонавтов, но и как наименее пострадавшему от тоннельной болезни. А вот на второе место в «Надежде» претендентов было много - уж очень заманчиво, да и престижно было участвовать в исследовании обитаемой загалактической планеты. Ей пока не давали собственного имени и продолжали называть маленькой Уиктой, резонно полагая, что лишь прямое ее обследование поможет установить, какого имени она заслуживает. После довольно бурных дискуссий антаресовцы пришли к принципиальному решению, что Андрея Дзю должен сопровождать либо врач, Раджив Индра, второй специальностью которого была биология, либо биолог, Пламен Делчев, второй специальностью которого была медицина. Маленькая Уикта была планетой обитаемой! С этим приходилось считаться и по чисто исследовательским резонам, и по соображениям безопасности. Дилемму выбора из двух кандидатур решил жребий, указавший своим слепым перстом на Пламена Делчева - к его великой радости и к огорчению экспедиционного врача.

Старт «Надежды» к Уикте, после соответствующей подготовки и утверждения Землей, состоялся в начале третьего месяца пребывания на выходе пролива Персея, когда черный небосвод с одноглазой птицей Галактикой стал для антаресовцев почти таким же привычным, как звездное небо невидимой отсюда Солнечной системы. Через расчетное время - шесть суток семнадцать часов и сорок восемь минут - «Надежда» вынырнула уже на субсветовой скорости в системе Одинокой Звезды. А еще через трое суток сложного маневрирования вышла на орбиту, центрированную относительно малой Уикты. Наблюдения с орбиты не только подтвердили первоначальные выводы о сходстве Уикты с Землей, но и установили, что уровень его - уникален! Проще было говорить не о географическом сходстве, а об отличиях Земли и Уикты. Так, мировой океан Уикты был поменьше, чем у Земли, охватывая три пятых поверхности, а поверхность суши, образованная пятью большими и тремя малыми континентами, несколько больше. Имея почти идеально совпадающую с Землей массу, плотность, а стало быть и силу тяжести на своей поверхности, Уикта обладала несколько более разреженной атмосферой. Это и естественно, Уикта была старше Земли примерно на миллиард лет, а поэтому большее количество воздуха успело «убежать» в космос из ее экзосферы. Но зато в атмосфере Уикты было больше кислорода - около двадцати семи процентов, что и компенсировало, если говорить о пребывании на ней людей, пониженное атмосферное давление. Год на Уикте был на пятьдесят семь суток короче земного, так как планета располагалась несколько ближе к своему центральному светилу, нежели Земля к Солнцу. Зато именно по этой причине Уикта получала от Одинокой Звезды практически столько же света, сколько Земля. В силу примерного равенства наклонов осей вращения планет и длительности суток были сходны и климатические условия Земли и Уикты. Как и на Земле, на Уикте были северная и южная полярные шапки льдов, зоны тундр, лесов, лесостепей, зоны полупустынь, пустынь и влажных тропических и экваториальных лесов. Но ни малейших следов разумной деятельности не удалось обнаружить с борта «Надежды» даже в самых благоприятных для обитания районах Уикты. Если не принимать в расчет этого обстоятельства, маленькая Уикта была не просто родной сестрой Земли, а единоутробным близняшкой, двойником. Андрей Дзю предложил назвать ее Землидой. Экипаж «Антареса» это предложение принял, но по целому ряду последующих событий этому обязывающему имени не было суждено занять своего места в космографических атласах Галактики и ее окрестностей.

Маленькая Уикта так и осталась Уиктой, однофамилицей, тезкой своего центрального светила - Одинокой Звезды.

Уикта, как и Земля, имела свой суперматерик, образованный столкновением и последующим слиянием двух примерно равных по площади континентальных платформ. Для определенности этому суперконтиненту дали имя Новой Евразии. С севера на юг, расчленяя Новую Евразию на западную и восточную части, тянулась, то расширяясь до плоскогорий тибетского типа, то сужаясь и воздевая к небу пики восьми и даже девятитысячников, гигантская горная система. В зоне субтропиков горные цепи разрывало вклинившееся в глубину суши Средиземное море, образуя своего рода ворота - водные, а по берегам своим и сухопутные, связывающие западную и восточную части суперконтинента.

Именно здесь, на крупнейшем континенте Уикты, на перепутье между его западным и восточным регионами, в благодатной зоне субтропиков, неподалеку от устья реки, берущей начало в ледниках Срединной горной системы и впадающей в Средиземное море. Земля, работая через «Антарес» как транслятор, рекомендовала «Надежде» выполнить посадку. Эту рекомендацию Андрей Дзю принял, хотя внес в нее небольшие, но, как показали последующие события, существенно повлиявшие на судьбу экспедиции коррективы. Дзю решил посадить «Надежду» не в устье выбранной для этого реки, как ему рекомендовали, а в двухстах километрах выше - на обширном плато, возвышающемся над уровнем моря до полукилометра. Полноводная река протекала здесь в глубоком каньоне, прорезанном ею в перемешанных сбросом породах. А на плато раскинулась субтропическая лесостепь, нечто вроде лесной саванны, где холмов и рощ было примерно столько же, сколько травянистых просторов. По обе стороны реки лесистое плато было рассечено горными ручьями, либо прорезавшими собственные порожистые каньончики, либо низвергавшимися в реку водопадами. Андрей Дзю выбрал это плато для посадки «Надежды» из соображений безопасности. Он вообще был в высшей мере предусмотрителен, - Андрей Дзю. И если космонавты-гиперсветовики младшего поколения уважительно называли его дедом, то у своих, постепенно уходящих на покой сверстников он был известен и под другим прозвищем, которым сам немало гордился, - Хитрован. Конечно, устье реки, где холодные воды реки сливаются с теплыми субтропического моря, было гораздо богаче всякого рода жизнью, чем предгорное плато. Но много неизвестной жизни - это много опасностей.

Дзю хорошо знал, что даже опытные космонавты, увлекаясь созерцанием диковинок, рассеянных на ранее неизвестных, только что открытых планетах, буквально на каждом шагу погружаясь в исследования действительности, коварно похожей на земную, склонны забывать о мерах предосторожности. А Пламену Делчеву исполнилось всего тридцать пять лет! Исполнилось только что, на виду крылатой Галактики.

Тошно молодому, полному сил и энергии человеку изо дня в день следовать многочисленным правилам повышенной безопасности, то один, то другой пункт которых человек склонен нарушать из-за психологического утомления и просто по забывчивости. Дзю резонно полагал, что высокое космографическое сходство маленькой Уикты с Землей оставляет место многим биологическим аналогиям между ними. Лесистое плато интуитивно привлекало его здоровым воздухом предгорий и ледяной водой горных ручьев, которые в земной своей ипостаси практически свободны от болезнетворных агентов. Кроме того, в уиктянском Средиземноморье был обнаружен один действующий вулкан и несколько потухших. Это был сейсмически активный регион Уикты, где в любой момент могло произойти сильное землетрясение. А море - рядом! Нет ничего удобнее для подъема сопровождающих землетрясения волн цунами на предельную высоту, чем широкое, но быстро сужающееся устье реки. По совокупности всех этих причин Андрей Дзю, по прозванию Хитрован, и решил не рисковать, а посадить шлюп не в устье реки, кишащей всякого рода жизнью, а на заметно обедненном в этом отношении лесистом предгорном плато.

Посадка прошла без осложнений на большой поляне, со всех сторон окруженной лесом, у ручья с кристально чистой ледяной водой, который через две сотни метров несколькими каскадами низвергался в каньон большой реки. Основной лагерь уиктянской экспедиции был создан возле «Надежды», причем шлюп использовался как «дом», - место постоянного жилья и ночевки. А в полукилометре от корабельной стоянки на арочном каркасе с нейтридным покрытием Андрей Дзю разбил запасную базу с аварийным запасом всего необходимого, включая и радиостанцию ближней связи. Для этой работы в полном объеме времени был задействован и биолог, хотя Пламен ворчал и весьма изобретательно выражал свое недовольство тем, что его отвлекают от основного занятия - исследования сказочного, почти земного, но все-таки иного живого мира, раскинувшегося вокруг. «Торопись медленно, - хладнокровно говорил ему Дзю, имея в виду будущую исследовательскую работу, и, если биолог не унимался в своих претензиях, с усмешкой добавлял: - Сначала дело, а потом удовольствие». Дед всегда считал обеспечение безопасности экспедиций главным своим делом, а исследовательскую работу - удовольствием, с которым можно повременить, поступиться, а то и пренебречь. Само появление человека в мире под чужими небесами - великое открытие, которое надобно беречь и возвращать на Землю! В таком подходе к исследовательской работе в инозвездных мирах были свои весомые резоны. Но трудно молодым следовать зрелой и рассудительной мудрости! Особенно, когда чужой мир так похож на земной и предварительные оценки даже не говорят, а кричат о его совершенной безопасности для человека молодого, хорошо подготовленного к любым неожиданностям и знающего об этом.

Недовольство Пламена Делчева, его воркотню по поводу авторитарного поведения деда, беззастенчиво использующего свои непререкаемые в экспедиционных условиях командирские права, можно было не только понять, но и в известной мере оправдать. Шлюп не располагал сколь-нибудь вместительным эллингом, не было на его борту ни унихода, ни даже глайдера один лишь двухместный вездеход минимальной грузоподъемности. Поэтому на оборудование основного лагеря возле «Надежды» и запасного с аварийной базой на поляне за перелеском ушла целая неделя. Андрей Дзю любил делать дело основательно, не торопясь, со всем комплексом проверок штатных и даже дополнительных, что рождались у него по ходу развертывания лагерей и испытаний их оборудования. А вокруг красовался такой чудный, такой земной, такой родной человеческому сердцу ландшафт! Искушения святого Антония, да и только! Искушения, которым было неподвластно железное сердце старого космонавта Андрея Дзю и от которых маялось и страдало сердце его молодого коллеги. По-земному голубое, только более глубокое своею синевою небо. По-земному доброе, только более золотое, немного утомленное, как бы вечернее солнце. По-земному мягкие, только более нежные по цвету, салатные луговые травы с акварельной россыпью цветов и цветочков. По-земному разнообразный, только более приземистый лес, в котором глаз невольно фиксировал наличие серебристых олив, кряжистых дубов и пирамидальных кипарисов, хотя разум с запозданием и досадой отвергал эти параллели, еще более разрушавшиеся при внимательном рассмотрении деревьев. И измельченный по-сравнению с земным мир слизняков, насекомых, зверей и птиц! Мир животных, совершенно безопасных для человека в легком защитном скафандре, соблюдающего меры предосторожности. Естественно, как только было закончено оборудование лагерей маленькой уиктянской экспедиции. Пламен Делчев с жадностью застоявшегося призового скакуна набросился на микроструктурное исследование местной флоры и фауны, с некоторым избыточным рвением используя своего командира в роли послушного и исполнительного помощника, не чурающегося самой утомительной и черной работы. Но первое сообщение «Надежды» о результатах выборочного анализа растений и животных лесистого плато, подписанное командиром и биологом, было подчеркнуто сдержанным и скупым. И в этой сдержанности экипаж «Антареса» легко узнал твердую руку осмотрительного Андрея Дзю. Уиктяне, как называли на «Антаресе» Андрея Дзю и Пламена, сообщали, что растительный и животный мир Уикты, несмотря на все его внешнее сходство с земным, цитологически и генетически резко отличается от него.

Вывод требует проверки, но если он справедлив, то внешнее сходство уиктянской фауны и флоры с земной - не более чем конвергенция глобального масштаба под воздействием сходных условий жизни на Уикте и Земле.

Послание это было дополнено репликой без подписи. Ее единодушно приписали биологу, Делчеву. Характеризуя конвергенцию, ту самую конвергенцию, что в земных условиях сделала луговые травы похожими на мхи, пальмы - на древовидные папоротники, дельфинов - на ихтиозавров и акул, а обычных волков - на волков сумчатых, биолог писал, что ему очень трудно поверить в естественность столь высокого сходства уиктянской и земной жизни. Ему трудно отделаться от мысли, что фауна и флора Уикты - не настоящая жизнь, а своеобразный театр марионеток с ландшафтными декорациями и куклами-животными, созданный в этом загалактическом далеко не то для развлечения землян, не то ради насмешки над ними. И отнюдь не исключено, что ему, биологу экспедиции, удастся обнаружить если не самого автора этого кукольного представления в планетарных масштабах, то по крайней мере те нити, которые управляют поведением марионеточной фауны и флоры. Чувствовалось, что и к реплике Пламена приложил свою руку осмотрительный Андрей Дзю, должным образом отредактировав ее и убрав все то, что показалось ему недостаточно обоснованным. Он всегда берег свое командирское и экспедиционное реноме и чурался тех поспешных сенсаций, которые нередко приходится с чувством неловкости опровергать через неделю.

Нет нужды говорить о том, как были заинтригованы, а отчасти и встревожены на «Антаресе» сообщением с маленькой Уикты. С нетерпением ждали они очередного сеанса связи с «Надеждой»! Но уиктяне на связь не вышли. Ни в очередные сутки, ни во все последующие. Связь с «Надеждой» оборвалась совсем. Можно было только гадать, что случилось с Андреем Дзю и Пламеном Делчевым, ждать прихода «Спики» и надеяться на предусмотрительность и удачу опытнейшего командира дальнего космофлота, которого его сверстники-гиперсветовики вовсе не случайно называли хитрованом.

С Андреем Дзю Лобов встретился за неделю до возвращения Снегина на Землю. Девяностошестилетний патриарх космофлота жил в зоне Цимлянского мегаполиса, где среди садов и виноградников располагался городок космонавтов-ветеранов. Но прежде чем отправиться в Цимлянский мегаполис, Иван побывал в Байконуре возле памятника Дзю, где он был изображен еще не стариком, а в расцвете своей поздней зрелости, в возрасте пятидесяти восьми лет - таким, каким он уходил в загалактическое путешествие. В жилах Андрея Дзю смешалась кровь многих народов Европы и Азии. У него были по-монгольски припухшие веки, прикрывавшие острые черные глаза, типично русское курносое лицо и маленький рот, в котором было нечто иконописное, византийское. Скульптор прекрасно передал то совсем не простое, видимое простодушие натуры Дзю, за которым читался гибкий волевой интеллект. «Хитрован!» - припомнилось Лобову уважительное прозвище, данное Дзю соратниками-одногодками.

Хотя Андрея Дзю и ругали за чрезмерную сдержанность сообщения о результатах микроструктурного исследования уиктянской фауны и флоры, ругали, несмотря на беспокойство за судьбу десанта на Уикту, редко ошибавшийся старый хитрован не ошибся и на этот раз. Биосфера Уикты оказалась на редкость удивительной - уникальной, неповторимой! Но домыслы Пламена о том, что растительный мир этой планеты - ландшафтная декорация, а мир животный - некий глобальный театр марионеток, управляемый таинственным кукловодом, оказались именно домыслами. Хотя для его фантазий, разумеется, были известные основания.

Одноклеточные создавали фон уиктянской сухопутной жизни, одноклеточными в полном смысле этого слова были травянистые растения и мелкая живность: летающая, ползающая и бегающая. Все же остальное многообразие уиктянской фауны и флоры: кустарники, деревья, птицеподобные и звероподобные животные, было образовано квазиполиками. Поверхностный анализ выявил потрясающий факт: у этих клеток не было ничего похожего на ядро! Вообще не было генотипа с набором хромосом - не только в концентрированном, ядерном, но даже и в рассеянном виде, как у земных бактерий и сине-зеленых водорослей. Для биологов было аксиомой, что жизнь - это единство генотипа и фенотипа во всем ее морфологическом разнообразии. Нет генотипа, стало быть, нет и самой жизни! Ничего удивительного, что, обнаружив отсутствие в клеточной ткани уиктянских растений квазиполиков каких-либо следов генотипа. Пламен Делчев решил, что перед ними - не настоящая жизнь, а некая подделка, имитация, ландшафтная декорация планетарных масштабов. Поспешное исследование животных, предпринятое Делчевым, дало точно такой же, не лезущий ни в какие ворота устоявшихся представлений о жизни, результат. Поэтому биолог и решил, что имеет дело не с настоящими животными, а с некими роботами-марионетками искусственного происхождения. Но он поторопился! Прояви Пламен больше обязательной для экспедиционного ученого дотошности при исследовании животных, он бы непременно обнаружил то, что было глубже запрятано в квазиполиках-растениях.

После спада первых, ошеломляющих впечатлений от загадок уиктянской жизни и лихорадки экспериментального анализа Пламен Делчев, разумеется, непременно докопался бы до истины. Но он не успел этого сделать: его погубила все та же увлеченность. Он погиб вместе с «Надеждой», пытаясь спасти ее от взрыва. Погиб, нарушив категорический приказ командира не трогаться с места! Знал, что именно на него. Пламена Делчева, забывшего о жестких мерах предосторожности, обязательных вне Земли, ложится вина за гибель бортового шлюпа. Погиб, опоздав в своей сумасшедшей гонке к «Надежде» на какой-нибудь десяток секунд. Гравитационный взрыв «Надежды» произошел из-за того, что в стояночном положении был запущен и выведен на холостой ход ее маршевый двигатель. Вспыхнула нестабильная черная дыра, жадно всосавшая в себя окружающее вещество, а потом схлопнувшаяся и плюнувшая в небо сгустком энергии. Произошло местное землетрясение средней силы, на месте «Надежды» образовался круглый провал диаметром сорок и глубиною около пяти метров, дно которого было уплотнено до уровня скального монолита. Провал послужил и символической могилой биологу экспедиции - Пламену Делчеву.

Демонстрируя потом этот провал моноцитам, прикатывавшим сюда из любопытства от самых дальних уголков Древней реки, Дзю говорил, что на его далекой родине, Земле, именно так готовят основу фундаментов высотных городов - мегаполисов с населением в миллионы и десятки миллионов человек. Их строили в большинстве случаев на месте старых городов-гигантов. Если такой город не заслуживал превращения в музей-полис, то он тщательно голографировался для истории урбанизма и архитектуры, из него переселяли людей, вывозили все ценное и подводили гравитационную мину. А потом следовал взрыв! И на месте пережившего себя города, городам ведь тоже отпущено историей время жить и время умирать, возникал провал расчетной глубины и площади со скальным монолитом на дне - идеальной основой для высотного строительства и сооружения подземных этажей мегаполиса. Если площадь обреченного на гибель устаревшего города предназначалась не для вторичной застройки, а для лесопарка, то глубина провала делалась минимальной, а сам он заполнялся плодородной почвой, изготовленной из глины, песка и синтетических биогенных полуфабрикатов. Все это казалось моноцитам совершенно невероятным! Но происшедший тут взрыв, свидетелями которого были их местные собратья, реальность провала, представшего их глазам, хотя бы отчасти убеждали их в правдивости рассказов двуногого друга - так на них непохожего!

Оставшемуся в пугающе загадочном мире в полном одиночестве, без вездехода, крупногабаритной аппаратуры и большей части инструментария, погибших вместе с «Надеждой» и Пламеном, Андрею Дзю, лишенному к тому же связи с товарищами на «Антаресе», было не до углубленных исследований уиктянской жизни. К тому же, особенности гибели шлюпа позволили ему вычислить наличие на Уикте разумных существ, ускользающих от наблюдения и, наверное, умело прячущихся от неведомого, с громом и молниями упавшего с неба гостя. Это была не догадка, а именно предвычисление, подобное предвычислению Нептуна, восьмой планеты Солнечной системы, выполненному Леверье и Адамсом в середине девятнадцатого века.

В свое предвычисление Андрей Дзю верил свято! Его отнюдь не обескуражили неудачи бесплодного восьмимесячного поиска некоронованных королей Уикты. Некоронованных, потому что, судя по всему, эти загадочные разумные не сознавали силы своего разума и не то не умели, не то не хотели использовать его потенциальную мощь. Как и всегда, Дзю действовал неторопливо и расчетливо - методом исключений, постепенно одну за другой снимая с роли претендентов на разумность те формы жизни, которые находились в поле его зрения. Через восемь месяцев этот метод себя исчерпал. Дзю обследовал все, что заслуживало хотя бы крохотного в плане своей разумности внимания, а результата не добился! Тогда, изобретательный хитрован, он резко изменил тактику и обратил пристальное внимание на то, что на разумность, казалось бы, претендовать никак не могло, однако же постоянно лезло ему на глаза. Андрей Дзю резонно предположил, что если его интересует уиктянский разум, то и этих некоронованных королей Уикты, если они только существуют, должна интересовать его персона - неведомое здесь существо, свалившееся с неба на их головы и послужившее причиной катастрофы. Катастрофы, в ходе которой, Дзю был убежден в этом, погиб не только Пламен Делчев, один из небесных пришельцев, но, по крайней мере, и один из уиктянских сапиенсов. Тот самый, который проник в незапертую Делчевым во время очередного визита дверь шлюпа и ухитрился, на свою беду, запустить его маршевый двигатель. То обстоятельство, что он, Андрей Дзю, жив и невредим спустя восемь месяцев после катастрофы, стоившей жизни, может быть, не одному туземцу, убеждало старого космонавта, что они и сообразительны, и гуманны по своей природе. Собственно, это соображение и заставляло Дзю с таким упорством искать незримых сапиенсов Уикты.

Его новая тактика принесла успех. Уже через неделю он обнаружил моноцитов, прирожденных хитрованов, которые и с самим Андреем Дзю могли посостязаться в этом качестве, и вошел с ними в первый контакт. Со свойственной ему основательностью, Дзю не форсировал знакомство, не навязывался и, проявив истинно ангельское терпение, постепенно завоевал доверие, а потом и дружбу моноцитов. Обнаружив, что не в состоянии научиться говорить на их языке: моноциты переговаривались между собой тонированным, членораздельным свистом, напоминавшим по звучанию пение и щебет хорошо тренированных в своем искусстве канареек, Дзю стал обучать земному языку своего друга - полного, доброго и пылкого, очень любопытного и лукавого по натуре моноцита, которого прозвал Туком. Уж очень он напоминал своим характером колоритного монаха из шайки благородного разбойника Робин Гуда! Позже, с обычным для себя любопытством выслушав легенду о Робин Гуде и его сотоварищах, Тук одобрил земной вариант своего имени.

Тук заговорил на чужом языке с легкостью болтливого попугая, запоминая не только само звучание, но и смысл предметных имен существительных и натуральных глаголов. Тук брал на слух и легко повторял любые другие слова и целые фразы, но с пониманием абстракций и содержания сложной по своей логике и смыслу речи дело у него шло туго. Этому была своя причина, и когда Дзю догадался, в чем она состоит, дело быстро пошло на лад. Через полгода они уже свободно говорили с Туком на бытовые темы, потихоньку и незаметно втягивая в круг своих бесед, занятий и показательных опытов других моноцитов. Это не стоило Дзю больших трудов - природное любопытство само толкало этих удивительных сапиенсов ко всему новому, да и присущая им корпоративность, тяга к подражанию делали свое дело. Всем своим знакомым с их собственного одобрения Андрей Дзю давал земные имена, используя для этого фольклорную, литературную и историческую топонимику. В его окружении, постепенно приобретавшем характер эллинской философской школы, появились Добрыня, Сократ, Тимур, Ньютон и многие другие. Дзю поначалу различал их не без труда, а потом делал это с легкостью пастуха, знающего на лицо, по повадкам и голосу каждого члена стада. Эта способность старого космонавта членам спасательной партии со «Спики», высадившимся на Уикте, казалась чародейством. Для них все моноциты на одно лицо, хотя употреблять это слово было не совсем правильно - лица-то у сапиенсов с Уикты как раз и не имелось. Серо-зеленые шары величиною с хороший арбуз, - вот и все!

Через год после начала занятий с Туком, так и оставшимся близким другом пришельца с небес, Андрей Дзю занял у моноцитов Древней реки примерно такое же положение, какое в свое время Миклухо-Маклай имел у папуасов берега Новой Гвинеи.

Стоя у байконурского памятника и перебирая в памяти очень непростую историю попытки освоения Уикты, Лобов мысленно готовился к встрече с Андреем Дзю, постаревшим почти на тридцать лет. Памятников ему было поставлено много - во всех космопортах Земли и Луны можно было видеть его изображения, сделанные и профессиональными скульпторами, и любителями. Вообще-то, при жизни людям двадцать третьего века памятников не ставили. Разве что в порядке редкого исключения, одним из которых был Андрей Дзю и его товарищи по экспедиции по рукаву Ориона - существовал и групповой скульптурный портрет экипажа «Антареса». Тоннельная болезнь, поразившая этот экипаж в ходе трехлетнего гиперсветового марша в подпространственном канале, оказалась штукой коварной. Исчезновение ее симптомов после введения дополнительной защиты успокоило космонавтов, а эйфория выхода в загалактическое пространство и открытия Одинокой Звезды с маленькой Уиктой попросту вытеснила ее из памяти, превратив в досадное недоразумение. Но поражение центральной нервной системы у космонавтов «Антареса» оказалось куда более серьезным, чем казалось им самим, да и бортврачу - Радживу Индре. И постепенно, пока «Антарес» в ожидании прихода «Спики» стоял у пролива Персея, это скрытое до поры поражение начало заявлять о себе новыми симптомами - психического плана, которые очень трудно фиксировать, покуда они не заявляют о себе в полной мере. Бессонница в ночные часы, сонливость - в дневные, раздражительность, необъяснимая лень или, напротив, лихорадка деятельности, - все это так хорошо вписывалось в обычный синдром космической усталости, знакомый астральной медицине, что долгое время не вызывало большой тревоги. Но потом на эти явления начала накладываться забывчивость, провалы памяти по событиям недавнего прошлого и нарушения сложных форм мышления, где доминировала логика. Индра забил тревогу. Симптомы эти напоминали явления обычного старческого маразма, но о каком маразме могла идти речь у людей среднего и зрелого возраста? Единственный, кто в известном смысле мог быть назван стариком, Андрей Дзю, был на Уикте, и борт-врач «Антареса» не без оснований забеспокоился - не является ли потеря связи с «Надеждой» следствием резкого прогресса его болезни. Но, как позже установило медицинское обследование, именно Андрей Дзю пострадал меньше других. По двум разным причинам: во-первых, здоровье у него было истинно железным, и во-вторых, создав свою философскую школу для моноцитов, Дзю естественно занимался тем, что позже было настоятельно рекомендовано медициной для лечения последствий тоннельной болезни, - постоянным, систематическим тренингом логического мышления.

Все члены экипажа «Антареса» после возвращения на Землю прошли длительный курс восстановительного лечения. Никто из них, включая и Андрея Дзю, не вернулся после этого к космической работе. Вот почему еще при жизни всем им был возведен коллективный памятник, а скульптурные изображения Андрея Дзю разошлись по всей Земле и ее космическим окрестностям. Прижизненное увековечение подвига космонавтов-гиперсветовиков было благодарной платой за великие свершения и великие потери первого трансгалактического полета.

Для Ивана Лобова в истории экспедиции «Антареса» был один важный момент, который ему надо было обдумать и решить до поездки в Цимлянский мегаполис к Андрею Дзю. Визит спасательного отряда «Спики» на Уикту из-за болезни экипажа «Антареса» был предельно сокращен по времени. Поэтому все сведения о необыкновенной культуре моноцитов базировались, в основном и по-преимуществу, на том, что написал о ней Андрей Дзю, пробывший на Уикте почти три года. Но в какой мере можно доверять человеку, который, как это было установлено позже, страдал тоннельной болезнью, а стало быть не был психически нормален в полном смысле этого слова? Только ли правду сообщил Дзю о моноцитах и одну лишь правду? Сомнения в этом плане были основательны уже потому, что очередная экспедиция на Уикту, направленная на двух шлюпах с борта остававшегося на космической орбите рейдера «Кассиопея», пропала без вести. Ситуацию загадочности обострила странная гравитограмма на ломаном русском языке, принятая станцией «Кассиопеи». Ее пришлось расшифровывать на манер каблограммы, смысл ее был примерно такой: «К нам не надо. Только с огнем».

После консультаций с Землей высадку на Уикту для установления контактов с моноцитами и поиска пропавших товарищей решили отсрочить. Надо было разобраться в том, что могло произойти на этой планете за те шесть лет, что прошли с того момента, когда Уикту покинул Андрей Дзю.

Силовое воздействие на моноцитов было отвергнуто единодушно - слишком редким, необычайным был этот цветок разума, распустившийся под лучами Одинокой Звезды. Недопустимо было рисковать им! Очень надеялись, что обстоятельный разговор с Андреем Дзю прояснит вдруг обострившуюся до конфронтации обстановку на Уикте. Но Андрей Дзю к этому времени не просто постарел, одряхлел. Он был разговорчив, доброжелателен, добросовестно напрягал память, но не мог вспомнить ничего нового кроме того, что было уже ранее рассказано и написано им об Уикте. Не мог или не хотел? На этот счет у психологов были сомнения. Но насколько они основательны? Чтобы хоть сколько-нибудь разобраться в этом, Иван прямо от памятника Андрею Дзю отправился к Яну Кирсипуу, признанному теперь авторитету в области космически ориентированной психологии. С давней, памятной обоим поры, они поддерживали доверительные, почти дружеские отношения. Лишь обстоятельно поговорив об Андрее Дзю и его нынешнем состоянии с Яном Кирсипуу, Иван решился, наконец, на встречу с Андреем Дзю.

Лобов нашел Андрея в беседке, образованной виноградными лозами. Лозы были старыми, поэтому стены и, в особенности, крыша этой живой беседки были такими плотными, что не только оберегали от летнего солнца, но, пожалуй, могли защитить и от дождя. Лозы были хоть и старыми, но заботливо ухоженными и разными. С потолка беседки, словно люстры, свисали зеленые плети, увешанные, будто декоративными лампами, полновесными кистями винограда: розового, белого, сизо-черного, а больше зеленого, - не весь еще виноград созрел. Нижние кисти опускались так, что Иван мог сорвать их, протянув руку и не приподнимаясь на цыпочки. Посреди беседки стоял врытый в землю дубовый стол, а вокруг него массивные, тоже, судя по всему, дубовые табуреты с серповидными прорезями в сиденьях, чтобы удобно было переносить их с места на место. Три табурета стояли по три стороны квадратного стола, а против четвертого стояло кресло: копия боевого кресла гиперсветового рейдера с ложементом, заголовником и подлокотником. В кресле дремал, да что там дремал, похрапывая, сладко спал Андрей Дзю, опираясь о заголовник затылком несколько набок склоненной головы. Аккуратный старичок, как бы усохший по сравнению со своей скульптурой на Байконуре, но очень на самого себя похожий. И даже, на первый взгляд, не очень-то постаревший, хотя там, на Байконуре, сидел волевой гиперсветовик - командир, а здесь - ушедший на покой старик. Старик! Это было видно сразу, хотя у него и теперь были черные, слегка сбрызнутые инеем седины волосы и крепкие зубы, которые можно было рассмотреть через полуоткрытые, подрагивающие при легком, каком-то умиротворенном, будто мурлыкающем храпе губы. Зубы у старого хитрована были свои и целы все, до единого. Об этом Ивану сказал Кирсипуу. Да и морщин на гладко выбритом лице космонавта-патриарха было немного. И все-таки, старик - глубокий старик! Преклонный возраст был растворен в облике Андрея Дзю незаметно, но ясно, подобно тому, как в постепенно угасающей вечерней заре столь же незаметно растворено уже невидимое солнце. И еще возраст космонавта выдавали руки - кисти рук, покоившиеся на подлокотниках кресла. Все в этой беседке, где Андрей Дзю любил отдыхать в послеобеденные часы, было так, как описал Ивану Кирсипуу. Позади кресла стояла микрофильмотека и небольшой бар, а прямо против кресла у самой зеленой стены - большой экран центровидения. Разглядывая этот немой сейчас экран, Лобов повернулся к старому космонавту спиной. И спиной почувствовал внезапную перемену обстановки. Впрочем, спиной - это метафора, вообще-то, Иван просто услышал легкий храп, придававший виноградной беседке дополнительный уют, вдруг прекратился.

Повернувшись, Иван увидел, что, не изменив своей позы, лишь подавшись несколько вперед, словно с усилием подняв тяжелые верхние веки и сощурив нижние, отчего глаза и приобрели характерную, как бы треугольную форму, Андрей Дзю разглядывает его с интересом, но без особого любопытства. Переход от сна к бодрствованию у старика был поистине мгновенным! Иван по ходу жизни своей не раз разглядывал скульптурные и голографические изображения Андрея Дзю. И странное дело, в разные времена его жизни облик знаменитого космонавта производил на него разные, порою вовсе не похожие друг на друга впечатления. Внутренняя сущность Дзю, вовсе не случайно прозванного хитрованом, была неуловимо многоликой, поэтому и художественный облик его, выписанный или вырубленный руками мастеров своего дела, ускользал от примитивных, однозначных оценок. Теперь вот сидящий в кресле под кистями-лампиньонами Андрей Дзю вдруг показался Ивану похожим на Вольтера. Того самого Вольтера, вырубленного из мрамора Гудоном, которого Лобов не раз рассматривал в своем родном музее-полисе - в ленинградском Эрмитаже.

- Здравствуйте, Андрей Андреевич, - поздоровался Иван так, как наставлял его Кирсипуу.

- Здравствуй, сынок, - выжидательно ответил Дзю и после паузы движением головы показал на табуретку справа от него. - Садись.

Он подождал, пока Лобов не устроился, не спуская с него острых черных глаз.

- Ты по делу или просто навестить пришел?

- По делу.

Старик качнул головой:

- Скажи пожалуйста! Молодежь и старики приходят меня навестить, а вот такие, как ты, все по делу. Почему бы так?

- Наверное, дел у нас побольше.

Старик улыбнулся, и лицо его пошло морщинами: лучиками во внешних уголках глаз, складками возле рта, - подобрело. Но самые глаза, черные, блестящие, по-прежнему смотрели испытующе, без улыбки.

- Космонавт?

- Космонавт.

- Небось, командир тяжелого рейдера?

Теперь улыбнулся Иван.

- Нет.

- Скажи пожалуйста! А ведь всем - и статью, и годами - на командира тяжелого рейдера тянешь. Из штаба значит? У Всеволода Снегина работаешь?

- Нет. Я патруль.

- Что так? Патрульная служба - дело молодое. Патруль должен по своей воле в самое пекло лезть. Тут задор нужен! Когда начал?

- В двадцать два года стал командиром.

- Вон как! Не рано?

- Не знаю.

- А теперь кто?

- И теперь командир.

Дзю долго разглядывая Ивана - лицо, фигуру, заглянул в самые глаза.

- Да ты не Иван ли Лобов? Командир «Торнадо»?

- Он.

Старик нахмурился, прикрыв угольки глаз тяжелыми монгольскими веками.

- А я ломаюсь, откуда он мне знаком? - Открыв глаза, он сердито спросил: - Почему сразу не сказал?

- К слову не пришлось.

- Нехорошо. - Дзю был обижен и не скрывал этого. - Коли я старик, так ты меня и за коллегу по делу уже не считаешь?

- Не то, Андрей Андреевич, - возразил Иван. - Если бы я навестить вас пришел, другой разговор. А я по делу! Неловко прятаться за имя.

- А чего просто навестить не пришел? Ни разу не пришел!

- Неловко. - Иван помолчал и улыбнулся старику. - А вы не приглашали!

- Верно, не приглашал. - В глазах Андрея отразилось некое беспокойство, и он прикрыл их, словно скрывая его. - Собирался я тебя пригласить. Много раз собирался! Ты - командир «Торнадо», я - командир «Антареса». Мы же свои люди! Есть о чем поговорить, а?

Он остро взглянул на Ивана, теперь в его глазах вместе с беспокойством читалась и некая беспомощность.

- Много раз собирался, а почему не пригласил - не знаю. В черных глазах Дзю обозначилась лукавинка. - Тебе неловко приходить без приглашения, а может, мне неловко приглашать? Может, я ждал, что ты сам ко мне придешь? Как командир к командиру?

Лобов молчал. Он не умел говорить в таких ситуациях - любые слова казались ему мелкими, а что хуже всего, неловкими, глупыми.

- Молчун, - одобрил Дзю, - говорили мне про тебя - не верил! А ты и правда молчун. Я вот был не такой, поговорить я любил. Не в деле, конечно, когда там разговаривать? А до дела, чтобы получше с ним справиться. И после, когда все позади и можно вздохнуть, - тоже любил поговорить. Не переживай, Иван Лобов, командир «Торнадо»! Может, я и ждал, что ты сам придешь ко мне, но не пригласил-то я тебя не по неловкости. Это бы ладно! А я забывал, понимаешь?

В глазах Андрея Дзю снова появилась беспомощность.

- Надумаю, твердо надумаю - приглашу Ивана Лобова. И забуду! А может, и не совсем забуду, но лень беспокоиться. Да и встречаться уже не больно охота с человеком, которого я дотоле никогда не видел. Кто его знает, каков он, этот человек, если даже командир «Торнадо»? В общем, забыл - не забыл, а дело стоит. Старость, сынок!

Дзю вздохнул, беспокойство в его глазах исчезло, уступив место лукавому любопытству.

- Ты думал о старости, Иван Лобов?

- Думал.

- И что ты о ней думал?

Иван улыбнулся:

- Думал, что вряд ли я до нее доживу.

Андрей Дзю засмеялся, показывая крепкие, хотя и пожелтевшие зубы. Смеялся Дзю приятно, мягко, не хехекал и не дребезжал, как это нередко бывает у стариков.

- Я тоже так думал, сынок. Осторожно, конечно, думал, ненароком подумаю - и стоп! Говорю себе, нельзя так думать, а то ведь и правда не доживешь до старости. И вот, дожил! Улыбка сползла с лица старого космонавта, он передернул сухими плечиками. - Дожил, и сам не знаю - рад этому или нет.

В беседке повисло молчание, нарушаемое приглушенными зелеными стенами стрекотом кузнечиков и пением птиц. В нем не было ничего тягостного, каждый из собеседников думал о своем - покой слов, течение мыслей. Пауза бытия, во время которой время текло само собой и ощутить его почти невозможно. Прежде говорили - тихий ангел пролетел.

Иван еще и еще раз взвешивал про себя, в какой мере можно будет доверять информации Андрея Дзю, если он захочет в конце концов ею поделиться. Лобов обсуждал эту животрепещущую для себя проблему не только с Яном Кирсипуу. Прежде чем посетить психолога, он советовался с Климом и Алексеем, побывал в Совете космонавтов и в штабе дальнего космофлота. Результаты этих усилий были неутешительны. Единодушия не было даже в экипаже «Торнадо». Клим Ждан потенциально доверял Андрею Дзю, потому что верил в силу своей интуиции, которая, правду сказать, подводила его не столь уж часто. Кронин, как и всегда, был осторожен. Он, в общем-то, разделял официальную точку зрения службы безопасности космофлота, которая считала, что полагаться на информацию старого космонавта без проверки ее по другим каналам было бы не совсем разумно, а может быть, и рискованно. Помимо забывчивости и провалов памяти по прошлому, настораживали личностные перемены в облике Андрея Дзю, которые не могли не броситься в глаза и Лобову. Как, например, объяснить, что такой высокообразованный человек, каким был Дзю, вдруг заговорил на языке подчеркнутого просторечья - с характерными словечками и оборотами староуральского диалекта?

На этот счет у психологов были разные, по-своему убедительно обоснованные мнения. Но наиболее распространенное, разделявшееся и штабом дальнего космофлота, сводилось, в принципе, к тому, что у Андрея Дзю произошла активизация древней, так называемой родовой, или генетической памяти, которая у психически нормального человека заторможена, создавая лишь слабый, эмоциональный фон при восприятии действительности. Лишь во сне иногда снимаются эти тормоза! И тогда человек видит странные, увлекательные и пугающие сны: он видит пейзажи, города, человеческие лица, никогда не виденные им наяву и в то же время до боли знакомые. У Андрея же Дзю родовая память отчасти растормаживалась и во время бодрствования. Отсюда - староуральские акценты его речи, отсюда смешение настоящего с близким и давним прошлым. Именно это и заставляло психологов сомневаться в полной психической полноценности Андрея Дзю, подрывая доверие к достоверности его информации.

Лобову было отрадно узнать, что Ян Кирсипуу, мнение которого он ценил очень высоко, общепринятой точки зрения на психическое состояние Андрея Дзю не разделял. Кирсипуу считал, что старый хитрован и теперь хитрит, только на новый лад. Маску уральского деда Дзю надел специально. Старику живется скучновато, вот он и затеял приглянувшуюся ему игру. К тому же маска нарочитой простоватости позволяла ему легко уходить от ответов на те вопросы, на которые он не хотел или не мог отвечать. Кирсипуу был убежден, что за пределами провалов памяти, когда старый космонавт порою терялся в различиях между сном, грезой и явью, Андрей Дзю был вполне нормальным человеком с острым умом и цепкой еще памятью. Но он хитрит! Он относится к уиктянским моноцитам, как к своим братьям, а может быть, и детям. Старый космонавт боится за их судьбу. И какие-то ключи для установления доверительных контактов с ними хранит при себе.

- У тебя есть жена, Иван Лобов? - вдруг спросил Дзю.

Иван надолго задумался, прежде чем ответить.

- Есть.

- А дети?

- Детей нет.

- Что так?

Лобов хотел было спросить - разве вы сами не знаете? Но, спохватившись, пояснил:

- Детей теперь рожают либо в молодости, в начале жизни, живут для детей, либо уже после сорока, когда дело жизни положено и можно передохнуть.

- Поздновато - после сорока! А как быть? У меня вот не было ни жены, ни детей. Все клал, как ты говоришь, дело своей жизни. А как положил и оглянулся, - уже старик! И само дело это - будто в тумане: что видно, что еще угадываешь, когда поднатужишься, а что и совсем кануло, будто и не было его никогда. - Приглядываясь к Лобову, старый космонавт спросил: - Ты замечал, Иван Лобов, что маленькие дети похожи друг на друга? Когда совсем маленькие, так и не поймешь мальчик ли, девочка, замечал?

Иван кивнул.

- Вот и старики похожи друг на друга. Не так сильно, как дети, но похожи. Может, только гении да подлецы сильно разнятся от других, да сколько их, гениев-то да подлецов? А так - похожи! Выцветает человек к старости, выветривается. Видел статуи из песчаника, веками стоявшие под ветром пустынь? Сглажены у них черты, выдуты, потому и трудно отличить одну от другой. Так и человек, сглаживается под ветром жизни, выцветает. И мир, что видит он вокруг, выцветает в его глазах, черно-белым каким-то становится, хотя и видишь его краски. Краски, а не настоящий, живой цвет, как в детстве и юности! И мир из-за этого кажется ненастоящим. Будто не жизнь видишь, а представление в театре, где декорации сляпали кое-как. И чувствуешь, скоро занавес закроется, погаснут софиты и воцарится вечный мрак! - Андрей Дзю присмотрелся к Лобову и улыбнулся самыми кончиками губ. - Страшно?

- Страшновато, - подтвердил Иван.

- Вот! Когда не настоящая жизнь, а театр, так не страшно, а страшновато. Раз театр, то представление должно когда-нибудь закончиться. Обязательно! Актеры устанут, декорации поломаются. Любопытно, какой конец у представления. Какой уж тут страх! Хотя, чего зря говорить, - страшновато!

Старик проницательно взглянул на Лобова:

- Ты ведь по Уикту пришел ко мне, Иван Лобов?

- Так, Андрей Андреевич.

- И ты туда же! Всем нужна Уикта. - Дзю задумался, постукивая пальцами по подлокотникам кресла. - Знаешь, Иван Лобов, первый раз мир показался мне ненастоящим, похожим на театр не здесь, а на Уикте. Как наваждение! И полет по рукаву Ориона, и крылатая Галактика, и сама Уикта со своими лугами, лесами и зверями, - все казалось мне представлением и театральными декорациями. И с той поры я не могу избавиться от этого чувства! Порой кажется, что я и не на Земле вовсе, а по-прежнему на Уикте. Прилет спасателей на «Спике», возвращение на Землю, лечение - все это сон. А беседка, дом и все остальное - декорации, сделанные моими друзьями-моноцитами, чтобы легче жилось на покое, когда пользы от меня никакой! Может быть, ты - вовсе и не Иван Лобов, а Тук или Добрыня, принявшие твой облик, чтобы немножко развлечь меня. Понимаешь теперь, командир «Торнадо», почему мне не страшно, а только страшновато да и любопытно думать о том, что представление скоро окончится, упадет занавес и наступит темнота?

- Понимаю, - сдержанно сказал Иван.

Он не стал говорить Андрею Дзю, что нечто подобное испытывает каждый впечатлительный, а стало быть и незаурядный космонавт, побывавший на чужих планетах, похожих на Землю. Находясь там, порою трудно отделаться от навязчивой мысли, что все происходящее с тобою сейчас - всего лишь сон, который грезится тебе в родном доме. А вернувшись на Землю, иногда ловишь себя на пугающей мысли - не сон ли то, что ты видел на Орнитерре или планете Шутников?

- Там, на Уикте, я еще не был стар, - продолжал Дзю. Говорят, я был болен, хотя и не догадывался об этом. Почему же не догадывался? Догадывался! Если бы я не владел искусством догадки, разве бы я сидел сейчас перед тобой, командир, когда мне три года осталось до ста лет? Догадывался, но ничего не мог с собой поделать. И когда Пламен вывалил передо мной ворох уиктянских загадок, не выдержал и рассказал ему о своих мыслях, о ландшафтных декорациях вокруг нас, о животных-марионетках, управляемых не то злодеем, не то насмешником.

Старый космонавт перехватил удивленный взгляд Лобова и тихонько засмеялся.

- Ты думал, что это фантазии Пламена? Все так думали и думают! Я не стал разубеждать: сил для этого нужно много, а толку - никакого. Да и как не старайся, всех не переубедишь.

Андрей Дзю умолк, улыбка медленно сошла с его лица, будто угасла.

- Пламен был настоящий космонавт - отважный и добрый. И специалист отменный! Вот осторожности ему не хватало. Это не беда, не всем осторожность дана от рождения. К иным она приходит с годами. Не учел я тогда, что этих лет у Пламена маловато! Выложил я ему все свои бредни, в которые и сам-то по-настоящему не верил. Уж очень мне хотелось, чтобы он не замыкался в биологическом профессионализме, а сделал первый шаг в сторону мудрости. Без нее нельзя стать первопроходцем! Я любил Пламена как сына и прочил его себе на смену. А Пламен обеспокоился. Ему хотелось завтра же доказать мне, что мои бредни - это бредни! И что у квазиполиков-животных мозг совмещен с централизованным генотипом, а нервная система - с генетической системой, по которой к каждой псевдоклетке и подается необходимая доза наследственной информации. Сходство чужих планет с Землей завораживает, ты это хорошо знаешь, сынок. Заворожила Уикта Пламена! Забыл он о том, что это не Земля и что всякий новый шаг по этой планете грозит неожиданностями, которые человеку знать еще не дано. Э, да что говорить об этом!

Дзю оборвал свою, похожую на пересказ только что оборванного сновидения речь и сердито посмотрел на Лобова, точно это именно он был виноват в случившемся на Уикте.

- Ты плакал когда-нибудь? - вдруг спросил он и, видя, что Лобов не вполне понимает его, уточнил: - По-настоящему, как плачут женщины? Плачут, ничего не видя вокруг?

- Нет, так я не плакал.

- А я плакал, один раз. Когда взорвалась «Надежда» и вместе с нею погиб Пламен Делчев. Я плакал так, что ничего не видел и перестал понимать, где я и что со мной. Я плакал не только потому, что любил Пламена как сына! Я плакал и потому, что остался на этой чужой планете один. Без связи. Без шлюпа. Без надежды снова увидеть людей и Землю. Мне было жутко, как это бывает в детстве. Когда проснешься в темноте и не можешь понять, где дверь, где окно. И где ты вообще находишься! Мне было жутко, как в детстве. И хотя я был не ребенком, а Андреем Дзю, я знал, что никто меня не видит, никто не узнает, как я плачу. Вот я и дал себе волю!

- Я понимаю, - глухо сказал Иван.

Он и правда понимал. Каждый космонавт, оставаясь один на один с чужим миром далеко от Земли, знает мучительное чувство жути, которое человек обычно испытывает только в сновидениях. А если при этом сознаешь, что нет надежд на возвращение? Наверное, не все при этом плачут. Некоторые сходят с ума. Другие кончают самоубийством. Третьи…

- Если бы ты не понимал, я бы и рассказывать тебе не стал, Иван Лобов. - В угольных глазах Андрея Дзю обозначилась некая ироничность. - Судьба любит шутить с нами! Я думал, что меня никто не видит, а меня видели. И хотя трудно придумать в мире разума что-нибудь более непохожее, чем люди и моноциты, они поняли мое отчаяние, мое горе. И пожалели меня. Тук потом признался, что если бы в тот злополучный день я не горевал так сильно и откровенно, моноциты умертвили бы меня. Ведь в их глазах я был виновником гибели двух их собратьев. Собратьев, пошедших на великий подвиг и для раскрытия тайны неведомого забравшихся внутрь громады, упавшей с неба.

Старый космонавт помолчал и уже спокойнее продолжал свой рассказ:

- Месяцы, что прошли до знакомства с Туком, я прожил как во сне. Не в том смысле, что не помню себя. Помню! Я боялся сойти с ума, изо всех сил держал себя в руках и искал, искал разумных, запустивших маршевый двигатель «Надежды». И все-таки, как сон! Все дни похожи, а потому слились в один долгий день. Время будто остановилось! Это пугало. Мне снились земные сны! И я порой сомневался, может, мои сны - это и не сны вовсе, а действительность, путающаяся в больном мозгу? А Уикта - сон. Длинный, тяжелый сон. Сон - и ничего больше! Потом, когда я познакомился с Туком и другими моноцитами, когда я научил говорить их на земном языке, стало легче. А когда я пообвык в их обществе, присмотрелся, стало и вовсе хорошо. Человек - существо привычливое! - Андрей Дзю пожал сухими плечиками и взглянул на Ивана недоуменно и в то же время хитренько. - Ты не поверишь, сынок, но когда на Уикту прилетели спасатели, они показались мне уродами. Сколько лишнего! Ходули-ноги, щупальца-руки, зубастый рот. То ли дело мои моноциты! Круглые шары, ничего лишнего. Надо - выбросит ручки, а как они сделают свое дело, спрячет, будто их и не было. Надо - плюнет импульсом света, что твой лучевой пистолет, пугнет врага. А перейдет на генерацию, так что пищу готовить, что тоннель пробивать, - одинаково хорошо.

Старик замолчал, глядя перед собой и позабыв о существовании Лобова. Пауза затягивалась. Чтобы напомнить о себе, Иван приподнялся и снова сел, переменив позу.

- Что тебе, сынок?

Глаза у Дзю были пустые. С чувством щемящей жалости Лобов понял, что старик забыл о знакомстве, забыл о разговоре: он смотрел на Ивана как на чужого человека, только что появившегося в беседке. Вспомнив наставления самого Андрея Дзю, мимоходом высказанные им самим, Иван представился:

- Я командир патрульного корабля «Торнадо», Иван Лобов.

Припухшие веки старика дрогнули, угольки глаз сверкнули мыслью.

- Иван Лобов, как же! - В глазах скользнуло и пропало беспокойство. - Мы славно поговорили с тобой, Иван Лобов. Иль пригрезилось мне? У стариков ведь, что явь, что сон, не сразу и разберешь.

- Нет, Андрей Андреевич, не пригрезилось.

- С тобой хорошо говорить, сынок. Ты спокойный, терпеливый. Не суетишься, как другие. По делу ведь ко мне, угадал?

- Угадали. Я на Уикту собираюсь. Вот и пришел к вам за советом.

Старик молчал, заново разглядывая Ивана. Потом вздохнул:

- Чего врешь? Уикта для экспедиций закрыта! Или перемены какие?

- Я пойду так. - Иван провел рукой по телу. - Без оружия, без скафандра, с непокрытой головой. Так можно.

- И не боишься?

- Боюсь.

- И все-таки пойдешь?

- Пойду. Надо!

Старый космонавт одобрительно мотнул головой, повозился, устраиваясь в кресле поудобнее, и потребовал:

- Расскажи.

Андрей Дзю умел не только говорить, он умел и слушать. И по глазам его Иван видел, что мысль его работает сейчас остро: он не только слушает, но и цепко идет вслед за его словами. Ни разу он не перебил Ивана, лишь подталкивал его, когда он умолкал, сомневаясь, не потерял ли старик нити его мысли. Только когда Иван, уже завершая свой рассказ, заикнулся о том, что, может быть, и не придется идти на Уикту, может быть, Лена уговорит Мира Сладки ждать помощи на «Антаресе», Дзю перебил его:

- Не уговорит!

- Почему?

- Я не знаю Мира Сладки, зато знаю лоцманов. Храбрые ребята, пилоты знатные. Но как сказать? Ремесленники! Понимаешь, Иван Лобов? Не в обиду им скажу, нет в них искры Божьей и высокой веры. Лена, вот, точно ждать тебя собирается. Она в тебя верит! И знает, кто ты такой есть, командир «Торнадо» Иван Лобов. А Мир Сладки знать того, что ей ведомо, не может. Да и знай он, как он поверит в чудеса? Не поверит! А он командир. Уйдет он на Уикту, это точно.

- Я и готовлюсь к Уикте.

- Верно делаешь, командир. Уикты ты не бойся! Я, командир «Антареса», тебе помогу. Дело твое свято! Грех не помочь.

Мысль Лобова о том, что Лену Зим и Мира Сладки следует искать за границами Галактики - на Уикте, оказалась для Всеволода Онегина неожиданной. Он надолго задумался, покручивая в пальцах трехгранную ножку резного бокала и время от времени испытующе поглядывая на Лобова холодноватыми синими глазами. Иван был спокоен. Он рассеянно жевал сандвичи, вряд ли обращая внимание на то, что он ест, думал о своем и ждал, что ему ответит старый товарищ - начальник дальнего космофлота Земли.

- В этом есть смысл, - сказал наконец Всеволод. - Смысл есть, хотя шансы на удачу, прямо скажем, невелики.

Иван кивнул:

- Знаю. И все-таки, хочу попытаться.

- Понимаю. Тогда поговорим о технических деталях.

- Поговорим.

Иван отдавал инициативу Снегину. Чуждый многословию, он предпочитал отвечать на вопросы, пусть самые каверзные, а не краснобайствовать, излагая задуманное во всех деталях и тонкостях, которые живое дело потом все равно поломает. Всеволод, знающий Лобова так же хорошо, как и самого себя, а может быть, и лучше - в чужую душу проще заглядывать, не так страшно, улыбнулся уголками четко очерченных губ.

- До Уикты на форсаже не дойдешь - двигатели не выдержат. Максимально крейсерская скорость - вот самое большее, что ты сможешь себе позволить. А это два с половиной года по рукаву Ориона! Вынь да положь.

- Можно пойти не на рейдере, а на патрульном корабле. Тогда будет уже не два с половиной, а всего два года, - возразил Иван.

- У патрульного корабля для такого рейда не хватит ни энергии, ни жизненных запасов.

- В эллингах центральной лунной базы готовится к ходовым испытаниям гиперсветовой корабль нового образца - дальний патрульный. У него для полета на Уикту хватит и энергии, и жизненных запасов.

- Знаю, - перебил Снегин. - Но он еще не испытан.

- Я готов испытать его на марше по рукаву Ориона.

- Лихо! - Снегин некоторое время разглядывал товарища. В нарушение всех существующих обязательных правил и инструкций.

- Я готов рискнуть. Да и риск невелик! Ведь «Перун» уже испытан на коротких маршах. Дальние ходовые испытания больше формальность, чем настоящая необходимость. Дань традициям!

- И безопасности полетов.

- Я же сказал, что готов рискнуть. - Иван был само терпение.

- Поэтому ты и не берешь с собой Клима с Алексеем?

По губам Лобова скользнула легкая, едва уловимая чужому взгляду улыбка. Но чуткий Всеволод ее заметил и насторожился.

- Поэтому? - настойчиво переспросил он.

- Честно говоря, не поэтому, - поколебавшись, признался Иван.

- Понимаю, - кивнул Снегин. - На «Перуне» до пролива Персея идти два года, не меньше. Столько же обратно. Плюс обследование самой Уикты, об этом у нас с тобой речь еще впереди. Подготовка, возможны аварийные простои, то да се… Пять лет продлится эта экспедиция, пусть немного меньше.

- Да, около пяти лет, - согласился Иван.

- И ты не хочешь на эти долгие пять лет отрывать своих друзей от живого дела. Особенно Алексея, которому в Даль-Гей хочется попасть, наверное, не меньше, чем тебе на Уикту. А пролив Персея? Ты же не пройдешь его в одиночку!

Лобов спокойно взглянул в глаза товарища:

- Я пройду.

Снегин отвел взгляд, знал - этот пройдет.

- Хорошо, - согласился он после паузы, - пройдешь. Но два с половиной года одиночества! Я имею в виду марш до пролива Персея и обследование Уикты. А может быть, и все пять… Нельзя ведь рассчитывать только на удачу! В напряжении гиперсветового полета ты не выдержишь такого одиночества, Иван. Не выдержишь!

Снегин ждал спокойной реплики Лобова: «Я выдержу». Но ошибся! Иван помолчал и согласно кивнул головой.

- Верно! Такого никто не выдержит. Но… - Он поднял глаза на товарища, и снова его губы тронула едва приметная улыбка. - Путь до пролива Персея можно сократить. Сильно сократить. Туда можно дойти примерно за полчаса. За тридцать минут, - уточнил Иван, видя, что Снегин отказывается понимать его.

Секунду-другую Всеволод смотрел на него как на сумасшедшего. Потом догадался в чем дело, зажмурился, покачал головой и снова взглянул на Ивана, теперь уже с восхищением.

- Гравитационный серфинг?

Лобов кивнул:

- Он самый. Я консультировался с астрофизиками службы безопасности. Есть несколько подходящих по удалению от рукава Ориона тесных звездных пар, находящихся в околокритическом состоянии. Специалисты гарантируют, что с помощью подпространственной торпеды спровоцируют новоподобную вспышку одной из них в точно назначенное время. Ну, а побочным результатом будет ударная гравитационная волна, которая пройдет по рукаву Ориона со скоростью, пропорциональной кубу скорости света. Все хорошо, только…

- Погоди, - остановил Лобова Всеволод. - Дай мне очухаться. И как следует подумать!

Снегин нацедил себе бокал росничка, опустошил до дна и еще раз, теперь уже жестом руки, попросил Ивана - не мешай, дай подумать и сориентироваться. Всеволод конечно же знал о проекте подрыва тесных звездных пар с помощью подпространственных торпед. Тесные двойные пары с периодами обращения меньше пяти часов, состоящие из массивных белых карликов и значительно более легких, хотя и больших по линейным размерам красных карликов, были взяты на строгий учет службой безопасности дальнего космофлота. Такие звездные пары неустойчивы и всегда готовы сорваться в огненную бездну новоподобной или даже новой вспышки. Вспыхивает белый карлик, все время захватывающий, аккрецирующий, как говорят специалисты, водородные запасы своего гораздо более рыхлого красного партнера. Как только масса захваченного водорода превышает критический уровень, происходит термоядерный взрыв. За несколько суток яркость звездной пары возрастает во многие тысячи и даже миллионы раз. Одна звезда, чудовищно распухший при взрыве белый карлик, светит с яркостью миллионов Солнц! При этом выделяется огромное количество лучистой энергии. Особенно опасными для космических кораблей являются космические лучи, обладающие колоссальной проникающей способностью, а в подпространственных каналах - ударная волна гравитации. Но когда произойдет вспышка новой звезды, астрофизика не могла точно прогнозировать даже в двадцать третьем веке. Приходилось прокладывать маршруты гиперсветовых кораблей в обход опасных звездных пар и ограничивать пользование теми подпространственными каналами, которые могли стать стоками ударных гравитационных волн. Сложилась примерно та же ситуация опасности, как в двадцатом веке - в отношении опасности землетрясений. На земном шаре тогда были выделены сейсмически опасные районы. Сейсмологи научились определять наиболее неустойчивые зоны в этих районах, чреватые землетрясениями в ближайшем будущем. Но когда тектоническое равновесие земной коры будет окончательно нарушено и она содрогнется, раскалываясь трещинами и разваливая города и горы на своей поверхности: через день, через месяц или через год, сейсмологи так и не научились определять. Поэтому в двадцать первом веке была разработана, а в двадцать втором начала проводиться в жизнь программа преднамеренного провоцирования землетрясений. Таким путем удалось начать сброс сейсмической неустойчивости земных недр на уровне сравнительно безопасных землетрясений средней силы и при соблюдении всех мер безопасности, включая эвакуацию населения.

В двадцать третьем веке такая же предохранительная программа была разработана по отношению к звездным парам, находящимся в околокритическом состоянии. Для провоцирования новой вспышки, разделяющей зоны тяготений партнеров звездной пары, к той самой точке Лангранжа, через которую от красного карлика к белому карлику перетекает водород, планировалось направлять подпространственные торпеды с гравитационным зарядом. Взрыв торпеды превращает узкую струю протекающего водорода в мощный поток. Лавинообразно обрушиваясь на белый карлик, он и провоцирует вспышку новой звезды. Тщательные расчеты игры на математических моделях тесных звездных пар и предварительные опыты с гравитационными зарядами малой мощности не оставляли сомнений, что механизм искусственной вспышки новой звезды сработает успешно. Но до натурных звездных испытаний дело пока не доходило, хотя соответствующий технический комплекс был уже создан, снаряжен подпространственной торпедой и размещен на тяжелом гиперсветовом рейдере-носителе. Для накопления гравитационного заряда нужной мощности и запуска торпеды, рассекающей толщу трехмерного пространства, требовались колоссальные расходы энергии! Проще говоря, искусственная вспышка новой звезды стоила несоразмерно дорого по отношению к своей практической ценности в интересах безопасности космических полетов и спрямления космических трасс.

Конечно, такой эксперимент был в высшей степени престижен для земной цивилизации. Новая звезда, зажженная силою человеческой мысли! Можно ли придумать что-нибудь более впечатляющее? Но люди двадцать третьего века чурались эйфории эффектных, но пустых экспериментов. Они были не только романтиками, но и рационалистами. Они научились ценить свой труд и расходовать его с сиюминутной пользой и для подлинно необходимых великих начинаний, по которым человечество, как по ступеням, шагало к вершинам своего будущего. Людям двадцать третьего века было чуждо строительство египетских пирамид в их не только буквальном, но и символическом понимании. Атака Луны, предпринятая человечеством в середине двадцатого века, вызывала у них не только восхищение, но и ту самую снисходительную улыбку, с которой зрелые люди смотрят на милые, но далеко не безопасные порою детские забавы. Слишком уж ничтожна по сравнению с затратами труда была практическая польза от отчаянного, на грани возможностей и рядом с тенью смерти, прыжка человечества на лунную поверхность. Именно по соображениям практической целесообразности земляне двадцать третьего столетия откладывали исследование давно открытого рукава Ориона. Экспедиция «Антареса» была предпринята лишь тогда, когда во весь рост стала проблема освоения подпространственных каналов и длительных полетов в этих совершенно новых условиях.

Система искусственной вспышки новых звезд была полностью подготовлена, смонтирована на тяжелом рейдере «Гром», но до времени законсервирована. «Гром», числившийся в резерве дальнего космофлота, ждал своего часа, а покуда он не пробил, занимался ординарными транспортными перевозками - поддерживал свою ходовую форму, удивляя непосвященных и необычностью надстроек, и малой грузоподъемностью по сравнению со своим бруттотоннажем. Для ввода его в настоящее дело требовался какой-то дополнительный - рациональный, перспективный для будущего стимул.

И вот теперь, благодаря Ивану Лобову, такой стимул появился!

Иван задумал отчаянную, по обычным канонам космических полетов и вовсе несуразную операцию. Работая во взаимодействии с «Громом», который займет боевую позицию по отношению к звездной паре, намеченной для подрыва и вспышки, Лобов решил войти в рукав Ориона на «Перуне», застопорить ход и ждать команд от руководителя операции. По предварительной команде вывести «Перун» на наивыгоднейшую для серфинга гиперсветовую скорость. По исполнительной - довернуть под наивыгоднейшим углом к фронту ударной волны, которая настигнет его после вспышки новой звезды. А потом… потом все дело в искусстве серфинга и удаче! Пилотажного мастерства Ивану не занимать, а удача - что ж, часто, очень часто, хотя и не всегда, она сопутствует отчаянным, но расчетливым начинаниям. Если Иван оседлает гребень ударной волны, она понесет его на себе словно щепку! Сохраняй передний фронт этой волны свою начальную скорость, пропорциональную кубу скорости света, на протяжении всей длины бега, он бы вынес «Перун» к проливу Персея в мгновение ока - в доли секунды. Но эту трудно вообразимую скорость ударная волна имеет лишь в первый миг формирования. А потом ее передний фронт начинает размываться, а скорость его стремительно падать по экспоненциальному закону. Как только она снижается до критического уровня, равного квадрату скорости света, ударная волна разрушается, серфинг прекращается. И корабль, заброшенный за сотни и тысячи световых лет, выходит на собственный маршевый ход. Иван утверждает, что на вспышке новой звезды оптимальной мощности до пролива Персея всего полчаса хода. Тридцать минут - и «Перун» вынесет по подпространственному рукаву Ориона на шестьдесят тысяч световых лет от Солнца! Конечно, на оптимальный серфинг рассчитывать трудно, можно и не доехать до пролива Персея на гребне волны, а можно и переехать, проскочив вместе с нею в загалактическое пространство. На корректировку серфинга могут потребоваться часы, сутки, а может быть, и недели. Но что значат эти сроки по сравнению с обычным, крейсерским ходом по рукаву Ориона, который затягивается на два-три года!

Мысли эти, пестрой лентой промелькнувшие в сознании Онегина и спутавшиеся в трудно читаемый клубок, и заставили его «попросить пардону» - сказать Лобову, что ему нужно очухаться, прийти в себя. Постепенно из вороха соображений сама собой выкристаллизовалась главная мысль: предложение Ивана и было тем недостающим стимулом, отсутствие которого тормозило введение программы искусственных вспышек новых звезд! Теперь искусственная вспышка новой становилась не только мерой безопасности, но и перспективнейшим в деле развития сверхскоростных и сверхдальних гиперсветовых полетов экспериментом. Риск? Во все исторические времена шаги человечества в неизведанное сопровождались риском. Так было и так будет! Секрет в том, чтобы сам риск сделать как можно меньшим, а пользу от рискованной операции - как можно большей. Решив, наконец, про себя весь комплекс проблем, который, точно иголка нитку, вытянул анализ, Снегин поднял голову и просто сказал:

- Предложение твое принимается.

Лобов шумно вздохнул:

- Спасибо, Всеволод. Спасибо, дружище. Век не забуду!

Снегин холодно усмехнулся:

- Ты еще добавь, моритурите салютант. Идущие на смерть приветствуют тебя, - так говорили гладиаторы, шедшие на арену Колизея.

Лобов пожал литыми плечами:

- Не собираюсь умирать. Я только хочу побыстрее добраться до пролива Персея.

- Собираешься, - отрезал Снегин и после паузы спросил: Какова вероятность успеха твоей операции?

- Половина, - неохотно ответил Иван и улыбнулся своему хмурому собеседнику. - Но мне приходилось бывать и в худших переделках. Ты знаешь, Всеволод, сколько раз.

- А если у тебя будет напарник за вторым штурвалом? Для страховки, подчистки и вообще - на всякий случай. Тогда какова вероятность успеха?

- Тогда - семьдесят процентов, - еще более неохотно проговорил Иван.

- Вот видишь. Совсем другое дело! На такой вероятности Юрий Гагарин взлетел в космос. Это уже не дурацкое фифти-фифти. На семидесяти процентах можно и рискнуть!

- Я не могу рисковать чужой жизнью по личным мотивам!

- При чем тут личные мотивы? Речь идет об операции службы безопасности и об эксперименте сверхскоростного и сверхдальнего полета!

Лобов упрямо покачал головой:

- Все это - вторичная надстройка. Я иду на это дело по личным мотивам - ради Лены. Об этом знают Клим и Алексей, именно поэтому они дали мне свободу действий.

- Они дали тебе свободу потому, что ты упрям как козел! Знали, тебя не переспоришь. Еще неизвестно, как они поведут себя в дальнейшем.

Но Иван не дал сбить себя с мысли и продолжал так, будто и не было реплики Снегина:

- Об этом знаешь ты. Скоро об этом будет знать весь космофлот. Об этом, наконец, знаю я, понимаешь, я сам! И я не могу кривить душой - знать одно, а говорить другое.

Снегин кивнул в знак понимания:

- Ясно, мотивы у тебя сугубо личные, и ты даже гордишься этим. Орфей в гордом одиночестве отправился за своей Эвридикой в царство мертвых, а ты, такой же гордец, хочешь в одиночку отправиться за Леной в царство Уикты.

- Хочу.

- Но ты забыл о том, в какое время жил Овидий. И в какое время живешь ты!

- При чем тут Овидий?

- При том, что именно Овидий изложил эту историю с Орфеем и Эвридикой, и ты об этом отлично знаешь. Но когда жил Овидий? На закате Римской империи, во времена Нерона.

Лобов улыбнулся горячности товарища, он даже любил эту его черту.

- Положим, Овидий жил на полвека раньше. Во времена Октавиана и Тиберия.

- Какая разница? «Страдальцем кончил он свой век, блестящий и мятежный, в Молдавии, в глуши степей, вдали Италии своей», так, по-моему? Век был не только мятежный, но и дикий. Жизнь человека ничего не стоила. Овидию еще повезло сослали на задворки империи - в Молдавию, а могли ведь угостить цикутой или вскрыть вены на ногах в ванне с теплой водой. Твой Овидий, вдали Италии своей, был страшно одинок! Поэтому и все его герои одиноки. Но теперь-то другое время. Да разве мы, твои друзья, допустим, чтобы ты отправился на встречу с ударной волной от звездного взрыва в одиночку? И чтобы ты один оказался на Уикте, в глуши степей, вдали родины своей?

Снегин помолчал, успокаиваясь.

- Твое предложение принимается. Но с одной оговоркой. Этот дальний патрульный корабль «Перун» рассчитан на экипаж из четырех человек, я не ошибаюсь?

- Не ошибаешься. Помимо штурмана и бортинженера там предусмотрен и помощник командира, второй пилот.

- Так вот, предложение принимается с условием, что вторым пилотом с тобой пойду я. Ну, а Клим и Алексей, как я надеюсь, разделят нашу компанию.

Несколько долгих, весомых секунд Иван молчал.

- Ты?! - выговорил он наконец.

- Я, - с некоторым самодовольством ответил Всеволод и, очень довольный произведенным эффектом, засмеялся.

- Ты? - все не верил Лобов.

- Я, - теперь уже с грустью подтвердил Снегин, но его синие глаза были не грустными, а сердитыми, - засиделся я в своих административных креслах. Обюрократился! Недавно поймал себя на мысли, что на живое летное дело, для которого мне когда-то и жизни было не жалко, смотрю вроде как сверху - пренебрежительно. Как же, командующий всем дальним космофлотом, член Совета Земли! Осточертело!

Лобов молча смотрел на товарища, и веря и не веря его словам. Снегин усмехнулся углом рта и заговорщицки придвинулся к Ивану.

- Мне надо встряхнуться! Снова, как в молодости, подергать за бороду его величество случай. Лучше твоего проекта придумать для этого ничего невозможно! Ну, а потом можно будет подумать и о том, оставаться мне на посту командующего или настало время менять профессию. Желающие руководить всегда найдутся.

- А как же твои далийские дела? - все еще сомневался Лобов.

- Неужто Земля оскудела дипломатами? Совет Земли найдет кому передоверить мои контакты с Таигом. Да черт с ним, с Даль-Геем, в конце концов!

Снегин засмеялся, и Иван разглядел в нем вдруг проглянувший облик лихого командира патрульного корабля.

- Ну, берешь меня в помощники?

- О чем разговор? Конечно, беру! - Но, судя по всему, сомнения еще не оставили Лобова. - Ты подумай еще раз. Подумай хорошенько! Стоит ли рисковать? Ведь пойдем не на прогулку.

Снегин долго молчал, прежде чем ответить.

- Хочешь начистоту? Совсем начистоту?

- Иначе в таком деле нельзя.

Снегин вздохнул, с некоторой снисходительностью поглядывая на товарища.

- Можно, Иван. Можно! В любом деле можно лукавить. Но с тобой я лукавить не хочу. Я иду с тобой не только по велению сердца, не только по дружбе и потому что мне надоело сидеть в кресле командующего. Хотя и то и другое в моем решении присутствует. Я иду еще и потому, что хочу поделить с тобой, Климом и Алексеем славу первопроходцев. Я честолюбив, Иван! Мне хочется, чтобы мое имя сохранилось в памяти человечества.

- Оно сохранится и без этой операции, - мягко заметил Иван. - Имя командующего дальним космофлотом второй половины двадцать третьего века.

Снегин пренебрежительно шевельнул бровью:

- Это не слава. Не та, настоящая слава, которая остается в памяти человечества навсегда. Я хочу славы Христофора Колумба, Юрия Гагарина, Андрея Дзю! И ты можешь подарить мне эту славу, если возьмешь на «Перун». Теперь я сказал тебе все как на духу. Вот и решай окончательно - берешь меня на борт «Перуна» или нет.

- Конечно, беру! И если хочешь, садись на левое кресло, за командира. Я не жаден до славы, Всеволод.

- Знаю. Но хоть я и жаден до славы, слева не сяду. Интересы дела прежде всего. - Снегин грустновато улыбнулся. Как пилот, ты сейчас на голову выше меня. Да пожалуй, и всех остальных!

- Не преувеличивай, - поморщился Иван.

- Скромность - паче гордости. А вообще, ты прав. Как писал этот громкогласный поэт-трибун? Сочтемся славою, ведь мы свои же люди! - Снегин подсел к Ивану вплотную, приобнял его за плечи и спросил: - Сколько мы сидим здесь с тобой?

Лобов на секунду задумался.

- Минут тридцать - сорок, не больше.

- Тридцать - сорок. - Всеволод, морща в раздумье высокий лоб, покачал головой. - А через месяц-другой, когда на гребне ударной волны примет старт «Перун», за тридцать - сорок минут нас вынесет по рукаву Ориона за пределы Галактики в окрестности Одинокой Звезды! Можно ли верить в это?

- Тридцать минут - это в идеале, - практично заметил Иван. - Отдел астрофизики, выбирая звездную пару для вспышки, будет, конечно, к нему стремиться. Но вряд ли он достижим.

- Я и говорю об идеалах. - Снегин повел рукой. - Смотри, Иван!

Шумел и плескался фонтан, вокруг которого под негромкую музыку двигались пары танцующих. Одни молча, полностью отдавшись ритму движений, другие - обмениваясь короткими репликами, и третьи - будто полностью погрузившись в оживленный разговор. Среди танцующих Иван заметил и красавицу-африканку. И она перехватила взгляд, только не его, как спустя секунду понял Иван, а Всеволода, сидевшего рядом. Подняла в приветствии смуглую руку и улыбнулась, сверкнув полоской сахарных зубов.

- Смотри, Иван, - повторил Снегин.

Между горками цветов и разноцветной зелени растений сидели за столиками космонавты и их друзья. Ели и пили, просто отдыхали в привычной для себя атмосфере. Говорили, хохотали, слушали, глядя в глаза собеседников, печалились, улыбались и отрешенно молчали.

- Смотри, Иван. Это жизнь! Земная жизнь, которую я люблю столько же, сколько самого себя. Да это и есть я сам, только в бесконечно разных отраженьях. Сколько людей! Сколько разных, непохожих страстей!

Иван покосился на Снегина, стараясь понять, куда он клонит. Медальное лицо Снегина было взволнованным, почти грустным. Но перехватив взгляд товарища, он улыбнулся.

- Тридцать минут - в идеале, как ты справедливо уточнил, и мы с тобой, покинув все это, оказываемся под черным небом бесконечности, в котором парит светлокрылая Птица - Галактика. У тебя не кружится голова? Тебе не хочется заплакать? Может быть, от счастья, может, от горя, может, от вкушения живого чуда?

Иван не ответил ни на улыбку, ни на вопросы товарища. Он не выглядел ни грустным, ни взволнованным. Всеволод подавил в себе разочарование, похожее на раздражение, разочарование душевной разделенности… И тут вдруг понял, почему Иван так отрешен от кипящей здесь, в кафе земной жизни. Понять это было так легко, что Снегин устыдился своей недогадливости. Глядя на танцующих и на сидящих за столиками, Иван конечно же машинально искал в этой привычной для глаза космонавта обстановке Лену Зим. Не мог не искать! И если для него, Всеволода, полет к Уикте был волнующим риском, сказкой, подвигом, погоней за удачей и славой, то для Ивана это было естественным движением души. И делом, которое во имя своей любви надо было сделать возможно чище и лучше.

- Ладно, - после паузы проговорил Снегин, - вернемся от поэзии к прозе.

Иван некоторое время непонимающе смотрел на него, потом сдержанно согласился:

- Вернемся.

- Проход пролива Персея на ударной волне гравитации - вот соль задуманной тобой операции с позиций человечества. Но для тебя лично - это ведь не цель, а только средство. Я не ошибаюсь?

- Нет.

- От пролива до Одинокой Звезды рукой подать. Но, ты знаешь, для силового обследования Уикта закрыта. И я против снятия этого запрета.

- И я против.

Снегин удовлетворенно кивнул. Он снова чувствовал себя командующим дальним космофлотом, а не помощником командира патрульного корабля, роль которого он сам себе уготовил в будущем.

- Цивилизация моноцитов, цивилизация без науки в нашем понимании и вовсе без техники, - уникальна. И даже если мы попробуем добиться хотя бы частичной отмены запрета, все равно ничего не получится. А высаживаться на Уикту без оружия и средств активной защиты… Ты знаешь, что из этого получилось.

Лобов отрицательно качнул головой.

- Не знаю. И никто не знает.

- Верно. Но как бы то ни было, пропала целая экспедиция. На тяжелом рейдере!

- Пропала - это не значит погибла.

- И это верно. Но много ли будет проку, если и мы пропадем там без вести?

Иван ответил не сразу.

- Видишь ли, - проговорил он в раздумье. - Может быть, нам и вообще не придется идти к Одинокой Звезде. У пролива Персея на мертвом якоре стоит «Антарес» - все еще ждет ремонта. Энергии и жизненных запасов на нем, из расчета на двух человек, примерно на год, я справлялся. И если Лене удалось уговорить Мира Сладки, они будут ждать нас на «Антаресе».

- Ждать? Чего ждать, если жизненных запасов там на год, а ходу туда от Земли - по меньшей мере два? Они же не знают о сумасшедшей твоей идее, о гравитационном серфинге!

- Знают, - спокойно возразил Иван. - По крайней мере, Лена знает. Я ведь долго вынашивал эту идею. И естественно, поделился своими мыслями с Леной. Она даже слово взяла с меня.

- Какое слово!

- Если я решусь на эксперимент, то непременно возьму ее с собой, в порядке исключения. - Лобов улыбнулся этому воспоминанию и поднял глаза на Снегина. - Лена будет ждать меня на «Антаресе». Она меня знает. Будет! Если, конечно, ей удастся убедить Мира Сладки.

- Будет, - согласился Всеволод, поглядывая на товарища с непонятной для самого себя грустью. - А если Мира убедить не удастся? А он - командир, ситуация - аварийная, Лена же человек дисциплинированный.

Лобов кивнул.

- Дисциплинированный. - Он вздохнул. - Если убедить Мира не удастся, они пополнят свои запасы на «Антаресе» и уйдут на Уикту. Но, может быть, они все-таки подождут месяц-другой!

- Может быть, и подождут. А может быть, и не подождут! Как их встретит Уикта? И как мы будем их искать? Если силовое воздействие исключено!

В глазах Лобова мелькнула лукавинка.

- У меня есть пароль к моноцитам.

- Какой пароль?

- Я встречался с Андреем Дзю. И он дал мне пароль к Туку, с которым дружил больше других.

- Никогда не слышал о пароле! - В эмоциональности Снегина слышалось не столько недоверие, сколько возмущение - в конце концов, разве не ему, командующему дальним космофлотом, полагается первым узнавать о таких вещах?

- Андрей Андреевич никому и не говорил об этом.

- А тебе сказал?

Лобов кивнул:

- Мне сказал.

Ударная волна гравитации от вспышки новой звезды, белого карлика тесной звездной пары - ВМ-1713 по каталогу службы безопасности, рассыпалась в двух-пяти часах хода на крейсерской гиперсветовой скорости от пролива Персея.

- Попадание в десятку! - удовлетворенно констатировал Снегин, когда Клим доложил результаты обсервации. Он гордился работой отдела астрофизики, сумевшего выбрать и саму звездную пару, и гравитационный заряд подпространственной торпеды. И не скрывал этого!

Серфинг прошел гладко. Сказались пилотажные тренировки, которыми изнурял себя не только Лобов, но и Снегин в период подготовки к экспериментальному полету. Тренировались на пилотажной модели «Перуна», условия серфинга задавались математическим имитатором процессов ударной гравитации. Сначала в простых, а потом во все более сложных условиях, вплоть до критических по углам подхода и характеру переднего фронта ударной волны.

- В общем-то, как на тренажере, - сказал Иван, снимая со штурвала руки. И тыльной стороной левой кисти провел по лбу, стирая капли пота - непросто дался ему этот экстремальный получасовой пилотаж.

Реплику Лобова экипаж «Перуна» встретил дружным смехом. Смех этот был естественной разрядкой того высокого, хотя и незаметного внешне напряжения, в котором космонавты находились последние часы. Служба безопасности перед запуском торпеды в точку Лангранжа поверхности Роша еще раз уточнила вероятность благоприятного исхода встречи ударной волны и последующего серфинга. И сообщила ее значение на борт «Перуна», уже стоявшего на исходной позиции в рукаве Ориона. Эту вероятность, вероятность жизни в противовес гибели, равную семидесяти шести процентам, каждый из находящихся на борту серфингуюшего корабля все время держал в голове. Семьдесят шесть! Много это или мало? Все зависит от точки зрения. Если сидеть в ЦУПе, центре управления полетом, семьдесят шесть процентов выживания выглядят приемлемо, но когда сидишь в кабине идущего на гиперсветовой скорости корабля, слышишь команду запуска гравитационной торпеды и знаешь, что через считанные секунды обрушится ударная волна, способная разнести тебя в молекулярную пыль, счет идет другой. Разум, как ни старайся, упрямо цепляется не за вероятность благополучного исхода, а за вероятность гибели. И двадцать четыре процента начинают казаться непомерно большой, к тому же ужасно несправедливой цифрой. Это значит, что из четырех попыток серфингирования одна, как это ни печально, кончится катастрофой. А какая - четвертая или же сразу первая - неизвестно!

Итог причинам смеха подвел Кронин, заметивший с напускной серьезностью:

- Я тоже не заметил особой разницы между тренажером и полетом на серфинге. И в том и в другом случае - это своего рода хождение по бревну. По существу процесса - разницы никакой. Но в первом случае бревно лежит прямо на земле, а во втором - перекинуто через пропасть, на дне которой бушует горный поток.

Инженер, конечно, шутил. Он шутил потому, что именно в такой форме, привычной для себя и приятной для других, привык снимать напряжение рискованных ситуаций. Он шутил и потому, что за это время Иван Лобов не проронил ни слова. Мысленно Иван был уже там, за проливом Персея. Пройдет два с небольшим часа, «Перун» пройдет этот пролив и вынырнет из гиперсвета в живое, эйнштейново пространство. Иван выйдет на связь с «Антаресом»… И все станет на свои места!

Надежда, если она поселяется в душе такого человека, как Иван Лобов, обладает завораживающими свойствами. Убедив себя, что Лена и Мир Сладки живы, Иван сумел убедить в этом и других. И за хлопотами программы экстраординарного полета на гравитационной волне эта убежденность как-то незаметно превратила надежду в реальность. Подсознательно у экипажа «Перуна», включая и самого Лобова, укрепилось мнение, что самое главное - это серфинг. Благополучный серфинг! А далее серьезных проблем уже не будет, вопрос о спасении Лены и Мира Сладки решится как бы сам собой. Разум Лобова полусознательно отворачивался от того жгучего факта, что вовсе неизвестно - уцелел бортовой шлюп «Денеболы» или нет, живы Лена и Мир Сладки или погибли. «Потом, это все потом! - твердил торопливо разум, когда внимание Ивана невольно обращалось к этому вопросу вопросов. - Сначала серфинг, все остальное потом!» И вот это самое потом наступило. И грызло - сердце, душу и разум Ивана Лобова. Ждать оставалось два часа. Всего два часа, долгих, проклятых часа, полных вспышек надежд и тщательно скрываемого отчаяния!

Лобов взглянул на Снегина:

- Мне кажется, теперь тебе надо занять левое кресло, Всеволод.

Синие глаза Снегина похолодели.

- Почему?

Вопрос прозвучал излишне резко, и Снегин пожалел об этом. Он всегда был самолюбив, а поэтому и обидчив, знал за собой этот недостаток, старался блокировать его, но… То, что легко удавалось ему в служебном кабинете, на совещаниях и советах, не всегда давалось в области личных контактов. Всеволоду показалось, что Иван просто жалеет его и в утешение, потакая чужим амбициям, уступает ему командирское кресло и право пилотировать корабль от первой руки. А пожалел Снегин о своей резкости потому, что тут же, вторым ходом мысли понял - не до жалости и не до чужих амбиций сейчас Ивану. Но слово, излишне резкое в корабельной атмосфере, уже вылетело - не поймаешь его, как это хорошо известно. Но Иван или не обратил внимания на его резкость, или попросту ее не заметил.

- Ради дела, конечно, - ответил он и, видя, что товарищ не вполне понимает его, добавил: - Подустал я на серфинге. Да и вообще, ожидание мучает! Будь я один, собрался бы. А когда есть ты, зачем?

Снегин положил руку на его плечо:

- Все будет как надо. Не беспокойся!

- Да я и не беспокоился. - Лобов помолчал и признался: Если бы я и собрался, все равно с тобой мне сейчас не потягаться. Расклеилась моя душа! Так что, дела ради - садись слева.

Напряжение Ивана достигло предела, когда «Перун», ведомый Снегиным, благополучно прошел пролив Персея и в заданной точке живого пространства вынырнул из локального тоннеля гиперсветового хода. Волновался конечно же не только Иван, напряжение на борту «Перуна» было общим. Оно было таким, что «выхлоп» корабля в мир ординарных пространственно-временных связей, обычно тяжелый по своим физическим и психологическим последствиям для экипажа, на этот раз прошел как бы незамеченным, чему, конечно, помог и длительный опыт гиперсветовой работы, и то высокое пилотажное искусство, с которым Снегин уложил «Перун» с гиперсвета прямо в состояние покоя.

- Спасибо, Всеволод, - сказал Лобов, когда «Перун», поматываясь на всех осях от перегрузок, уравновесился, наконец, в состоянии покоя. - Никто бы не сделал этого лучше.

Знаком показав товарищу, что берет теперь управление на себя, Иван включил ревун. Так на жаргоне гиперсветовиков назывался кодовый сигнал: «Всем, всем, всем! Отвечай, кто слышит!» Если Лена и Мир Сладки на «Антаресе», если они даже только побывали на нем, уйдя потом на Уикту, бортовой компьютер корабля они конечно же привели в дежурное состояние, он ответит! Ревун исправно работал секунду, другую… десять секунд… двадцать, - «Антарес» не отвечал. Заметив, как каменеет лицо Ивана, Снегин посоветовал:

- Попробуй на аварийной волне ближней связи. Мало ли что!

Толчком большого пальца Лобов перекинул тумблер срочного вызова на аварийную волну. И снова, звонкими каплями отдаваясь в накаленном сознании эхом уходящего времени, потянулись секунды ожидания. «Антарес» не отвечал и по линии ближайшей связи на аварийной волне.

- Введи в сигнал свой персональный позывной, Иван, вдруг посоветовал Клим, - кодом на сегодняшнюю дату.

- Это идея! - поддержал инженер.

- Да и почему, в конце концов, не попробовать? - резюмировал Снегин.

У Ивана были свои основания поступить именно так - на основе информации, которую ему и только ему под честное слово передал Андрей Дзю. Он набрал на каблоблоке свой персональный позывной «001», а затем год, месяц и число по мировому времени. Помедлив несколько секунд, ведь это был последний шанс, Лобов нажал исполнительную кнопку. Теперь его персональный позывной, зашифрованный сегодняшним кодом космофлота, начал дополнять всеобщий вызов ревуна. Позывной сработал! Почти без паузы по громкоговорящей связи прозвучал безликий голос бортового компьютера.

- «Антарес» на связи!

- Ура! - закричал экспансивный Клим.

Его поддержал и Алексей, а Всеволод, сидевший рядом с Лобовым, потянулся к нему и приобнял за плечи. Если связь с «Антаресом» была распечатана личным кодом Ивана, можно было почти не сомневаться в том, что Лена Зим побывала на его борту. Иван понимал это лучше, чем кто-нибудь другой, но не позволил себе радоваться. Он знал, как коварен бывает даже счастливый случай. И как всякий гиперсветовик со стажем, Иван был суеверен, без всякого налета мистицизма, конечно, просто боялся испугать удачу.

- Сидеть по местам, - не форсируя голоса, подал он традиционную команду. - Ходовая готовность!

- «Антарес» на связи… «Антарес» на связи… - повторял между тем с трехсекундным интервалом бортовой компьютер аварийного корабля.

- Прошу пеленг, - сказал Лобов, выключая ревун.

- «Антарес» зафиксирован, - почти без паузы откликнулся штурман. - Дальность девятьсот семнадцать километров. Маневр сближения рассчитан, выдан на ноль-индикатор. Норма.

- Маневровые двигатели на холостом ходу. Норма. - Это доложил инженер.

- К пилотажу готов. Ноль-индикатор в работе. Норма. - А это Снегин сообщил о своей готовности заменить командира при необходимости.

- Общая готовность. Ход!

Сближаться с «Антаресом» можно было по наиболее простому маршруту, который называли школьным - по оптимальному и по кратчайшему, наиболее сложному - экстремальному. Заметив, что Лобов ведет «Перун» по школьному маршруту, Снегин посмотрел на него с откровенным удивлением.

- Ничего, - поняв его взгляд, ответил Иван. - Я ждал долго. Подожду и лишних полчаса.

- Хочешь, возьму штурвал? Ручаюсь, пройду по экстремуму, как по ниточке!

- Не хочу. Так надежнее.

Снегин перехватил недоуменно-вопросительный взгляд Клима и, кивнув на Лобова, выразительно пожал плечами. Иван краем глаза заметил эту пантомиму своих импульсивных друзей и усмехнулся. Каждому свое! На финише сближения Лобов завесил корабль у стыковочного узла «Антареса», приказал инженеру выполнить дистанционный зондаж его исправности и, только получив короткий доклад: «Стыковочный узел - норма!» - ювелирно выполнил ручную стыковку. И без паузы скомандовал:

- Передовая группа - Снегин, Кронин. На подстраховке Клим Ждан. Первый уровень безопасности. Я - в резерве, в ходовой рубке. По местам!

Тень далийского варианта, выдвинутая Андреем Дзю, незримо витала над «Антаресом». Лобов осторожничал, но осторожничал разумно - он не пошел на высшие меры безопасности, которые сильно бы замедлили обследование «Антареса». И даже Снегин, с естественной ревностью бывшего командира корабля оценивавший решения Ивана, не мог не одобрить его действия.

Лобов, как и все другие члены экипажа, надел защитный скафандр, проверил его системы, рабочий инструментарий, оружие, проводил товарищей и снова занял свое место - в боевом кресле командира корабля. Оставалось - ждать! Ждать, надеяться, слушать доклады передового отряда, односложно подтверждая их прием… И ждать! Лихорадка ожидания била нервы Лобова так, словно некий незримый злодей с наслаждением водил по ним своим изуверским смычком. Чтобы как-то сбить эту лихорадку, Иван расслабился, уронив свои тяжелые руки на подлокотники кресла и откинув голову на его заголовник. Постороннему человеку, вошедшему в ходовую рубку, показалось бы, что Иван спит. Но эта поза не мешала Лобову контролировать действия передовой группы. Очередной ее доклад заставил Ивана рывком принять рабочую позу.

- В бортовом эллинге нет шлюпа «Денеболы». Он пуст!

Мысли, вихрем закружившиеся в мозгу Лобова, всякий раз все по-новому складывались в одну и ту же фразу: «Значит, Лены на «Антаресе» нет. И все, все начинается сначала!» Не успел этот мысленный вихрь, вливавшийся с монотонным постоянством в одно и то же словесное русло, улечься, как последовал новый доклад Снегина, в котором читались оптимистические нотки:

- Жилой отсек заперт на шифр-замок. Алексей проверяет!

А через пяток секунд прозвучал торжествующий крик инженера:

- Иван! Замок заперт твоим личным кодом. Вскрывать?

- Нет! Ждите меня! - Лобов сорвался было с места, но тут же с досадой бросил свое тяжелое тело обратно в кресло. Всеволод! Срочно на подмену!

- Уже иду!

Потом Лобов, хоть убей, не мог толком припомнить, как его подменил Всеволод, как он мимо дежурившего на подстраховке Клима добрался до Алексея и как они открыли шлюзовую дверь в жилой отсек. Иван, конечно, помнил, что все это было. Но как это было - все размылось в памяти, слилось в единое, непомерно растянутое действие открывания тяжелой шлюзовой двери, ведущей в ходовую рубку «Антареса». Только когда дверь эта открылась, Иван остановил в сознании поток событий, сориентировался. И не вдумываясь в смысл своих слов, чисто интуитивно попросил:

- Жди меня здесь.

- Хорошо, - послушно ответил Алексей.

- Дальше я пойду один, - почему-то счел нужным пояснить Лобов.

- Конечно! - И уже вслед удалявшемуся товарищу Кронин негромко добавил: - Удачной тебе дороги.

Иван не ответил, он слышал слова Алексея, но не фиксировал сознание на их смысле, ему было достаточно того, что Кронин одобрил его действия. В ходовой рубке «Антареса» Иван опустился в командирское кресло и задействовал информационную систему корабля.

- «Антарес» слушает, - ответил голос бортового компьютера.

Этот безликий голос прозвучал для Ивана голосом закадычного друга. Конечно, все предшествовавшие события говорили о том, что компьютер «Антареса» исправен, контролирует работу всех корабельных систем, знает обстановку на борту и что отсюда, из командирского кресла, можно получить любую информацию, которой он располагает. Но одно дело знать об этом, надеяться на это, и совсем другое - услышать голос владыки бортовой информации, убедиться, что так оно и есть на самом деле. Точно тяжелый мешок, полный до конца неясных ему самому тревог и опасений, Иван скинул со своей души.

- «Антарес» слушает, - напомнил безликий голос.

Наверное, радость оправдывающихся надежд все-таки мешала Ивану мыслить с обычным хладнокровием.

Поэтому, импульсивно отвечая компьютеру, он задал хотя и ситуационно оправданный, но далеко не самый важный для себя вопрос:

- Почему на борту «Антареса» отсутствует шлюп?

Уже договаривая эту фразу, Иван начал понимать, что задает не только не самый важный, но и неправильно построенный для компьютера, а поэтому трудный для ответа вопрос. В давние времена такой невинный с человеческой точки зрения вопрос мог сыграть роль компьютерного вируса и вообще вывести корабельный мозг из строя. «Теперь не страшны даже самые каверзные вопросы, - успокоил себя Иван. - Пути переформирования основополагающих программ бортовых компьютеров блокированы, хотя это несколько урезает их возможности и быстродействие. Но повозиться с таким неудобным для однозначного ответа вопросом компьютеру придется». В своих предположениях Лобов не ошибся. После секундной паузы, понадобившейся для оценки вопроса, его машинный собеседник бесстрастно произнес:

- Ждите.

Любое ожидание, которого можно избежать, - досадно, неприятно, а то и мучительно. Но странное дело, вместо того, чтобы досадовать и сердиться на самого себя за промах с неудачным вопросом, Иван почувствовал, как постепенно успокаиваются его гудящие от напряжения нервы и возвращаются привычное хладнокровие и ясность мысли. Именно пауза, пауза ожидания, была нужна для этого! И он ее получил. Но дело было не только в этом. Полностью овладеть собой Лобову помогло боевое кресло, привычно, ему думалось, заботливо, облегавшее его тело. Помогла и вся обстановка ходовой рубки! Иван интуитивно почувствовал себя командиром, ответственным не только за себя, но и за других, отправившихся вместе с ним в это отчаянное путешествие. И хотя эта ответственность была иллюзорной, он не командовал «Антаресом», а просто ждал ответа на свой неудачный вопрос, она сработала. Он ощутил себя командиром корабля - Иваном Лобовым, и этого было достаточно, чтобы взять себя в руки. Странно, но именно после этого в тайниках его души закопошились ростки какой-то новой, еще неясной ему самому тревоги за судьбу Лены.

- Отвечаю, - раздельно произнес компьютерный голос и после паузы повторил: - Отвечаю. Шлюп номер тринадцать сорок шесть стартовал на Уикту, имея на борту одного человека, лоцмана рейдера «Денеболы» Мира Сладки. По этой причине шлюп номер тринадцать сорок шесть не находится на борту «Антареса» и принципиально не может находиться на нем.

Лобов не стал осмысливать эту дикую, не похожую на правду информацию. В его мозгу вспыхнул вопрос: «Что с Леной? Где она?» Но теперь Иван уже держал себя в руках, поэтому он задал его компьютеру, может быть, и не в самой лучшей, однако же удобной для компьютерного ответа форме:

- Кто сейчас находится на борту «Антареса»?

- На борту находятся четверо землян.

При слове «четверо» сердце Ивана екнуло.

- Где они находятся? В каком состоянии?

- Трое землян, мне неизвестных, - начал свой добросовестный ответ компьютер, - находятся в разных отсеках корабля: наружном, переходном и жилом - в ходовой рубке. Состояние активное, находящийся в ходовой рубке задает мне вопросы. Четвертый землянин, бортовой врач рейдера «Денебола» Елена Зим находится в жилой каюте номер два. Состояние пассивное глубокий сон.

У Ивана потемнело в глазах. Краем сознания он удивился этому, но тут же понял в чем дело: он крепко, до рези в веках зажмурился - вот и все. Голубой сон? К этому-то все в конце концов и свелось? Но Мир Сладки? Он же ушел на Уикту! Ушел один, почему? Значит… Значит, гравитационный серфинг шлюпа был не вполне благополучен. Конечно, именно в этом дело! Мир Сладки - лоцман, пилот, он находился в боевом кресле и был фиксирован. А Лена работала с аппаратурой… Никто же не ждал беды! Удар гравитационной волны, перегрузка, Лену швырнуло на аппаратуру… А Сладки не мог бросить штурвал! Он сумел оседлать фронт ударной волны и выйти на режим серфинга, он работал на пределе сил, спасая и себя, и Лену. А Лена была ранена, ранена тяжело. Что мог придумать Мир Сладки кроме голубого сна? Какой-то голос мешал Ивану сосредоточиться!

- «Антарес» имеет вопрос… «Антарес» имеет вопрос, - со своим бесконечным терпением повторял бортовой компьютер.

- Слушаю, - с трудом проговорил Иван.

- Находится ли на борту землянин, именем которого была закрыта информация и шлюзовая дверь?

- Находится.

- Может ли он подтвердить свое кодовое имя с точностью до одного часа?

- Может.

Иван ввел в каблоблок свой персональный позывной и набрал на нем теперь не только дату, но и текущий час мирового времени, присовокупив к нему дополнительный личный индекс.

- Сигнал принят, - отозвался компьютер. - Имею для Ивана Лобова два пункта информации. Пункт первый. Елена Зим находится в состоянии розовый сон двое суток, семь часов, одиннадцать минут. Состояние нормальное. Возможно срочное пробуждение. Пункт второй.

- Отставить пункт второй!

- Понял, отставить пункт второй, - бесстрастно ответил послушный компьютер.

К черту пункт второй! К черту все эти загадки! Почему Мир Сладки ушел на Уикту в одиночку, оставив Лену на «Антаресе»! Почему Лена заперлась тут его именем, точно в осажденной крепости, все к черту! Все это потом. Важно, что Лена здесь, что она жива! Иван был готов выпороть самого себя за недогадливость. Но уж слишком много неожиданностей обрушилось сегодня на его голову, чтобы ни разу не сбиться на мелочи. Он был готов к самому худшему, поэтому глубокий сон механически сопоставил с голубым сном, который гвоздем торчал в подсознании, вылетело из головы, что помимо голубого сна на дальних рейдерах есть добрая старая программа розового сна, задействованная еще на субсветовых кораблях. Розовый сон мягкий анабиоз, электролетаргия, в которую погружали себя космонавты во время полетов, продолжавшихся годами, а то и десятилетиями. «Антарес», шедший в неведомое, загалактическое далеко, был оборудован аппаратурой и этой программы. Да славятся те, кто сделал это!

- Управление программой «розовый сон» по моему сигналу из каюты номер два перевести на ручное управление, - приказал Иван.

- Каюта номер два заперта на шифр-замок, блокированный командой срочного пробуждения.

- Блокировку снять, замок открыть.

- Выполняю, - послушно отозвался компьютер.

Срочное пробуждение - небезопасно, оно применяется лишь в случаях острой необходимости: тревога, авария, встреча на звездной дороге с неведомым, ранее неизвестным. Эта мысль промелькнула и угасла. А потом в голове Ивана, пока он шел к каюте номер два и открывал дверь, струилась и переливалась некая радужная пустота, которая шептала и шептала одни и те же строки из пушкинской сказки: «Ветер, ветер, ты могуч! Ты гоняешь стаи туч, ты волнуешь сине море, всюду веешь на просторе! Не видал ли ты на свете где царевны молодой? Я жених ее. - Постой, - отвечает ветер буйный, - там за речкой тихоструйной есть высокая гора, в ней глубокая нора. В той норе во мгле печальной гроб качается хрустальный…»

В каюте не было печальной мглы, там царил мягкий розоватый полусвет, освещая спящую Лену. Она лежала на спине, спокойно прикрыв глаза, тело ее было почти обезвешено местным гравитационным полем и лишь слегка касалось постели. Сердце ее, как показывал пульт у изголовья постели, билось замедленно - двадцать ударов в минуту. Но так и полагалось по программе розового сна. Дыхание Лены было таким поверхностным, что грудь была неподвижна, с первого взгляда это пугало. Но лицо, живое лицо с едва приметным румянцем на щеках, - успокаивало. Осторожно опустившись на стул возле изголовья постели, Иван взял управление электросном на себя и включил программу медленного, самого благоприятного, практически свободного от остаточных пороков пробуждения. Иван не торопился. «Я ждал долго, - сказал он самому себе, - подожду еще раз. Теперь уже недолго - двадцать минут!» Иван отдыхал, глядя на спокойное лицо спящей жены. Гравитационная компенсация ступень за ступенью снималась, тело Лены незаметно для глаза тяжелело, все более продавливая мягкую поверхность постели. В голове Ивана по-прежнему плавал и струился бездумный радужный туман. «Ветер, ветер… Не видал ли ты на свете где царевны молодой? Я жених ее…» Когда брови Лены шевельнулись, а веки дрогнули, Лобов, затаив дыхание, осторожно положил на ее лоб свою большую ладонь. Глаза Лены, знакомые карие глаза, открылись… Долгие секунды Лена тревожно смотрела на человека, сидящего неподвижно у ее постели. Потом глаза ее успокоенно закрылись, легкие слезы потянулись по щекам - она узнала Ивана.

«Не видал ли ты на свете где царевны молодой? Я жених ее…»

Во второй половине двадцатого века было сделано много крупных наблюдательных открытий. Главным образом в областях, далеких от человека и его повседневной жизни - в космосе и мире элементарных частиц. В космосе были открыты черные дыры, пульсары, квазары и реликтовое тепловое излучение, подтвердившее гипотезу о том, что наблюдаемая Вселенная сформировалась путем гигантского взрыва, произошедшего около 20 млрд лет назад. В микромире были открыты античастицы, обширные семейства нейтрино, мезонов и гиперонов, дополненных целым ворохом так называемых резонансов. Наличие среди античастиц аналогов строительных кирпичиков нашего мира: антипротона, антинейтрона и позитрона, - породили гипотезы, домыслы и фантазии об антимирах, существующих в большой Вселенной рядом и параллельно с нашим.

На фоне этих открытий, которым усилиями прессы и всех средств массовой информации придавался громкий, сенсационный характер, как-то потерялось, прошло незамеченным общественностью открытие совершенно иного рода. Открытие не менее крупное и сенсационное, чем в областях космоса и элементарных частиц,, но лежащее в совершенно ином мире - непосредственно в сфере трудовой деятельности человека. Речь идет об открытии человеческого фактора.

Человеческий фактор был выловлен американскими экономистами в рамках системного планирования и последующего выполнения крупных производственных программ, которые имели множество истоков - частных исполнителей, поставлявших исходные компоненты производства, - и один общий сток готовой продукции. Таких, например, как производство атомных ракетных подводных лодок и широкофюзеляжных самолетов-аэробусов, космических систем «Аполло» и «Шаттл», стратегических ракетных комплексов и лазеров военного и промышленного назначения.

В капиталистическом мире открытие человеческого фактора вызвало умеренный, деловой интерес со стороны предпринимателей и организаторов производства. В нашей стране это открытие века осталось незамеченным не только широкой, но и научной общественностью. По существу, до начала перестройки он оставался известным лишь узкой группе специалистов, работавших над проблемами эффективности производства и экономики в целом. Такая ситуация научной слепоты и непризнания сложилась, главным образом, потому, что в анналах классического марксизма, который служил в те времена основой культурной и общественноэкономической жизни страны, о человеческом факторе не говорилось ни полслова. К тому же считалось, что дело социалистического строительства идет вполне успешно. Наша социальная система на разные лады расхваливалась, а капиталистическая - обвинялась во всех и реально ему присущих, и мифических грехах. И человеческий фактор более молчаливо, нежели декларированно, был отнесен к числу тех грехов, которые характерны лишь для капиталистического общества и только для него. Изначально, без учета фактора времени.

Ситуация изменилась в годы перестройки, когда выяснилось, что мертвые догматы завели дело социалистического строительства в тупик и что необходима переоценка не только его практики, но и научных основ. Человеческий фактор сразу же появился на научной арене, вошел в разного рода программные документы, стал достоянием прессы, общественных деятелей и общества в целом. Но судя по всему, подлинное содержание и характер действия человеческого фактора так и не были поняты в их несложном, но неординарном истинном смысле. Даже 'наукой! О широкой общественности и говорить не стоит. Она приняла человеческий фактор за формальную подмену человека, посчитав ее оскорбительной для человеческого достоинства.

Под напором этого ошибочного мнения митингового типа понятие человеческого фактора как-то незаметно исчезло из текстов программных документов, страниц печати, речений радио и телевидения. Поскольку наши общественные науки по этому поводу промолчали и приходится думать, что и специалисты не сумели в должной мере разобраться в смысле человеческого фактора.

Можно полагать, что известную роль тут сыграло и то, что и западные экономисты утратили к человеческому фактору былой интерес. Хотя в этом нет ничего загадочного: они выдали должный пакет рекомендаций, обеспечивающих за человеческим фактором контроль, а деловые люди научились проводить их в жизнь. В первом приближении проблема решена, отсюда и резкое снижение внимания к ней.

В чем же истинный смысл и подлинное содержание человеческого фактора?

В области американского производства смысл его проявился чисто практическим образом: весомо, грубо, зримо. Выяснилось, что как бы хорошо ни были спланированы и организованы развернутые производственные программы, они все равно имеют устойчивую тенденцию к запаздыванию по срокам выполнения. Путем обстоятельного статистического анализа дотошные американские экономисты установили, что этот таинственный фактор, тормозящий производство, имеет человеческую природу. Чем более насыщена программа собственно человеческим трудом и чем больше его значимость, тем больше у такой программы тенденция к запаздыванию по срокам выполнения. Собственно, по этой причине этот загадочный фактор и был назван человеческим фактором. Фактор этот в полной мере может претендовать на роль загадочного по той причине, что американским экономистам удалось выявить парадоксальное обстоятельство: по ходу развития научно-технической революции, т. е. автоматизации и компьютеризации производства, тормозящая роль человеческого фактора постепенно возрастает. Хотя в принципе все должно бы обстоять как раз наоборот!

К сожалению, при заимствовании нашей наукой понятия человеческого фактора, понятия неординарного и загадочного по своей внутренней природе, его упростили, урезав его очевидно негативные, тормозящие функции. В отечественной трактовке подчеркивалось, что роль человеческого фактора в современных условиях возрастает, но что это за роль - негативная или позитивная, тормозящая или ускоряющая производство - не говорилось ничего определенного. Возможно, наши ученые мужи из области общественных наук посчитали нецелесообразным обижать советского человека утверждением, что он имеет тенденцию работать все хуже, все недобросовестней, несмотря на научно-технический прогресс. Ведь именно в этом подлинный смысл возрастания роли человеческого фактора в современных условиях! И очень скоро, на горьком опыте перестройки, мы убедились, что дело обстоит именно так, а не иначе. Жизнь по-своему и весьма сурово наказала нас за научную вульгаризацию и конъюнктуру, за подмену общественных реальностей приукрашенными иллюзиями.

На вульгаризацию понятия человеческого фактора наложила свое влияние и специфическая акцентировка оригинальных исследований. Американских специалистов интересовала не внутренняя его природа, а те меры, с помощью которых его негативные, тормозящие тенденции могут быть блокированы, а добросовестность и квалифицированность труда повышены до необходимых высоких норм. В таком, чисто формальном подходе, в рамках которого человеческий фактор преобразуется в так называемый черный ящик, т. е. в систему неизвестной природы, но с известными функциональными входами и выходами, есть известный смысл. Во-первых, при компьютерном использовании разница между натуральными системами и черными ящиками размывается: и те и другие работают одинаково хорошо. По этой причине черные ящики широко применяются ныне при самых разных научных исследованиях прикладного назначения. Во-вторых, человек поведенчески очень гибок, сфера труда в этом плане не является исключением. При умелой, профессионально акцентированной подготовке рабочей силы,, должной организации труда с развернутой системой поощрений и наказаний, тенденции к снижению добросовестности и квалификации, локализуемые в понятии человеческого фактора, могут быть сняты и даже повернуты на благо производства.

По этим причинам усилия экономистов и привлеченных к исследованиям социологов и психологов были сосредоточены не на раскрытии природы человеческого фактора, а на разработке рекомендаций по повышению производительности труда и эффективности производства. Негативные, тормозящие производство тенденции, которые, собственно, и позволили ученым извлечь человеческий фактор на свет божий, остались при этом в тени как нечто само собой разумеющееся. Именно в таком, урезанном виде комплексные исследования западной науки и были заимствованы нашими, отечественными экономистами, породив волны непонимания, отрицания и даже негодования по поводу якобы имевших место недооценок и принижений человеческой личности.

Формально вычленив человеческий фактор, сделав столь же формальный вывод о повышении его роли всовременных условиях и разработав комплекс охранительных и оздоровительных рекомендаций, американские экономисты, а с ними и западная наука в целом посчитали проблему закрытой. Согласился с таким формальным решением и капитал, основной заказчик, субсидировавший исследования. Дело в том, что, добиваясь максимальной эффективности экономики (а к этому его всегда толкает внутренняя и международная рыночная конкуренция), капитал сумел вслепую, еще не имея научных данных о человеческом факторе, оградить сферу производства и сопутствующей ему предпринимательской деятельности от его разлагающего и тормозящего влияния. Экономисты-теоретики лишь подтвердили, что капитал ведет дело принципиально правильно и помогли ему уже зрячим, хотя и чисто формальным путем, отыскать дополнительные способы поддержания высокой культуры труда.

Научно-техническая революция разворачивалась в рамках создания принципиально новой армии трудящихся: физически здоровой, квалифицированной и добросовестно работающей во всех своих как руководящих, так и производящих звеньях. Производственный процесс дал капиталу возможность содержать такую крепкую, вышколенную, умелую, а поэтому и дорогую рабочую силу. И он эту возможность использовал! Капитал создал развитую систему общего образования и специального обучения. Он развернул системы здравоохранения, страхования и пенсионного обеспечения, которые позволили трудящимся спокойно встречать старость. Забота о сохранении здоровья и работоспособности трудящихся заставляет капитал все активнее бороться с курением, наркоманией, всем комплексом жизненно опасных заболеваний и поддерживать чистоту окружающей среды. Капитал, вопреки своей собственной изначальной сущности, начал вынужденно делать добрые социальные дела. И произошло маленькое чудо: в его пустой дотоле государственной груди, где ранее не было ничего, кроме холодного коммерческого расчета, под давлением развернутых во имя собственного процветания социальных программ затрепетало и робко забилось человеческое сердце.

Современный капитализм - это не анархический капитализм XIX века, а высокоорганизованный - планируемый и управляемый капитализм. Капиталистическое общество сегодняшнего дня предстает перед нами в пышном обрамлении разного рода защитных и обеспечивающих программ, проводимых в жизнь на государственном, частнопредпринимательском и общественно-инициативном уровнях. Иначе говоря, современный капитализм - это не чистый, а гуманизованный, социализованный капитализм. Своеобразный гибрид анархического капитализма, исследованного К. Марксом, и планово-организованного социализма, пунктирные контуры которого были намечены в марксистском учении, но фундаментальная теория которого, увы, и по сей день так и не разработана.

Но и в своей новой, облагороженной, социализованной ипостаси капитал как зеницу ока оберегал святая святых своего существования, приносящую ему доходы, - область производства, а вместе с нею и всю экономику, поддерживая в ней возможно более высокую культуру труда с ее дисциплиной, добросовестностью и профессионализмом. Во имя высокой культуры труда капитал пошел на содержание огромной по меркам недавнего прошлого армии безработных, в которую сливались наиболее недисциплинированные, неумелые и просто неугодные предпринимателям кадры. Из более подготовленной, но не желающей или не умеющей получить высокую квалификацию молодежи формировались нижние этажи производства, наемной армии, полиции, индустрии развлечений и профессионального спорта. И даже в эти, нижние этажи деятельности пропуском являлся достаточный профессионализм. Тем, кто не хотел или не мог профессионально трудиться, дорога одна - в армию безработных. Меры по поддержанию высокой культуры труда за счет сепарирования рабочей силы и позволили США полномерно использовать все достижения НТР и выйти на дорогу экономического процветания, вопреки нарастанию давления разрушающего человеческого фактора.

В нашей стране социально-экономическая ситуация носит качественно иной характер, облегчающий и даже провоцирующий тормозящее действие человеческого фактора на производство и все иные формы трудовой деятельности. Многие десятилетия у нас господствовала и настойчиво проводилась в жизнь ошибочная идея об однородном, социалистическом обществе, которая искусственно выравнивала людей. В нашем обществе не было создано сколько-нибудь эффективной сепарации рабочей силы за исключением некоторых особых, привилегированных областей человеческой деятельности. Да и те все более загрязнялись семейственностью, коррупцией и прямым взяточничеством. У нас десятилетиями господствовало и ныне господствует ошибочное, урезанное толкование культуры.

Достаточно познакомиться с перечнем задач, которыми занимается наше министерство культуры, послушать так называемые культурные новости по радио или телевидению, почитать публикации, посвященные культурным проблемам в нашей прессе, чтобы понять: под культурой у нас подразумевается искусство с сопутствующим кругом развлечений и просветительской работой. Имеется в виду искусство в его широком понимании, включающем, помимо искусств изобразительных, также театр, кинематограф, литературу, музыку и хореографию. Наша урезанно понимаемая, министерская культура в общественном своем выражении охватывает лишь области развлечений и просветительства. В рамках именно такого, урезанного понимания культуры и рождаются столь же смелые, сколь и наивные идеи об управлении обществом с помощью культа красоты, словесное просветительство воздвигается на пьедестал панацеи для лечения всех и всяких социальных бед, а развлечения в их откровенной и прикрытой политическими лозунгами форме возводятся в ранг первейшей жизненной необходимости.

Культура - несравненно, принципиально шире ее ущербленного толкования, принятого в нашей стране. Культура - это слово заимствовано из латинского языка - означает обрабатывание, возделывание, совокупность материальных и духовных ценностей человеческого общества вместе с процессами их создания, применения и распространения. Так, по крайней мере, толкуется понятие культуры в марксизме и в мировой науке, так оно определяется в учебниках, словарях и энциклопедиях. Помимо культуры развлечений и просветительства существует культура семьи и быта, культура обучения и воспитания, культура труда и производства, культура познания и отношения к природе. Область деятельности нашего министерства культуры это всего, лишь актовый зал в огромном здании человеческой культуры, ничего сам по себе не определяющий и не решающий.

Все это я говорю к тому, что по культуре труда капитализм во второй половине XX века был на голову, а может быть, и на две головы выше социализма в нашем, отечественном исполнении. Как зеницу ока берег капитал культуру труда, любовно шлифовал и совершенствовал ее по ходу НТР, а вместе с тем совершенствовал профессионально и носителя этой высокой трудовой культуры - человека.

В силу всего этого социалистическая общественная система, развивавшаяся плановым методом на основе устаревших догм, оказалась гораздо более уязвимой но отношению к действию загадочного человеческого фактора, тормозящего развитие производства, нежели система капиталистическая, приспосабливавшаяся к нему методом проб и ошибок через механизмы рыночной экономики. Наши неудачи в деле социалистического строительства обусловлены причинами многими в разными. Но одна из них, сокрытая под маской человеческого фактора, действовала в нашем обществе практически бесконтрольно, и ущерб, нанесенный ею нашему обществу, особенно высок. Борьба с прямыми в косвенными проявлениями коварного человеческого фактора одна из насущных задач перестройки. И если мир капитала может пока мириться с тем, что его тормозящая и разлагающая природа остается неизвестной, то мы уже не можем.

Осмысливая исторические процессы второй половины XX века, нетрудно подметить, что в капиталистическом мире существенно смягчилось противоречие между трудом и капиталом, когда-то определявшее там всю картину социально-экономической жизни и, соответственно, ослабла классовая борьба, особенно в политическом ее выражении. А центр социальных противоречий, волнений и конфликтов переместился в молодежную среду. Молодежные, в частности студенческие, волнения, протесты, забастовки и даже вооруженные восстания стали настолько характерной приметой нашего времени, что вряд ли есть смысл как-то подтверждать это обстоятельство и приводить примеры.

Молодежные акценты буквально всех и всяких социальных конфликтов, обозначившиеся во второй половине нашего века по всем регионам мирового сообщества, позволяют сделать естественный вывод, что наибольшие изменения под влиянием НТР претерпела именно молодежная среда. Поэтому можно говорить о том, что формально вычлененный, но так доныне и не натурализованный человеческий фактор сидит своими корнями в среде подростков и юношества обоего пола, еще не определивших окончательно своего места в жизни. Присмотримся с этой позиции к событиям и некоторым явлениям, происходившим в молодежной среде по ходу НТР.

В первую очередь внимание привлекает, конечно же, такое явление, как сексуальная революция. Кстати говоря, появляющиеся время от времени в печати успокоительные заверения о том, что сексуальная революция исчерпала себя, и что как сугубо временное явление она начинает естественно угасать,ровно ни на чем не основаны. Напротив, ее масштабы и глубина растут. Но растут они медленнее, чем в 50-60-х годах, ибо сексуализация человеческого общества в развитых странах близка к насыщению - дальше ехать, так сказать, уже некуда. А сами люди, особенно те, которые выступают с успокоительными заверениями, привыкли к когда-то шокировавшим их явлениям и, что называется, вошли во вкус.

Своими корнями сексуальная революция, несомненно, уходит в молодежную среду. Развивалась она вопреки воле старшего поколения, преодолевая его поначалу энергичное, но постепенно слабеющее сопротивление. Это естественно, ибо молодежь постепенно взрослела, утверждая как норму новые взгляды на вопросы пола, на взаимоотношения мужчины и женщины, на любовь, брак и семью. Сексуальная революция, как и тормозящий экономическое развитие человеческий фактор, нуждается в выявлении своей внутренней природы. Сексуальной революции не было ни в XIX, ни в первой половине XX века, хотя именно тогда некоторые признаки ее уже обозначились. И вдруг во второй половине XX века она вспыхнула с неодолимой силой, вульгаризировав любовь до уровня бездуховного полового партнерства! Должна же быть у этой хорошо выраженной активизации и вульгаризации молодежных половых отношений некая движущая причина собственного, человеческого происхождения. Нельзя же, право, относиться к сексуальной революции, как к землетрясению или радуге на небесах!

Напрашивается вывод, что и стихийное торможение производства, формально локализованное экономистами под наименованием человеческого фактора, и сексуальная революция, развернувшаяся перед нашими очами во всей своей сомнительной красе, имеют одну и ту же внутреннюю природу с корнями в молодежной социальной нише - в среде подростков и юношества. В этом плане внимание привлекает любопытный биосоциальный процесс, который вместе с НТР и сексуальной революцией обозначился на рубеже 40-50-х годов, но был замечен лишь после того, как набрал силу и начал, что называется, резать глаз,акселерация. Термин акселерация образован от латинского слова acceleratio, что значит - ускорение. Явление акселерации состояло в том, что у значительной части подростков обоего пола резко ускорялось возрастное развитие: половое, физическое и психосоциальное. В результате акселерированные девушки к 14-15, а то и раньше, а акселерированные юноши к 15-17 годам превращались в рослых молодых людей, обладающих повышенной половой активностью, агрессивным поведением и стремлением к раннему самоутверждению на основе противопоставления себя лично и всей молодежи традиционному взрослому обществу.

Явление акселерации вызвало умеренный научный и общественный интерес с налетом сенсационности, который западная пресса склонна придавать всем необычным явлениям - от неопознанных летающих объектов и космических полетов до ограблений банков и браков кинозвезд. Интерес к акселерации был именно умеренный. Скажем, статья Алана Матисона Тьюринга «Может ли машина мыслить?», опубликованная в те же годы, наделала гораздо больше научного и газетно-журнального шума. Крупные волны, поднятые вокруг этой статьи в виде обсуждений возможностей компьютерной техники и кибернетики в целом, ходили в обществе добрый десяток лет. Интерес к акселерации на этом бурном фоне напоминал собою легкую, самоуспокаивающую зыбь. Если в оценке явления акселерации порою и звучали нотки тревоги, то это была легкая тревога, полная к тому же сомнений по поводу того - стоит ли тревожиться? Дело в том, что акселерация вместе со спровоцированной ею сексуальной революцией на удивление удачно вписалась в капиталистический образ жизни, в особенности, - в американский его вариант. Капитал - основной заказчик серьезных научных исследований, пренебрег интересом к акселерации, потому и западная социология не удостоила это необычное явление серьезным вниманием. Отметив, что это явление существует, она, по существу, закрыла эту проблему как предмет обстоятельного теоретического анализа. Наши же общественные науки не обратили на акселерацию сколько-нибудь серьезного внимания потому, что оно не значилось в анналах классического марксизма, а стало быть, не представляло конъюнктурного интереса.

Между тем, даже при поверхностной, но непредвзятой оценке внутренняя связь между тремя необычными явлениями в общественной жизни второй половины нашего века: человеческим фактором, тормозящим производство и развитие экономики, сексуальной революцией, вызывающей падение нравственности и распад семьи, и акселерацией, ускоряющей физическое и психополовое созревание подростков, - очевидна. Все они возникли и оформились вместе с НТР, все они привязаны к молодежной среде, а точнее к определенной ее части, которая наиболее активно порывает со старыми нормами семейной жизни, общественного поведения и культурными традициями. Напрашивается вывод, что эта часть, активно, даже агрессивно порывающая с традициями отцов и дедов, и есть акселерированная молодежь, прошедшая ускоренное, а поэтому и не вполне полноценное психополовое созревание. Иначе говоря, вывод о том, что первоисточником всех отнюдь не благоприятных перемен в общественной жизни нашего времени является акселерация.

Оценивая всю сумму социально-культурных процессов. развернувшихся в мировом сообществе во второй половине XX века, не так уж трудно усмотреть, что в ходе акселерации стихийно, но напористо формировалась некая новая культура, отличная от традиционной культуры земной цивилизации. Той высокой культуры, которая корнями своими уходит в Ренессанс и далее, в античный Рим и Элладу, и которая по ходу своего формирования была обогащена лучшими достижениями восточных культур. Нетрадиционная, новообразуемая в русле НТР акселеративная культура, - примитивнее, грубее, ниже традиционной мировой культуры. Взрослея и старея, бывшая молодежь расставалась с а кооперативной культурой только отчасти, отвергая лишь наиболее вульгарные и крайние ее проявления. Поэтому объем акселеративной культуры постепенно наращивался. Она все более замещала собой ту традиционную культуру, которая помимо высокого искусства подарила человеку комплекс хитроумных математических и пытливых физических наук, промышленную революцию XIX века, научно-техническую революцию XX века, а вместе с нею компьютерную технику, атомную энергию и освоение космоса.

Поддерживая профессионализм, капитал выжимает акселеративную культуру из сферы труда в сферу свободного времяпровождения: в сферу семьи, быта, отдыха и индустрии развлечений. Именно здесь, в капиталистическом обществе, акселеративная культура постепенно переваривает на свой лад и просто вытесняет на одинокие островки традиционную, высокую культуру человечества. Именно здесь и создается максимальное давление акселеративной культуры. Современная любовь - это акселеративная любовь, вырожденная до секса и стремления к беспорядочным половым связям. Современная дружба - это акселеративная дружба, расчетливые взаимоотношения коммерсантов на основе взаимной выгоды. Современная семья - это акселеративная семья с заметной заторможенностью отцовства и материнства, превращенная из содружества любящих супругов в непрочное половое партнерство. Современные бытовые отношения это акселеративные отношения с их истерической тенденцией к конфликтам на самой разной основе. Современное коммерческое искусство - это акселеративное искусство, вписанное в сексуальную революцию, искусство стриптизованное и порнографированное, исповедующее культ грубой силы. Наконец, современное капиталистическое общество свободного времяпровождения - это двухкомпонентное общество, где нормализованно развитые люди перемешаны с ускоренно развитыми, с акселератами, а поэтому взрывоопасное общество, похожее на гремучий газ. Отнюдь не случайно оно, что называется, до зубов вооружено и ни за какие коврижки не желает расставаться со своим личным оружием! Наивно было бы, кстати говоря, объяснять это неодолимое стремление к владению личным оружием одними лишь происками его производителей - на субъективных стремлениях далеко не уедешь. Но конфликты акселеративного происхождения в американском обществе умело предупреждаются, поэтому до массовых волнений дело доходит редко. Хотя хлопки локальных происшествий: ограблений, насилий, убийств, организованного рэкета и стихийных схваток отдельных групп и банд, - происходят там непрерывно.

Перечисленные выше болезни американского образа жизни классического образа жизни развитого капитализма - хорошо известны и являются, как говорится, притчей во языцех и в самих США, и во всем мире. Но вправе ли мы возлагать ответственность за эти беды, к которым надо добавить неодолимый рост наркомании, пьянства и проституции, на акселерацию? Верно ли, что ускоренно развитая молодежь, акселераты и акселератки, действительно имеют некую собственную культуру, столь примитивную по сравнению с традиционной, высокой культурой земной цивилизации? Ответить на эти вопросы коротко можно так: имеющий глаза - да увидит, имеющий уши - да услышит. Давление акселеративной культуры сегодня столь ощутимо, ее господство в сфере свободного времяпровождения так бросается в глаза и бьет по ушам, что любой непредвзятый нормализованно развитый человек не только замечает, но и страдает от этого. И все же, помятуя о скептиках, а более всего среди них окажется, конечно же, акселерированной молодежи, постараемся характеризовать особенности акселеративной культуры более четко.

В плане тяготения к традиционной высокой культуре сфера свободного времяпровождения - неоднородна. Семья, быт, поведение на улицах и в общественных местах все-таки регламентированы давними социальными традициями. Хотя акселеративная культура перестраивает и самые традиции (достаточно напомнить о сексуальной революции - этой радикальной перестройке любви), акселераты, так или иначе, но вынуждены следовать их выцветшим теням. Через собственное «не хочу», ворча и протестуя, но все-таки вынуждены! Лишь спорадически перлы акселеративной культуры прорываются в семьях и в местах общественного пользования в своем чистопробном, пугающем виде. Гораздо более свободно от давления традиций искусство, особенно если декларированно или втихомолку исповедуются лозунги искусства для искусства или искусства для коммерции. Собственно, вся индустрия развлечений американского общества создана путем откровенного замещения традиций высокой культуры акселеративными традициями. Что не дозволено быку, дозволено Юпитеру, что не дозволено в семье, на улице и в обществе, дозволено в индустрии развлечений, - так, несколько перефразируя латинское изречение, можно характеризовать сегодняшнюю ситуацию с внедрением акселеративной культуры в образ жизни людей.

В сфере индустрии развлечений наименее ограничена традициями высокой культуры эстрада - в широком ее понимании. Характеризуя современную эстраду, обычно говорят о музыке нового типа - от уже несколько старомодного джаза до рока во всех его многообразных вариантах. Но сведение современной эстрады к одной музыке - ошибка. Речь идет не только о музыке, а о синтетическом искусстве, в котором есть нечто грубо-скоморошеское. Все это вместе взятое и есть стилизованное отражение акселеративной культуры на эстраде - акселеративное коммерческое искусство. Искусство предкового типа, в котором примитивное зрелищно-музыкальное целое еще не расчленено на составные части. Искусство вульгарно-синтетическое, в котором смешаны воедино не лишенные первозданной дикой экспрессивности: музыка, вокал, танец, акробатика, клоунада, стриптиз, вопли, вой и даже дымы и огни пиршественных костров. Склонные к трезвым оценкам, честные люди старших поколений, не боящиеся обвинений в старомодности и ханжестве, откровенно говорят, что это искусство им непонятно. Оно производит впечатление чего-то чуждого, вульгарно-пугающего, словно это рупор не земной, а некоей инопланетной цивилизации. Но это необычное искусство нравится акселерированной молодежи! Более того, она от него в восторге и поклоняется шоу-звездам как богам. Эстрадные представления повергают акселератов в кликушеские трансы, в ритмированную трясучку с тенденциями перехода в бессмысленное, неориентированное буйство, похожее на беспамятный аффект.

Что же такое творится в нашем подлунном мире, над которым в громе пустого развлекательства снова, спустя целое тысячелетие повис агрессивный вопль древнеримских пролетариев: «Хлеба и зрелищ!» Кто они такие, эти самые акселераты, вывалившие на эстрады сексуально окрашенный примитивизм и жадно пожирающие эту сырую бездуховную пищу? Почему они не желают толком работать и для поддержания приемлемой культуры труда нуждаются в натаскивании и палочной дисциплина? И вообще, почему, почему они? Зачем? И, в конце концов, - что есть акселерация?

Представляется, что серьезно современная наука статистикой акселерации не занимается. Но если бы и была предпринята попытка такого рода, скажем, что-то вроде акселеративной переписи молодежи, можно наперед сказать, что эти данные были бы существенно занижены. Не со злым умыслом, конечно, и не по недобросовестности, а в силу незнания истинной природы акселерации. Представление о ней, как о процессе, обязательно идущем по линии увеличения роста и физической силы подростков, а именно такое представление господствует в современной науке, - принципиально ошибочное представление. Обязательным признаком акселерации выступает раннее, даже предельно раннее половое созревание подростков, мальчиков и девочек, с комплексом характерных, психопатических в своей сути изменений их поведения, культурных интересов и социальной ориентации.

Собственно, если хорошенько подумать, то иначе и быть не может. Человеческая психика подобна не креслу, в которое надлежит сесть, а велосипеду, на котором еще нужно научиться ездить и можно научиться ездить с разной степенью искусности. Если ребенок в возрасте от 2 до 5 лет не научится говорить, то никакие последующие усилия не смогут восполнить этот пробел - человек на всю жизнь остается психически ущербленным. Нельзя легкомысленно относиться к психическому развитию человека и в пору юности. В эту пору нормализованно развивающиеся юноши и девушки, параллельно с бережным и постепенным половым созреванием, оттачивают и совершенствуют тонкое кружево своих высших психических функций, связанных с логическим мышлением и членораздельной речью. Отнюдь не случайно нормализованная стадия юности растягивается до 18-20, а то и более лет. В русле же акселерации происходит раннее, а то и предельно раннее, ускоренное психополовое созревание, воздействующее на высшие психические функции подобно удару молота. В результате на выходе акселерации формируется молодежь, страдающая размытым синдромом психической неполноценности, который может быть назван акселеративной психопатией.

Акселераты и акселератки - это не столько юноши и девушки в нормализованном их понимании, сколько по-своему зрелые акселеративные мужчины - в облике грубоватых юнцов, и еще более зрелые акселеративные женщины - в облике грубоватых дев, полностью подготовленные к продолжению рода, не подозревающие о своей психической ущербленности и активно претендующие на ведущее положение в обществе. В своем ординаре проявления акселеративной психопатии, вообще говоря, укладываются в крайние допуски психических норм для здоровых людей. Поэтому неверно говорить о том, что акселераты - это психически больные люди в обычном понимании. Но неверно говорить и о том, что акселераты - это психически здоровые люди. Их психическое здоровье истерично по своей внутренней природе, неуравновешено, а поэтому и болезнетворно по самым разным поводам и даже без оных.

Ускоренное, а поэтому и неполноценное психополовое развитие подростков провоцируется целым комплексом социальных факторов, которые по отношению к самой акселерации могут быть названы пусковыми. Эти факторы мы будем постепенно вычленять по ходу анализа не только современного общества, но и антропогенного прошлого человечества. Но уже теперь, пока априори - на веру, следует подчеркнуть, что все множество пусковых факторов акселерации собрано и действует под эгидой одного - основополагающего, первичного. Если он снят или действует недостаточно интенсивно, акселерация не состоится, несмотря на провоцирующее воздействие всех остальных; подросток в положенный для этого природой срок станет нормальным юношей или нормальной девушкой, а затем неспешно пройдет сложный путь полноценного психополового созревания. Если ребенок растет и развивается в нормальной, т. е. во всех своих ключевых звеньях нравственно здоровой, хорошо организованной трудовой семье, акселерация не состоится, независимо от того, в какую социальную систему и какую культуру вписана эта нормальная семья. Соответственно, основополагающим пусковым фактором акселерации выступают процессы расшатывания и развала нормальной семьи, приводящие к деформации того здорового бытия, которое жизненно необходимо для нормализованного развития подростков обоего пола.

Не вдаваясь пока в подробности, отметим, что социальным идеалом, а лучше сказать, эталоном нормальной семьи является многодетная семья мягко патриархального типа. Именно в такой семье ребенок проходит достаточно суровую, но доброжелательную школу трудового воспитания, ощущая постоянную заботу и наставничество сверху, со стороны родителей и старших братьев и сестер и в свою очередь опекая и наставляя меньших сестер и братьев. Именно такая схема бытия, текущего в русле взаимных забот, общих трудов, совместных радостей и огорчений, необходима для нормального развития детей. Об этом можно говорить смело по той простой причине, что принципы такого бытия как необходимость были утверждены еще в антропогенезе - в ходе самого формирования рода человеческого. Стоит только эти принципы нарушить, стоит только детям ощутить свое одиночество, заброшенность и беззащитность, понять умом и сердцем, что надо самим заботиться о себе - иначе пропадешь, как вспыхивает тлетворный огонь акселерации. И подростки обоего пола, минуя стадию юности, превращаются в очень молодых и очень претенциозных мужчин и женщин, страдающих акселеративной психопатией и не подозревающих об этом, активно занятых продолжением рода и теряющих в буйстве плоти чувства подлинного отцовства и материнства. То есть те чувства, которые делают нас людьми.

Человечество в известной мере заложник здоровой семейной нравственности. На протяжении всей человеческой истории именно патриархальная семья, в крайнем случае ее худшие полигамные варианты, была основой расцвета народов и развития сопутствующих высоких культур. Все великие народы и высокие культуры древнего мира в Индии, Китае, Месопотамии, Египте, Греции, Риме были взращены в лоне нравственно-суровой, но доброй патриархальной семьи. Но стоило людям в гордыне своих успехов, на пике господства над природой и другими народами пренебречь нравственностью отношений и крепостью семьи, как вспыхивала акселерация, доводя до крайности все разрушительные процессы культурного, социального и производственно-экономического порядка. Социальные системы шатались и рушились, народы деградировали и вырождались, нередко вовсе исчезая с лика Земли и оставляя после себя лишь полуразрушенные памятники и мертвые языки. Перечень мертвых языков от санскрита до латыни, каждый из которых тысячелетиями кричит об акселеративной гибели народов и напрасно взывает к моральной бдительности, - велик и страшен. Лишь ценою величайших усилий, опираясь на авторитет самого господа бога, человечеству удавалось вырваться из больных, но цепких объятий злой ведьмы акселерации.

Отнюдь не случайно развитие земной цивилизации возглавили в конце концов те народы, которые были вооружены разными, но в равной мере высоконравственными религиями, сосредоточившими свои усилия на совершенствовании человека, на оздоровлении и укреплении семьи. Не случайно и социально-культурное лидерство христианских народов, обозначившееся в эпоху Возрождения и долгое время остававшееся неколебимым. Именно в рамках христианства была утверждена если и не самая крепкая, то наиболее здоровая патриархальная семья, хорошо сбалансированная по активности и приоритетам мужского и женского начал. В силу этого европейские народы в массе своей на добрых два века были практически избавлены от растлевающего и разлагающего давления акселерации.

Развитие человеческого общества - сложный, противоречивый и многоплановый процесс. Разумеется, не одна акселерация и только акселерация ответственна за крутые повороты человеческой истории. Но можно смело говорить о том, что акселерация - главный тормоз устойчивого прогресса высоких культур и провокатор всех и всяких социальных неурядиц и бедствий. Можно смело говорить о том, что без предварительной блокировки массовой акселерации в Европе были бы невозможны социальные революции, свергнувшие власть тиранов, утвердившие демократии и господство инициативного капитала. В равной мере были бы невозможны культурная революция XVIII века, утвердившая основы современного научного мировоззрения, и промышленная революция XIX века, которая окончательно закрепила европейские народы в роли безусловных лидеров развития земной цивилизации.

Стоит подчеркнуть, что по ходу завоевания этого лидерства у народов Европы, кроме здоровой, хорошо организованной и хорошо сбалансированной патриархальной семьи не было ровно никаких преимуществ перед народами других регионов Земли. Никаких! Ни в географическом положении, ни в климатических условиях, ни в запасах полезных ископаемых, ни в научно-техническом потенциале, наконец. Напротив, известные преимущества по всем этим показателям имели гораздо более многочисленные народы Южной Азии, прежде всего Индии и Китая. Но народы этого региона были, точно липкой паутиной, опутаны и связаны системой кастовых отношений, являющих собой законсервированную и возобновляемую акселеративную иерархию, речь о которой пойдет ниже. Народы эти вплоть до XX века были жертвами обузданной, но не уничтоженной, ведущей скрытое существование акселерации.

Не стоит, однако же, преувеличивать и тем более абсолютизировать мессианскую роль христианских народов и самого христианства. И другие нравственные религии, ставшие достоянием народов: индуизм, буддизм, ислам, - внесли свой веский вклад в сохранение земной цивилизации и культурный прогресс человечества. Нравственные религии подарили людям не меньше культурных ценностей, нежели наука и техника вместе взятые. Надо лишь учитывать, что если наука и техника развивались и развиваются в русле познания и экспансивного порабощения окружающего мира, то нравственные религии являют собой продукт глубокого проникновения в тайны человеческой натуры и выявления тех норм бытия, без которых невозможна стабилизация любых и всяких социальных систем и народное процветание. Обращение пророков высокой нравственности Будды, Моисея, Христа, Мухаммеда к небесным авторитетам было вынужденным и неизбежным. Научное познание человека и его психики существовало тогда лишь в самой зачаточной форме, аргументировать и доказать что-либо в этом плане было невозможно. Нравственные нормы организации семьи и всего бытия, необходимые для общественного процветания, подбирались в те времена методом проб и ошибок. А затем угадывались, обобщались и декларировались лучшими, мудрыми и бесстрашными представителями рода человеческого, кои и получали от благодарных потомков звания пророков, мессий и сынов божьих.

Надо исправить исторические ошибки нового времени, порожденные переоценкой роли познания внешнего мира и недооценкой познания собственно человеческого накала земной цивилизации. Пора отдать отчет, что без великих нравственных религий, подаривших народам здоровые нормы товарищества, дружбы, любви и семейных отношений, человечество запуталось бы в гнилой паутине акселерации. И либо застыло на уровне вандализма и варварства, как это случилось со многими отсталыми племенами и народами, либо вовсе исчезла, как это произошло с обладателями многочисленных мертвых теперь языков. Но отдавая должное нравственным нормам бытия, утвержденным высокими религиями, недопустимо ни слепо заимствовать их, ни ставить знак равенства между ними самими и религиозными одеждами, в которые их старательно наряжали служители церквей. В наши дни потенциал науки таков, что при целенаправленном его использовании и сам человек, и человеческое общество могут быть исследованы в таком объеме и столь детально, что обращение к авторитету господа бога становится необязательным.

Странное на современном уровне развития познания торжество религий, наблюдающееся в наши дни, имеет причины многие и разные. Но главная из них - это вопиющее бессилие современной социологии, ее полная прикладная несостоятельность, неспособность выдать научно обоснованные рекомендации для организации стабильного, здорового не только экономически, но и духовно, процветающего общества. Бессилие это с особой четкостью проявилось в рамках планового социалистического строительства, загнав его в глухой тупик, из которого мы и теперь не в состоянии найти сколько-нибудь приемлемого для народов выхода. Социология и поныне не поднялась до осознания той простой истины, которая была открыта нравственными религиями многие тысячелетия тому назад: без здоровой и крепкой семьи не может быть здорового, стабильного и процветающего человеческого общества. Для восполнения этого пробела социологии и предпринято настоящее, более популярное, нежели профессиональное обсуждение особенностей современного общества, которое вывело нас на акселерацию как на основной механизм разрушения семейных отношений, падения нравственности, деградации культуры и дестабилизации общественной жизни в целом.

Вспышки массовой акселерации происходят потому, что этот патологический процесс совместно со всем множеством семей, в него вовлеченных, образует систему с положительными обратными связями. Расшатывающиеся семьи продуцируют акселерированное потомство, а семьи, формируемые на основе акселерированных супругов, еще более расшатываются и разваливаются, порою еще до юридического своего оформления. Поэтому по историческим срокам очень быстро на протяжении двух-трех поколений акселерированность общества достигает насыщения. Каков же ее уровень?

Разнородные факты, к анализу которых мы обратимся позднее, показывают, что сейчас, на исходе второго тысячелетия новой эры в развитых странах, в том числе и в нашей стране, акселерируется порядка 70% всей молодежи. Напомним, что оценка акселерации только по одному показателю, по увеличению роста и физической силы новых поколений, принципиально ошибочна и приводит к существенному занижению ее масштабов. Да, в современных комфортных условиях бытия, когда дети развитых стран не голодают, акселерация в них протекает преимущественно по линии гиперморфоза. Но это вовсе не обязательно! Во многих развивающихся, особенно отсталых странах, где дети систематически недоедают, а тем более голодают, акселерация может идти и в ростовом ординаре и даже по линии гипоморфоза, т. е. по линии снижения роста. Но не физической силы!

В эпоху раннего средневековья, предшествовавшей Ренессансу, в Европе бушевала постепенно затухающая под давлением христианства акселерация. Мы потом убедимся, что многие психосоциальные аномалии сегодняшних дней акселеративного происхождения имеют очень любопытные раннесредневековые аналогии. Исследование раннесредневековых рыцарских доспехов озадачило ученых: они оказались на удивление малоразмерными, хотя мечи и другое оружие - свидетельство о большой силе их обладателей. Это явление почитается загадкой. Между тем, сие не загадка, а четкое свидетельство тому, что акселерация в те далекие и далеко не комфортные времена часто развивалась по линиям гипоморфоза. Да что средневековье! На улицах наших городов рядом с высокорослыми можно нередко увидеть и малорослых акселерированных дев, отличающихся от первых лишь еще более ранним половым созреванием и более агрессивным поведением.

Итак, разнородные данные позволяют утверждать, что сегодня в развитых странах акселерируется около 70% всей молодежи. Может быть и больше! Надежной научной статистики такого рода пока нет. А на первичном пике насыщения, который, скажем, в США пришелся на 60-е годы, уровень акселерированности молодежной среды был существенно ниже и вряд ли превышал 50%. Эти цифры свидетельствуют, что не все подростки генетически предрасположены к акселерации. В здоровом, не затронутом процессами акселерации обществе, такое общество, например, образовали европейские народы в XIX веке, уровень этой предрасположенности не превышает 30%; цифру эту мы потом подтвердим данными антропогенного анализа.

Определенная в начале акселеративных вспышек большая часть подростков даже в стрессовых условиях бытия развивается нормализованным образом - через стадию юности. Но по ходу массовой акселерации уровень предрасположенности к ней растет. Это можно объяснить лишь тем, что предрасположенность эта передается от акселерированных родителей детям не в исходной, тридцатипроцентной, а уже в стопроцентной форме как жестко наследуемое свойство. Таким образом, акселерированность молодежной среды, а вместе с этим и человечества в целом, растет очень быстро по обычным историческим срокам. И если не принять специальных мер, то где-то к середине XXI века человечество будет акселерировано полностью, исключая, разумеется, малые народы со здоровой семьей - вроде народов Аравийского полуострова, исповедующих консервативный ислам. Этот тревожный прогноз, а в верности его вряд ли стоит сомневаться, заставляет отнестись к анализу психопатических и иных последствий акселерации самым внимательным и ответственным образом.

Общая картина акселерированности вторично искажается и запутывается двумя противополагающимися друг другу процессами: псевдоакселерацией и компенсацией акселеративной психопатии. Мы уже говорили о том, как велико в современном обществе давление акселеративной культуры, дополнительно нагнетаемое индустрией развлечений в содружестве со средствами массовой информации. Известная, и немалая, часть молодежи, генетически не предрасположенная к акселерации, под этим давлением, вопреки собственной сущности и в угоду моде, с известным трудом, но все-таки осваивает акселеративный образ жизни с соответствующим кругом жизненных интересов и устремлений. Это и есть псевдоакселераты, отличить которых от акселератов настоящих не так-то просто. Большая часть их представлена холериками и меланхоликами, которые, как мы убедимся ниже, ближе всего стоят по своим психическим особенностям к настоящим акселератам. С другой стороны, настоящие акселераты по ходу своего повзросления могут компенсироваться. Компенсация состоит в том, что под воздействием нормализованного образа жизни, нормализованного в семейно-бытовом и трудовом аспектах, происходит доразвитие угнетенных акселерацией высших психических функций. Проявления акселератавной психопатии при этом смягчаются, хотя редко исчезают совершенно. Юность неповторима! Отсутствие ее у акселерированно развитых людей трудно, почти невозможно компенсировать полностью.

Основным средством компенсации акселеративной психопатии выступает осмысленный систематический труд. В этом нет ничего удивительного: труд создал человека, труд и помогает ему стать нормальным человеком даже после ускоренного и неполноценного психополового созревания. Трудовая терапия широко применяется при лечении алкоголизма, наркомании и шизофрении, а все эти патологии, как мы ниже убедимся, связаны с акселерацией, коррелируют с нею.

Не следует понимать труд упрощенно как преимущественно механический процесс. Именно такую ошибку допускает, кстати говоря, наша педагогика, которая под трудом понимает лишь некое механическое дополнение к основному, теоретическому в своей сущности, интеллектуально акцентированному обучению. Любая теоретическая учеба: школьная, университетская, производственная, инициативная, если только она ответственна, в любом возрасте - серьезный и осмысленный творческий труд, полноценно нагружающий высшие психические функции. Продуманное, научно обоснованное теоретическое обучение - превосходная система трудового воспитания сама по себе, особенно в школьном возрасте. Дополнения ее механическим трудом: компьютерными играми и профессиональными занятиями, в том числе и профессиональным спортом,- умеренно полезны, но не обязательны, тогда как небрежения ею самой - губительны, ибо провоцируют акселерацию подростков.

Только серьезный и осмысленный труд, полноценно нагружающий высшие психические функции, желательно труд творческий, приводит к хорошей компенсации акселеративной психопатии. Если молодежь трудится достаточно добросовестно, но выполняемые ею работы носят заученный, механический характер, то происходит лишь условная компенсация акселеративной психопатии. Наконец, когда молодежь упрямо придерживается примитивного, акселерированного образа жизни, тяготеет к пустому развлекательству и активно уклоняется от любого систематического труда, сколько-нибудь существенной компенсации акселеративной психопатии не происходит. Принципиальное отличие развитых капиталистических от развитых социалистических стран состоит сейчас в том, что в первых - условно компенсированных акселератов существенно больше, чем некомпенсированных, в то время как во вторых картина соотношения обратная. И в этом корень многих трудностей социалистического строительства!

Ниже мы поговорим об этих проблемах подробнее, теперь же обратимся к обсуждению самого характера акселеративной психопатии и ее типичных проявлений.

Высшие функции, ответственные за логическое мышление и членораздельную речь, занимают в нормализованно развитой психике человека главенствующее, командное положение. Точно сетью охватывают они весь объем психики, настраивая ее на тот или иной лад в зависимости от природных задатков. В плане такого общего настроя врачи еще в древние времена разделили всех людей на четыре характерные группы, на четыре темперамента - холериков, сангвиников, флегматиков и меланхоликов. Но это классическое деление, кочующее по учебникам и энциклопедиям, справедливо лишь для нормализованно развитых людей, прошедших экспозицию полноценной юности. У акселератов высшие психические функции не только не развиты до обычной нормы, но и вторично угнетены, объем их оказывается недостаточным для полноценного контроля за психикой в целом. Поэтому в рамках классической акселеративной психопатии формируется не четыре, а всего лишь два упрощенных, в равной мере неуравновешенных истерических темперамента - сильный и слабый. Сильный - в виде истерических холериков, которых можно назвать также агрессивными акселератами, слабый - в виде истерических меланхоликов, которых можно назвать также депрессивными акселератами.

Истеричность современной молодежной среды и явная недостаточность в ней темпераментов уравновешенных, таких как флегматики и сангвиники, - очевидны. Лишь консервативность психиатров мешает им научно констатировать то, что легко усматривается даже непрофессиональным глазом. Справедливости ради заметим, что консервативность эта в данном случае отчасти оправдана. Психиатры устанавливают степень социальной полноценности людей и меру их ответственности перед законом, каждое их заключение, в том числе и научного порядка, должно быть тщательно взвешено перед публикацией. Злоупотребления в области психиатрии, имеющие сегодня место и в нашей стране, и во всем мире, убеждают, сколь продуманны и ответственны должны быть теоретические основы этой дисциплины. Но профессиональная осторожность не имеет права перерастать в социальную безответственность, психические реальности - тоже реальности, закрывать глаза на их существование - недопустимо!

Я называю акселеративные темпераменты истерическими по той причине, что они не только неуравновешенны, но и неустойчивы в проявлениях этой неуравновешенности. Нормализованные темпераменты стабильны, они сохраняют неизменными свои основные черты в самых разных условиях - как обычных, так и неординарных. Такая внутренняя стабильность свойственна не только уравновешенным сангвиникам и флегматикам, но и неуравновешенным холерикам и меланхоликам. Акселеративные темпераменты, напротив, - нестабильны. Истерические холерики агрессивны, агрессивность эта обусловлена наличием у них развитого комплекса превосходства, позволяющего им смотреть на окружение как на людей второго сорта. Но под давлением другого человека, превосходящего акселерата в физической силе, уме, наглости, наконец, акселеративныи комплекс превосходства легко сальтируется, оборачиваясь комплексом неполноценности. И агрессивный акселерат, как по мановению волшебной палочки, превращается в депрессивного акселерата - истерического меланхолика. Соответственно, депрессивный акселерат, поведение которого диктуется комплексом неполноценности, попадая в условия, где его волеизъявления не встречают серьезного сопротивления, легко сальтируется до комплекса превосходства. И на удивление естественно становится акселератом агрессивным - истерическим холериком. Принципиально оценивая эту психическую нестабильность акселератов, можно говорить о том, что в сущности имеется всего один неуравновешенный и неустойчивый акселеративныи темперамент, который может находиться в двух разных, противополагающихся ипостасях: агрессивно-холерической и депрессивно-меланхолической.

Акселерат - либо тиран, господин, туз; либо раб, слуга, шестерка. Середины он не знает, и быть просто человеком с нормальном чувством собственного достоинства - не только не может, но и активно не хочет. Строки Гаврилы Романовича Державина: «Я царь, я раб! Я червь, я бог!» - гипертрофированно-поэтично, но весьма точно отражают особенности акселерированной психики. Эти особенности отражаются на структуре уголовных сообществ: воровских шаек, разбойных банд, лагерно-тюремных групп, где всегда есть тузы и шестерки. Давлением акселерации эта примитивная иерархия ныне внедрена в нашу армию под наименованием дедовщины. Проникает она также в общеобразовательные школы и ПТУ, в неформальные молодежные группы и организации. И даже в зрелые и вполне взрослые организации административно-бюрократического толка.

Акселеративныи бюрократ - тиран по отношению к подчиненным и раб по отношению к начальству. Подчиненных он третирует, хотя имеет среди них любимчиков - угодников-шестерок. Начальство он не любит, но всячески ему угождает, терпеливо сносит оскорбления и слепо выполняет или делает вид, что выполняет любые, даже самые нелепые приказы. Ведь и великий поэт Г. Р. Державин был, увы, бюрократом. И был в те времена, когда среди придворной знати свирепствовал бич акселерации. Вот откуда его удивительное и пугающее: «Я царь, я раб! Я червь, я бог!»

Было бы, разумеется, ошибкой полагать, что примитивные отношения господства и подчинения насаждаются только акселерацией. Иерархия, несомненно, имеет более широкую социально-экономическую природу и присуща не только акселеративным, но и нормализованным отношениям. Но именно акселерация доводит иерархию до болезненных крайностей, до пустого тиранства одних и слепого пресмыкания других, до культа всесильных господ и бесправных рабов. Бороться с акселеративной иерархией очень трудно, потому что отношения господства и подчинения провоцируются не только сверху: тиранами и тузами, но и снизу: рабами и шестерками, которые, в противоположность нормализованно развитым людям, смиряются со своим унизительным положением и привыкают к нему.

Устойчивость акселеративной иерархии господства и подчинения обусловлена истерическими акцентами, наложенными на психоповеденческие функции акселератов. Ведь и нормализованно развитые люди могут иметь и порою имеют достаточно привычный для себя комплекс: либо неполноценности, либо превосходства. Но выражен он у них бывает более мягко и достойно, нежели у акселератов. Нормализованный комплекс превосходства делает его обладателя не тираном, а лидером - первым среди равных. Преобразование первого среди равных в тирана, смотрящего на всех других как на людей второго сорта, обусловлено тем, что акселеративный комплекс превосходства дополнительно окрашен эксгибиционизмом - слепым, но стойким чувством уверенности в совершенной неотразимости своих физических достоинств. У мужчин и женщин акселеративный эксгибиционизм по-разному акцентирован, поэтому это явление заслуживает более обстоятельного разговора.

Женский акселеративный эксгибиционизм имеет преимущественно сексуальные акценты, являя собой слепую, не всегда четко осознаваемую убежденность совершенной половой неотразимости своих женских прелестей. Афоризм, утверждающий, что для некоторых женщин пол - это потолок, хорошо выражает сущность женского акселеративного эксгибиционизма. Активно. даже агрессивно воздействуя на поведение. сексуальный эксгибиционизм размывает чувства скромности и стыдливости, врожденно присущие нормализованно развитым девушкам и женщинам. Под его давлением некомпенсированные акселератки теряют представление о пристойности, с болезненной жадностью приобщаются к самым открытым, вызывающим туалетам, охотно обнажаются публично, тяготеют к сексуально окрашенным позам и телодвижениям, всячески провоцируя мужское вожделение и испытывая при этом победительное чувство непреходящего удовольствия.

Все это приводит к утверждению культа грубого секса, в котором женское кокетство лишается органически присущей ему тонкости, изящества и внутренней стыдливости, а волнующие сердца ухаживания низводятся до вульгарных ритуалов и похотливых объятий. Этот плотский примитивизм, несовместимый с нормализованным чувством прекрасного, утверждается под лозунгом антиханжества, рекламируется как эмансипация, преподносится как смелость туалетов и раскованность поведения, прикрывается льстивыми сентенциями о том, что всякая женщина - загадочна и прелестна. Восторженный щебет по поводу таких сентенций самих женщин - хороший признак их акселерированности и степени развития собственного эксгибиционизма. Умело опираясь на эксгибиционизм, коммерсанты легко вовлекают девиц в конкурсы красоты, стриптизованные представления, эротическое искусство и все иные разновидности порнобизнеса, включая и заурядную проституцию, в которой нам снисходительно указуется видеть все те же пресловутые загадки и прелести.

Комплекс превосходства акселерированных мужчин окрашен тем же эксгибиционизмом, но с несколько иными акцентами, убежденности в совершенной неотразимости своей атлетичности и физической силы. Убежденности примитивной, противоречащей знаменитому раблезианскому афоризму, утверждающему, что ум человека - сильнее его кулака. Убежденности агрессивной, размывающей естественное благородство, врожденно присущее нормализованно развитым юношам и мужчинам. Отсюда упорная тяга акселератов к пустой накачке мышц и картинному культуризму, к боевым искусствам, которые в акселеративном своем исполнении превращают людей в бездумные механизмы разрушений и убийств. Впечатляющие нравственные надстройки, которые сопутсвовали боевым искусствам при их историческом рождении и существовании, с одной стороны, плохо вписываются в современное бытие, а с другой - попросту игнорируются акселерированной молодежью. Мужской эксгибиционизм рождает поклонение культу грубой силы, превращается в стремление любой конфликт, любые притязания решать с помощью агрессии - кулака, ножа и огнестрельного оружия. Он не только низводит настоящую любовь до примитивного секса. Самый секс мужской эксгибиционизм низводит до насильственного обладания, включающего порой такую отвратительную патологию, как убийство насилуемой жертвы.

Итак, мужской эксгибиционизм сопровождает культ грубой силы, а женский - культ бесстыдного секса. Но это верно лишь как правило и по-преимуществу. Некоторая часть подростков мужского пола акселерируется по женскому образу. Для таких акселератов характерна подсознательная тяга к женскому облику и женственной манере поведения, к длинным волосам и украшениям, к жеманности и кокетству, на которые неловко смотреть. Такие женоподобные акселераты поставляют обществу основную массу гомосексуалистов, число которых в наше время выросло до угрожающей величины и приобрело характер нравственной, а во многих странах и юридической нормы. Соответственно, часть девочек-подростков акселерируется по мужскому образцу. Для таких акселераток характерна подсознательная тяга к мужскому облику, мужской манере поведения и мужским занятиям, что сопровождается либо фригидностью, либо тягой к однополой любви. Из мужеподобных акселераток формируются активистки неограниченной эмансипации и передовые отряды тех дев и женщин, что агрессивно претендуют на занятия теми видами спорта, которые исторически сложились как чисто мужские: футболом, хоккеем, штангой, культуризмом, боксом и разными видами борьбы. Активное вторжение женщин в чисто мужские, силовые виды спорта - характерная примета наших дней, свидетельствующая о высоком уровне акселерированности современного общества.

Заметим, что мужеподобных женщин и женоподобных мужчин в их чистом виде акселерация производит не так уж много. Несколько большая часть подростков обоего пола акселерируется смешанным образом, формируя типы людей, у которых мужской, силовой, и женский, сексуальный, эксгибиционизмы перепутаны и наложены друг на друга в самых разных пропорциях. У смешанных акселератов грубая мужская сила может быть дополнена женственной прической и жеманством; а женское бесстыдство мужской стрижкой и культом грубой силы с акцентами жестокости. Сама мода на одежду и манеру поведения в наши дни носит смешанный характер. Одежда - либо мешковата, утилитарна и беспола в том смысле, что примерно одинакова у мужчин и женщин, либо стилизована и сексуальна, подчеркивая специфичность мужского естества и обнажая эрогенные зоны женского тела. Примерно то же самое можно сказать и о манере поведения.

Лавинообразное нарастание истерических явлений акселеративного происхождения на улицах наших городов, в местах общественного пользования, в семьях, в зрелищных искусствах бесспорно. Явления эти слепят глаза и режут уши, оборачиваются беспорядками, вспышками хулиганства, физического и полового насилия, разбоем и убийствами. Истерические проявления акселеративной психопатии - грозная и грязная реальность сегодняшнего бытия. Массовая акселерация нашего времени, плодящая истерических психопатов обоего пола,- подлинное бедствие человечества.

Страшнее ураганов и землетрясений! Опаснее глобального загрязнения окружающей среды! Но истерия лишь одно из многих социально опасных проявлений акселеративной психопатии.

Акселеративная психопатия - сложное, многослойное психическое расстройство возрастного происхождения. Помимо явных, хорошо заметных, даже режущих глаз, она имеет некрытые, как бы специально замаскированные формы проявлений. Очевидны, например, истерические проявления акселеративной психопатии, о которых шла речь в предыдущем очерке. Что касается скрытых форм, то они гораздо многочисленнее, причем среди них прослеживаются проявления как текущего, так и отсроченного порядка. В этом очерке мы рассмотрим текущие проявления акселеративной психопатии скрытого типа. Они формируются за счет размывания и вторичного угнетения высших психических функций, которые происходят по ходу упрощения нормализованных темпераментов подростков и преобразования их в истерический, неуравновешенный и нестабильный акселеративный темперамент.

Высшие психические функции, эволюционно наиболее молодые и сложные функции человеческого разума, ответственны за логическое мышление, осуществляемое в словесной форме. Поэтому вторичное угнетение высших психических функций в русле ускоренного психополового созревания естественно приводитк угнетению и членораздельной речи акселератов. Это психопатическое явление находит свое наиболее очевидное, хотя лишь косвенное отражение в тех областях бытия, где давление акселеративной культуры наиболее высоко, т. е. в сфере свободного времяпровождения и в массовом искусстве. Но с особой четкостью оно просматривается на эстраде - в этом своеобразном концентрате акселеративной культуры. В противоположность традиционному искусству, даже самому простому: балаганному, кукольному, скоморошескому, на современной эстраде в некоторых видах вокала смысловая речь размыта полностью: до птичьеподобного чириканья, детского лепета, визгов и подвываний. Этот бессловесный акселеративный орнамент щедро украшает и словесный вокал, текст которого чаще всего вырожден до нескольких простеньких фраз, повторяемых по ходу исполнения с попугайским однообразием. Смысл акселеративного вокала либо предельно прост и доступен даже детскому пониманию, либо заумен и запутан абстрактными метафорами и гиперболами. Хотя если тексты эти очистить от претенциозной шелухи, то на поверхность всплывает все тот же простенький детский смысл.

В быту, где давление акселеративной культуры тоже высоко, угнетение членораздельной речи приводит к тому, что наши национальные языки, в том числе великий и могучий русский язык, хиреют и рассыпаются на множество профессиональных и обывательских жаргонов. В нашей стране многие из них, от воровского жаргона до жаргона бюрократии, канцелярита, претендуют на всеобщее пользование и потихоньку вползают на страницы газет и журналов, в пьесы, кинофильмы и художественную литературу. Канцелярит настолько засушен и запутан мудреными оборотами, что говорить на нем трудно, его предпочитают читать по бумажке. И то порою путаются. Да и немудрено! Но наиболее примечательным языковым явлением сегодняшних дней, связанных с акселеративным угнетением слова, в нашей стране выступает уличный жаргон - матерщинный сленг. Матерщинный сленг имеет поистине крохотный словарный запас: около десятка грязных ругательств половой ориентации, которые применяются взамен любых частей речи и членов предложений: существительных и прилагательных, числительных и междометий, подлежащих и сказуемых, определений и дополнений. Примитивизм матерщинного сленга по-своему уникален. Упрощение и вульгаризация действительности и человеческих отношений в убогом и вонючем болоте матерщинного сленга - потрясают! И тем не менее, родившись в хулиганско-преступной среде, матерщинный сленг - этот акселеративный язык-примитив - не только успешно конкурирует с нормальным русским языком и другими национальными языками, но в быту и вытесняет их. Из уголовной среды, с улиц и площадей матерщинный сленг проник сегодня в школы и университеты, в трудовые, театральные и научные коллективы. Он стал нормой общения не только деловых мужчин, но и деловых женщин, попутно принизив девушку до кадра, ее фигуру - до станка, а саму женщину - до бабы.

Угнетение членораздельной речи, характерное для акселеративной психопатии, проявляется также в том, что сегодняшняя молодежь не любит читать. Книга для акселератов прежде всего - товар, предмет куплипродажи и спекуляции, иногда - раритет и лишь изпод палки предмет для осмысленного чтения. Статистика, бесстрастно свидетельствующая, что около 70% наших школьников не посещают сегодня библиотек и не читают книг по собственному почину и для своего удовольствия, - надежное свидетельство тому, что примерно такое же число подростков в нашей стране проходят ускоренное психополовое созревание и страдают акселеративной психопатией. Примерно такой же, а может, и больший уровень акселерированности имеет место сегодня в США. Об этом можно уверенно говорить потому, что согласно их собственной статистике, статистике по-своему страшной, в этой стране поистине чудовищное число неграмотных и почти неграмотных людей среди взрослого населения - до тридцати-сорока процентов! Не вдаваясь сейчас в подробности, отметим, что эти чудовищные проценты неграмотности охватывают собою так называемых некомпенсированных и условно компенсированных акселератов, у которых фоновая олигофрения, а отсюда и нелюбовь к печатному слову сохраняется на всю жизнь. Это и обусловливает со временем формирование полной или почти полной неграмотности даже у тех, кто в свое время получил обычное для наших дней первичное школьное образование. С учетом же компенсированных акселератов общее их число в США по меньшей мере вдвое больше. Таким образом, общий уровень акселерированности общества в этой стране составляет не менее 60-80%, что в общем-то, и соответствует уровню акселерированности общества нашей страны.

Всю сумму этих удивительных для нашего цивилизованного времени фактов наука объясняет чисто механическим замещением книги и печатного слова вообще радио, телевидением и киноискусством в его собственной и видеомагнитофонной ипостаси. Такое замещение, разумеется, имеет место, но оно не объясняет того, что определенная часть молодежи и большинство людей старших поколений не теряют интереса к печатному слову. Не объясняет оно и активной патологической нелюбви к слову вообще, не только печатному, но и устному, его подмену жаргонами, звукоподражаниями, бессодержательным пением и музыкой, о чем уже шла выше речь. Не объясняет оно и того загадочного факта, что парадоксальная для нашего времени неграмотность, характерная по крайней мере для четверти всего населения США и ряда других развитых стран, является, в принципе, не первичной, а вторичной. Ведь в странах этих начальным обучением, дарующим молодежи полноценную грамотность в рамках родного языка, охватывается практически все население! Вторичной неграмотности такого рода не наблюдалось ни в XIX, ни в начале XX веков. Напротив, имела место устойчивая тяга к повышению уровня образования.

Давайте же дадим отчет, что птичье чириканье, вой, вопли, постельные стоны и младенческое уа-уа на эстраде, матерщинный сленг, нелюбовь к книге и слову вообще - это явления одного порядка. Явления, в равной мере порожденные акселеративной психопатией через вторичное подавление и угнетение логического мышления и членораздельной речи. Ответственно оценивая это обстоятельство, приходится делать вполне определенный, хотя и огорчительный тревожный вывод. Вывод о том, что существенным моментом акселеративной психопатии является благоприобретение мягко выраженного слабоумия общей ориентации, которое я буду называть олигофренией. Подростковая олигофрения акселеративного происхождения не достигает уровня дебилизма, и тем более идиотизма, тем не менее, если специально не закрывать на нее глаза, хорошо просматривается в русле отношения акселератов к учебе, систематическому труду и культурно-нравственным проблемам.

Хуже всего то, что за счет давления хорошо выраженного комплекса превосходства акселерируемая и акселерированная молодежь о своей интеллектуальной ущербленности, как правило, не подозревает. Напротив, в глубине души акселераты уверены, что им любое дело по плечу, что они могут прекрасно учиться и овладеть самой сложной и престижной профессией. Сталкиваясь с непреодолимыми для себя трудностями в учебе или труде, акселераты с порога отвергают объективное «не могу», заменяя его спасительным для самолюбия, субъективным «не хочу». Это самое «не хочу» - характерный признак акселеративной олигофрении и всего комплекса акселеративного поведения. На эту удочку часто попадаются родители, которых этим категоричным «не хочу» акселераты убеждают в своей неординарности, а стало быть, и потенциальной талантливости. Бедным папам и мамам редко приходит в голову, что за гордым «не хочу» стоит умственное бессилие, горькое «не могу». Не хочу того, не хочу другого. Не хочу учиться, хочу жениться! Не хочу трудиться, хочу жизнью насладиться!

В широком плане давление олигофрении размывает у акселератов тягу к настоящему и неформальному образованию. Акселератов интересуют не знания, а дипломы и звания. Размывает олигофрения также нравственные принципы и высокие идеалы бытия, которым следуют или, по крайней мере, стараются следовать нормализованно развитые люди. В тумане акселеративного слабоумия все эти принципы и идеалы объявляются чепухой, идеалистическими бреднями и блажью, которые только мешают жить по-настоящему. А взамен их подставляются простейшие жизненные цели, добиваться которых разрешается всеми правдами и неправдами: удовольствия, развлечения и материальные блага. Именно этому, как полагают акселераты-олигофреники, человек и должен посвящать свою отнюдь не богоподобную жизнь. Лозунгом этой ужасно цивилизованной и потрясно красивой жизни является, конечно же, тот, что вдохновлял еще древнеримских пролетариев: «Хлеба и зрелищ!» В его современном, компьютерно-механизированном и комфортабельном толковании, разумеется. Лозунг этот, пожалуй, самое главное акселеративное «хочу» современности, рождаемое давлением олигофрении.

Думается, что даже самые ярые скептики не осмелятся оспаривать того, что юноши и девы на выходе из ускоренного психополового созревания страдают такими проявлениями акселеративной психопатии как истеризм и культ грубой силы, примитивностью жизненных идеалов и повышенной половой активностью. Слишком уж очевидны факты, свидетельствующие, что все обстоит именно так! Грубые факты, которыми нас буквально хлещут по физиономиям улицы, очереди в магазинах, стадионы и дворцы спорта, разбойные банды и толпы малолетних проституток. И национальные распри, доходящие до вооруженных схваток и настоящих войн! Но вот наличие в акселеративной психопатии олигофрении, т. е. мягкого, но хорошо очерченного слабоумия, прикрытого подменой бессильного «не могу» агрессивным «не хочу», - может быть подвергнуто сомнению. А то и с порога отвергнуто! Полеты в космос, на самые богоместные небеса. Исторический возглас Юры Гагарина: «Поехали!» Высадка человека на Луну, волнующие слова Нейла Армстронга о том, что его маленький шаг - это гигантский шаг всего человечества. Атомные электростанции. Компьютерная техника. Гигантские аэробусы и сверхзвуковые самолеты. Аудио- и видеоэлектронная аппаратура, цветное телевидение. Комфорт. В общем, прямо-таки жуткая цивилизованность везде и повсюду! И вдруг, - некая олигофрения, - мягкое слабоумие акселеративно-психопатического происхождения… Не может этого быть! Чепуха! Нонсенс!

Присмотримся, однако, к нашей технологически бурно прогрессирующей, но социально и экологически огорчительной, а по некоторым из этих аспектов и просто жутковатой цивилизации более ответственно. Не так уж трудно понять, что мы скачем ныне по длинной, уходящей в неизвестность дистанции стипль-чеза земной цивилизации на старом, но добром коне традиционной высокой культуры человечества. Основы этой высокой культуры в виде формальной логики, математики, астрономии, философии и всех искусств были заложены еще в античные времена. Ренессанс возродил античные искусства, а XIX век поднял их на такие небесные вершины, на которые мы и теперь, если только наш разум не угнетен акселерацией, смотрим снизу вверх, почтительно сняв шляпы. Ренессанс подарил нам такие могучие инструменты теоретического познания, как математический анализ и классическую механику. XIX век добавил к ним термодинамику, физику и теорию электромагнитных колебаний. Первая половина XX века пополнила этот арсенал специальной и общей теорией относительности, квантовой механикой, кибернетикой и генетикой. Что же принципиально нового подарила нам теоретическая наука второй половины XX века?

Ответ для широкого читателя, наверное, будет неожидан. В него и правда трудно верится, но тем не менее ответ этот вполне определен, - ничего. Ничего принципиально нового не было сделано теоретической наукой во второй половине XX века! Ни одной принципиально новой теоретической идеи, пригодной для детальной проработки и последующего развития, не было выдвинуто в это смутное, акселеративное время. Мы скачем в будущее на старом и добром коне высокой культуры прошлого за счет технологизации и внедрения в производство тех теоретических идей, которые были разработаны и преподнесены нам на блюдечке с голубой каемочкой нашими научными отцами, дедами и прадедами, патриархами и апостолами глубокого познания окружающего мира. И эти технологические, но не теоретические достижения нашего времени все более завоевываются не живой игрой человеческого разума, а мощной полуслепой работой бурно, точно на дрожжах, развивающегося компьютерного комплекса. Теория ныне дремлет в акселеративном трансе на заранее завоеванных позициях. И даже сползает в болото олигофренического невежества и истерической веры в чудеса, над которым клубится странно знакомый по истории и литературе тлетворный туман - туман ранне-средневекового мракобесия.

Ни одна фундаментальная теоретическая проблема, разработка которых была начата в первой половине XX века и которые были переданы для окончательного решения новому научному поколению, так и не была решена! Заброшена разработка общей теории поля, над которой Эйнштейн трудился последние десятилетия своей жизни. Заброшены идеи Джона фон Неймана в области общей теории автоматов, которые выводили науку в область технологического моделирования жизни и биотехники. Заброшена и фактически забыта диалектика, открывающая принципиально новые возможности познания окружающего мира и человеческого общества. Так и не создано до сих пор непротиворечивой теории элементарных частиц, в которой бы корректно разрешалась проблема точечной концентрации энергии. Так и не разработана обобщенная квантово-релятивистская теория, которая бы органически решала не только волновые проблемы, но и те, что связаны с эффектами околосветовых скоростей. Заброшена проблема четкого разграничения инертной и тяготеющей масс, а поэтому теория гравитации топчется на месте, пробавляясь формальными спекуляциями.

Даже ряд практических проблем, в которые наука уже вработалась в первой половине XX века, во второй его половине распылились на множество частных исследований и завязли в хаосе дорогостоящих экспериментов. Еще в начале 50-х годов мировая наука считала, что овладение технологией термоядерного синтеза - дело ближайшего будущего. С той поры, с поры широковещательных оптимистических заявлений по этому поводу, прошло почти четыре десятилетия! А принципиального продвижения в этом направлении - никакого, так - воробьиный шажок. Столь же безрадостно обстоит дело с выявлением сущности раковых заболеваний и разработкой радикальной методики их лечения. А ведь наука тогда же, в начале 50-х годов, обещала, что в обозримом будущем, и уж наверняка к исходу века, проблема эта будет решена. И разве мы не выпустили из своих рук великое и святое практическое дело - дело строительства коммунизма, общества всеобщей свободы, равенства и братства? Разве не наука, которая вместо добротной теории коммунизма угощала нас догматами полуторавековой давности, в первую очередь повинна в том, что мы потерпели неудачу на этом великом и благородном пути? Вместо коммунизма ведь так и не предложено ничего приемлемого для трудящихся масс в качестве перспективного будущего. Современное общество потребителей общество без будущего!

Земная цивилизация в ее современном варианте - цивилизация без ясных целей своего бытия, плывущая по течению стихийных процессов неизвестно куда и неизвестно зачем. В конце концов, не ради же комфорта, не ради же одной вкусной жратвы и сладкого питья, плотских удовольствий и скотских развлечений страдало и мучилось человечество на протяжении трудных, но и славных сорока тысячелетий своего существования, неизменно веря в лучшее и светлое будущее своих потомков! Лишь в тумане олигофрении наука может лениво благодушествовать, уклоняясь от решения принципиальнейших проблем бытия и скрывая таким образом свое теоретическое бессилие. Эта безответственность современной науки перед своими потомками, перед будущем человечества - то же самое, только не индивидуальное, а корпоративное, горькое акселеративное «не могу», прикрытое претенциозным «не хочу». Пустяки, мол, все это будущее, светлые перспективы, счастье потомков. У нас и сегодня дел по горло!

Отнюдь не случайно, что взамен высоких целей человеческого бытия, которые и не хочет, и не может сформулировать сегодняшняя наука, люди суетливо выдвигают и торопливо проводят в жизнь эффективные, но социально пустые их суррогаты. Восхождения на высочайшие горные вершины. Одиночные кругосветные плавания. Переходы к полюсам Земли. Спортивные рекорды, калечащие тела и души человеческие. Нелепые деяния, охватываемые книгой рекордов Гиннеса. А рядом с ними - программы строительства обитаемой базы на Луне и полета людей на Марс. Все это - маленькие и гигантские современные египетские пирамиды. Великие и смешные, но равно пустые! Могучие и причудливые, но равно бесцельные в плане счастья рода человеческого! Деяния цивилизации, изверившейся в высоких целях бытия и хватающейся за любые дела, чтобы хоть как-то оживить и приподнять свое духовное убогое существование.

А разве гигантские заводы-лаборатории по ускорению частиц и локализации высокотемпературной плазмы стоимостью в миллиарды долларов - не те же египетские пирамиды, которыми наука, с одной стороны прикрывает свое теоретическое убожество, а с другой - пытается восполнить его? И вслепую, ценою опасных ошибок и дорогостоящих просчетов пробиться к истине! К той самой желанной истине, к которой ведет гораздо более короткий, более дешевый и менее трудоемкий путь - через добротную теорию.

Истинно сказано: нет ничего практичнее хорошей теории! Вспомним, с каким изяществом, буквально на кончике пера Ньютон выявил земную и небесную механики. Вспомним Леверье, теоретически открывшего новую планету Солнечной системы Нептун. Максвелла, силою мысли проникшего в тайны электромагнитного поля, о котором другой великий ученый Больцман сказал: «Казалось, сам бог водил его рукой, когда он писал эти строки!» Этот бог, бог нормализованно развитого человеческого разума, водил рукою Менделеева, предсказавшего существование новых веществ и описавшего их свойства; рукою простого школьного учителя Циолковского, открывшего законы ракетного движения; рукою Эйнштейна, установившего связь массы с энергией; рукою Дирака, предсказавшего существование позитронов и всех античастиц. Где он теперь, этот бог, рожденный высокой культурой Ренессанса и живший в науке до 50-х годов нашего века? Он дремлет в тумане олигофрении под шорох машинных мыслей умножающейся армии компьютеров, а гигантские заводы-лаборатории своей слепой охотой за истиной призваны заменить его острую мысль. Из пушки по воробьям? Нет, не те масштабы! Из целого дивизиона сверхмощной дальнобойной артиллерии по одной единственной мухе, местонахождение которой, вообще говоря, неизвестно.

Разве не бросается в глаза, что эта слепая охота за истиной с помощью заводов-лабораторий, десятилетия идущая без приметных успехов на одних обещаниях великих открытий, - та же средневековая алхимия в современном ее варианте? Алфизика! Алхимики, между прочим, хорошо знали, что они ищут: если не золото, так философский камень! А что ищут современные физики на ускорителях-гигантах, если говорить не о частностях, а о принципиальных проблемах человеческого познания, сие великая тайна есть. Ищут! И этим, так сказать, все сказано. Движение в глубины вещества и вакуума! - как оповещает восторженная реклама, потрясенная, прежде всего, размахом и астрономической стоимостью этой новоявленной алфизики. Не понимая сути происходящего.

При этом никого не смущает, что протоны, разгоняемые в ускорителях, так и не описаны толком. Ведь уравнения Дирака, строго говоря, справедливы лишь для электронов и позитронов, проекция их на нуклоны - паллиатив! Старательно закрываются глаза и на то, что гипотетические кварки, несмотря на усердные поиски, так и не желают обнаруживаться. Без внимания оставляется то по-своему уникальное в науке обстоятельство, что современная теоретическая физика, параллельно с вещественными частицами преспокойно язучает ничто, пустоту, наделяя ее целым рядом конкретных физических свойств. Как будто что-то изменяется, если пустоту назвать не по-английски и не по-русски, а по-латыни: вакуум! И никакие многомудрые рассуждения о том, что это, де, не совсем пустота и даже совсем не пустота, не могут сокрыть стоящего за этим словоблудием ужасающего бессилия современной теоретической мысли.

Я не случайно подчеркнул сходство между методологиями алхимии и современной физики, методологиями в сходной мере рассчитанными на случайную удачу. Физика время от времени дарит нам счастливые находки, например, управляемые реакции ядерного расщепления или квантовые генераторы. Но ведь и алхимия дарила людям ценные для своего времени открытия: красители, лекарства, фарфор. Алхимия создала базу для развития настоящей науки, наконец, - для химии! Утешая себя тем, что и современная теоретическая физика решает столь же благородную и перспективную научную задачу, стоит все-таки задуматься над глубинными причинами странных параллелей между культурой раннего средневековья и сегодняшней акселеративной культурой.

Культура раннего средневековья, период этот часто называют мракобесием, возникла на развалинах высокой античной культуры, разрушенной массовыми процессами акселерации в позднеримском обществе, шедшими в начале первого тысячелетия нашей эры. Но и сегодняшняя культура, рождаемая давлением акселерации на развалинах высокой ренессанской культуры, приобретает все более ясные черты мракобесия. Наше время время возрождения раннесредневекового знахарства, колдовства. Наше время - время возрождения раннесредневековой веры во всякие и разные чудеса. В том числе и в чудеса исцеления наложением рук, чарами пассов и святой (ныне заряженной!) водой. Наше время - время возрождения раннесредневековой охоты за ведьмами. И прямой - в виде истерического поиска козлов отпущения за исторические ошибки, и обратный - не для сожжения на кострах, а для восторженного возведения на пьедесталы экстрасенсов, пророчиц и целителей-кудесниц. Наше время - время возрождения раннесредневековых персональных видений и массовых галлюцинаций. Но если раньше на небесах видели огненные кресты и мечи, то теперь видяи летающие тарелки и корабли. Если средневековым акселератам мерещились домовые, упыри-оборотни, ведьмы на метлах и дьяволы, то акселератам современным мерещатся барабашки, воспламеняющие взглядом, снежные человеки и инопланетяне, запросто гуляющие по лужайкам наших парков. Наше время - время возрождения раннесредневековых псевдонаук от астрологии до схоластики. Только если в средневековье спорили о том, сколько ангелов может уместиться на конце иглы и как правильно креститься двумя или тремя перстами, то современные псевдоученые мужи спорят, какой вес может поднять телекинезист силою взгляда и может ли видеозапись заменить прямой сеанс телевизионной психотерапии.

Можно понять, почему в наши дни психотерапевтические методы лечения оказываются достаточно эффективными. Акселеративная психопатия - истерическая психопатия, а болезни истерического происхождения излечиваются именно с помощью внушения и самовнушения. Но откуда мрачные тучи средневекового мракобесия над современным миром? Где они прятались добрых три столетия? И почему вдруг выплыли, закрывая ясное видение разума, порождая галлюцинации, страстную жажду чудес, болезненную веру в белую и черную магию, в пророчиц и магов во плоти и крови?

Чтобы ответить на эти вопросы, внимательнее оценим процесс преобразования психики акселератов по ходу их ускоренного созревания. Выше констатировалось, что четыре основных темперамента при этом размываются и вырождаются, в принципе, до одного неуравновешенного и нестабильного акселеративного темперамента, который может находиться в двух противополагающихся, равно истерических ипостасях: либо агрессивно-холерической, либо депрессивно-меланхолической. Деление на темпераменты - древнейшее деление людей по характеру их психических особенностей. Углубленное изучение поведения человека позволило установить и другие принципы, которые, не отменяя деления на темпераменты, дополняют и уточняют его. Наибольшим признанием пользуются две системы такого рода. В соответствии с одной люди делятся на интравертов и экстравертов, в соответствии с другой - на циклоидов и шизоидов.

Интраверты - это люди, психические функции которых ориентированы преимущественно на собственный, внутренний мир и в меньшей мере - на окружающую действительность. У экстравертов ориентация носит противоположный характер. Присмотревшись к поведению сегодняшней молодежи, нетрудно заметить, что агрессивные акселераты - это хорошо выраженные истерические экстраверты. Агрессивность их поведения, собственно, тем и обусловлена, что они плохо контролируют свое внутреннее состояние и непосредственно, истерично реагируют на любые достаточно сильные раздражители. Крайней патологией такого поведения являются немотивированные убийства, нелепость которых очевидна и ставит в тупик не только следователей, но часто и самих убийц. Соответственно, депрессивные акселераты - это хорошо выраженные истерические интраверты. Крайней формой истерической интраверсии является тупая покорность внешнему насилию, пугающее безразличие к побоям и истязаниям даже в тех случаях, когда они очевидно опасны для жизни. Иногда такая покорность спасает акселератов, иногда же напротив - провоцирует ярость истязателей и смертельный исход насилия.

Конечно, в зависимости от физических и умственных качеств и характера взаимоотношений с привычным окружением акселераты тяготеют к той или иной психической ипостаси-либо депрессивно-меланхолической, либо агрессивно-холерической. Тем не менее, смена обстановки, появление в ситуации сильной личности доброжелательно или, напротив, враждебно настроенной по отношению к акселерату и другие факторы внешнего воздействия легко сальтируют акселератов из одной ипостаси в другую. Поэтому в отличие от нормализованно развитых людей, стабильно являющихся либо интравертами, либо экстравертами, акселераты обе эти психические версии совмещают, пребывая то в одной из них, то в другой.

Помимо деления на интравертов и экстравертов, нормализованные люди, как уже говорилось выше, делятся еще на шизоидов и циклоидов, стабильно сохраняющих свои особенности в различной обстановке. Циклоиды в рамках своего темперамента в соответствии с внутренним биологическим ритмом периодически становятся то более активными, то более пассивными, осторожными. У неуравновешенных холериков и меланхоликов, например, пики этих колебаний приобретают, соответственно, характер маниакальности, агрессивности или столь же умеренной депрессивности. Нетрудно понять, что акселераты - выраженные истерические циклоиды, психическое состояние которых устанавливается не внутренним биологическим ритмом, а давлением внешних обстоятельств.

Что касается шизоидов, то это люди с легко выраженным шизофреническим мироощущением, люди с дробным восприятием окружающего, обладающие хорошо развитым аналитическим мышлением и некоторой недостаточностью мышления синтетического. И подобно тому как акселерат в одном лице на истерической основе совмещает темпераменты холерика и меланхолика, версии экстраверта и интраверта, точно так же совмещает он состояния циклоида и шизоида. Но если истерическая циклоидность дает знать о себе лишь спорадически, во время сальтаций акселеративного темперамента, то истерическая шизоидность постоянно окрашивает психические функции акселератов, создавая у них специфическую картину шизофренического мироощущения.

Кто же он таков с точки зрения психиатрии, акселерированный молодой человек, истерический шизоид мужского или женского пола? Ответ огорчителен, но, к сожалению, вполне определенен: истерический шизоид - это человек, страдающий мягко выраженной формой наиболее распространенной в наши дни психической болезни - шизофрении. В ординарных ситуациях акселеративная шизофрения почти не заметна, она дает знать о себе лишь некоторыми странностями поведения и сбоями в логике речи. Но во время акселеративных истерик она может подниматься до уровня шизофрении настоящей, ввергая агрессивных акселератов в состояние буйного, а депрессивных акселератов - тихого помешательства, которые затем бесследно проходят, оставляя после себя частичные, а то и полные провалы памяти. Когда после такого шизофренически акцентированного буйства, сопровождающегося погромами и драками, акселераты утверждают, что не знают, почему они себя так вели и не помнят толком происходившего, они говорят правду. Вернее, почти правду, потому что акселеративное буйство родственно аффекту, в который человек преднамеренно ввергает себя, а потом и действительно теряет контроль над собой и не помнит или почти не помнит происшедшего.

Характеристика шизофрении затруднена тем, что в своих конкретных проявлениях она в высшей мере многообразна как по специфике, так и по глубине. Когда психиатры сталкиваются с неясной, запутанной картиной психического заболевания, они чаще всего, и вполне обоснованно, ставят диагноз - шизофрения. Но если отвлечься от деталей и патологических крайностей этой болезни, то в принципиальной сущности своей шизофрения определена четко, определена уже своим наименованием. Термин шизофрения образован слиянием двух слов древнегреческого происхождения: schizo - раскалываю, расщепляю, и phren - ум. То есть, шизофрения в принципиальной сущности своей это расколотое, расщепленное на отдельные фрагменты мышление, в котором нарушена цельность восприятия мира. Та самая цельность, взаимосвязанность, синтетичность, которая объективно присуща действительности.

Шизофреническое мироощущение - это расколотое на отдельные фрагменты, дробное мироощущение, которое вторично трудно собирается в некоторое, всегда искаженное относительно действительности формализованное целое, а то и не собирается вовсе, сохраняя свою первичную, пугающую дробность. Каждый фрагмент действительности, на котором шизофренически мыслящие люди сосредоточивают свое внимание, воспринимается ими дотошно и скрупулезно. С такими деталями и нюансами, которые могут ускользать от восприятия психически здоровых людей, для которых главное - не детали, а целостное мироощущение. Люди с шизофреническим видением действительности-прирожденные аналитики, аналитики милостью божьей. Из людей с шизофреническим мироощущением, если специфика их мышления не выходит за уровень психической нормы, формируются превосходные узкие специалисты во всех областях науки, техники и медицины. В руслах частных исследований и специализованной проблематики они не имеют конкурентов. Но будучи блестящими аналитиками, шизофренически мыслящие люди - никудышные синтетики. За деревьями они не умеют видеть леса. Поэтому они либо удовлетворяются первичным, дробным восприятием действительности, отчего, подобно буриданову ослу, находятся в состоянии известной растерянности, беспомощности; либо через «не могу» все-таки создают некое рваное, искаженное относительно действительности целое, которое на достаточно глубоком уровне вторичных искажений может превратиться в иллюзию или даже галлюцинацию.

Особенности шизофренического мироощущения с особой четкостью, «весомо, грубо, зримо», проявляются в изобразительном искусстве: на полотнах художников и в работах скульпторов. Изобразительное искусство - превосходный объективный индикатор, по-своему бесспорно фиксирующий вспышки шизофренического мироощущения, имевшие место по ходу истории, а стало быть, и породившие их вспышки акселерации. До тех пор, пока изобразительное искусство остается реалистичным, покуда оно старается запечатлеть действительность во всей ее цельности, можно уверенно говорить о том, что общество, его породившее, - здоровое общество, образованное нормализованно развитыми людьми. Но как только изобразительное искусство начинает преднамеренно искажать действительность, тенденциозно стилизовать ее, ломая, а то и разрушая здоровое видение целого, так столь же уверенно можно говорить о давлении на него шизофренического мироощущения и о том, что общество, его породившее, - больное, в той или иной мере акселерированное общество. И чем выше уровень искажения действительности в изобразительном искусстве, тем более акселерировано общество, его породившее, тем более оно шизофренировано и психопатично. Обратимся с этой точки зрения к событиям в современном изобразительном искусстве, взяр для примера живопись. Внимание тут привлекает взрывоподобное развитие формализма в начале XX века, начатое со специфической стилизации живописи в форме примитивизма и завершенное абстракционизмом.

В примитивизме, основоположником которого был Анри Руссо, шизофреническое видение мира оборачивается как бы нарочитой детской неумелостью. В сюрреализме, который мы более всего знаем по Сальвадору Дали, реальности мира, борющиеся с шизофреническим бредом, образуют фантасмагории. Для кубизма, одним из основоположников которого был Пабло Пикассо, характерны и шизофреническое восприятие, расчленяющее действительность на множество геометрических фрагментов, и шизофренический конструктивизм, в лоне которого создаются бредовые синтетические подобия реальностей. Наиболее по-своему последователен абстракционизм, провозглашенный идеями и работами В. Кандинского и Б. Малевича. После шизофренического расщепления действительности на хаос фрагментов, художник отказывается от их вторичного обобщения, И либо попросту переносит этот шизофренический хаос на холст, либо, убоявшись этого рваного бреда, изображает вместо него нечто примитивное, успокоительно. определенное. Например, черный квадрат на белом фоне, как это сделал Малевич, назвавший сие художественное деяние шизофренически претенциозно: суперматизмом, сиречь суперпознанием, суперискусством.

Все формалистические школы изобразительного искусства в той или иной мере больны шизофреническим мироощущением, абстракционизм - в наибольшей степени. Это, конечно же, вовсе не значит, что художники, работающие в этих жанрах, - шизофреники, место коим в клиниках для умалишенных. Разумеется, как правило, художники-формалисты - это бывшие акселераты, но, опять-таки, как правило, акселераты, хорошо компенсированные своим творческим трудом. Чтобы искренне и успешно работать в избранном жанре, художники должны научиться вводить себя в бредовое, шизофреническое состояние, а по окончании творческого акта - выходить из него. В принципе, этому искусству, искусству шизофренической медитации во имя успеха, моды или наживы может научиться и нормализованно развитый человек. Поэтому о состоянии психического здоровья самих творцов формалистического искусства трудно сказать что-либо определенное, хотя давление шизофренического мироощущения на их работу, давление стихийное или сознательно провоцируемое, - несомненно. В этом плане характерно творчество Пабло Пикассо, в котором прослеживается несколько разных периодов (голубой, розовый и т. д.) с различной степенью шизофренированности художественного видения, хотя сам автор был вполне здоровым человеком, т. е. если и акселератом, то прекрасно компенсированным, - об этом свидетельствует высокая продолжительность его жизни. Но само восприятие формалистического творчества любителями изобразительного искусства - хороший индикатор их психического здоровья и отношения к акселерации. Если, скажем, абстрактная или сюрреалистическая живопись доставляет человеку искреннее удовольствие, а тем более приводит его в восторг, то человек этот, вне всякого сомнения, страдает акселеративной психопатией или иной формой шизофренически акцентированного психического расстройства.

О шизофреничности художественного формализма свидетельствует не только характер произведений, но и множественность его школ, всей суммой своей противопоставленных единому и цельному реалистическому изобразительному искусству. Подобно тому, как истина одна, а заблуждений множество, так одно и психически здоровое, цельное мироощущение, а его шизофреническим извращениям несть числа. Мы говорили выше о примитивизме, сюрреализме, кубизме и абстракционизме как о ступенях шизофренирования изобразительного искусства. К этому перечню следует добавить фовизм, экспрессионизм, дадизм, футуризм, пуризм и ряд еще более мелких «измов». Дробность художественных форм - характерный признак их внутренней шизофреничности, которая в массовых масштабах может быть поставлена людям лишь акселерацией. Показательно, что шизофреническая дробность мироощущения в начале XX века обнаруживает себя не только в искусстве, но и в науке.

На протяжении более 2 тысячелетий математика существовала и развивалась как строгая цельная дисциплина. В русле ренессансной культуры именно математика выступала основой теоретического познания, придавая ему цельный характер. А с началом XX века математика начала распадаться на обособленные, концептуально различные школы, школы логизма, интуиционизма, конструктивизма и, наконец, формализма. Картина - типичная для шизофренического миропозиания! После некоторой паузы, под влиянием вспышки массовой акселерации на рубеже 40-50-х годов дробление математики было продолжено. К настоящему времени математика расчленена на множество мелких дисциплин, в которых царствуют узкие специалисты. Одно их перечисление заняло бы несколько страниц текста. Чтобы убедиться в этом, достаточно полистать современную математическую энциклопедию.

Характеризуя высокую дробность и узость специализации математических дисциплин, группа выдающихся французских математиков, выступающая под коллективным псевдонимом Никола Бурбаки, писала следующее: «Многие из математиков устраиваются в каком-нибудь закоулке математической науки, откуда они и не стремятся выйти, и не только почти полностью игнорируют все то, что не касается предмета их исследований, но не в силах даже понять язык и терминологию своих собратьев, специальность которых далека от них. Нет такого математика, даже среди обладающих самой обширной эрудицией, который бы не чувствовал себя чужеземцем в некоторых областях огромного математического мира…»

В первой половине XX века концептуальный раскол математики был воспринят как трагедия познания, как теоретическая катастрофа. А во второй половине века концептуальный раскол математики был как бы узаконен, а проблемы ее пересмотра и обобщения исчезли с повестки актуальных научных проблем.

В свете этих соображений не стоит удивляться тому, что кибернетика с некоторым трудом собранная Норбертом Винером в единую науку на основе теории информации и теории автоматов, так и не получила дальнейшего развития в своем цельном виде. В 50- 60-х годах кибернетику предавали анафеме и восхваляли, о кибернетике спорили, из-за кибернетики ссорились, кибернетикой пугали и на нее возлагали огромные теоретические и технологические надежды. Но кибернетика как цельная наука оказалась гигантским пустоцветом! К сегодняшнему дню она раздроблена и рассыпана на множество разобщенных теоретических дисциплин, которые занимаются не столько кибернетикой в ее собственном понимании, сколько частными проблемами логики, автоматики и математики вкупе с синтактикой. Кибернетика же как целое застыла на рубеже 60-х годов и постепенно ветшает под напором шизофренической обработки, все более забывая собственные дерзкие прогнозы технологического прогресса земной цивилизации.

Учитывая массовые масштабы акселерации, не стоит удивляться и тому, что одно из величайших открытий XX века, диалектика, на протяжении XX века постепенно теряла свое значение как продуктивная теория познания. Сегодня она предана забвению, сохранившись в архивах отечественной и мировой философии в омертвленном виде, походя более на вероучение, чем на живую развивающуюся и работающую на благо познания теорию. Не стоит удивляться забвению диалектики. Она рассматривает мир как взаимосвязанное органическое целое. Диалектика видит или, по крайней мере, старается видеть мир таким, каким он есть на самом деле - без варварских операций предварительного расчленения его на составные части. Диалектика органически чужда шизофренически мыслящим людям, непонятна им в своей непростой и противоречивой синтетической сути. В лучшем случае она представляется им чепухой, словоблудием, игрой слов, не стоящей серьезного внимания. На такую позицию по отношению к диалектике и скатилась в конце концов мировая наука во второй половине XX века. В худшем случае диалектика приспосабливается к шизофреническому мироощущению, вульгаризуется, как это случилось с диалектикой на уровне толкования ее отечественной философией. В рамках вульгаризации диалектика легко преобразуется в софистику, которая, как и диалектика, оперирует противоречиями. Но если диалектика - могучий инструмент творческого познания, то софистика - пустая игра слов, с помощью которой нельзя получить ничего принципиально нового. Зато можно доказать буквально все, что угодно! Попутно обвинив оппонентов и сомневающихся в отсутствии диалектического понимания.

Оценивая вышеизложенные факты шизофренирования науки и искусства, приходится делать вывод, что, как это ни странно, акселерация началась в интеллигентной среде на добрых полвека раньше, чем в народных массах, - с началом XX века. Общей предпосылкой акселерации нашего времени является, как об этом уже говорилось выше, распад патриархальной семьи. Но эта предрасположенность может остаться и нереализованной, если отсутствуют факторы культурного порядка, дополнительно провоцирующие акселерацию. Человеческая психика - подвижная система, в которой причины и следствия легко меняются местами. Свидетельством тому является формирование привычек, которые со временем становятся второю натурой человека. Важнейшим моментом акселеративной психопатии является угнетение высших психических функций, связанных с членораздельной речью. Поэтому все и всякие культурные явления, связанные с угнетением членораздельной речи детей и подростков, хотим мы этого или не хотим, провоцируют развитие акселерации. В современной математике, в той ее форме, в которой она сложилась к началу XX века, членораздельная речь сильно угнетена. На ведущее место в ней выведена формальная символика, Собранная в уравнения, которые на язык слов переводятся с трудом - условно и примерно. Профессиональные математики мыслят не столько словами, сколько уравнениями, членораздельной речи при этом отводится сугубо вспомогательная роль. Поэтому занятия одаренных детей математикой при прочих равных условиях способствует их акселерации. Разумеется, профессиональные математики, если они акселераты, - это хорошо компенсированные акселераты. И тем не менее! Характер развития и самой математики и всех математических наук в XX веке убеждает, что полной компенсации акселеративной психопатии с ликвидацией шизофренического мироощущения при этом не происходит.

Связь математизации знаний и обучения с акселерацией не объясняет, однако же, вспышку художественного формализма начала XX века. Уж кого-кого, а служителей искусства трудно заподозрить в массовом увлечении профессиональной математикой! Но не одной математикой славен коварный XX век. Очевидно, что дополнительно акселерацию может провоцировать не только математизация образования, но и любое другое культурное явление, в котором угнетена, а тем более вырождена членораздельная речь. Такое явление начала века хорошо известно всем и каждому: это немое кино с его погонями и драками, с его рваным, шизофреническим калейдоскопом событий. Немое кино и породило акселерацию подготовленных к этому семейными неурядицами подростков. А это нашло свое отражение в формализации изобразительных искусств, символизации литературы и некоторых признаках сексуальной революции, с наибольшей четкостью обозначившихся в американском обществе, где кино имело поистине массовое распространение.

Почему однако эта первичная вспышка акселерации произошла все-таки только в интеллигентной среде? Это не совсем так, а точнее - совсем не так. Вспышка акселерации охватила всех семейно неблагополучных подростков, а как известно богемная и околобогемная среда, формирующая художников кисти, резца и пера, всегда была и ныне остается неблагополучной в аспекте здоровой семьи. Но не менее, а может быть, и более неблагополучной средой в этом плане являлась тогда и ныне является городская беднота, армия безработных и преступный мир. Поэтому акселерация начала века должна была бы охватить и этот слой подростков. История подтверждает этот прогноз: именно в начале века на основе акселерации возникла и оформилась в виде шаек и банд молодежная преступность с тем, чтобы уже не сходить с общественной арены, все более молодеть и расти численно.

Таким образом, в первой половине XX века человеческое общество напоминало собой пирог с акселеративной коркой и добротной, нормализованной начинкой. Причем верхняя, интеллигентная корка этого пирога была образована из вторично облагороженных, компенсированных акселератов. По ходу исторических процессов акселеративные корки этого пирога становились все толще, а слой добротной нормализованной начинки - все тоньше. И когда эта начинка истончилась до некоторого критического уровня, в США это произошло на рубеже 40-50-х годов, началась вспышка массовой акселерации, охватившая все слои американского общества.

Каждое открытие в микромире или космосе привлекает пристальное внимание современной науки. Открыта новая элементарная частица или новый тип слабого взаимодействия. И немедленно жерла сверхмощных дальнобойных орудий современной физики поворачиваются к этим квадратам микромира и открывают по ним залповый огонь. Открыта сверхновая звезда или пульсар. И тут же зеркала и чаши телескопов, охватывающие ныне практически весь диапазон электромагнитного излучения от радиоволн до гамма-лучей, приковываются к этим точкам небосвода и начинают жадно сосать оттуда информацию.

Но вот в человеческом обществе происходит непонятная вспышка половой активности молодежи со стремлением к беспорядочным половым связям, к однополой любви и всем и всяким половым извращениям. Наука фиксирует происходящее, называет эти процессы сексуальной революцией. И на этом успокаивается, принимая подмену любви грубым и примитивным сексом за новую и чуть ли не прогрессивную жизненную норму! В человеческом обществе происходит странная, прежде не наблюдавшаяся вспышка раннего увеличения роста и грубой силы подростков. Наука констатирует это обстоятельство, называет загадочный процесс акселерацией. И на этом успокаивается, принимая акселератов за новую молодежную норму, за вполне здоровых во всех отношениях людей. Можно ли так легкомысленно и беспечно относиться к человеку - основополагающему началу земной цивилизации и первоисточнику ее поистине головокружительных технологических успехов?

Во второй половине XX века дало знать о себе еще одно странное общественное явление, которое обозначилось примерно через 10 лет после начала вспышки акселерации на рубеже 50-60-х годов. Это явление - хиппи.

Своею необычностью хиппи поставили в тупик и ученых психологов, социологов, медиков - и всю мировую общественность. Они были социально пассивными и вместе с тем конфронтировали со всем остальным человеческим обществом. Именно пассивность была формой их протеста, сводившегося к упрямому непринятию традиционной человеческой культуры и общественной организации, к стремлению жить обособленно от остального общества в составе собственных сборищ и общин, организованных по своим собственным законам и в соответствии с собственной культурой. Но жить самостоятельно они не умели! Трудолюбие у хиппи было резко понижено, они были тунеядцами и попрошайками, не чуравшимися и мелкого воровства, жившими на пожертвования родителей и благотворительных организаций, случайные заработки и подачки. Любимым занятием хиппи было созерцательное безделье, дополняемое равнодушным распутством в форме свального греха и охотно углубляемое с помощью алкоголя и наркотиков. Хиппи были болезненны, вяло истеричны, склонны к самым неожиданным поступкам, в том числе к преднамеренным и как бы нечаянным, например, от высокой дозы наркотика самоубийствам. Они были охочи до одиночных и групповых странствий, кочуя из города в город и из страны в страну. И до нелепой, скоморошеской одежды, которая помогала им узнавать друг друга сразу и везде.

О хиппи поговорили, как говорят о любой сенсации и, в общем-то, забыли. Поговорили и о том, что движение хиппи пошло на убыль и что эра хиппи, так сказать, прошла. В русле этих поверхностных, как пыль на дороге, разговоров забыли об удивительной гибкости, ветвистости общественных явлений. Хиппи и сегодня существуют в обществе как первичный ствол этого явления, но этот ствол уже размыт вторичными процессами его ветвления. На его множественных побегах расцвели на первый взгляд разные, а в сути своей одинаково хиппианские цветы. Сегодняшние панки и брейкеры, мото-рокеры и данс-рокеры, фанаты от спорта и аэробики, девы с отчаянно декоративным макияжем на лицах и щеголяющая фетишками-украшениями хулиганствующая молодежь, - это те же хиппи! Но хиппи, по-разному стилизующие и внешне маркирующие себя, но равно выбирающие для себя вместо настоящих целей бытия пустышки, заполненные однако же разным культовым суррогатом, мнимыми духовными ценностями.

Поскольку хиппи не обнаруживали увеличения своего роста относительно основной молодежной массы, социологи 50-60-х годов и не подумали сопоставить их с акселератами и акселерацией. Бог им судья! Но с позиций того понимания акселерации, которое изложено в данных очерках, очевидно, что хиппианствующая молодежь страдает акселеративной психопатией в утяжеленной форме. А сами исконные хиппи, образующие ствол всего хиппианского дерева,- это депрессивные акселераты хроники, в поведении которых прорисованы болезненные явления, у обычных акселератов либо размытые, либо замаскированные. Поэтому анализ особенностей хиппи представляет особый интерес для медицины, социологии, демографии и науки в целом.

При оценке особенностей поведения хиппи, помимо тех, которые укладываются в обычный синдром акселеративной психопатии, привлекают внимание по крайней мере три обстоятельства.

Во-первых, у хиппи резко понижена трудоспособность. Неумение и нежелание систематически трудиться пронизывает все поведение хиппи. То, что у обычных акселератов прикрывается агрессивным «не хочу» взамен объективного «не могу», у хиппи лежит на поверхности в форме потери трудоспособности. Таким образом, снижение трудоспособности - один из частных комплексов акселеративной психопатии. Понятно теперь подлинное содержание человеческого фактора, выявленного экономистами и тормозящего рост производительности труда во второй половине XX века.

Понятны и причины той настырности, с которой лозунг: «Хлеба и зрелищ» в его современной трактовке, - выдвигается под разными соусами и без оных определенной частью современной молодежи. Так сказать, где бы ни работать, лишь бы не работать.

Во-вторых, хиппи - четко выраженная группа повышенного риска по отношению к развитию алкоголизма и наркомании, по отношению к самоубийствам и тем случайным смертям от уличных происшествий, драк и стихий, которые по отношению к хиппи превращаются как бы в правило. И наконец, в-третьих, хиппи это просто хроники широкой ориентации, склонные к заболеванию самыми различными функциональными расстройствами - от психозов и расстройств сердечной деятельности до аллергий и раковых заболеваний. В общем и целом, средняя продолжительность жизни выраженного хиппи вряд ли заметно превышает сорокалетний рубеж. Иначе говоря, она примерно вдвое короче, чем у нормализованно развитых людей. Есть над чем задуматься!

С этих позиций оглядим еще раз ход истории с 50-х годов и до наших дней. Сразу натолкнемся на еще одну, теперь уже откровенно болезненную, патологическую общественную вспышку - вспышку предельно широкого комплекса всех и всяких функциональных расстройств. На вспышку болезней, в полной мере обозначившихся с некоторым запозданием относительно появления хиппи и получивших название болезней века. Настолько они характерны именно для нашего, цивилизованного, комфортабельного, акселерированного, можем мы добавить, а не какого-либо иного века! Напрашивается вывод, что если психопатия являет собой текущее и прямое следствие акселерации, то болезни века - это отсроченные последствия акселерации. Если хорошенько подумать, то иначе и быть не может. Просто раздробленность современной науки на множество дисциплин, где работают узкие специалисты, препятствует естественному выявлению общего, акселеративного корня множества болезней века. По существу, у Гиппократа или Авиценны было бы больше шансов вычленить акселеративную болезнь, если бы они задались такой задачей, нежели у современных высококвалифицированных, но узких медицинских специалистов.

Специфическая психопатия с фоновой олигофренией и шизофреническим мироощущением - это лишь часть акселеративной болезни, проявляющаяся текущим, неотсроченным образом через расстройство высших психических функций. Но на основе истерий, являющихся характернейшей чертой акселеративного темперамента, у акселерированной молодежи со временем формируются индивидуально-акцентированные неврозы на всех функциональных уровнях деятельности центральной нервной системы. В русле ускоренного психополового созревания, перебрасывающего подростков через стадию юности сразу во взрослое состояние, в организмах акселератов образуются недоделки, кое-как сляпанные функциональные узлы и линии - слабые, изначально болезненные места. У одних акселератов - одни, у других - иные, у третьих - третьи, у всех - свои, особенные. В зависимости от наследственности родителей и врожденных, еще не акселерированных природных свойств собственного организма.

В плане формирований болезненных явлений в человеческом организме акселерация ровно ничем не отличается от спешки в любом другом серьезном деле. Хотя, честно говоря, придумать что-нибудь серьезнее выстраивания человеческого организма, наверное, невозможно! Спешка в серьезных делах всегда порождает упрощенчество и ошибки, а в итоге - непременно оборачивается бракованной, а то и вовсе никуда не годной продукцией. Такую бракованную или, как правильнее сказать по отношению к человеческому организму, болезненную продукцию и поставляет скачкообразное ускоренное созревание подростков в виде акселератов и акселераток. Хоти на первый взгляд они могут казаться даже более крепкими и здоровыми, нежели их нормализованно развитые сверстники! Патогенна не только психическая, но и физиологическая акселерация, обусловливающая функциональные нарушения работы сердечно-сосудистой, пищеварительной, иммунной и других систем человеческого организма. Болезнетворна и морфологическая акселерация, вызывающая различные, постепенно обостряющиеся пороки в структуре опорно-двигательного аппарата человека. Болезнетворна даже половая акселерация, хотя главной задачей ее является создание полноценных продолжателей рода - за скорость, за быстроту всегда приходится расплачиваться, идти на дополнительные издержки. В финале своего ускоренного созревания акселераты и акселератки страдают, таким образом, комплексным функциональным расстройством предельно широкого профиля - акселеративной болезнью. Но последствия ее носят отсроченный характер и дают знать о себе спустя годы, а то и десятилетия, порождая пышный тлетворный букет, который называют болезнями века.

При непредвзятой и ответственной оценке связь вспышек акселерации, сексуальной революции и болезней века во второй половине нашего столетия очевидна. Пора понять, что именно акселеративная болезнь во всей сумме своих проявлений породила теоретическое бессилие сегодняшней науки, и странные сдвиги в области быта, искусства и общей культуры, и сексуальную революцию со всем ворохом ее гнилых последствий, и, наконец, год от года все более пышно расцветающий и пополняющийся новыми трудноизлечимыми и вовсе неизлечимыми недугами букет болезней века. Букет, с которым все труднее справляется медицина! Хотя все увеличиваются государственные и инициативные капиталовложения в здравоохранение, растет армия медицинских работников и множатся лекарства, все более усложняется и дорожает медицинская аппаратура. Представим себе на минуту, что сегодняшняя медицина и здравоохранение вернулись к тому состоянию, в котором они находились в начале нашего века… Страшный мор, которого не ведала история, обрушится на человечество!

Встав перед необходимостью как-то объяснить вспышку болезней века, современная медицина в качестве универсальной их причины выдвинула стрессовый механизм, попутно заклеймив наш сегодняшний мир хулою - как мир ужасающих страстей и страшных стрессов. Между тем, это именно хула, наговор, в истинность которого заставили-таки поверить людей, хотя современный цивилизованный мир на удивление комфортабелен и благополучен. Если наш мир - это мир жутких стрессов, то что тогда должны говорить о своих мирах эскимосы, живущие в ледяных просторах Арктики и переносящие бремя полярной ночи. Индейцы, обитающие в самом сердце амазонской сельвы, где заблудившиеся люди нередко сходят с ума? Туареги, освоившие и обжившие бесплодные пески Сахары?

Современное бытие по меркам и недавнего и очень далекого прошлого - это комфортное, прямо-таки колыбельное, на удивление благополучное во всех отношениях бытие! Я имею в виду бытие развитых, ведущих в научно-техническом плане стран, население которых главным образом и стенает по поводу страшных стрессов, которыми якобы переполнен окружающий их мир. Сравнивая первобытно-общинный мир с миром современным, легко убедиться, что первый был гораздо стрессогеннее. В самом деле, первобытный человек систематически переживал периоды острого голодания и избыточного переедания, периодически попадал в самые разные стихийные бедствия, губившие его сородичей. Встреча со смертью в боевой схватке, потери друзей и любимых в самых разных, и драматических и чисто случайных ситуациях, - были для него заурядной жизненной нормой. И все эти чрезвычайные обстоятельства, редко тревожащие современного человека, человек первобытный воспринимал не как стрессы, а как яркие эмоции. И в горе он умел черпать силы для жизни, в схватках не на жизнь, а на смерть он испытывал ту возбуждающую смесь страха и восторга, которую А. С. Пушкин назвал упоением («Есть упоение в бою у бездны мрачной на краю!»).

Естественно, первобытный человек не был избавлен от дружеских неурядиц и ссор с недругами, от любовных треволнений и семейно-бытовых скандалов, от борьбы за лидерство и заботы о детях и престарелых, от тяжкого труда и ночных бдений во имя общинной безопасности, ломавших привычный режим суток, от всего того, что современные урбанизованные леди и джентльмены возводят на уровень источника ужасных стрессов и страстей.

Рациональное зерно есть лишь в утверждении, что стрессовый характер современного бытия объясняется генетической приспособленностью человека к совершенно иному, первобытнообщинному образу жизни, к жизни на лоне природы в составе общины, где каждый знает каждого, к жизни за счет натурального труда, охоты и собирательства - в согласии с общими законами экологической среды. Нет никакого сомнения, что современный урбанизованный образ жизни резко контрастирует с первобытнообщинным. Но не следует ни преувеличивать, ни приуменьшать стрессовости урбанизованного бытия. Одним из побочных, но важных благоприобретений антропогенеза, подаренных человеку, является высокий, несвойственный другим млекопитающим уровень приспосабливаемости к окружающим условиям. Поразительная адаптивность позволила человеку заселить не только благоприятные, но и самые неблагоприятные регионы планеты: арктические районы, безводные пустыни, самое сердце тропических лесов. Как показывает социальная практика, любой современный здоровый человек легко приспосабливается к самым необычным и экстремальным условиям обитания. Здоровые взрослые люди приспосабливаются не только к быту эскимосов, бушменов и пигмеев, но и к условиям невесомости в космосе или кессонной жизни в подводных домах открытого типа. Но столь высокая адаптивность присуща лишь нормализованно развитым взрослым людям. Дети существенно более уязвимы! Современный урбанизованный образ жизни в той его форме, в которой он сложился в развитых странах во второй половине двадцатого века, для детей и подростков оказывается постоянно действующим стрессогеном, вызывающим развитие акселеративной болезни. Соответственно, этот урбанизованный образ жизни, к которому легко приспосабливаются нормализованно развивающиеся люди, оказывается активным стрессогеном и для всех акселератов - всех людей, страдающих акселеративной болезнью.

Мы должны отдать ясный отчет, который было бы полезно усвоить и медицине, что стресс - это болезненная благоприобретаемая особенность акселеративного темперамента. Стресс-постоянный спутник акселеративной болезни. Все, что для нормализованного человека - эмоция, переживание той или иной силы, от волнения и возбуждения до трагедии и отчаяния, для акселерата - болезнетворное переживание, стресс! Поэтому каково бы ни было окружение: ранне-антропогенное. первобытно-общинное, античное, средневековое или ужасно цивилизованное, современное, - оно все равно соткано для акселератов из разнообразнейших стрессов. Всякий достаточно сильный раздражитель для акселерата - стресс!

Помимо психического, стрессового медицина дает и другое объяснение неудержимо разрастающейся вспышке болезней века, утверждая, что она провоцируется влиянием внешних факторов вещественного порядка - через курение, пьянство, наркоманию и загрязнение окружающей среды. Конечно, все эти факторы действительно небезобидны и болезнетворны. Но это не только правда. И тем более, не вся правда о болезнях века! Курение в недалеком прошлом было распространено существенно шире, нежели сегодня, однако же не имело тогда столь губительных последствий, как сейчас. Причем было бы, видимо, и наивно и безответственно объяснять расхождения в оценке болезнетворного влияния никотина только плохой медицинской статистикой прошлого. Примерно то же самое можно сказать и о болезнетворном влиянии алкоголя и наркотиков. На протяжении многих веков Европа была средоточением стран и народов в крупных масштабах потреблявших пиво, вино и другое спиртное даже взамен нынешнего чая, кофе, минеральных вод и прохладительных напитков. Но таких вспышек пьянства и алкоголизма с тяжелыми, в том числе и генетическими последствиями в прошлом не наблюдалось! Соответственно, Ближний Восток и Южная Азия на протяжении многих веков были районами активной наркомании. Но ни таких страшных последствий ее, ни столь победного шествия ^наркомании по странам и континентам нашей планеты не наблюдалось еще никогда. Говоря о болезнетворном воздействии грязной экологии, нельзя не вспомнить о населении Лондона и всех промышленных районов Англии. На протяжении последних полутора веков оно буквально задыхалось в канцерогенах, которыми полны отходы каминного отопления и металлургического производства. И тем не менее, это не вызывало массовых вспышек раковых заболеваний.

По-видимому, ясно, куда я клоню. Углубление тяжести и расширение масштабов болезненных последствий курения, потребления алкоголя и наркотиков объясняется снижением общей выносливости, толерантности, как говорят специалисты, человеческого организма, происходящего за счет акселерации. Одни и те же болезнетворные факторы: никотин, алкоголь, наркотики, разного рода канцерогены и токсины,- воздействуют на организм нормализованно развитых людей и акселератов с различной степенью тяжести. Первые переносят их воздействие сравнительно легко, хотя это вовсе не исключает возможности развития у них заболеваний, вторые - гораздо тяжелее.

Итак, спустя несколько лет после завершения цикла ускоренного психополового созревания, т. е. отсроченным образом, акселераты могут превратиться и, как правило, превращаются в людей, страдающих не только истериями, но и индивидуально акцентированными острыми неврозами. Отсрочка в формировании акселеративной болезни определяется, в основном, образом жизни акселератов. При здоровом трудовом образе жизни отсрочка может быть такой длительной, что практически можно говорить о полной компенсации акселеративной болезни. При нездоровом, акселеративном, - острые неврозы формируются у акселератов за считанные годы, а то и без всякой отсрочки параллельно с акселеративной психопатией. Таким образом, древнейшие врачебные рекомендации о решающем значении правильного образа жизни для здоровья справедливы не только для нормализованно развитых людей, но и для акселератов. Более того, для последних эти рекомендации необходимы в жесткой и неотложной форме, ибо отказ от правильного образа жизни для акселератов буквально смерти подобен - от той или иной провоцируемой неврозом болезни века.

Неврозы сами по себе - это лишь вторая ступень формирования отсроченных последствий акселеративной болезни. За нею, если акселерированный человек не получает квалифицированного компенсационного лечения, следует третья ступень: шизофреническое осмысление невроза и доведение его до настоящей, соматически выраженной болезни. Даже психически здоровые люди в состоянии эмоционального возбуждения: радости, страха, острого желания увидеть или услышать нечто наперед заданное, - склонны к иллюзиям. Но иллюзии у них размыты и преходящи, оставляя впечатление наваждения, сна наяву. Здоровый человек при возникновении иллюзии быстро разбирается, что все это ему лишь чудится. У шизофреников же иллюзии приобретают пугающие черты подлинности происходящего. В тяжелых случаях они галлюционируют, порывая с действительностью и погружаясь в мир вольных фантазий. В искореженном мышлении шизофреника могут рождаться и призрачные видения, вроде явления ангелов божьих или инопланетян, огненных колесниц или летающих тарелок, и четкие в своей бредовости галлюцинации, как в делириуме, белой горячке. Люди, страдающие акселеративной психопатией, впадая в шизофреническое состояние, могут увидеть то, что им хочется видеть, и дорисовать эту иллюзию так, как им подскажет пресса, общественное мнение или личная убежденность. Именно так заурядное, а тем более необычное, больное воображение превращает в фантомы. Бородатый пьяница в шубе оборачивается снежным человеком. Группа претенциозно разодетых, слоняющихся по парку в поисках приключений подростков отрядом инопланетян. Облака, шаровые молнии, миражи и иные атмосферные явления, особенно еще неизученные или плохо изученные, - инопланетными кораблями. Несмотря на фееричность иллюзий, воображение обычно расцвечивает их чисто земной атрибутикой: антеннами, иллюминаторами, соплами работающих ракетных двигателей.

Вышесказанное не означает, что я начисто отрицаю существование в земной атмосфере неких, НЛО, природа которых пока неизвестна науке. Но я убежден, что подавляющая масса фактов, свидетельствующих в пользу НЛО, создана в лоне шизофренических иллюзий и галлюцинирования под давлением соответствующей сенсационной шумихи. Два-три десятилетия назад, когда шумиха о НЛО была поднята в США, именно североамериканский континент стал местом их преимущественной концентрации. Как только инициативу в этом плане по всякого рода чудесам и чертовщине перехватили наши средства массовой информации, так НЛО немедленно совершили трансатлантический перелет и переместились в воздушное пространство нашей страны. Если о чем освидетельствует это явление, так это о массовом распространении акселеративной болезни в нашей стране в ее некомпенсированной форме.

Под давлением шизофренического мироощущения акселерированные люди склонны создавать иллюзии и галлюцинировать на основе не только внешних, но и внутренних восприятий. В человеческом организме, системе высочайшей сложности, периодически происходят сбои функциональных процессов, вызывающих местные и временные болевые ощущения. У психически здоровых людей эти явления проходят так же естественно, как и возникают, - сами собой. Люди же, страдающие акселеративной болезнью, легко доводят свои спорадические болевые ощущения до истерического уровня, а затем фиксируют их в виде разнообразнейших неврозов. Неврозы могут формироваться и у психически здоровых людей. Но такие нормализованные неврозы нестабильны, они, как правило, саморазрушаются с течением времени и, во всяком случае, легко излечиваются. Принципиально ведут себя неврозы акселеративные. В минуты шизофренически окрашенных истерий в психике людей, страдающих акселеративной болезнью, легко локализуется маниакальное «я». Это «я» подозрительно и со страхом следит за болевым синдромом невроза, искусственно восстанавливает неприятные ощущения и боли, когда те естественно размываются, лелеет и холит этот синдром мрачными опасениями до тех пор, пока не вынянчивает до той или иной подлинной, уже настоящей болезни века.

В руслах акселеративных неврозов процессы развиваются примерно так же, как и в руслах акселеративного художественного творчества. Подобно тому как художник-формалист превращает прекрасный пейзаж в бредовую сюрреалистическую или абстракционистскую картину, так акселерированный человек здоровый комплекс функций организма преобразует в бредовый клубок той или иной болезни века. Причем, делается это в рамках и внешнего и внутреннего шизофренического формализма с такой агрессивной настойчивостью, с таким упрямством, что снова приходит в голову: акселеративная болезнь будто специально так организована, чтобы человек убоялся мнимых ужасов действительности, испугался самого себя, разболелся и умер!

Неврозы и психопатические имитации, переходящие в болезни века, могут формироваться на всех уровнях функций центральной нервной системы: от подсознательного до субинстинктивного. На подсознательном уровне регулируется деятельность сердечно-сосудистой системы и формируется широчайший комплекс сопутствующих функциональных расстройств от инфаркта миокарда до рассеянного склероза. На инстинктивном, самом объемном функциональном уровне человеческого организма регулируются процессы обмена веществ и формируются такие болезни века как ожирение, сахарный диабет, желчно-каменная и почечно-каменцая болезни, эндокринные болезни, болезни опорнодвигательного аппарата, включая остеохондроз и артриты и так далее. На субинстинктивном, клеточном уровне регулирования у человека работают две функциональные системы: иммунная, ответственная в частности, за все множество аллергических болезней, и регенеративная. Болезненные последствия грубо работающей регенеративной системы наиболее широки. На основе регенеративной недостаточности у акселератов формируется весь набор язвенных болезней, на основе регенеративной избыточности - все множество доброкачественных образований, на основе смешанного порока регенерации - болезни кожи, дерматозы, наконец, на основе злокачественного порока регенерации - самые страшные болезни века: раковые, онкологические. Эти болезни заслуживают отдельного разговора, так как по общим истокам своим они вообще не осмыслены медициной и наукой в целом. Собственно, именно этим и объясняется отсутствие сколько-нибудь заметного прогресса в разработке методик лечения рака за последние десятилетия.

Таким образом, комплекс болезней века, являющих собой разнообразнейшие отсроченные последствия акселеративной болезни, - очень широк. Практически любому функциональному расстройству может быть приписано акселеративное происхождение. Хотя, вместе с тем, любая такая болезнь может иметь и другую причину возникновения, не имеющую к акселерации никакого отношения. Собственно, именно это обстоятельство и является главным препятствием вычленения общего - акселеративного корня болезней века. Тем не менее есть характерные признаки, которые отличают болезни акселеративного происхождения от всех остальных. Во-первых, любая такая болезнь по истокам своим - психическое, истерико-невротическое расстройство. Никогда она не является инфекционной! Это - жесткое правило, ниже оно будет расшифровано и обосновано. Во-вторых, диагностирование болезней акселеративного происхождения затруднено тем, что на уровне своего формирования это лишь имитация настоящих болезней. И болевые синдромы, и объективные характеристики этих психопатических имитаций, получаемые в ходе клинических обследований, соотносятся с настоящими болезнями примерно так же, как соотносятся с действительностью сюрреалистические и абстракционистские картины. Поэтому люди, страдающие акселеративными болезнями, способны поставить в тупик самых опытных диагностов, заодно обретая грустное право третировать современную медицину. Размытость принадлежностей болезней века, запутанность и взаимное наложение синдромов различных функциональных расстройств, четко разграниченное у нормализованно развитых людей, - хорошее свидетельство их акселеративного происхождения.

Если верны теоретические допущения о стрессовой раскачке психики, а затем и всего организма акселератов по наиболее уязвимым направлениям, то наибольший ущерб должны нести два различных типа функциональных систем. Во-первых, системы, которые и в нормализованном состоянии отличаются широкой рабочей амплитудой в сочетании с высокой точностью регулирования. Во-вторых, системы грубой регулировки, которые и в нормализованном состоянии плохо управляются психикой.

Наиболее уязвимой функциональной системой человека является сердечно-сосудистая система. В разных жизненных ситуациях производительность работы сердца изменяется во много раз, а приток крови к жизненно важным органам, прежде всего к самому сердцу и мозгу, должен быть дозирован очень точно. Поэтому можно ожидать, что акселеративные неврозы и функциональные расстройства в первую очередь должны поражать сердечно-сосудистую систему. Прогноз этот оправдывается в полной мере! Сердечно-сосудистые заболевания по уровню смертельных, летальных как говорят медики, исходов в наше смутное акселеративное время прочно занимают первое место среди всего множества болезней века. Инфаркты, инсульты, аритмии вкупе с остановками сердца и рассеянные склерозы косят акселератов поистине безжалостно!

Наиболее грубой физиологической системой, работающей у человека на пределе точности и надежности, является регенеративная система. Система регенерации - древнейшая из всех физиологических систем, теснейшим образом связанная с самим происхождением многоклеточных организмов и их онтогенезом, в ходе которого многоклеточные организмы формируются из одной единственной оплодотворенной яйцеклетки.

О грубости обычных регенеративных функций человека наглядно говорят рубцы от ран и ожогов, менее наглядно, но не менее очевидно - костные мозоли на месте ранений и переломов. Косвенным свидетельством малой точности регенеративных функций человека является их торможение в области восстановления нервных клеток. Факт этот находит свое отражение в расхожем тезисе «нервные клетки не восстанавливаются». Примерность и приблизительность работы крупных нервных стволов недопустима - губительна для организма, а поскольку регенерация груба в самой сути своей, то по нервной ткани она угнетена. Если она и осуществляется, то очень медленно и осторожно - долгими месяцами и годами. Широчайший спектр заболеваний регенеративного происхождения - убедительное свидетельство о том, как примерно работает у человека регенеративная система, сколь низок уровень ее даже нормализованной точности и надежности жизнеспособности.

В свете рассмотренных идей и фактов возникает достаточно каверзный вопрос. Мы говорили о том, что через резонансный поток болевых ощущений акселераты как бы сами развивают свои собственные болезни. Но на ранних стадиях онкологических заболеваний болевые ощущения отсутствуют! Чтобы уяснить, каким путем формируются раковые заболевания акселеративного происхождения, нужно еще раз осмыслить тот факт, что акселеративные стрессы являются следствием снижения общей выносливости, толерантности организма. То, что для нормального человека эмоция, раздражитель, для акселерата - болезнетворный стресс. Снижается у акселератов толерантность и на самом нижнем - клеточном функциональном уровне. Повышение радиации, скажем, во время солнечной вспышки, легко переносимое нормальными людьми, у акселератов может вызвать рак крови. Наличие в атмосфере и пище канцерогенных веществ, не оказывающих на нормальных людей болезнетворного влияния, для акселератов оборачивается раком легких, печени или иных локальных участков желудочно-кишечного тракта. Солнечные лучи, дающие нормальному человеку здоровый загар, для акселератов становятся стимулятором рака кожи. Ушиб, вызывающий у нормализованно развитого индивида быстро рассасывающуюся шишку и гематому, у акселерата формирует скоротечную саркому… И так далее, и тому подобное. Организм акселератов по наиболее уязвимым линиям как бы сам ищет пусковые факторы раковых заболеваний. И конечно же, рано или поздно находит один из них!

Отсутствие прогресса в разработке методов лечения второй болезни века - раковых заболеваний, обусловлено не частными просчетами, которые можно восполнить экспериментально-клиническим путем, а принципиальными пороками в организации онкологии как теоретической и клинической дисциплины. Порочна сама идеология онкологии, в силу которой она расчленена на множество отдельных раковых заболеваний, не встроенных в русло с общим истоком всех этих страшных недугов. Настала пора отказаться от наивных представлений о том, что регенеративные процессы, поддерживающие человеческий организм в целостном состоянии, реализуются как сами собой - без должного управления со стороны психики. Разумеется, процесс митоза, т. е. клеточного деления, составляющего суть любой регенерации, имеет достаточную самостоятельность. Но нет сомнений, что в русле достижения органальной и общеорганизованной целесообразности процессы клеточного деления управляются и регулируются психикой. Это и есть субинстинктивный, клеточный уровень психической регуляции.

Есть и еще один четкий признак, которым акселеративные болезни отличаются от всех прочих и который со всей наглядностью показывает, что большинство нынешних болезней века имеет именно акселеративное происхождение. В силу психопатичности своей природы акселеративные болезни медленно и трудно излечиваются традиционными методами, а порою не излечиваются вовсе, так как их обладатели снова и снова восстанавливают разрушаемые лечением неврозы. Вместе с тем и по той же самой причине психотерапия для акселератов является более эффективной, а главное - более быстродействующей формой лечения, снимая болевые синдромы непосредственно в ходе сеанса.

По западно-европейским данным недавнего прошлого от тридцати до сорока процентов людей, обращающихся за врачебной помощью из-за болевых ощущений и функциональных расстройств, не излечиваются медикаментозными и иными традиционными методами. Вместе с тем, психотерапия по отношению к ним почти всегда эффективна; принося хотя бы временное облегчение. Эта цифра в тридцать-сорок процентов и характеризует число людей, страдающих акселеративной болезнью на уровне неврозов и психопатических имитаций. Психической лабильностью, т. е. податливостью на все и всякие формы внушения и пользуются шаманы современного толка, лечащие наложением рук, магическими пассами, проповедями и самыми разными снадобьями - от подлинно лекарственных трав до самой невероятной, убойной мешанины. Бум современного шаманства в медицине, округло называемого нетрадиционными методами лечения, - убительное подтверждение тому, что болезни века в сущности своей имеют психопатическое, т. е. акселеративное происхождение.

Всю сумму функциональных расстройств акселеративного происхождения: от истерий до экземы, от сердечно-сосудистых заболеваний до аллергий и рака, - можно и нужно лечить психотерапевтическими методами. Но эта терапия должна быть поставлена на добротную научную основу. Такой основы в готовом виде пока нет. Это не значит, что медицина должна мириться с невежеством в области психологии и психиатрии, а тем более идти на поводу у истерического общественного мнения и мириться с. шарлатанством и конъюнктурой в такой ответственной области как здравоохранение. Это лишь значит, что разработка полноценного учения о человеческой психике - проблема номер один современного познания, на решение которой человечество обязано бросить лучшие, талантливейшие медицинские и общенаучные силы. Но и без такого учения понятно, что психотерапия - это сложнейшая и ответственнейшая область врачебного искусства, нуждающегося в четкой предварительной диагностике и индивидуальной ориентации лечения.

Сеансы массовой психотерапии неизбежно калечат людей даже в тех случаях, когда они проводятся с самыми лучшими намерениями людьми профессионально подготовленными и специфически одаренными. В этих сеансах есть нечто от религиозного кликушества и юродства с их верой в чудеса и истерической жаждой исцеления. Участвовать в сеансах массовой психотерапии примерно то же самое, что хлебать из общего корыта некое пойло, в котором деликатесные продукты смешаны с помоями. Популярность таких сеансов обусловлена тем, что психосеансерам удается снимать у людей болевые синдромы. Когда речь идет о последствиях акселеративной болезни на уровне неврозов и психопатических имитаций настоящих заболеваний, в таком лечении есть и смысл и польза. Что же касается акселеративных расстройств, выведенных на уровень настоящих болезней, то снятие болевого синдрома - непредсказуемо в своих последствиях. В частности, возможно понижение локальной сопротивляемости организма и резкое обострение болезни. У хирургов-кардиологов есть такое жаргонное выражение - процент убоя. Свой процент убоя, вне всякого сомнения, есть и у тех, кто рискует заниматься сеансами массовой психотерапии.

Эффективность психотерапии объяснима, таким образом, без всякой наукообразной чертовщины вроде экстрасенсорики или эманации космического разума. Нужно лишь по-настоящему осмыслить тот несомненный факт, что основная масса болезней века, от которых ныне в наибольшей степени страдает земное население, имеет акселеративное происхождение, а всякая акселеративная болезнь - психопатична по своему происхождению и сущности.

Результаты обсуждения акселеративной психопатии и ее отсроченных последствий в виде всего множества болезней века позволяют уточнить разницу между условно и безусловно хорошо компенсированными акселератами. Как уже говорилось ранее, компенсация акселеративной болезни - это в сути своей трудовая компенсация, основанная на вовлечении акселерированной молодежи в систематическую профессиональную деятельность и приобщение ее к нормализованному образу жизни. Но применение трудотерапии в широком ее понимании по отношению к акселерированной молодежи затруднено внутренними акцентами акселеративной психопатии. Такими, как снижение трудоспособности, потеря интереса к науке и настоящему образованию, тягой к безделью, распутству и пустому, истеричному развлекательству.

Акселеративная психопатия будто специально организована так, чтобы ускоренно созревшая молодежь отказывалась от трудовой компенсации, чтобы она побыстрее заболевала и побыстрее вымирала! Мы потом дадим объяснение этому парадоксу акселерагивного бытия. Во всяком случае, заставить акселерирующуюся и уже акселерированную молодежь профессионально трудиться и тем самым компенсироваться - очень нелегко. Для этого в странах капитала ее герпеливо натаскивают, выдворяя в армию безработных тех, кто не проявляет должного послушания в добросовестности. Именно таким путем, как об этом уже говорилось выше, в этих странах готовятся кадры для нижних этажей наемных армий, полиции, индустрии развлечений и производства. В ходе такой хорошо продуманной и хорошо организованной подготовки, напоминающей дрессуру, полноценного доразвития высших психических функций у молодежи не происходит. Но отсроченные последствия акселерации в форме неврозов и болезней века компенсируются, хотя уровень компенсации зависит, разумеется, и от правильности общего образа жизни.

Молодежь, выдержавшая такое испытание на способность к профессиональному труду и поставляет обществу основную массу условно компенсированных акселератов. Людей, достаточно физически здоровых, занимающихся профессиональным трудом, но остающихся олигофрениками с шизофреническим мироощущением и склонностью к истериям, а поэтому тяготеющих к акселеративному образу жизни и соответствующей примитивной культуре. Условно компенсированные и превращаются со временем в тех вторично неграмотных и полуграмотных людей, число которых в США и ряде других развитых стран уникально для нашего цивилизованного времени - более четверти всего трудоспособного населения.

Существование в современном обществе большой прослойки условно компенсированных акселератов, людей умственно отсталых, политически инертных, ведущих акселеративно упрощенный образ жизни, но трудящихся достаточно добросовестно и профессионально, - характерная примета нашего времени. Возможность существования такой специфической прослойки, помимо всего прочего, обусловлена высоким уровнем автоматизации и компьютеризации всех областей человеческой деятельности, в результате чего многие, ранее сложные, творческие профессии вырождены ныне до наборов чисто механических, заученно выполняемых операций. Даже нижние этажи науки, инженерии, администрирования по ходу технологического прогресса все более открывают двери своих учреждений для условно компенсированных акселератов. Именно высокий уровень компенсации акселеративной психопатии, широкое и все возрастающее использование условных акселератов в самых разных областях продуктивной деятельности обусловило преимущество капитализма над догматическим социализмом в специфических условиях НТР.

По особенностям своих интересов, способностей и поведения условно компенсированные акселераты, напоминают людей, страдавших шизофренией и прошедших хирургическое лечение с помощью лоботомии. Но в отличие от лоботомированных, условно компенсированные акселераты остаются хозяевами своей судьбы. В рамках настойчивого и осмысленного труда творческой окраски - учебного, производственного, воинского, артистического, любого другого, полномерно нагружающего высшие психические функции, - условно компенсированные акселераты естественно превращаются в хорошо компенсированных. В людей психически здоровых и социально полноценных, ничем не отличающихся в этом плане от нормализованно развитой части населения. В людей, способных добиться самых высоких успехов в избранной и с должной настойчивостью осваиваемой области трудовой деятельности. Но упрямые факты последних десятилетий показывают, что даже хорошая компенсация не снимает полностью отсроченных последствий акселеративной болезни. Еще хуже в этом плане обстоит дело с условно компенсированными акселератами.

Давление болезней века на человечество быстро и неуклонно возрастает. Все сильнее, в расширяющихся масштабах поражают подростков и всю молодежную среду пьянство, наркомания и половые болезни, провоцируемые непосредственно, неотсроченным образом акселеративной психопатией. Болезни множатся и через активизацию старых, давно известных и через формирование болезней совершенно новых, вовсе не свойственных ранее роду человеческому.

Практически каждое пятилетие появляется новый штамм вирусного гриппа и начинает заново терзать население планеты. Как грибы после дождя, грибы все. более разнообразные и ядовитые, множатся аллергические заболевания. Грибковые половые болезни, почти неизвестные в прошлом веке, стали подлинным бичом людей, ведущих так называемый свободный образ жизни. Неожиданно объявилась в США, потихоньку бродит по миру загадочная болезнь ветеранов, а рядом, с нею и другая - кондиционерная болезнь. Происходят локальные вспышки странных заболеваний - и причудливых, вроде облысения, и смертельно опасных, - которые поначалу принимались за чистые отравления, но потом выяснялось, что дело далеко не так просто и что яды всего лишь стимуляторы этих недугов.

Резко активизировались персинические бактериальные болезни в форме артритов, скарлатиноподобной лихорадки, псевдотуберкулеза и кишечных расстройств. Все шире буйствуют онкологические болезни, среди которых особенно много новых злых форм рака крови, лейкозов и сарком. Смертность от лейкозов за последние десятилетия возросла в несколько раз, а у детей в возрасте от года до 15 лет лейкоз стал одной из основных причин смерти. И наконец, исподволь началось и неостановимо нарастает давление синдрома приобретенного иммунного дефицита, все гуще оплетающего человечество тлетворной паутиной и жадно собирающий с него свою черную дань.

В последней трети нашего века в буйном расцвете болезней века прорисовались новые, еще более тревожные тенденции: все эти болезни начали быстро, буквально на глазах молодеть. Помолодел весь комплекс сердечно-сосудистых заболеваний, помолодел веер аллергий, помолодел рак и болезни опорно-двигательного аппарата, все более вторгающиеся в юношескую подростковую и даже детскую среду. Все это настолько характерно для нашего времени и общеизвестно, что не нуждается в статистическом подтверждении. На рубеже 70-80-х годов выяснилось, что со здоровьем человечества дело обстоит еще хуже: болезни века начали поражать детей еще в утробах матерей. Число психически и физически неполноценных детей, откровенных, умственных и морфологических уродов стало множиться с поистине пугающей быстротой.

Став перед необходимостью как-то объяснить это трагическое явление, медицина прибегла к уже привычным спекуляциям, которыми с одной стороны прикрывается теоретическое бессилие, а с другой - ответственность за происходящее взваливается на человеческое общество в целом. Стремительное омоложение болезней века было объяснено точно теми же факторами, что и само появление их на свет божий: загрязнением окружающей среды от радиации до ядохимикатов, а также влиянием курения, пьянства, наркомании и ужасных стрессов, особенно жестоко терзающих состоятельных леди и джентльменов, утопающих в современном комфорте. Такое упрощенное объяснение позволяет научной медицине, так сказать, почить на хорошо оплачиваемых лаврах и благодушно дожидаться, пока страждущее человечество очистит окружающую среду, искоренит свои пагубные привычки и нормализует бытие до отсутствия даже семейных ссор и деловых неурядиц.

Упрощенное объяснение вспышки болезней века, сводящее ее к воздействию на людей внешних факторов бытия, - это правда. Но мы уже знаем, что это - не только правда и тем более не вся правда. Вся правда состоит в том, что помимо частных причин, скорее поводов, у болезней века есть единый общий корень - акселерация. Акселерированные люди сами ищут и обычно находят болезнетворный фактор, за который цепляется шизофренированная истерическая психика, искажая естественную защитную реакцию организма и вынянчивая ее до той или иной настоящей болезни. Но если сами болезни века благоприобретаются, а точноее злоприобретаются через подростковую акселерацию врожденно здоровыми людьми, то их омоложение происходит через наследование детьми родительских пороков акселеративного происхождения. Иначе говоря, за омоложение болезней века ответственна врожденная акселеративная болезнь, отсроченные последствия которой могут формироваться у детей еще в утробе матери и, естественно, в разные сроки дошкольного и школьного возрастов.

Врожденная акселерация обусловлена воздействием отсроченных последствий акселеративной болезни не только на самый организм человека, но и на его генетическую основу. То есть, подобно тому, как всякий, достаточно сильный раздражитель оказывается для акселерированных людей болезнетворным стрессогеном даже в тех случаях, когда для нормализованно развивающейся молодежи он еще безопасен, этот же раздражитель и с теми же оговорками оказывается для них и болезнетворным мутагеном. Подобно тому как у акселерированных людей существенно снижен порог психической и физической выносливости, толерантности, точно так же у них существенно снижен и порог генетической выносливости, мутантности.

Связано это с тем, что в русле ускоренного психополового созревания за счет обратных связей акселерирующегося организма с генотипом происходит естественное расшатывание последнего. Снижение порога его мутирования - простое следствие этого расшатывания. Именно в таких, расшатанных акселерацией генетических звеньях и происходят мутации под воздействием даже слабых мутагенов, не воздействующих на наследственность нормализованно развитых людей. Мутации в сущности своей явление случайное, поэтому разброс последствий врожденной акселеративной болезни чрезвычайно широк: по срокам появления - от внутриутробного до подросткового, по характеру проявлений - от психических до физических, по степени тяжести от болезненных сдвигов до глубокого слабоумия и тяжких, калечащих детей уродств. В принципе, можно говорить о передаче по наследству акселеративной болезни в целом.

Рассмотрим явление врожденной акселерации подробнее. У здоровых, неакселерированных родителей, в принципе, рождаются и здоровые дети, нормализованно развивающиеся в нормализованных условиях бытия, некоторая часть которых оказывается генетически предрасположенной к подростковой акселерации. Разнородные оценки, в частности, оценки масштабов вспышки массовой акселерации в США на рубеже 40-50-х годов показывают, что нормальный уровень генетической предрасположенности подростков к акселерации вряд ли превышает 30%. Ситуация существенно не меняется, если речь идет о потомстве от смешанных пар, когда лишь один из родителей акселерирован. Будь акселеративные мутации доминантными, вспышки акселерации давным давно стерли бы человечество с лица Земли. Врожденнная акселерация заявляет о себе лишь тогда, когда акселерированы оба родителя - и мать и отец.

Покуда общий уровень акселерированности общества невелик, как это, скажем, имело место в первой половине XX века, невелика и вероятность появления чисто акселеративного потомства. Процессами формирования врожденной акселерации в таких условиях можно пренебречь: они размываются влиянием нормализованно развитых родителей. Но во время вспышек массовой акселерации, когда акселерируются практически все генетически предрасположенные к этому подростки, вероятность появления чисто акселеративного потомства резко возрастает. И тогда влияние врожденной акселерации на здоровье людей начинает расти буквально на глазах, ставя под угрозу само существование рода человеческого.

Развитие врожденной акселерации имеет два, хотя и взаимосвязанных, но различных в своих проявлениях аспекта. Во-первых, по линиям акселерированных поколений растет уровень наследственной предрасположенности детей к обычной, подростковой акселерации. За счет этого с исходных 30%, характерных для начала века, к сегодняшнему дню уровень такой предрасположенности возрос в США и СССР до семидесяти, а может быть, и более процентов. По меньшей мере двое из трех подростков ныне заболевают акселеративной болезнью, которая все чаще накладывается на наследственные пороки акселеративного происхождения. Во-вторых, от одного поколения к другому быстро возрастает число наследуемых от родителей последствий акселерации. В результате растет материнское и отцовское бесплодие, умножается число выкидышей и мертворождений. Все больше появляется на свет детей физически и психически неполноценных вплоть до уродов и идиотов. Только по этому, последнему показателю сегодняшняя статистика, относящаяся к нашей стране, поистине ужасающа: около четверти всех новорожденных - неполноценные дети. Каждый четвертый ребенок, появляющийся на свет в нашей стране, нуждает в лечении, особом уходе и специальном воспитании!

Разумеется, в эту печальную статистику вносят свой вклад пьянство, наркомания и патогенные факторы окружающей среды. Но общий корень этих бед - акселерация. Именно акселерация толкает молодежь в объятия пьянства и наркомании, ниже мы аргументируем это обстоятельство более детально. Именно акселерация снижает порог генетической и физиологической чувствительности человека к никотину, алкоголю, наркотикам, ядохимикатам и радиации. Существенно утяжеленная реакция населения нашей страны, особенно детей, на чернобыльскую ядерную катастрофу, на экологическую катастрофу в районе Аральского моря и другие бедствия такого рода, утяжеленная по сравнению с корректным, хорошо обоснованными научно-медицинскими прогнозами, - обусловлена высоким уровнем акселерированности нашего общества вообще и врожденной акселерированностью детей. Расхождения медицинских прогнозов с гораздо более печальной действительностью обусловлены не столько халатностью научных организаций, сколько незнанием и неучетом такого мощного патогена современности как акселерация.

Подрывая здоровье людей, акселерация сокращает продолжительность их жизни. У некомпенсированных акселератов-хроников, чурающихся систематического труда, склонных к бродяжничеству, пьянству и наркомании, она в среднем вряд ли превышает 40 лет. Продолжительность жизни компенсированных акселератов, в особенности компенсированных полноценно, не только профессиональным трудом, но и здоровым образом жизни, существенно выше. Ясно, однако, что вместе с тем она заметно ниже, чем у нормализованно развитых людей, столетний рубеж для которых далеко не предел. Именно нарастающее давление акселерации приводит к тому, что несмотря на поистине изощренные и все возрастающие по своему объему усилия медицины и здравоохранения, средняя продолжительность жизни человека в развитых странах на последней трети нашего века не возрастает, а колеблется в пределах от 75 до 80 лет. Расходы на здравоохранение, лечение и научные исследования в области медицины в этот период выросли многократно и достигли устрашающих размеров. Одни лишь США на эти цели расходуют около 450 млрд долларов в год. Наша страна - в двадцать раз меньше! Именно поэтому, кстати говоря, а также потому, что у нас заметно больше некомпенсированных акселератов, средняя продолжительность жизни людей у нас почти на целые десять лет ниже, нежели в ведущих капиталистических странах. Что касается загрязнения окружающей среды, на которое у нас взваливается главная ответственность за плохое состояние здоровья и взрослых и детей, то в этом, экологическом плане ситуация в промышленных районах и городах ФРГ, Японии, Англии, США и Канады в среднем ничуть не лучше, чем у нас. Может быть, даже и хуже!

Оценивая вышеизложенное, приходится делать очень тревожный вывод. Вывод о том, что акселерация гораздо злоноснее, коварнее и неотвратимее в своих разлагающих последствиях, чем это может показаться на первый взгляд. Она не только вызывает падение нравственности и деградацию высокой традиционной культуры. Она не только дестабилизирует общественную жизнь, тормозит научно-технический прогресс и экономическое развитие. Она подрывает само генетическое здоровье рода человеческого! Медленно, но верно акселерация подвигает его к тому рубежу, за которым уже никакие капиталовложения, никакие усилия медицины и здравоохранения не смогут остановить лавинообразный напор все более молодеющих болезней века.

На этом роковом рубеже начнется ускоряющееся вымирание отдельных народов и всего человечества. Наличие в анналах земной цивилизации мертвых языков, рожденных в разные времена и в разных регионах Земли культурно процветавшими и социально господствовашими, но потом исчезнувшими с исторической арены народами, убеждает, что угроза вымирания человечества под давлением акселерации - не миф, а мрачная реальность сегодняшней действительности. Спасти народы от гибели может лишь немедленная, хорошо научно организованная и решительно проводимая в жизнь борьба с акселерацией во всех ее проявлениях. С особенной остротой и неотложностью проблема эта встает перед народами нашей страны, ибо уровень некомпенсированной акселерации у нас один из самых высоких в мире. Промедление для нас - воистину смерти подобно. Как бы мы ни пытались уйти от решения этой проблемы или закрыть на нее глаза, посчитав выдумкой, бредовой идеей, теорией некомпетентного чудака, действительность разрушит наши иллюзии. Уже разрушает. Объективно растет число умственно неполноценных, больных детей, молодежная преступность становится нетерпимым социальным фактором, миллионы молодых людей обречены быть обузой для общества.

Для подавления подростковой акселерации и борьбы с ее отсроченными и врожденными последствиями необходимо возможно детальнее вскрыть и проанализировать ее внутренний, генетически обусловленный механизм. Не подлежит сомнению, что акселерация - это наследие очень далекого, антропогенного прошлого человечества. Будучи в современных условиях не только совершенно бесполезной, но и откровенно злоносной, губительной, акселерация в том далеком, предковом прошлом рода человеческого играла, разумеется, некую необходимую для его выживания позитивную роль. Иначе эволюция, ищущая свои пути-дороги методом проб и ошибок, не сформировала бы этот странный механизм и не забила бы его генетическими гвоздями столь крепко, что, на горе людям, он исправно работает и сегодня. Поэтому, чтобы вскрыть внутренний механизм акселерации и детально его проанализировать, хотим мы этого или не хотим, но приходится обратиться к древнейшему человеческому прошлому. К самому началу антропогенеза! Именно тогда, как мы убедимся, был сформирован и генетически утвержден механизм акселерации, доставшийся потом по наследству людям.

При попытке воспользоваться научными данными о происхождении человека для анализа акселерации, выясняется трагикомическое обстоятельство: подлинно научной теории происхождения человека попросту нет. В наш просвещенный и цивилизованный век, в век научно-технической революции, наверно, трудно поверить этому. И тем не менее, - это так!

Как ни парадоксально, но происхождение лошади, слона, кошки и даже всего класса млекопитающих изучено наукой достовернее, нежели происхождение человека. Основополагающей задачей эволюционной теории является установление генеалогии биологических видов, их родословного дерева - филогенеза, как говорят специалисты. Генеалогия, скажем, лошади установлена во всех деталях, с полной достоверностью, по этому поводу у эволюционистов нет сколько-нибудь серьезных расхождений и споров. А разных вариантов генеалогии человека разумного в сегодняшней науке о его происхождении - столько, сколько авторов соответствующих исследований. Причем я говорю об исследованиях серьезных, принадлежащих перу ученых с мировыми именами - признанных авторитетов в области антропогенеза. Ни одного совпадения! Если Уле Гро Кларк говорит одно, то Ф. Гобайс - другое, Дж. Нейпер - третье, Б. Кемпбелл - четвертое, Л. Брейс - пятое, а Луис Лики и его сын Чарльз - шестое. И так далее.

Читатель может обратить внимание на отсутствие в этом перечне отечественных имен и обвинить меня в отсутствии патриотизма. Спешу оправдаться: дело не в отсутствии патриотизма, а в том, что наука о происхождении человека была в нашей стране бюрократически расчленена на части и разные ее аспекты были закреплены за разными дисциплинами. Причем она существовала не просто на остаточном принципе, а на голодном пайке, которого едва хватало только на то, чтобы не протянуть окончательно ноги. Не лишено любопытства, что филогенезу динозавров, например, наша наука уделяла куда больше внимания и средств, нежели происхождению человека. Парадоксально, но факт!

Разброд и шатания в теории антропогенеза носят принципиальный характер. Дело в том, что в отличие от всех остальных видов млекопитающих - от землеройки до лошади и обезьяны развитие человека в основе своей задавалось не морфологическими, а психологическими эволюционными процессами. И если для моделирования эволюции лошади или обезьяны скелетных останков, поставляемых палеонтологической летописью, достаточно, то для моделирования эволюции человека этого мало. Более того, проясняя генеалогию человека по одним пунктам, по другим пунктам, порою ключевым, палеонтологическая летопись ее решительно запутывает. Сходную морфологию, сходные скелеты и черепа могли иметь совершенно разные гоминиды, резко и необратимо разошедшиеся по линиям психической эволюции, лишь одна из которых вела к человеку разумному, а все остальные - в глухие тупики вымирания. Пытаться по характеру ископаемого черепа отделить прямых предков человека разумного от боковых, обреченных на вымирание, - так же безнадежно, как по черепу современного человека пытаться узнать кем был его обладатель: пирожником или сапожником, математиком или скульптором, дураком или гением. Собственно, именно по этой причине в науке о происхождении человека столько субъективных расхождений и несовместимых разногласий.

Для уверенного вычленения механизма акселерации в антропогенном прошлом нужно не только отделить прямых предков человека от боковых, вымерших уклонений, но и провести четкую границу между эволюцией обезьян (биогенезом) и эволюцией людей (антропогенезом). Границу между человекоподобными существами, которые в психической сути своей оставались обезьянами, и между еще обезьяноподобными существами, которые в психической сути своей являлись уже людьми. Проведение этой Границы-проблема проблем всей науки о происхождении человека. Что есть человек? Что, собственно, отличает его от обезьяны? Почему современные человекообразные обезьяны. несмотря на свою удивительную близость к человеку, так и не смогли и сейчас не могут перешагнуть этот полный тайн рубеж, отделяющий их от Человека разумного?

Ученые, работающие в области антропогенеза, утверждают, что альтернативы палеонтологической летописи - скелетным останкам и сравнительной морфологии - попросту не существует. Но они решительно заблуждаются! В них говорит антропологический консерватизм, привычка к определенным методам и средствам, которые в силу самой привычности представляются единственно возможными. Та самая привычная односторонность специалистов, которая мешает за деревьями видеть лес.

Альтернатива палеонтологической летописи в освещении происхождения человека очевидна: это теоретическое моделирование - основополагающая методология науки сегодняшнего дня. Никого, скажем, не удивляет тот факт, что одно из ведущих направлений современной науки - теоретическая физика - развивается в русле теоретического моделирования. Собственно. именно поэтому теоретическая физика и называется физикой теоретической. Но разве структуру человеческой психики во всем ее многоэтажном устройстве мы знаем лучше, нежели структуру атомов или звезд? Будем откровенны, - хуже! Много хуже. Более всего иного в нашем мире, психика человека - вещь в себе, ноумен, черный ящик.

Наука знает глубины человеческой психики на уровне средневекового знахарства, на уровне алхимии и астрологии - этих полунаук-полумифологий, в которых истина причудливо перемешана с заблуждениями, реальность - с вымыслом, логика - с мистикой, действительное - с желаемым.

Я пишу не отчет о проделанной научной работе, не реферативную статью для специального журнала, а серию публицистических очерков. Поэтому позволю себе уклониться от изложения самого исследования структуры человеческой психики и сразу перейду к их антропогенным приложениям.

Мы уже говорили о том, что ключевой задачей антропогенеза является проведение четкой границы между последней обезьяной и первым прачеловеком. Задача эта решается достаточно просто. Обезьяны подучили право называться гоминидами, т. е. пралюдьмн. как только обезьянье стадо было преобразовано в принципиально более сложную и совершенную общественную систему - в общину.

Пытаясь восстановить характер общественного бытия наших предков, ученые опираются на структуру стад современных обезьян: шимпанзе, павианов и других. Такой подход представляется естественным и корректным. Между тем, это грубейшая ошибка! Тот самый не столь уже редкий случай, когда напрашивающийся простейший путь - путь ложный. Стада современных обезьян похожи на общины человеческих предков примерно так же, как необработанный еще природный алмаз похож на любовно ограненный сверкающий бриллиант. На казалось бы наивный, так называемый детский, но принципиальный вопрос: почему современные обезьяны не эволюционируют в сторону человека, - есть четкий научный ответ. Для очеловечивания обезьянам надо сначала радикально перестроить и усовершенствовать свои примитивные стада иерархического типа, преобразовав их в общины. А для этого нужны миллионы лет и свободные экологические пространства континентальных масштабов, которые давным-давно заняты человеком.

Предантропогенная эволюция, связанная с преобразованием обезьяньих стад в общины, продолжалась не менее 5 млн лет, начавшись за 15-20 млн лет до нашего времени еще в миоценовую геологическую эпоху. Предантропогенез шел на основе перспективных человекообразных обезьян - дриопитеков, которые изначально вели древесный образ жизни, но постепенно осваивали наземные зоны обитания.

Дриопитеки были широко распространены. Они заселяли южные регионы всего Старого Света - и Евразии и Африки. На их основе было сформировано два принципиально различных центра очеловечивания обезьян. Один центр - в Африке, на территории современной Кении, Танзании и Мозамбика, - тяготел к крупным озерам этого края. Здесь начался процесс очеловечивания сравнительно малорослых, подвижных дриопитеков, которые вели всеядный образ жизни и постепенно приобщались к хищничеству. На основе их были сформированы хищные австралопитеки, которые к происхождению человека ие имеют никакого отношения, хотя антропогенисты и пытаются ввести их в генеалогию человека разумного. Эволюция австралопитеков завершилась тупиком на уровне прямоходящих гоминид с объемом головного мозга около 650 см куб. Этого австралопитека Луис Лики назвал претенциозно: гомо хабилис - человек умелый, - ошибочно полагая, что именно он и является прямым предком человека разумного. Хотя австралопитековая линия гоминизации с центром в Восточной Африке к происхождению человека отношения не имеет, ее поздними представителями в интересах охоты и разделки добычи около 2-3 млн лет назад была создана примитивная культура на основе простейших каменных орудий. Когда в Африку вторглись прямые предки человека - питекантропы, австралопитеки не выдержали конкуренции с ними, более высоко психически развитыми гоминидами, и вымерли.

Второй центр очеловечивания дриопитеков сформировался в Индии, тяготея к ее многочисленным крупным и средним рекам. Индийская линия гоминизации сложилась на основе более рослых и мощных дриопитеков, которые вели растительноядный образ жизни, не чураясь однако мелкой живности, рыбы и других речных продуктов. Около 10-12 млн лет назад стада этих дриопитеков и были преобразованы в общины, а сами дриопитеки психически поднялись до уровня пралюдей, хотя останкам их было дано, право же, обидное название - рамапитеки, т. е. рамаобезьяны. За счет эволюционных отходов этого сложнейшего процесса первичного очеловечивания сформировались современные человекообразные обезьяны: орангутанги, гориллы и шимпанзе. В чем состоит принципиальное отличие рамапитековых общин от обезьяньих стад и что роднит самих рамапитеков с нами, с людьми, мы рассмотрим ниже.

В палеонтологической летописи рамапитеки представлены крайне скудно - верхней челюстью. Находка эта была сделана недавно, в 1934 году Дж. Э. Льюисом в Индии на Сиваликскйх холмах. Антропологи в один голос заявили, что это - очеловеченная челюсть. Челюсти обезьян, в том числе и человекообразных, в сечении широки и имеют квадратную форму. У человека же она существенно сужена и облагорожена до подковообразной формы. У обезьян зубы удлиненные, резцы широкие, клыки хорошо развиты. А у человека зубы в сечении квадратные, резцы узкие, а клыки существенно уменьшены, мало чем отличаясь от резцов. Найденная Льюисом челюсть по своей форме и зубам занимала промежуточное положение между челюстями обезьян и человека, она была еще обезьяньей, но уже очеловеченной челюстью. Сделав этот вывод, назвав обладателя этой челюсти рамапитеком и утвердив его в роли некоторого промежуточного звена между обезьянами и людьми, антропогенисты на этом и остановились. Теоретическое моделирование общественной картины антропогенеза позволяет пойти дальше.

Причины облагораживания человеческого челюстно-зубного аппарата сравнительно с обезьяньим понятны: человек питается не дикорастущими продуктами, как это делают обезьяны, а продуктами собранными, доставленными к месту потребления, а затем должным образом обработанными и приготовленными. Принципиально оценивая очеловеченность челюстно-зубного аппарата рамапитеков, следует сделать вывод, что одним из принципиальных структурных отличий рамапитековой общины от обезьяньего стада было наличие в ней общественного продукта. Рамапитеки, вегетарианцы с уклоном в сторону всеядности, собирали различные виды пищи, доставляли в стойбище, хранили здесь ее запасы. А перед употреблением в пищу продукты подвергались простейшей механической обработке, ибо огня рамапитеки не знали: чистке, измельчению, дроблению, растиранию, возможно, сбраживанию или сквашиванию. Мы не знаем характера кулинарной культуры рамапитеков. Но челюстно-зубной аппарат их не просто говорит, а кричит о том, что такая культура, причем весьма развитая, уже была. А следовательно, были и простейшие, не сохранившиеся до наших дней орудия для добывания пиши, средства транспортировки ее и хранения. Палки, колья, сети, корзины… Строят же птицы чудо-гнезда! Строят же свои жилища термиты, пчелы и муравьи! Было бы невежественно нашему прямому предку - прачеловеку, неуважительно именуемому рамапитеком, - отказывать в умении изготовлять и применять простейшие орудия труда. Ведь даже шимпанзе, а они вычленились как неудачники очеловечивания дриопитеков примерно за 5 млн лет до появления рамапитеков, используют в должных ситуациях простейшие естественные орудия!

Таким образом, около 10 млн лет назад на Земле появилась древнейшая прачеловеческая культура, связанная с наличием в рамапитековой общине общественного продукта. Культура сбора, транспортировки, хранения и приготовления продуктов питания, культура труда и простейших орудий труда. Рамапитековая культура не оставила после себя ясных следов в палеонтологической летописи потому, что в основе своей она была ме каменной, а древесно-растительной культурой, в основе которой лежали растительные материалы, легко уничтожаемые временем. Есть и еще одна интересная причина отсутствия ее ясных следов в палеонтологической летописи, к рассмотрению ее мы обратимся позже.

Теперь же приходится констатировать, что рамапитековая культура рождена нами теоретически - на кончике пера. Что из того? На кончике пера были рождены планета Нептун и неизвестные ранее химические элементы, позитрон и антипротон! Теория - полиоправный инструмент научного исследования, необходимо лишь подкрепление теоретических выводов фактами. практикой, опытными данными. И если в пользу существования древнейшей рамапитековой культуры палеонтологическая летопись пока хранит молчание, то в пользу ее убедительно свидетельствуют многие морфологические, физиологические и поведенческие особенности людей - каждого из нас с вами. Эти особенности на виду у всех, но мы не склонны усматривать в них загадочности и связей со страшно далеким антропогенным прошлым. Напротив, они представляются нам чем-то совершенно естественным и само собой разумеющимся.

Одной из загадочных, но привычных особенностей человека является наличие грудных желез не только у женщин, но и у мужчин. Не только у девочек, но и у мальчиков-подростков, предваряя половое созревание, молочные железы набухают, подготавливаясь к активному функционированию. Ну, у девочек ладно, а у мальчиков - зачем? Оценив эти явления непредвзято, нельзя не прийти к выводу, что они в высшей степени непонятны. Еще почище, чем избыток нейтрино в солнечном излучении или нарушения принципа четности при слабых взаимодействиях!

Хотите еще загадку из мира человека? Пожалуйста! Как известно, в порядке правила женщина рождает одного ребенка. Но в виде исключения на каждые 80-100 рождений может появиться двойня. Зачем? Этот вопрос правомерен по той причине, что все человекообразные обезьяны, эти дальние косвенные родственники человека, рождают строго по одному детенышу. Понятно почему: древесный и очень подвижный образ жизни не позволяет обезьянам вынянчивать двух детенышей сразу. Поэтому у всех человекообразных обезьян генетически утверждено жесткое монодеторождение. А вот гориллы, правда, очень редко, могут рождать и двойни! Тоже понятно почему: гориллы, как и другие человекообразные обезьяны, такие же родственники дриопитеков, как и сам человек. Стало быть, способность к бинарному деторождению унаследована людьми от дриопитеков. Но ведь женщины рождают не только двойни, но и большее число детей сразу! До пяти вполне жизнеспособных детей, доживающих потом до преклонного возраста. А что касаемо абсолютных рекордов, то известны случаи рождения и семи младенцев. Зачем? Очевидно, что такая развитая способность к полидеторождению совершенно неприемлема ни для обезьяньего стада, ни для человеческого образа жизни в его первобытно-общинном, так и современном выражениях. В недавнем прошлом у многих народов даже рождение двоен считалось злом и второго ребенка было принято убивать. Даже в современных комфортных условиях матери нелегко вынянчивать двух детей. А сразу пятерых? А семерых? Зачем же эта способность генетически закреплена у человека?

Ответ на этот вопрос может быть лишь один. Способность человека к развитому полидеторождению - это атавистическая способность. Размытая в силу своей ненужности генетическая память о древнейшем антропогенном прошлом, когда развитое полидеторождение было целесообразным, жизненно необходимым для общин. Очевидно притом, что речь должна идти не о позднем антропогенезе, когда царствовали неандертальцы, и не о среднем антропогенезе, времени господства питекантропов. И неандертальцы и питекантропы вели охотничий, то есть подвижный, полукочевой образ жизни, для которого полидеторождение было бы непосильной обузой. Объяснение предковой целесообразности полидеторождения надо искать в раннем антропогенезе: в особенностях рамапитековой общины, рамапитековой культуры, рамапитекового образа жизни.

Осмысливая его с этих позиций, нетрудно прийти к выводу, что на основе полидеторождения как нормы рамапитековая община располагала многочисленным, избыточным .общественным потомством. Избыточным - по той причине, что тогда была очень высокая детская смертность, которая, кстати, и сейчас, в наш цивилизованный век, остается высокой. Таким образом, рамапитековая культура была не только культурой общественного продукта, но и культурой общественного потомства. Рамапитековый труд был не только трудом по сбору, транспортировке, хранению и переработке пищевых продуктов, но и трудом по охране, вынянчиванню, выкармливанию и воспитанию детей, подростков и юношества. Трудовая продуктово-воспитательная культура - вот как предельно коротко можно характеризовать древнейшую, но высокую прачеловеческую культуру - культуру рамапитеков.

Беспристрастнооценивая особенности рамапитековой общины, легко подметить, что в ней гораздо больше структурно-общественного сходства не со стадами обезьян, а с семьями общественных насекомых: пчел, термитов и муравьев. Причем, в наибольшей мере прослеживается сходство между ранней, рамапитековой общиной и пчелиной семьей. Во-первых, потому, что пчелы, как и рамапитеки, - вегетарианцы, только еще более строгие и специализированные. Во-вторых, потому, что рамапитековая община эволюционировала в русле не морфологического разделения труда, как это имеет место у термитов и муравьев, но разделения возрастного. Рамапитеки, как и рабочие пчелы, не меняя своей морфологии, по мере взросления и созревания акцентировали свою деятельность на все более сложных общинных работах. Можно говорить о том, что несмотря на наличие собственных особенностей, обусловленных высоким уровнем психического развития и характером размножения, эволюция рамапитековых общин в общих своих формальных чертах повторяла эволюцию пчелиных семей.

В рамапитековой общине существовало четыре четко обозначенные возрастно-функциональные группы: дети, подростки, юношество и половозрелые особи. Дети и подростки составляли общественное потомство, которое защищалось с той яростью и самоотверженностью, которые хорошо знакомы всем, сталкивавшимся с потревоженным пчелиным ульем. Юношество обоего пола и половозрелые особи составляли взрослую часть рамапитековой общины, на них возлагалось выполнение всех и всяких общинных функций. Но с юношества были сняты функции продолжения рода, оно было целомудренным. И юноши и девы рамапитековой эпохи формально были похожи на пчел, с которых точно также сняты функции продолжения рода. Целомудрие юношества было и нравственным и морфологическим. Память о нравственном целомудрии рамапитекового юношества сохранена у современного нормализованно развитого человека в форме прекрасного чувства дружбы вообще и девичье-юношеской дружбы в особенности.

Целомудрие юношества было настолько важным для общин, что нравственные запреты половой активности были дополнены морфологическим целомудрием. По ходу антропогенеза в рамках утверждения в общинах гибких отношений сознательного типа морфологическое целомудрие начало размываться, но этот процесс так и не был доведен до конца. Своеобразная память о чистой юности прошлого у современных людей сохранена в виде морфологической невинности, более выраженной у девочек и менее у мальчиков. Юношеское целомудрие поддерживалось у рамапитеков до 18-20 лет, рубеж этот очерчен крайними сроками полового созревания неакселерированных юношей и девушек. Половое созревание юношества в рамапитековом прошлом происходило параллельно с размыванием морфологической невинности и завершилось их превращением в качественно новых членов общины-половозрелых особей.

Рамапитековые общины вели полуоседлый образ жизни, периодически перекочевывая с одного стойбища на другое лишь в случае необходимости - в поисках пищевых угодий. Сохранение общественного потомства при таком образе жизни было задачей очень трудной. Она решалась постепенным наращиванием уровня заботы о потомстве. Дети старших возрастов заботились о младших, подростки заботились о всех детях, младшее юношество- о детях и подростках, старшее юношество дополнительно заботилось о своих младших товарищах, наконец, половозрелые особи заботились об общине в целом. Эта схема заботы, обучения и воспитания действовала на протяжении всего антропогенеза я была вместе с общиной передана первобытному человеку. Еще в прошлом веке работа этой схемы хорошо прослеживалась в больших крестьянских семьях, ведущих патриархальный образ жизни. Да и теперь в дружной многодетной семье можно заметить ее контуры. Многоступенчатая схема всеобщей заботы, обучения и воспитания потомства била великим достижением рамапитековой культуры, сформированным вместе с общиной и составлявшим основу всей ее функциональной структуры.

Читателю, надо полагать, интересно, каков был внешний облик рамапитеков. Оценка палеонтологической летописи в сочетании с теоретическим анализом позволяет весьма уверенно восстановить их морфологию. Как это и неожиданно, но рамапитек напоминал собою позднего, так называемого специализированного неандертальца, который обитал в Европе параллельно с человеком разумным всего 50 тыс. лет назад. Если скелету позднего неандертальца придать некоторое обезьяноподобие, а гигантский объем его черепа с 1600-1800 см куб. уменьшать до 700-800 см куб., т. е. более чем в два раза, то из под мощно развитого надглазного валика покатого лба на нас взглянут глаза нашего древнейшего прямого предка - рамапитека.

Досужие рассуждения антропогенистов, этнографов, социологов и других ученых о том, что наши предки были жалкими, грязными, вечно голодными и дрожащими от страха существами, - пасквиль на антропогенное прошлое человечества. Они, рамапитеки, не боялись никого и ничего! Напротив, мелкие хищники в страхе разбегались перед ними, крупные - боязливо уклонялись от прямых схваток, а стада травоядных почтительно уступали им дорогу. Представьте себе колонну кочующих муравьев, каждый из которых ростом с человека, но с гораздо большей физической силой, с дубиной в руках, и вы поймете, что собою представляла рамапитековая община. Потревожьте пчелиный улей, и вы поймете ту не знающую страха ярость, с которой каждый рамапитек защищал общественное потомство и своих собратьев. Одно появление мелких групп двуногих разведчиков приводило животный мир в трепет и ожидание. Они идут! Они, рамапитеки - беспощадные, но добрые владыки раннеантропогенного мира!

Могучую силу рамапитековых общин, а она постепенно росла по ходу антропогенеза, хорошо знали звери и птицы - как хищники, так и растительноядные. Люди, живущие на природе, в особенности охотники и собиратели дикорастущей флоры, во все времена знали, что любые хищники, даже самые крупные, побаиваются человека, сторонятся его и без крайней нужды не нападают. Страх хищников перед человеком всегда воспринимался и ныне воспринимается как нечто естественное. Эту естественность замешивали на божественном происхождении человека, на мощи его разума и силе взгляда, на условных рефлексах и т, п. Между тем, ни бог, ни разум, ни даже условные рефлексы не имеют к этому прямого отношения. Страх перед человеком у хищников врожденный, постепенно генетически закрепленный еще в раннем антропогенезе как страх перед объединенной мощью пралюдей - рамапитеков. Но если хищники знали лишь беспощадную силу рамапитековых общин, то растительноядным была известна и их доброта. Они жались к двуногим владыкам плиоцена ео всякой беде, искали у них защиты - и находили ее в минуты смертельной опасности. И это доверие у мирных зверей и птиц тоже было генетически закреплено за миллионы лет эволюции. Когда голодные и раненые звери ищут помощи у современного человека, когда под угрозой гибели от хищников птицы кидаются буквально под ноги, умиленные люди, поминая опятьтаки бога или разум, гордятся собой. Но гордиться надо не собой, а своими древнейшими великими предками - рамапитеками!

В связи с вышеизложенным напрашивается возражение, на первый взгляд представляющееся веским. Все экологически процветающие виды животных обычно многочисленны, широко расселены, а поэтому и широко представлены ископаемыми останками в палеонтологии. Почему же сохранилось так мало останков рамапитеков? Палеонтологическая летопись подарила людям всего-то одну, только одну верхнюю челюсть рамапитека, найденную Дж. Э. Льюисом в Индии на Сиваликских Холмах! Останков дриопитеков, их прямых предков, найдено во много раз больше, они рассеяны по всему Старому Свету. В чем же дело? К этой загадке можно добавить и еще одну, как выясняется, тесно с нею связанную: почему у человека голое тело? Почему у него отсутствует шерстный покров?

Чего только не наговорено в науке и около нее по поводу ликвидации у предков человека шерстного покрова! Сроки называют поздние, считая, например, что даже питекантропы еще были покрыты шерстью. Между тем, еще в процессе преобразования дриопитековых стад в общины рамапитеки полностью потеряли шерстный покров по соображениям чистоплотности. Инстинктивное, точнее подсознательное чувство чистоплотности было развито у рамапитеков очень высоко, выше чем у современных людей, чем у нас с вами. Без дотошной чистоплотности плотно корпорированные общины, численностью в сотни особей, обладающие избыточным общественным потомством, неминуемо вымирали бы от самых разных инфекций.

Полезно по этому поводу вспомнить о стерильной чистоте пчелиного улья, о его прополисовой дезинфекции, о пчелах-мусорщицах и пчелах-вентиляторщицах. О том, что пчела скорее умрет, чем позволит себе очистить желудок внутри улья: первый весенний полет пчелы после зимней спячки - полет очистительный. Нет никакого сомнения в том, что стойбища рамапитеков обихоживались и что на них поддерживалась чистота, близкая к стерильной. Естественные надобности, разумеется, оправлялись за пределами стойбищ. Именно из этого рамапитекового далека в подсознание человека заложена стыдливость в отношении естественных отправлений, стремление уединиться, избегая посторонних глаз.

Младенцы рамапитеков были столь же беспомощны, как и наши младенцы, точно так же они не умели контролировать работу своего желудка и соблюдать чистоту своего ложа. Шерсть - естественный накопитель нечистот, а нечистоты - питательная среда для развития самых разных, в том числе и болезнетворных микроорганизмов. В условиях высокой избыточности потомства, свойственного рамапитекам, возникновение различных эпидемий за счет загрязнения шерсти младенцев было бы неизбежным. По этой причине шерстный покров у рамапитеков уничтожен еще на этапе самого формирования общин из обезьяньих стад. Тело рамапитеков было лишено не только шерсти, но и волос. Оно было голым в человеческом, более того, в женском смысле этого слова, его было удобно содержать в абсолютной чистоте, удобно очищать и мыть. Рамапитеки любили воду, держались возле рек, купались сами и купали своих детей, в том числе и новорожденных. Именно оттуда, из рамапитекового прошлого наши младенцы позаимствовали свое подсознательное умение держаться на воде, плавать и нырять. Умение, которое восхитило и престижно озаботило современных пап и мам, но, увы, не побудило науку сколько-нибудь серьезно заняться этой загадкой. Рамапитековые общины формировались только в особо благоприятных для этого местах - на побережьях средних и крупных рек. В таких и только таких условиях могли обитать голотелые рамапитеки, плотно корпорированные общины которых требовали поистине стерильной чистоты жизни, а стало быть, и постоянных купаняй всех, начиная от новорожденных до глубоких стариков.

Среди младенцев, появляющихся на свет через двойни, тройни и большее число близнецов, неизбежным был высокий уровень смертности. Высокий уровень смертности был и среди целомудренного юношества, оборонявшего стойбища от всех и всяких врагов, в том числе и от хищников. В интересах той же стерильной чистоты рамапитековые общины должны были как-то избавляться от тел умерших детей и сородичей. Рамапитекн не могли предавать их земле - у них не было для этого орудий, рамапитеки не могли сжигать трупы - они не знали огня. Крупные и средние реки становились естественной текучей могилой для погибших рамапитеков всех возрастов. Вода уносила трупы от стойбищ, вода хоронила их в моря и океаны. Для этого не годились стоячие воды озер или мелкие реки и речушки, и то и другое превращалось бы со временем в болезнетворные могильники. Годились только побережья крупных и средних рек, справлявшихся с транспортировкой погибших, а помимо того, имевших и удобные места для массовых купаний.

Индостан - субконтинентальный изолят, отгороженный от остальной части Евразийского материка высочайшими в мире горными хребтами, и в прошлом был насыщен крупными и средними реками, пригодными для обитания рамапитеков; Инд, Ганг и Брахмапутра с притоками и менее внушительными соседями и были колыбелью человечества, колыбелью древнейшей рамапитековой культуры. Особенно Ганг, с особой, стерильной чистотой его вод. Можно полагать, что реки хоронили и предметы вещественной культуры, стирая с камней следы примитивной обработки и повергая в тлен и гниение дерево.

Наличие в рамапитековых общинах избыточного общественного потомства обусловило формирование у рамапитеков мужского пола, по-своему уникальной морфологической способности, о которой уже шла речь как о загадке рода человеческого. Я имею в виду наличие у сильного пола отчасти редуцированных молочных желез. Попробуем разобраться в этом феномене.

Может ли современная мать выкормить трех-четырех близнецов? Разумеется, нет. На помощь такой, разом ставшей многодетной матери привлекаются кормилицы, няньки, идет в ход искусственное молоко. Но рамапитековой общине неоткуда было взять кормилиц! Хотя рождение двоен и троен, если верны наши предположения о наличии развитого общественного потомства, было отнюдь не исключением, а нормой. Очевидно, что еще в ходе формирования из дриопитекового стада рамапитсковая община должна была как-то приспособиться к выкармливанию избыточного числа новорожденных. Обратим теперь внимание на то, что у современных подростков - как мальчиков, так и девочек - происходит созревание молочных желез. Это созревание своего рода сигнал окончания отрочества и начала юности. Но у девочек созревание молочных желез доводится до конца, а у мальчиков вспышка созревания угнетается, набухшие было молочные железы затем опадают, рассасываются.

Непредвзято оценивая эти факты, т. е. оценивая их как остаточные, атавистические явления, доставшиеся в наследие людям из антропологического прошлого, приходится делать вывод, что целомудренное рамапитековое юношество - не только девы, но и юноши - обладали действующими молочными железами и принимали участие, в выкармливании новорожденных. Можно думать, что вместе с половым созреванием, вместе с превращением юношей во взрослых рамапитеков, действие молочных желез у них блокировалось. Именно этот хорошо заметный признак оповещал общину о том, что рамапитек выдержал труднейшие юношеские испытания, заслужил право на особую, защиту и продолжение рода.

Рамапитековая община была прекрасно отлаженным общественным механизмом, в котором каждая возрастная компонента: дети, подростки, целомудренное юношество, половозрелые особи, - хорошо знали постепенно расширяющийся круг своих общинных обязанностей и четко их выполняли. В этом плане рамапитековая община напоминала пчелиную семью, но в отличие от нее имела не инстинктивную, а подсознательную. т. е. формируемую в ходе обучения и воспитания старшими, структуру. Жесткость этой структуры поддерживалась опять-таки не инстинктивно, не сама собой, как у пчел, а с помощью подсознательных нравственных норм. Всякое отступление от этих норм наказывалось, причем суровость наказаний росла вместе с возрастом рамапитеков. На уровне целомудренного юношества и половозрелых особей грубое нарушение нравственности каралось немедленно и с предельной строгостью: смертью или изгнанием из общины, которая для рамапитеков была лишь другим, отсроченным вариантом смерти.

Однако нравственность рамапитековой общины была не только строгой, но и доброй, чистой - на удивление высокой и благородной. Рамапитековая община была не только трудовой мастерской, но и своеобразным храмом. Лучшие нравственные обычаи и традиции рода человеческого являют собой заимствования нравственной культуры рамапитеков. Домыслы о том, что высокая нравственность человека создана чистыми усилиями разума уже в исторические времена, - всего лишь наивные домыслы, не более. Рассудок человека разумного - это биологический компьютер, бездушная машина; он холоден, безлик и расчетлив. Рассудок напоминает собою топор, с помощью которого с равным успехом можно творить добро и зло, строить храм и тюрьмы, рубить избы и головы. Человеческая история и в особенности наш ужасно цивилизованный век - убедительная и пугающая иллюстрация к сказанному.

Высокая нравственность хранится не в сознании человека, а в глубоких подвалах его подсознательной памяти. Золотые подвалы эти были созданы и постепенно заполнялись поистине бесценным нравственным содержанием на протяжении всего десятимиллионного раннего антропогенеза. Человека делает человеком, а не кем-нибудь иным, - его мощно развитое подсознание, а вовсе не бездушная машина-рассудок. Рассудок, связанный через интуицию с подсознанием в единое системное целое, и порождает в итоге человеческий разум, которым мы законно гордимся и который движет вперед и вверх земную цивилизацию.

Нравственные чувства рамапитеков несущественно отличались от нравственных побуждений современного человека. Они были, естественно, менее осознанными, но зато более определенными и императивными. Рамапитекам, у которых подсознание было верхним уровнем психики, было свойственно эстетическое мироощущение, определявшее все ключевые моменты их общественного поведения. Муссируемый ныне, более в конъюнктурно-коммерческих, чем в каких-либо иных целях, тезис: красота правит миром, - наивен, конечно же, на уровне применения к человеку разумному. Но в полной мере справедлив по отношению к восприятию действительности и поведению рамапитека! Все, что было по восходящей линии полезно общине, воспринималось рамапитеками по восходящей шкале оценок как приятное, красивое и, наконец, прекрасное. Все, что было по нисходящей линии вредно общине, воспринималось ими как неприятное, некрасивое и, наконец, безобразное. Рамапитеки были созерцательными эстетами и поступали так, чтобы и себя, и все окружающее сделать еще красивее.

Человеческая эстетика в своих интуитивных, трудно поддающихся рациональной оценке нормах списана с древней, хранящейся в подсознании человека мировоззренческой эстетики рамапитеков. Рамапитековые общины окружал обильный пищей, богатый солнцем и влагой мир, жавшийся к ним и желавший их помощи в своем животном многообразии. И хотя в этом мире были злые, хищные силы, рамапитеки умели либо избегать их, либо побеждать, впадая в яростное, не знающее страха упоение битвы. И в целом - мир был прекрасен! Когда современный человек стоит ранним утром на вершине холма, видит синее небо, верхушки деревьев, купающиеся в первых лучах солнца, золотисто-молочные ленты тумана над сонной рекой, чувствует сладостный восторг, а его разум молчит в дреме покоя, он смотрит на мир глазами своего древнейшего предка, которым он может искренне гордиться, - глазами рамапитека.

Чистота рамапитековой нравственности обусловливалась тем, что жили они тесной общиной, располагали избыточным общественным потомством и такой специфической общественной компонентой, как целомудренное юношество. Наличие его в рамапитековой общине обусловило развитие чувства половой стыдливости не только у юношей и дев, но и у половозрелых особей. В среде юношества половое влечение было снято на уровне подсознания, подобно тому, скажем, как на инстинктивном уровне снято половое чувство рабочих пчел. Любовь на стадии юношества у рамапитеков была заменена дружбой, не признающей половых различий. Прекрасное чувство юношеской дружбы было заимствовано всеми эволюционными потомками рамапитеков, в том числе и его величеством человеком. Каждому нормализованно развитому юноше и девушке чувство это, чувство возвышенное и нежное, хорошо знакомо. И оно вовсе не знакомо акселератам!

Можно уверенно говорить о том, что половые отношения нормализованно развитых рамапитеков носили скрытый характер. В этом плане уместно вспомнить о скромности и стыдливости пчелиной семьи. Молодая, еще целомудренная царица взлетает свечой в синее небо, а за ней устремляются сотни трутней. Самый сильный, самый быстрый трутень догоняет ее и там, вдали от глаз рабочих пчел, оплодотворяет и гибнет… В этом брачном ритуале немало эволюционных тонкостей, но главное - скрытость полового акта. По ходу эволюционного формирования пчелиной семьи, когда рабочие пчелы еще в некоей мере оставались самками, когда они еще только обретали свою фактическую бесполость, - нельзя было развращать их откровениями продолжения рода. Такого рода пример и показ - побудителен!

Наличие в рамапитековой общие целомудренного юношества, необходимость длительного поддержания этого целомудрия и диктовало необходимость включения в рамапитековую нравственность развитого чувства половой стыдливости. Акт продолжения рода совершался скорее всего под покровом ночи, во всяком случае уединенно - вне посторонних глаз. В силу той же необходимости сохранения целомудренности подростков и юношества, повседневное поведение и игры рамапитеков всех возрастов должны были быть скромными и пристойными. Сексуально окрашенные позы и телодвижения, проявления бесстыдства и половых притязаний представлялись эстетическому подсознанию рамапнтеков, конечно же, безобразными и отвратительными. Именно там, в далеком рамапитековом прошлом - корни половой стыдливости, общей скромности и пристойности поведения нормализованно развитого человека, не страдающего акселеративной психопатией.

В научной и околонаучной литературе написано много наивного и неоправданно-вульгарного о половых взаимоотношениях в антропогенную и даже первобытную эпоху. Из одной работы в другую кочуют домыслы о господстве в прошлом грязного матриархата, о беспорядочных половых связях, кровосмешении д т, п. Уж этот антропоцентризм! Уж коли человек разумный склонен к распутству, так что там говорить о далеких предках, - примерно так рассуждали во все времена ученые мужи и популяризаторы знаний. Между тем, есть все основания утверждать, что в рамапитековых общинах половозрелые особи вовсе не находились в состоянии грязного матриархата с беспорядочными половыми связями. Напротив! Там господствовала моногамная парная семья, связанная тесной, той самой верной до смерти любовью, о которой Мечтают люди и которая в современном мире, однако же, встречается редко.

Рамапитековая община была самой высоконравственной общиной во все антропогенные времена. И если бы парная семья не сложилась в раннем антропогенезе, ей попросту не нашлось бы места в человеческих отношениях. Наивно полагать, что парная семья - это сознательное творение человеческого разума. Рассудок - это бездуховная машина, биологический компьютер! Он с равным успехом может работать в пользу распутства и верности до гроба, в пользу укрепления семьи и ее развала. Наше время - убедительное свидетельство тому, сколь бессилен человеческий рассудок в таких тонких делах как утверждение верной любви и укрепление семьи. Стремление к верной любви и парной семье было заложено в кладовые родовой памяти человека в далеком рамапитековом прошлом. В более поздние антропогенные времена парная семья была расшатана, а любовь приобрела горазда более свободный И фривольный характер. В таком вульгаризированном виде они и достались человеку. Но стремление к верной любви и крепкой семье, чурающееся рассудочных соображений, живет в подсознании человека и сегодня. 'Парная семья рамапитеков от парной человеческой семьи отличалась лишь тем, что дети в те далекие времена были не чисто семейным, а общинным достоянием. Но разве современные здоровые семьи не берут на воспитание так называемых чужих детей? И разве не любят они их столь самоотверженно, как и собственных?

Мне бы не хотелось, чтобы скептически настроенные читатели воспринимали описание рамапитековой культуры как авторскую фантазию, спекулятивную подтасовку. вольную гипотезу, наконец.

В пользу того, что общины рамапитеков были именно такими, трудовыми сообществами, мы привели множество разнообразных, на первый взгляд разрозненных фактов. Часть этих фактов почерпнута из палеонтологической летописи, часть - из реальных, порою загадочных особенностей морфологии, физиологии и поведения человека, часть - из аналогий между общественными структурами рамапитековой общины и пчелиной семьи. Каждый из этих фактов в отдельности. возможно, не очень убедителен и может быть оспорен и подвергнут сомнению. Но легко заметить, что в своей совокупности эти факты естественно дополняют друг друга, естественно объясняют друг друга, естествеино снимают друг с друга загадочность, обнажаясь в своей позитивной сути. Сами собой сливаются в единое системное целое, которое и являет собой рамапитековую общину со всеми ее характерными общественными атрибутами. Никаким другим образом связать эти факты в системное целое, объяснить их и раскрыть, сняв шелуху загадочности, - невозможно! Поэтому община рамапитеков - не фантазия, не спекулятивная подтасовка, не вольная гипотеза, а строго установленный научный факт.

Хочется заметить, что моделирование рамапитековой общины, восстановление мироощущения и всего образа жизни наших далеких предков для нас - не самоцель, а лишь средство для выявления особенностей работавшего в этом прошлом на общинное благо механизма акселерации.

В ходе утверждения экологического господства в долинах крупных и средних рек рамапитеки сталкивались не только с биологическим противодействием, но и разного рода природными невзгодами: засухой, бескормицей, наводнениями, пожарами и всякого рода иными стихийными бедами и бедствиями. Иначе говоря, рамапитековые общины периодически попадали в критические условия бытия. И в любых критических условиях рамапитековые общины в железной схеме забот старших о младших как зеницу ока оберегали свое будущее и надежду на возрождение и процветание - общественное потомство. В этом плане можно вспомнить и о той не знающей страха ярости, с которой пчелы защищают свой улей, и о полной страха, но самоотверженной любви сынов и дочерей человеческих к своим детям. Корни этой любви - в далеком, рамапитековом прошлом, длившемся по меньшей мере десять миллионов лет!

Рамапитековые общины были общинами полуоседлыми. Когда запасы пищевых продуктов в районе стойбища иссякали, община, волей-неволей была вынуждена перекочевывать на другое место с еще неистощенными пищевыми угодьями. И на перекочевке колонна рамапитеков, обремененная общественным потомством и становившаяся похожей на обычное стадо, становилась особенно уязвимой. Именно на перекочевках, пусть редких, но неизбежных, общины несли наибольшие потери. Нетрудно понять, в наибольшей степени страдали при этом дети младших возрастов и юношество, которое было главной защитной силой рамапитековых общин. Меньше страдали половозрелые особи, сильные и мощные сами по себе и к тому же специально охраняемые все тем же юношеством. А наиболее выживающей общинной группой были подростки, которые могли и сами постоять за себя и вместе с тем охранялись общиной наравне с детьми.

Таким образом, из перекочевок и других кризисных условий бытия рамапитековые общины выходили с резко деформированной, усеченной структурой: с существенным дефицитом детей, особенной младших возрастов, юношества и половозрелых особей, и с избытком подростков обоего пола. Разумеется, жизнеспособность таких общин была резко снижена. Очередной экологический кризис, встреча с хищниками, бескормица губили такие структурно искалеченные общины или, во всяком случае, низводили их до уровня угнетенного прозябания. А главное, такие общины не имели будущего, ибо не располагали избытком общественного потомства.

В силу этих причин еще на этапе нисхождения дриопитеков с древесных ветвей в наземную зону обитания и превращения обезьяньего стада в общину был найден эволюцией и утвержден отбором защитный механизм, позволявший рамапитекам преодолеть кризисы бытия и в кратчайшие сроки восстановить нормальную общественную структуру. Этот генетически закрепленный, защитный механизм, включаемый кризисными, стрессовыми условиями бытия, и есть механизм акселерации. Явление, акселерации сводилось к тому, что генетически предрасположенные к ней подростки-рамапитеки, порядка тридцати-сорока процентов, минуя стадию целомудренной юности, ускоренным образом превращались в половозрелых особей и приступали к активному продолжению рода. Таким путем скачкообразно повышался потенциал общинного деторождения, а затем, после паузы беременности акселераток начиналось энергичное восстановление общественного потомства.

Итак, механизм акселерации включался в кризисные условия общинного бытия, которые сами рамапитеки-подростки субъективно ощущали как стресс. В чем же конкретно этот общинный дискомфорт, субъективно ощущаемый как стресс, выражался?

В нормализованной общине подростки-рамапитеки были активным связующим звеном между детьми и целомудренным юношеством. Они опекали детей, играли с ними, с другой стороны - их опекало, воспитывало и вовлекало в свою защитно-добывающую деятельность юношество. В кризисных условиях рвались и нижние и верхние связи подростков-рамапитеков. Им не доставало забот о детях, игр с ними и о них некому было заботиться по-настоящему. Подростки были вынуждены самостоятельно защищаться, организуясь в примитивные группы стайного типа. Все это подсознательно воспринималось ими как беда, как глубокий стресс, который у генетически предрасположенных к этому подростков и запускал механизм акселерации. Собственно, примерно таким же образом, в рамках развала семьи и подростковой безнадзорности формируется пусковой фактор акселерации и в наши дни. И так же, как акселераты-рамапитеки, акселерированные юнцы и девы наших дней генетически направляются на решение задачи, которая не имеет смысла в современных условиях и снимается с помощью предохранительных средств и абортов, - задачи интенсивного продолжения рода.

Скачек через стадию юности в половозрелое акселеративное состояние был у рамапитеков длиннее, чем у современных подростков, а резервов психики для такого скачка - меньше. Поэтому акселеративная болезнь рамапитеков была тяжелее и скоротечнее современной. Угнетение верхних, ориентированных на общинную деятельность подсознательных функций приводило к тому, что в морфологическом облике рамапитека по ходу акселерации рождался его обезьяний предок - половозрелый дриопитек. Правда, дриопитек одаренный, ибо он располагал мозгом, который по объему своему был примерно на четверть больше дриопитекового. Но как рамапитек - неполноценный: слабоумный, истеричный и больной неумеха, потенциально страдающий тем комплексом функциональных расстройств, которые ныне известны как болезни века. Причем, если у современных акселератов эти болезни носят отсроченный характер, то у рамапитеков мужского. пола они начинали формироваться сразу же после завершения ускоренного психополового созревания, а женского - после первого же деторождения. Ведь акселерированная женщина-подросток вынашивала, а затем производила на свет пять-семь младенцев. Непосильный груз для болезненного, наспех сляпанного организма! В результате акселераты и акселератки в рамапитековом прошлом погибали от сердечных расстройств, разного рода истерических инфарктов и инсультов, скоротечного рака и аллергий, спустя считанные Месяцы после появления на свет первого же потомства. С начала акселерирования они жили, таким образом, не более 2-3 лет, выступая выраженными эфемерами общинного бытия.

Все основные акценты акселеративной психопатии, которые наблюдаются у современной молодежи, были прописаны и у рамапитеков, более просто, ясно и определенно. Разумеется, таких неумех как акселерированные рамапитеки, единственным настоящим занятием которых были любовные игры и секс, низведенный до уровня беспорядочных половых связей, нельзя было допускать до такого ответственного дела, как выкармливание и вынянчиванне младенцев. Поэтому инстинкты материнства и, особенно, отцовства были у акселератов рамапитековой эпохи практически полностью подавлены. Новорожденные изымались у акселерированных матерей и передавались на попечение целомудренного юношества и половозрелых особей.

Нельзя было поручать акселератам и сложных трудовых операций по охране общины, изготовлению орудий труда, по обработке и приготовлению продуктов питания. Блокируя выполнение акселератами производительных внутриобщинных функций, эволюция резко понизила уровень их трудолюбия. По строгим высоконравственным меркам нормализованного рамапитекового бытия акселерированные особи были бессовестными лентяями, но это им прощалось. Все ведь знали, сколь короток их век - во имя спасения общины в целом.

Эволюция дополнительно позаботилась о том, чтобы было проще устранять неумех-акселератов от внутриобщинных дел. Не будучи заняты сексом и едой, акселерированные рамапитеки впадали в групповой созерцательный транс, в своеобразный сомнамбулизм в форме полусна наяву. Примерно в таком же сомнабулизме в пчелином улье проводят время трутни: суета рабочих пчел не побуждает их к полезной деятельности, а безделье - не угнетает. В остаточной форме трутнеподобный сомнамбулизм присущ и современной акселеративной психопатии: это либо балдение, связанное с полным торможением высших психических функций, столь любимое акселератами, либо несколько менее психически заторможенная, струящаяся суррогатом деятельности групповая тусовка.

Пчелиные семьи, насчитывающие тысячи особей и ведущие закрытый образ жизни, могли позволить себе роскошь содержать десятки и сотни трутней на чистом иждивении. Рамапитековая община, менее многочисленная, более открытая и уязвимая, не могла. Поэтому, блокируя выполнение акселератами внутриобщинных функций, антропогенная эволюция позаботилась о том, чтобы сохранить и даже активизировагь выполнение ими более простых, но ответственныхвнешних, защитно-добывающих функций. Защищаться от нападения врагов и добывать себе пищу умели ведь и дриопитеки, тем более эти функции были по плечу таким одаренным дриопитекам, которыми были рамапитеки-акселераты. Чтобы побудить к делу акселератов, требовался сильный раздражитель: выход на богатые пищевые угодья, нападение на общину врагов, переход на новое стойбище. Сильные раздражители активизировали чувства совести и трудолюбия акселератов, заставляли их рьяно, что называется, сломя голову, кидаться в общинные дела, претендуя на лидерство и руководство. В отчаянных схватках и рискованных предприятиях акселераты гибли чаще нормализованных особей, но именно к этому и стремилась хитроумная эволюция, идущая наивыгоднейшим путем.

Чтобы дать возможность акселератам в острых ситуациях исправно играть роль временных лидеров, надо было блокировать возможность понимания своей предковой отсталости, своего слабоумия. Поэтому акселеративная психопатия была акцентирована комплексом превосходства. Акселерированные рамапитеки были убеждены в том, что они сильнее, ловчее, умнее других. А ежели что-то и не клеилось в их начинаниях, они попросту прерывали начатое дело как неинтересное и утомительное и погружались в привычный полусон тусовки. Комплекс превосходства подкреплялся у них повышенной физической силой. Акселерированный рамапитек не только психически, но и морфологически был похож на своего обезьяньего предка - дриопитека. Комплекс превосходства в сочетании с физической силой мог открыть дорогу к господству акселератов в общине, а это было в высшей степени опасно! Поэтому этот комплекс акселератов-рамапитеков был нестабилен. Под воздействием отпора со стороны другого, более сильного акселерата и тем более организованного сопротивления со стороны целомудренного юношества и половозрелых особей, комплекс превосходства сальтировался, преобразуясь в комплекс неполноценности. Из господина, каким представлялся самому себе акселерированный рамапитек в смутных оценках подсознания, он разом превращался в раба, покорно выполнявшего чужие повеления.

Главным назначением механизма акселерации было резкое увеличение численности общественного потомства. Между тем, у нормализованных половозрелых рамапитеков половой инстинкт был развит весьма умеренно - даже меньше, нежели у мужчин и женщин нашего времени. Собственно, эта сдержанность полового влечения и обусловливала возможность создания парной рамапитековой семьи и скрытность половой жизни в плотно корпорированной общине. У акселератов половой инстинкт активизировался, а для того, чтобы дать ему простор действия вместе с размыванием чувства трудолюбия размывались также барьеры половой стыдливости. В рамапитековой общине начиналось то, что хорошо нам известно по событиям второй половины XX века, сексуальная революция, в обезьяноподобной форме, разумеется. Чтобы получить о ней примерное представление, надо понаблюдать за стадом обезьян. И с одной стороны, несколько облагородить их половые отношения, сделать их менее открытыми, а с другой - усилить половые притязания мужского пола и податливость женского. Для того, чтобы снять возможность растления малолетних, совращения подростков и целомудренного юношества акселератами, все эти возрастные группы рамапитеков и приобрели жесткое морфологическое целомудрие, рудименты которого сохранились и сегодня в форме девственности.

В общем, сексуальная революция. Прилюдные половые притязания, сексуально окрашенные позы и телодвижения, демонстрация эрогенных частей тела, - в общем все, чем так богата современная акселеративная культура. Все было в рамапитековой общине, как у людей, на обезьяноподобном, дриопитековом уровне, разумеется. Но как же высоконравственная рамапитековая община терпела все это?! Как смогла не деградировать, выжать?!

Акселеративные времена были для рамапитековых общин нелегкими временами. Но еще в ходе их формирования эволюцией были выработаны охранительные меры, помогавшие пережить акселеративные беды. Во-первых, аселератов было немного. Когда мы говорили о том, что исходный уровень генетической предрасположенности к акселерации у людей вряд ли превышает 30%, то в основе этого лежали соображения по обеспечению общинной безопасности рамапитековой эпохи. Во-вторых, акселераты были четко обособленной общинной группой, их терпели как неизбежное зло - не более того. Акселераты вступали в половые связи только между собой, их сторонние притязания блокировались брезгливостью, родственной отвращенностью к скотоблудию и морфологическим целомудрием молодежной части общины.

Чтобы рамапитеки даже на уровне своих подсознательных оценок могли легко отличать акселератов от нормализованных особей, эволюция не поскупилась наделить их специфическими акселеративными признаками. Если у нормализованных рамапитеков было истинно голое тело, то акселераты обрастали волосами - не шерстью, а именно волосами. Заметим, что в среднем антропогенезе известная волосатость тела была благоприобретена нормализованно развитыми питекантропами мужского пола, охотившимися на крупного зверя, а стало быть, имевшими потенциальную склонность к каннибализму. Волосатость - сигнал к осторожности в общении. Осторожно - акселерат! Осторожно питекантроп-охотник! От питекантропов волосатость в размытой форме была заимствована человеком разумным.

У рамапитеков обоего пола, в том числе и половозрелых, были чистые звонкие голоса. У акселератов голоса были грубыми и хриплыми. Таким образом, даже в темноте рамапитеки могли уверенно распознавать акселератов - и по голосу и на ощупь. В среднем антропогенезе по мужской линии параллельно с благоприобретением волосатости произошло нормализованное огрубление голосов питекаитропов-охотников. В остаточноА форме этот признак акселерированности прослеживается к в современных условиях: современные акселераты и акселератки имеют более грубые и хриплые голоса, нежели нормализованно развитые люди. А самое главное, именно такие голоса им нравятся! Свидетельством тому - современная эстрада. Даже те певцы и певицы, которые от природы обладают чистыми голосами, старательно овладевают хриплыми стонами, грубыми воплями и рычанием. Кстати говоря, чистый и звонкий женский голос хорошие показатель нормализованного развития и психического здоровья его обладлтельннцы.

Эволюция всегда избыточна, когда речь идет о полноценном продолжении рода. Чтобы разукрашенных акселератов было, так сказать, за версту видно, чтобы детям, подросткам и юношеству можно было заблаговременно подготовиться к встрече с ними и принять меры предосторожности, акселерированные рамапитеки во время своего тусовочного безделья занимались именно таким-грубым, маркирующим украшательством. Вздыбливали себе волосы на головах, втыкали в них птичьи перья и веточки, глиной или растительными красителями вымазывали лицо и тело. протыкали себе палочками-украшениями уши и губы.

Акселеративное стремление к украшательству поддерживалось на протяжении всего антропогенеза. Имея поначалу сугубо маркировочный характер, это украшательство затем было облагорожено и уже в такой форме наложило свой отпечаток на развитие одежды, фурнитуры и декоративно-изобразительных искусств. Я не буду углубляться в эту интереснейшую тему. Отмечу лишь, что, как во все антропогенные времена, так и в наше время, акселеративное украшательство зримо отделялось от нормализованной декоративности своею грубостью, крикливостью, своим гнперболизмом. Если говорить о сегодняшних днях, то декоративный макияж, экзотические прически, очки-велосипеды, серьги-обручи, кастовые раритеты разного рода неформалов, скоморошеские одежды-весьма четкие признаки акселеративной болезни. Хотя порою это слепая дань акселеративной моде.

Хочется напомнить, что целью нашего обсуждения выступает не само древнейшее человеческое прошлое, а принципы организации и действия механизма акселерации. Оценивая с этой точки зрения вышеизложенное, легко подметить существенную, принципиальную разницу между современным и древнейшим, рамапитековым, механизмами акселерации. Современный механизм грязный в том смысле, что при его работе акселеративиая болезнь прямо передается по наследству, если оба родителя ребенка являются акселератами.

Между тем, древнейший, рамапитековый механизм акселерации был чистым! Акселераты-рамапитеки производили на свет совершенно здоровое потомство без всяких признаков врожденной акселерации. Иначе они были бы сметены с антропогенной арены нарастающим натиском омолаживающихся болезней века, а рамапитеки, напомним, благоденствовали на ней около 10 млн лет! Соответственно, весь этот колоссальный по меркам человеческой истории срок поддерживался постоянный и относительно невысокий уровень генетической предрасположенности рамапитеков к акселерации. Даже в самых тяжелых условиях акселерировалось, видимо, не более трети подростков. Более массовые вспышки акселерации были бы губительны для общин и всего рода рамапитеков.

Загрязнение механизма акселерации произошло, таким образом, не в древнейшие, рамапитековые времена, а позже. Можно наперед сказать, что произошло это только тогда, когда акселерация перестала быть необходимой для сохранения общин в кризисных условиях бытия, когда она превратилась в общественно вредный, но с прежней слепой неотвратимостью работающий генетический механизм. Чтобы выяснить, когда и как это случилось, надо обратиться к уже освоенному нами системно-логическому анализу среднего и позднего антропогенеза.

На протяжении всего антропогенеза, пока существовала рамапитековая община, а сами рамапитеки придерживались растительного образа жизни, т. е. около 10 млн лет, акселерация оставалась личностно губительным, но общественно целесообразным механизмом. Но примерно 2 млн лет назад ситуация на индийском субконтиненте, где обитали рамапитеки, начала быстро меняться к худшему. Все благоприятные места на крупных и средних реках были плотно заселены, а богатые пищевые угодья взяты общинами под контроль и окультуренное использование. Между тем, численность рода рамапитеков продолжала неуклонно расти. Началась межобщинная конкуренция за благоприятные места обитания и пищевые угодья, вопреки естественной природе рамапитекам пришлось выйти на рубежи межобщинной вражды и силовых схваток. Обозначилась нехватка растительных продуктов питания, в силу чего начался медленный и трудный переход к хищничеству, за которым, увы, черной тенью следовал и голодный каннибализм. Началось смутное время среднего антропогенеза, по ходу которого полуоседлые общины растительноядных рамапитеков преобразовались в кочевые общины неограниченных хищников, склонных к каннибализму, - в общины ранних неандертальцев.

Переходное место в этом плане занимали общины питекантропов, которые расселились во время своих кочевий по всем континентам Старого Света около миллиона лет тому назад. Вторглись, в частности, питекантропы и в Африку и не без некоторого труда, надо полагать, одолели и истребили прежних владык этого континента - хищных гоминид, австралопитеков. Заметим, что в морфологическом плане питекантроп - это и есть поздний рамапитек. Но рамапитек, растерявший свою высокую нравственность, рамапитек, озверевший до хищничества и голодного каннибализма, более обезьяноподобный в лицевой части черепа, хотя и несколько увеличивший объем мозга - с 850 см3 до 950 см3.

Смутные времена среднего антропогенеза - ключевые времена, окончательно определившие, каким быть в психическом плане человеку разумному и какими бедами и болезнями ему надлежит впоследствии расплатиться за свое стремительное психическое возвышение. Дело в том, что рамапитеки были не только высоконравственны, они отличались высоким уровнем своего здоровья - как психического, так и физического. Рамапитеки вообще были самым здоровым, самым крепко и надежно генетически сколоченным видом млекопитающих, на голову превосходившим в этом плане всех своих эволюционных сородичей. За миллионы лет общественно-психической эволюции в особых условиях никого и ничего не боящихся рамапитековых общин продолжительность жизни половозрелых особей, находившихся под надежной защитой целомудренного юношества, была доведена до уникальных для млекопитающих значений - до двухсот и более лет! Генетически это было слажено столь надежно, что даже в современных условиях, несмотря на все и всякие злоключения рода человеческого в послерамапитековую эпоху. сохранились линии долгожителей, которые живут до ста и более лет. Линии долгожителей, конечно же, не могли сложиться ни у питекантропов, ни у неандертальцев. В их скитальческой, охотничьей, богатой приключениями жизни, дополнительно осложненной межобщинными схватками с каннибальскими акцентами, половозрелые особи редко доживали даже до шестидесятилетнего возраста, а лет до 30 погибала основная их масса. Корни человеческого долгожительства сидят в древнейшем, рамапитековом прошлом, больше им попросту неоткуда взяться.

Охотничья культура питекантропов, постепенно замешавшая высокую культуру рамапитеков, была по истокам своим акселеративной культурой. Подобно тому как в наши дни проводниками и носителями новой, примитивной культуры является акселерированная молодежь, так в среднем антропогенезе проводниками и носителями новой охотничьей культуры выступали акселернрованные питекантропы. Акселераты начала эпохи питекантропов жили на свете всего несколько лет, они были неумехами и лентяями, но вместе с тем они были агрессивны, физически сильны, а главное, в достаточной мере бессовестны, безнравственны. И если нормализованный рамапитек, втянутый в скитальческую жизнь, даже умирая от голода, не мог решиться убить ради сытости своего друга-зверя, то акселерат мог. И делал это!

В те смутные времена охота была простым занятием. Звери и птицы не только не боялись пралюдей, они сотрудничали с ними на уровне той или иной степени прирученности. Поэтому в начале эпохи питекантропов охота сводилась к простому умерщвлению доверчивых зверей и птиц. Для такой охоты не надо было ни ловкости, ни умения, одна лишь голодная истеричность, сила и жестокость. Она была вполне по плечу даже слабоумным акселератам той эпохи и, так сказать, сама просились в их руки. Акселераты-питекантропы были поначалу не столько охотникам и, сколько забойщиками зверя и птицы, мясниками по разделке туш. А решиться есть разделанное мясо много проще, нежели пойти на умертвление младших братьев, мы отлично знаем об этом по собственному опыту. Вот таким, акселератнвяым путем входил охотничий образ жизни в общины рамапитеков, шажок за шажком преобразуя их в общины охотников-питекантропов. С течением времени животные того района, где размешалась хищничающая община, переставали доверять своим бывшим, вдруг осатаневшим двуногим друзьям, начали избегать прямых контактов с ними, сторожились и сторонились. Тогда питекантропы в поисках еще непуганных животных перекочевывали в новые места. Собственно, именно поэтому питекантропы и расселились по всему Старому Свету.

В отличие от полуоседлых, а в поздние времена уже оседлых общин рамапитеков, кочующие общины питекантропов не могли содержать избыточное общественное потомство. Матери, рожавшие по трое и более детей сразу, попросту не справлялись с трудностями переходов, отставали и погибали, возможно, вместе со своими супругами и той частью юношества, у которой особенно сильно были развиты инстинкты заботы о потомстве. Явная избыточность потомства, так или иначе обреченного на вымирание, в ситуациях острого голодания порождала акселеративный каннибализм, направленный не только на погибающих младенцев, но и на матерей, страдающих пороком полидеторождения. Не стоит в этом плане идеализировать наших предков-питекантропов. В ситуациях острого голодания каннибализмом грешит и человек разумный. Высокой культуре рамапитеков канибализм был чужд принципиально, но входящие во вкус хищничества питекантропы неизбежно втягивались в русло спорадического, голодного каннибализма.

Как бы то ни было, полидеторождение в эпоху питекантропов форсированно блокировалось. Свидетельством тому - глубокая заторможенность этой древнейшей прачеловеческой способности у человека разумного. Торможение полидеторождения обострило проблему текущей рождаемости детей. В рамках ее эволюционного решения не могло не начаться размывание морфологического и нравственного целомудрия юношества, постепенное вовлечение его в половую жизнь во все более ранние возрастные сроки. К исходу эпохи питекантропов юношество приобрело современный, хорошо знакомый нам характер. Границы переходов от отрочества к юности и от юности к половозрелости были размыты и начали широко варьировать индивидуально в зависимости от образа жизни. Юношество даже в рамапитековых общинах находилось под давлением акселератов, отсюда и гарантии от совращения и насилия в форме морфологического целомудрия. Но в общинах питекантропов у акселератов появились новые основания для половых притязаний. Изменился их общественный статус: акселераты стали основными поставщиками качественно нового общественного продукта - мяса зверей и птиц. Даже примитивная охота, сводящаяся к забою зверей, птиц и разделке их туш, была для акселерированных питекантропов нелегким, по-своему творческим трудом. На этой основе и началась эволюционная компенсация акселеративной болезни в трудовой форме, постепенно продлевавшая изначально эфемерный срок жизни акселератов.

Удлинение жизни акселерированных питекантропов вместе с ростом их общинной престижности в роли поставщиков мяса создавало условия для привыкания к ним нормализованного юношества, которое втягивалось в охоту как общественно необходимый, престижный труд. Ранее напуганные, доверчиво относившиеся к пралюдям звери и птицы становились все более сторожкими, они все более ловко уклонялись от примитивной охоты акселератов. Поэтому на роль организаторов охот: выслеживания, преследования, облав и засад - постепенно выходили не акселераты, а нормализованно развитые особи.

В лоне охотничье-трудового сотрудничества нормализованного юношества и акселератов, параллельно с размыванием морфологического целомудрия начали разрушаться и психологические барьеры, намертво разделявшие их в половом аспекте во времена господства рамапитековой культуры. Можно думать, что именно в этот период эволюция наградила акселератов для облегчения совращения юношества вторичными половыми признаками современного типа, которые в ходе последующей неандертализации питекантропов были заимствованы и нормализованными особями.

Таким образом, в ходе преобразования общин рамапитеков в охотничьи общины неандертальцев назначение акселерации радикально изменилось. Из аварийного механизма по скорейшему восстановлению численности общественного потомства акселерация постепенно превратилась в механизм формирования новой, охотничьей культуры и новой, соответствующей этой культуре общины - общины неандертальского типа. О ее структуре нет нужды говорить подробно: в своих основных чертах она походила уже не на жестко организованную рамапитековую общину, а на современное человеческое общество.

Охотничий образ жизни неандертальцев с четко прописанными акцентами каннибализма был постоянно действующим стрессогеном. О том, что неандертальцы были каннибалами, свидетельствуют специфические следы на многих из костных останков. В обычные времена каннибализм неандертальцев имел внешнюю ориентацию, направляясь на побежденных в стычках и набегах врагов, но в голодные - обращался на наиболее беззащитные возрастные группы: на подростков и престарелых. Давление половозрелых неандертальцев-охотников на подростков было таким сильным, что они организовывались в агрессивные сообщества стайного типа, чтобы совместно обороняться и совместно заботиться о хлебе, точнее о мясе насущном. Соответствующий стайный инстинкт, пробуждающийся в детстве, а затем угасающий, хорошо прорисован и у современных подростков. Акселерация его дополнительно активизирует и наделяет чертами неприязни и агрессивности по отношению к взрослым людям.

Акселерация стала вредоносным процессом, но механизм ее работал с прежней, слепой настойчивостью, поставляя склонных к распутству и лени, страдающих предковым слабоумием, широким комплексом болезней века скороспелок-акселератов.

Прекратить вредоносную работу механизма акселерации, в принципе, было просто. Надо было отказаться от культа жестокости и насилия, прежде всего от каннибализма. Ценою сознательных усилий следовало восстановить ту патриархальную семью, которая господствовала в общинах рамапитеков, создавая нормальные условия для детей и подростков. Но нравственно-культурным преобразованиям мешало развращающее влияние акселератов, мешало давления акселеративой культуры, которая сопровождала жизнь неандертальских общин точно так же, как сегодня она сопровождает нашу общественную жизнь. Возле пиршественных костров, на которых жарилось мясо после удачной охоты или каннибальского набега, как на современной эстраде прыгали, кривлялись, принимая сексуально окрашенные позы, извивались в непристойных телодвижениях, кричали хриплыми голосами и выли сытые и счастливые акселераты и акселератки. На радость себе и на потеху всей общине, выступая тем дополнительным, мощно воздействующим на детей и подростков фактором, который доводил уровень акселерированности общин до насыщения.

Между тем, отбор уже не контролировал чистоту акселерации. И дело тут не только в том, что этот механизм стал бесполезен, а поэтому начал естественно размываться в своей генетической основе. Дело еще и в том, что даже акселерированные особи хорошо укладывались в примитивный охотничье-каннибальский образ жизни неандертальцев - отбор их не браковал. Не имело значения и то, что жизнь акселератов-неандертальцев была укорочена по современному типу - до 30-50 лет. Даже нормализованные неандертальцы в рамках своей тяжелой и опасной жизни редко переживали тридцатилетний рубеж. Загрязнение механизма акселерации было ускорено еще и тем, что под давлением сексуальной революции парная семья в неандертальских общинах в конце концов развалилась и выродилась до временного полового партнерства. В итоге установился грязный, нерегулируемый матриархат, в гнилое лоно которого, кстати говоря, постепенно сползает и современное общество. В рамках такого матриархата половые связи близки к беспорядочным, установить отцовство, как правило, нельзя, кровное родство прослеживается лишь по материнской линии, а поэтому возможно даже прямое кровосмешение по линиям родители-дети. Линии прямого кровосмешения - линии вырождения, именно по ним с наибольшей скоростью шло загрязнение механизма акселерации. Врожденная акселерация медленно, но неуклонно, точно паутина, оплетала неандертальцев. И со временем уровень акселернрованности их общин стал абсолютным, стопроцентным.

Стоит подчеркнуть, что матриархат никогда и не при каких обстоятельствах не сопровождал становление человека и человечества - ни в антропогенные, ни в исторические времена. И в позднем антропогенезе, на тупиковой ветви неандертальцев, и в первобытнообщинной истории человечества образование матриархата провоцировалось длительным давлением акселерации и связанной с нею сексуальной революции. Во все времена матриархат был либо тупиком, в котором фиксировался уже достигнутый уровень культурного развития, либо регрессом, понятным движением в предковое культурное прошлое. Именно по этой причине матриархальные племена и добрались до нового исторического времени в предковом виде - на тех или иных стадиях неолита, мезолита и даже палеолита. Исследуя эти на тысячи и десятки тысяч лет отставшие от авангарда человечества племена, ученые, естественно. всякий раз наталкивались либо на самый матриархат, либо на его остаточные следы. По этой причине матриархат и был объявлен первичной ступенью половых и социальных человеческих отношений, обязательной для всех рас и народов. Между тем, это величайшее заблуждение науки! Считать матриархат обязательной ступенью общественного развития примерно то же самое, что считать детский паралич обязательной ступенью развития ребенка.

Стоит подчеркнуть, что до нового времени добрались только те матриархальные племена, которые сумели преобразовать и облагородить грязный матриархат так, чтобы предотвратить кровно-родственные половые связи. Именно матриархат в грязной, примитивной форме загубил в конце концов род неандертальцев.

Движение наших предков к разуму было не триумфальным шествием, а карабканьем по трудной и опасной горной тропе. Да, труд создал человека, но этому созидательному процессу мешала акселеративиая лень и грубые сексуальные устремления. Да, происходило развитие высших психических функций, связанных с логическим мышлением и членораздельной речью, но под давлением акселерации эти функции снова угнетались и. разрушались. Причем с особой остротой борьба сапиенсации и акселерации была выражена по линии неандертальцев, которых называют также древними людьми - палеантропами. В те доисторические времена происходило примерно то же самое, что и сегодня. Но если в наши дни членораздельная речь угнетается до примитивных жаргонов, то в эпоху неандертальцев, начатки членораздельной речи разрушались практически полностью. Об этом свидетельствует отсутствие у неандертальцев подбородочного выступа - характерного морфологического приспособления челюсти для продукции членораздельной речи. В погоне за членораздельной речью и разумом у неандертальцев все более наращивался объем головного мозга, но это было зряшное, холостое наращивание, ибо мозговые функции угнетались акселерацией.

Отнюдь не случайно ученые называют неандертальцев палеантропами - древними людьми. По своим потенциальным интеллектуальным возможностям, по объему мозга - это действительно были люди. У них были свои великие охотники; свои мастера-искусники, свои мыслители. В наши дни, обнаруживая падение нравственности, деградацию культуры и всего образа жизни, многие люди с тревогой вопрошают: что с нами, в конце концов, происходит? Такие вопросы не могли не задавать себе и лучшие представители древнего рода неандертальцев. Они не могли не заметить, что молодежь странно глупеет от поколения к поколению, становится более истеричной, чаще бредит наяву и впадает в буйство.

Есть такая наука, евгеника, наука об улучшении человеческой природы, и селективными методами в частности, которые применяются при улучшении пород животных. Наука неоднозначная, спорная, часто шагающая рука об руку с расизмом. Примитивная евгеника применялась в Спарте, одном из эллинских государств, расположенном на Пелопоннесе. Ни матери, ни отцы не были в Спарте хозяевами судьбы своих детей, совет старейшин на основе физических кондиций новорожденных решал, жить им или быть сброшенными со скалы в море. Но есть веские основания считать, что первый евгеник появился не в Спарте, а гораздо раньше - в эпоху неандертальцев. Можно думать, что неандертальцы начали производить селекцию новорожденных на уровне Карпинского человека с объемом головного мозга около 1300-1400 см3. К смерти в первую очередь приговаривались, конечно же, все уродливые и болезненные младенцы, число которых за счет загрязнения акселерации постепенно возрастало. Но и не всем нормальным и здоровым младенцам даровалась жизнь, предпочтение отдавалось новорожденным с большой головой, т.е. потенциальным интеллектуалам.

За счет такой радикальной евгеники мозг неандертальцев за какие-нибудь 50 тыс. лет распух как на дрожжах, достигнув объема 1600-1800 см3. Непропорционально крупная по отношению к телу, можно сказать, уродливо большая голова, характерна и для человеческих новорожденных. В пользу того, что неандертальцы во имя борьбы с акселеративным слабоумием вершили отбор по признаку большеголовости новорожденных, свидетельствует такая человеческая патология, как материнские родовые муки. Наличие этих мук, порою таких сильных, что они убивают женщин во время родов, - противоестественно с любой точки зрения. Наука по этому поводу, как и по поводу других морфофизиологических парадоксов человеческого организма, благоразумно молчит. Религия, я имею в виду христианскую религию, объясняет противоестественность родовых мук наказанием божьим за грехопадение Адама и Евы. Между тем, наказание это сотворено руками предков человека - неандертальцев. Именно непропорционально большая голова ребенка, сотворенная радикальным евгеническим отбором, является главным препятствием и источником мучений при родах. Естественная эволюция женского организма не успела, конечно же, и не могла успеть вслед за селекцией, вылившейся в конце концов в зряшную мозговую гигантоманию.

Напрашивается мысль, что у неандертальцев голова новорожденных за счет отбора была доведена до той предельной величины, за которой деторождение становилось попросту опасным для матери, а то и невозможным. И если до этого момента неандертальцы за счет искусственного наращивания объема мозга компенсировали давление акселеративного слабоумия и балансировали на ранее достигнутом культурном уровне, то после достижения критического объема головы порядка 1800-1850 см3 у взрослых особей, акселерация быстро взяла верх и повернула эволюцию неандертальцев вспять - в предковое прошлое.

Поздний неандерталец, шапеллец, стал морфологически похож на своего древнейшего предка - раннего рамапитека. Того самого, верхняя челюсть которого была найдена в Индии, на Сиваликских холмах. Поистине поразительно, что, пройдя более 10 млн лет по линии очеловечивания и достигнув охотничье-морфологического совершенства на уровне Карпинского человека, на последующем коротком пути неандертальцы утратили прямоту походки. Об этом свидетельствуют особенности скелета шапелльцев. И голову шапелльцы держали снова по-обезьяньи - не вверх, а выдвинув ее на короткой наклонной шее вперед. Даже гигантский череп имел обезьяноподобную лицевую часть: мощно развитый надглазный валик, настоящий костный козырек, и покатый, убегающий назад лоб. Ранний рамапитек с мозгом человека разумного! Но мозг этот, как показывают эндокраны - гипсовые слепки внутренней полости черепа, - был у шапелльцев уродлив: искалечен так, словно его заставили заниматься несвойственным ему делом.

Около 50 тыс. лет назад род неандертальцев исчез с лика Земли. Считается, что их погубила конкуренция с человеком разумным. Вряд ли. Во всяком случае, основным губительным фактором выступила врожденная акселерация со всем ворохом молодеющих болезней века, давление которых, начиная с некоторого критического момента, не могла уже преодолеть и селекция новорожденных.

Хочется подчеркнуть одно важное обстоятельство, о котором выше в априорной форме уже шла речь. Все болезни акселеративного происхождения, поражавшие рамапитеков, питекантропов, а затем и неандертальцев, имели форму чистых функциональных расстройств, т. е. не были заразными, инфекционными болезнями. И понятно почему: под давлением этих расстройств, которые мы теперь называем болезнями века, должны были вымирать одни акселераты и только акселераты.

Завершающая фаза антропогенеза, выплеснувшая на континенты Старого Света европеидную, монголоидную и негро-австралоидную большие расы, по сюжету своему напоминает запутанный многоплановый детектив. Рамапитековый, питекантроповый и неандертальский периоды истории рода человеческого в свете тех факторов, которые могут быть привлечены к обсуждению. теоретически моделируются однозначно. Результаты такого моделирования изложены выше. Но в завершающей фазе антропогенеза возможны разные варианты развития процессов сапиенсации, поэтому могут быть разработаны разные модели и разыграны разные сценарии больших и малых человеческих рас. Но перед нами и не стоит задача создания полной картины происхождения рода человеческого. Нас интересуют лишь проблемы изменения механизма акселерации в этот богатый событиями и крутыми эволюционными поворотами период. Поэтому можно ограничиться всего одним сценарием, наиболее вероятным с позиций привлекаемых к обсуждению фактов из всех времен происхождения рода человеческого, а также результатов того теоретического моделирования антропогенеза, которые были получены в предыдущих очерках.

Наиболее распространенная ныне точка зрения на происхождение человека сводится к утверждению некоего неизвестного науке в своих останках звена, которое, якобы, непосредственно предшествовало появлению гомосапиенса. Это звено, отсутствующее в палеонтологической летописи, обычно называют пресапиентом, приписывая ему в принципе неандертальское происхождение. Перебор возможных вариантов происхождения и морфологии пресапиента, которая должна по идее стать основой для морфологии всех человеческих рас, убеждает, что единичного, обобщенного пресапиента в завершающей фазе антропогенеза не было и быть не могло. Было три пресапиента, морфологически различающихся, но психически очень близких друг к другу. Через метисацию этих пресапиентов и были сформированы три большие человеческие расы: европеидная, монголоидная и негро-австралоидная. Причем разные пресапиенты внесли разные доли генетического участия в разные расы - в одни большие, в другие меньшие.

Из трех пресапиенсов, положивших начало роду человеческому, два прекрасно известны по своим костным и культурным останкам. Один из них - неандерталец, не поздний, приобревший черты обезьяноподобия под давлением акселерации, а развитой неандерталец, известный по останкам человека Карпинского и его эквивалентов. Центром обитания неандертальцев была Европа. Но охотники-неандертальцы были странниками, волнами переселений они распространились по всему Старому Свету. Их останки найдены в Англии и Южной Африке, в Германии и на острове Ява, в Средней Азии и Сибири, на Ближнем Востоке и в Китае. Вторгались неандертальцы, разумеется, и на индийский субконтинент, где вступали в культурные и родовые связи с его коренными обитателями.

Другим пресапиентом был синантроп, обитавший на территории современного Китая. Как и неандертальцы, синантропы были охотниками, тяготевшими однако не к скитальческому, а к оседлому образу жизни. Тем не менее, как и всякие охотники, они должны были следовать за стадами животных, перекочевывая из обедневших добычей районов в более благоприятные. Во время таких перекочевок они и сталкивались как с неандертальцами, так и с коренными обитателями Индии, которые вытеснялись оттуда высоким уровнем межобщинной конкуренции за благоприятные места обитания. О том, что синантропы как пресапиенты приняли участие в формировании человека разумного, убедительно свидетельствует сходство их специфического челюстно-зубного аппарата с соответствующим аппаратом типичных представителей большой монголоидной расы, например, японцев.

Наконец, третьим пресапиентом. останки которого наукой пока не идентифицированы, были коренные обитатели Индии прямые потомки рамапитеков и прямые наследники их культуры. Эволюционировавшие до уровня пресапиентов в составе наиболее прогрессивных общин, выигравших межобщинную конкуренцию и завоевавших таким образом право остаться на своей прародине. Назовем этих индийских пресапиентов рамантропами. В пользу теоретического утверждения рода рамантропов существует ряд веских соображений.

Маловероятно, чтобы дав начало питекантропам, эволюционировавшим затем на Западе до неандертальцев, а на востоке до синантропов, рамапитеки не породили прямых наследников своей культуры в богатых пищевыми угодьями долинах крупных и средних рек Индостана. Можно полагать, что под давлением высокой культуры своих предков рамантропы не стали такими неограниченными хищниками охотничьего типа как синантропы и неандертальцы. По крайней мере частью своих общин они сохранили приверженность к растительноядному образу жизни и дружбу с меньшими братьями своими, прежде всего со стадными млекопитающими. В пользу этого свидетельствуют нравственные корни древнейшей человеческой религии, индуизма и его более позднего варианта, буддизма. В крайних своих нормах эти религии требуют безусловного вегетарианства и утверждают священность любой и всякой жизни.

Есть основания считать, что стадные млекопитающие: козы, буйволы, зебу, коровы, - были приручены еще рамапитеками. Не одомашнены, а именно приручены в интересах использования молока, в котором так нуждались рамапитековые общины с их избыточным общественным потомством. Приручены в рамках своеобразного симбиоза: рамапитеки брали на себя защиту животных от хищников, животные жались к ним в поисках защиты прежде всего в ходе рождения и выкармливания потомства, т. е. в период лактации. И со временем рамапитеки научились пользоваться их молоком. Позже, уже на уровне рамантропов были приручены слоны, ослы, лошади, верблюды, овцы, яки - весь комплекс млекопитающих, которые по-настоящему одомашнены были уже в исторические времена человеком разумным. Хотя некоторые из них: яки, верблюды, слоны, - и поныне сохраняют черты дикости, т. е. более приручены, нежели одомашнены в полной мере.

Именно в Индии доныне сохранился культ священной коровы. Именно Южная Азия с центром в Индии поставила человечеству подавляющее большинство домашних животных. И ни одного Африка, где те же миллионы лет рамапитековой эпохи царствовали австралопитеки - неограниченные хищники и каннибалы. Разница между дикостью африканских стадных млекопитающих и потенциальной прирученностью азиатских бросается в глаза. Африканский слон и индийский слон, африканский буйвол и азиатский буйвол, африканская зебра и азиатская лошадь, африканская антилопа-гну и азиатская зебу! Первые с трудом поддаются даже цирковой дрессировке, вторые - сами тянутся к человеку и давным-давно одомашнены. Такое резкое поведенческое различие ничем иным как влиянием древнейшей рамапитековой культуры на азиатских животных объяснить невозможно.

Между прочим, древнейшим животным, прирученным рамапитеками, были не стадные млекопитающие, а кошка. Точнее не кошка, те ее виверровые предки, которые вместе с дриопитеками нисходили с деревьев на землю, охотясь за грызунами, атаковавшими запасы общественного продукта еще только формирующихся общин. Кошка была не столько приручена, сколько рамапитеки и кошки взаимно приручились, привыкли друг к другу, образовав симбиотическое сообщество на примерно паритетных началах. Отсюда такая независимость кошки, которая, как известно, ходит сама по себе и которой чужда рабская собачья преданность. Дриопитеки и виверровые не так уж сильно отличались друг от друга по уровню психических возможностей. Эволюционируя внутри рода человеческого, кошка в глубине своей инстинктивной души продолжала считать человека не господином, а партнером, милостиво позволяя кормить себя, ухаживать за собой и как должное принимать его услуги. Своеобразная дружба кошек с человеком, если учесть и дриопитековый период, продолжается более 15 миллионов лет. Целых три геологических эпохи, почти весь неоген! Стоит ли удивляться, что в Древнем Египте существовал не только культ, быка, но и культ кошки - и то, и другое позаимствовано из древнейшей рамапитековой культуры.

Останки рамантропов до сих пор не известны науке по двум причинам. Одна из них - та же, что обусловливает исключительную редкость находок останков рамапитеков. Тела погибших рамантропов бесследно хоронили крупные и средние реки, а когда рамантропы овладели огнем, то стали применять и еще более чистый для окружающей среды способ захоронения, сжигая тела сородичей на кострах. Оба эти способа погребения, древнейший и более позднего происхождения, и поныне широко применяются в Индии. Вторая причина состоит в том, что останки рамантропов с должной настойчивостью и обстоятельностью еще не искали. Кроме того, их предковую сущность трудно идентифицировать по чисто морфологическим признакам. Характером скелета рамантропы практически не отличались от современных европеидов. Единственным собственным их признаком был относительно невысокий, сравнительно с другими пресапиентами, объем головного мозга - порядка 1000-1100 см3. Уникально низкий объем черепа Анатоля Франса, около 1000 см3, вне всякого сомнения объясняется тем, что в его родословной сохранились гены далеких рамантроповых предков. Если обстоятельно обследовать прародину человечества на индийской земле и заново оценить уже имеющиеся находки, то очень может быть, что останки рамантропов будут найдены и идентифицированы.

Все три пресапиеита: рамантроп, неандерталец и синантроп, - приняли участие в образовании человека разумного с разной долей участия в формировании разных рас. Но в основу каждой большой расы был положен тем не менее генофонд рамантропов, лишь дополненный генофондами двух других пресапиентов. Именно это и обусловило метаморфологическую общность всех и всяких народов Земли, несмотря на множество частных, порою резких и подчеркнуто специфичных отличий их друг от друга. На формирование европеидной расы большее влияние оказали неандертальцы и меньшее - синантропы, обратная картина имела место при формировании монголоидной расы. Характер участия пресапиентов в образовании негроавстралоидной расы был особенно сложным: на ее морфологию оказали влияния не только сами пресапиенты, но и волны переселений индо-средиземноморских народов с северо-востоку.

То, что именно Индия была центром формирования больших человеческих рас, подтверждается письменной историей, археологией, этнографией, языкознанием, наконец. В северо-западном Индостане и прилегающих к нему западных районах южной Азии формировалась европеидная раса, расселявшаяся отдельными волнами по берегам Средиземноморья и по континентальной Европе. В северо-восточном Индостане и прилегающих к нему восточных районах южной Азии формировалась монголоидная раса, заселявшая Китай, Малайский архипелаг. Дальний Восток, просторы Сибири, а затем и оба континента Америки. Наконец, на юге Индостана формировалась австралоидная малая раса. расселявшаяся оттуда на юг, в экваториальную зону: в Океанию, Австралию и Африку. Метисация австралоидов с свропеидами привела к образованию народов негроидной малой расы, а с монголондами - меланезийцев, папуасов и других народов смешанного типа.

Почему же все-таки Индия, и только Индия, с прилегающими к ней на западе и востоке территориями стала единственным центром формирования больших рас, что в совокупности и образовали род человеческий? Почему из трех пресапиентов именно рамантропы стали генетической основой человека разумного во всех его морфологических ипостасях? Почему не возникло других центров сапиенсации, в Европе или Африке на основе неандертальцев или в Восточной Азии на основе синантропов? Ведь по чисто сапиентным данным, т. е. по объему головного мозга, а стало быть, и потенциалу интеллекта рамантропы были наименее перспективны.

Они имели мозг объемом всего в 1000-1100 см3 против 1300 см3 у синантропов и 1600 см3 у неандертальцев!

Вопросы эти в известной мере риторичны, ибо в принципе ответ на них известен. Формирование человека разумного шло не легкой дорогой, а трудным, противоречивым путем - в схватке буквально не на жизнь, а на смерть противоборствующих процессов сапиенсации и акселерации. Пресапиенты, как и само человечество, были заложниками высокой нравственности рамапитекового типа. Эту нравственность не сохранили ни неандертальцы, ни синантропы, и акселерация смела их с антропогенной арены в собственной ипостаси. Конец рода неандертальцев нам известен: это обезьяноподобный щапеллец с громадным искалеченным мозгом, вымерший на своей европейской родине 50 тыс. лет назад. Можно полагать, что и конец синантропа был примерно таким же. Впрочем, может быть, ему повезло больше, и пресловутый снежный человек - это обезьяноподбный синантроп, подобный шапелльцу, сумевший дожить до наших дней.

Уступая неандертальцам и синантропам в интеллектуальном потенциале, рамантропы на голову превосходили их в нравственности. Они сумели сохранить парную семью патриархального типа, которая окружала детей должной заботой, воспитывала юношей скромными и мужественными, а девушек целомудренными и деловитыми. Они сумели сохранить древнюю дружбу с меньшими братьями, стадными млекопитающими и бережное отношение ко всему, что произрастает и плодоносит в регионе обитания. Иначе говоря, ценою сознательных усилий они сумели в новой форме, но на старых принципах восстановить основные нормы рамапитековой нравственности и всего образа семейяообщественной жизни. Поэтому рамантропы не знали подростковой акселерации.

О том, насколько велика была у рамантропов память о своем древнейшем рамапитековом прошлом, свидетельствует древнегреческая мифология, бережно принесенная предками эллинов на берега Эгейского моря из далекого Индостана. Мифология, которая стала основой и рецептом формирования нравственности и семейно-общественной жизни сначала народов Древней Греции, а затем Древнего Рима.

Олимпийские боги древнегреческой мифологии - не столько боги в их более позднем, духовном выражении, сколько люди с их характерными слабостями и достоинствами, которым даровано бессмертие и власть над родом человеческим. Если повнимательнее всмотреться в образы олимпийских богов, в них легко узнаются черты всех характерных возрастных групп рамапитековой общины, бережно сохраненной в своих принципиальных чертах и рамантропами. Иначе, откуда бы узнали об этих группах эгейцы?

Зевс, главное олимпийское божество, - это, конечно же, старейший долгожитель рамапитековой общины, а Гера и Афина долгожительницы, одна из которых посвятила себя заботам о детях, а другая - общественным, и хозяйственным делам. Брат и сестра, Аполлон и Артемида, - идеализованные представители целомудренного юношества. Причем, Артемида-охотница целомудренна в мифологии в полном смысле этого слова, как это действительно было в эпоху рамапитеков. В образе Гермеса, посланца богов, летающего по разным поручениям в сандалиях с крылышками, нетрудно угадать расторопного трудолюбивого подростка. А разве сатиры и нимфы, с подчеркнутым скотоподобием первых и любвеобилием вторых, не похожи на тусующихся и скоморошествующих акселератов-рамапитеков? Бог вина и веселья, Дионис, - это, разумеется, нормализованно развитый половозрелый рамапитек, приставленный для наблюдения и руководства за склонными к истерикам акселератами. А в образе Гефеста, бога огня, кузнеца и мастера на все руки, угадывается хорошо компенсированный акселерат более поздней эпохи питекантропов. К этой же, смутной эпохе принадлежит и образ Венеры соблазнительницы-акселератки, созданной эволюцией для совращения целомудренных юношей.

В олимпийской мифологии есть четкие свидетельства того, что путь от рамапитековых общин к общинам рамантропов, сумевших осознанно восстановить древнейшие нормы нравственности, не был гладким и прямым. Господству олимпийцев во главе с Зевсом согласно мифологии предшествовала черная пора царствования жестокого бога Крона, бога-каннибала, поедавшего собственных детей. Эта черная пора в действительности была эпохой питекантропизации рамапитековых общин, эпохой утверждения акселеративной охотничьей культуры и голодного каннибализма. Стало быть, и на своей прародине рамапитеки прошли через горнило акселерации, через искушения безнравственностью и неограниченным хищничеством. Но сумели их преодолеть и, сознательно восстановив высокую предковую нравственность, превратились в основополагающих пресапиентов-рамантропов.

В олимпийской мифологии есть свидетельства и дальнейших испытаний, обрушившихся на рамантропов. Это битвы богов с гигантами и титанами. Нетрудно угадать в этих злых силах, покушавшихся на господство Зевса и его окружения, неандертальцев и синатропов, с разных стран света вторгавшихся в Индостан. В ходе этих сложнейших процессов генетического и культурного смешивания пресапиентов, собственно, и были образованы большие человеческие расы. О том, что хотя бы в части общин, образованных на основе такой тройственной метисации, была сохранена высокая нравственность рамапитекового типа, убедительно свидетельствует мифология, принесенная европеидами на берега Эгейского моря.

Механизм акселерации был сформирован на горе отдельным индивидам, но во имя общинного блага: для быстрейшего восстановления общественного потомства, без которого невозможно будущее процветание. Поэтому отбор позаботился, чтобы отсроченные последствия акселерации, называемые теперь болезнями века, были чистыми функциональными расстройствами, лишенными инфекционных свойств. Иначе болезни века косили бы всех без разбора - не только акселератов, но и нормализованно развитых рамапитеков, питекантропов, неандертальцев и синантропов.

Иммунная защита в сути своей сводится к распознаванию опасных для жизни белков, попавших в организм, и к их активному разрушению силами иммунного противодействия. Защитная иммунная реакция носит характер вспышки жизненных функций на основе мобилизации для борьбы с опасными чужеродными белками скрыты.х резервов организма. Поскольку уровень иммунитета акселератов резко повышен относительно оптимума, их организмы часто вступают в зряшную борьбу с белками, которые не только не опасны для организма, но порою и объективно необходимы ему. Такая извращенная реакция и являет собой хорошо знакомую современному человеку аллергию. Аллергические заболевания как плата за повышенный иммунитет буйствуют ныне с особой, нарастающей силою, поражая и зрелых людей, и молодежь, и детей всех возрастов. Вспышка аллергий у людей всех возрастов - убедительное свидетельство высокого уровня как подростковой, так и врожденной акселерированности современного общества. И мы совсем зря приписываем это явление только лишь образу нашей жизни.

Поскольку иммунитет акселератов резко повышен относительно нормы, а человечество сейчас высоко акселерировано, можно ожидать естественного торможения многих ординарных инфекций как детских, так и всевозрастных. Такое торможение, т. е. относительное инфекционное благополучие современного общества по сравнению, скажем, с прошлым веком, действительно имеет место. Но это явление размыто энергичными, хорошо научно обоснованными и хорошо организованными усилиями современной медицины по борьбе с инфекционными болезнями вообще.

На фоне повышенного иммунитета резким диссонансом выглядит специфическая тотальная ломка его, которая в нарастающих масштабах проявляет себя сегодня и носит название приобретенного иммунного дефицита - СПИДа. СПИД нарушает основополагающий принцип организации болезней века как чистых функциональных расстройств - он инфекционен! Но инфекционность его выражена слабо, в общественном плане - осмотрительно и осторожно; он передается лишь тесно-контактным, половым и кровообменным путем.

Напомним, что во все времена как антропогенные, так и исторические, включая и наше время, акселераты всегда были хорошо маркированы: грубыми хриплыми голосами, непристойным, сексуально окрашенным поведением, раскраской лица и тела, стремлением к избыточному, вызывающему украшательству. Поэтому во все времена нормализованно развитые особи ценою подсознательных оценок и осознанных усилий могли легко избежать тесных контактов с акселератами. Тем более половых! Для этого лишь были нужны должное воспитание молодежи и соответствующая организация образа жизни. В общинах, где каждый знал каждого в этом плане не было принципиальных проблем. От акселератов держались подальше.

Из двух форм акселерации, которые сегодня в полной мере дают знать о себе, подростковой и врожденной, по-настоящему губительна для рода человеческого врожденная акселерация. Поскольку СПИД, судя по срокам его появления на арене акселерации, - больное дитя именно врожденной акселерации, складывается впечатление, что эта неотвратимая в своем смертельном исходе слабоинфекционная болезнь специально создана эволюцией для скорейшего уничтожения акселератов с целью освобождения рода человеческого от этого пагубного культурного, социального и наследственного бремени. Конечно, это рискованный оздоровительный механизм. Целенаправленно он может работать лишь в условиях жестко осуществляемого контроля за изоляцией акселерированных особей от всего остального населения общин. Но поскольку, напомним, во все времена акселераты были четко маркированы, принципиальных препятствий для организации такой изоляции не существовало, особенно в завершающейся фазе антропогенеза, когда уровень развития интеллекта неандертальцев, синантропов и рамантропов вплотную приблизился к человеческому.

Рамантропы были в достаточной мере развитыми и нравственно искушенными, чтобы обнаружить разлагающее, болезнетворное влияние врожденной акселерации. Из культурных контактов с неандертальцами они знали, разумеется, и о радикальном способе борьбы с ее последствиями через евгеническую селекцию. Но для рамантропов, восстановившим нормы высокой нравственности, такой жестокий путь оздоровления был принципиально неприемлем. Они изобрели собственный способ оздоровления рода - менее радикальный, но более гуманный. На каком-то уровне развития врожденной акселерации, когда ее давление стало угрожающим, акселерированные рамантропы были выделены в особую общественную группу, тесные контакты с которой, и половые и всякие иные, были строжайше запрещены. Нетрудно понять, что в таких изолированных в половом плане группах, врожденная акселерация развивалась и действовала с удвоенной и утроенной силой, ибо в ней все линии продолжения рода были чисто акселеративными.

В пользу того, что рамантропы действительно применяли изоляцию акселерированной части общин, свидетельствует наличие в кастовой системе организации индийского общества такой странной для гуманных народов касты неприкасаемых. Касты унизительной и жестокой для ее членов в рамках их взаимоотношений с остальным обществом. Конечно, нам известна не древняя, пресапиентная каста неприкасаемых, созданная рамантропами для спасения самих себя от вымирания под давлением врожденной акселерации, а ее значительно более поздний, социальный вариант, восстановленный в эгоцентрических целях для упрочения господства господствующих классов и создания неиссякаемого источника рабочей силы для самого черного труда. Но без исторического и даже предысторического прецедента, хранимого в народной памяти и письменных источниках, создание столь негуманной касты в рамках таких гуманных, добрых по отношению ко всему живому религий как индуизм и буддизм, было бы невозможно! Поэтому можно уверенно говорить о том, что многие десятки тысяч лет общины пресапиентов-рамантропов включали в себя и специфические группы акселератов-неприкасаемых.

В эпоху пресапиенсации и формирования человеческих рас в полной мере работал отбор. Нетрудно понять, что общины рамантропов, в которых акселераты-неприкасаемые вымирали быстрее, освобождаясь от груза психически и физически неполноценных особей с иждивенческими тенденциями, получали весомые конкурентные преимущества по сравнению с другими. А конкурентная борьба в те времена на территории Индостана была очень острой! Острой еще и потому, что она осложнялась набегами со стороны воинственных неандертальцев. В ходе этих бурных процессов через межобщинный отбор и были сформированы те элитарные общины рамантропов, где скорость омоложения болезней века была доведена до современного лавинообразного уровня, а развитие врожденной акселеративной патологии приняло моровый характер. Именно эти наиболее процветающие, конкурентные общины рамантропов и составили тот золотой генофонд, который послужил основой для формирования всех больших и малых человеческих рас. Но генофонд этот был потенциально болен врожденной акселерацией, увенчанной черной короной СПИДа.

СПИД является специфической формой инфекционного рака, переориентированного на поражение иммунной системы наиболее тяжело страдающих врожденной акселерацией людей. Моровые болезни, возглавляемые СПИДом, формировались вместе с механизмами ускоренного омолаживания болезней века в те времена, когда в полной мере работал отбор. Поэтому параллельно со СПИДом, отбором создавались и генетически утверждались вспомогательные тенденции поведения, помогавшие самоизоляции акселератов-неприкасаемых и самоустранению их от производства болезненного, все равно обреченного на вымирание потомства.

Самыми эффективными мерами такого рода были бесплодие, импотенция и стремление к однополой любви. Все это настолько характерно для нашего времени, что не нуждается в фактологическом подтверждении. Устранение от продолжения рода акселератов мужского пола, склонных к сексуальному насилию, производилось более энергично, нежели акселераток. Поэтому импотенция и стремление к однополой любви по мужской линии врожденной акселерации существенно сильнее акцентировано, нежели по женской. Именно на таких, гнилых линиях врожденной акселерации, на линиях гомосексуалистов и происходит самоформирование СПИДа на основе множества разных форм вирусного рака.

Раковая опухоль - разлагающееся клеточное образование, именно поэтому мы и назвали раковые заболевания смешанным злокачественным пороком. По ходу распада раковых опухолей формируются не только клеточные, но и субклеточные, в частности, генетические продукты деления в форме частиц дезоксирибонуклеиновой и рибонуклеиновой кислот - ДНК и РНК. Частицы эти могут быть очень разными по своим свойствам, в частности, в ряде случаев они могут быть похожи на примитивнейших вирусов. Назовем их поэтому протовирусами. Конечно, эти обломки - протовирусы не только примитивны, т.е. плохо организованы, но и нестабильны, т.е. легко разрушаемы влиянием внешних, в частности, имунных факторов. И тем не менее они приспосабливаются к существованию в человеческом организме! О том, что они существуют в организмах людей, страдающих онкологическими заболеваниями, и функционируют болезнетворным образом, свидетельствуют вторичные опухоли, возбуждаемые ими, - метастазы.

Таким образом, рак заразен, вирулентен по самой своей внутренней природе. Но вне организма хозяина онкогенные протовирусы быстро теряют свою активность, при попадании в организмы других людей они, как правило, легко разрушаются их иммунными механизмами, а поэтому не вызывают метастаз и раковых заболеваний в целом. Рак как бы балансирует на самой грани заразного и незаразного заболевания, при этом существуют и более вирулентные и менее вирулентные формы рака. Именно поэтому опыты на животных не дают однозначных результатов, а вирусная теория рака уже несколько десятилетий не может найти ни убедительного подтверждения, ни полноценного опровержения.

Выясняется однако же, что все это справедливо лишь для нормализованно развитых людей, может быть, и для акселератов первого поколения. Что же касается врожденных акселератов с расшатанным генотипом и искалеченной физиологией, то в их среде на основе протовирусов оказывается возможным новообразование настоящих вирусов-возбудителей специфических, малоинфекционных, но практически неизлечимых болезней, поражающих иммунную систему человека. Совокупность их и называется СПИДом. Возбудители СПИДа формируются на основе онкогенных протовирусов в своеобразных генетических котлах, образованных на основе половых и иных тесно контактных связей врожденных акселератов между собою. В этих котлах на основе протовирусного обмена и белково-генетических игр онкогенный материал вываривается, теряя свой капризный индивидуализм, и вынянчивается до приобретения универсализма и стабильности, свойственной настоящим вирусам.

Чем мощнее генетический котел, образуемый врожденными акселератами, тем вероятнее формирование вирусногр возбудителя. Мощность генетического котла прямо пропорциональна числу людей, вовлеченных в его связи. Поэтому центрами формирования СПИДа в эпоху пресапиенсации и образования человеческих рас естественно становились изолированные группы неприкасаемых акселератов-рамантропов. А в наше время - крупные города с высокой концентрацией врожденных акселератов-гомосексуалистов, тяготеющих к частой смене половых партнеров и наркомании, дополнительно интенсифицирующей обменные процессы за счет грязных перекрестных инъекций.

Подводя итог этому несколько затянувшемуся обсуждению, можно констатировать следующее. Если неандертальцы и синантропы подарили человечеству высокоразвитый интеллект, дополненный механизмами подростковой и медленно, но неуклонно действующей в предковом направлении врожденной акселерации, то рамантропы сумели блокировать подростковую акселерацию и генетически изолировать действие акселерации врожденной. Они довели скорость ее вырождающего Действия до современного предела и гарантировали неотвратимость последствий моровыми болезнями во главе со СПИДом. И тем самым сделали народы, образующие человечество, заложниками высокой нравственности рамапитекового типа.

Сравнивая между собой уровни естественного культурного развития разных народов и оценивая характеры их изобразительных и бытовых декоративных искусств, легко заметить, что акселерированность человеческих рас в период их первичного расселения по Земле существенно разнилась между собой. Зависимость тут, как это явствует из нашего обсуждения, предельно проста: чем более впечатляюща вспышка культурного развития народа, чем реалистичнее созданное им изобразительное искусство, тем ниже уровень его исходной акселерированности - как врожденной, так и текущей, подростковой.

С этой точки зрения очевидно, например, что уровни акселерированности негро-австралоидной и американской ветви монголоидной рас были заметно повышены. Изобразительные искусства народов Африки, Океании, Австралии, Америки в большей или меньшей мере, но обязательно стилизованы и формализованы. Кстати, особый, можно сказать болезненный, интерес современной интеллигенции к этим далеко не примитивным в лучших своих проявлениях искусствам отнюдь не случаен: сказывается духовное родство акселеративного происхождения. Австралоидные, негроидные и индейские народы очевидно тяготели в рамках привычного для них бытия к маркировочному, очевидно акселеративному украшательству: вычурным прическам и декоративным головным уборам, раскраске лица и тела, татуировкам, иногда в сочетании с резьбой, избыточным навесным и надевным украшениям, почти всегда непрактичным, порою уродующим уши, губы и шеи. Конечно, у каждого туземного народа просматриваются в этом плане свои, иногда гипертрофированные, иногда мягкие, вторично облагороженные акценты, но в целом характерные акселеративные тенденции в культурах туземных народов означенных регионов - несомненны. Высокое давление акселерации, а вовсе не интеллектуальная и духовная неполноценность этих народов, как утверждают расисты, и затормозило их культурное развитие на разных ступенях каменного и бронзового веков, оттеснив в арьергард развития земной цивилизации.

Существенно ниже был уровень исходной акселерированности южной европеидной и южной монголоидной рас. Они были очищены и нравственно облагорожены длительной экспозицией специфического оздоровительного бытия на основе изоляции акселератов-неприкасаемых. Именно в этот период акселерация окончательно освободилась от предковых морфологических акцентов (о том, что они имели место в прошлом, свидетельствуют обезьяноподобные останки позднего неандертальца - шапелльца) и приобрела современный морфологический вид. Впечатляющий расцвет народов, обитавших на прародине человечества и создавших первичные центры высоких культур в Индии и Китае, был бы, конечно, невозможен в условиях массовой акселерации. Характерно однако, что энергичный культурный прогресс индийских и китайских народов быстро утратил первичные, высокие темпы, а затем и вовсе сменился застоем, который разнообразили лишь частные успехи в развитии народного хозяйства. И в этом застое народы Индии и Китая, испытывая периоды частных подъемов и спадов, пребывали многие тысячелетия, хотя обитали в одном из самых благоприятных для всестороннего развития и богатом всеми и всякими природными ресурсами регионов планеты!

Этот хронический культурный застой, постепенно оттеснивший Индию и Китай из авангарда развития земной цивилизации, объясняют обычно несовершенством их социальных систем. Это верно, но не следует забывать о том, что социальные системы - это не стихийные явления природы и божеский вердикт, их формируют и утверждают сами народы. Можно полагать, что первопричиной социальных бед народов Индии и Китая были вспышки массовой акселерации, связанные с падением нравственности и расшатыванием семьи.

О том, что в древнейшие времена в Индии произошла вспышка массовой акселерации, свидетельствует санскрит - мертвый язык вымершего народа, создавшего на Земле первичную высокую культуру. О развитии в прошлом активной акселерации свидетельствуют и вызывающие в своей наготе эротические черты в индийском изобразительном искусстве. В борьбе с последствиями акселерации в Индии, на основе древнейших доисторических прецедентов, и была выстроена социальная кастовая система, позволившая с горем пополам, но все-таки контролировать общественно-экономическую и семейную жизнь. Ценою таких жестких и даже жестоких усилий имперского типа, усилий социально несправедливых, ибо одни касты они возвышали, а другие унижали, индийские народы в массе своей были спасены от акселеративного вымирания. Но какой ценой! Кастовая система была законсервирована, превратившись из сугубо временного в своей необходимости блага в откровенное зло. Народы, выступавшие когда-то основой генетического и духовного становления человеческих рас, на долгие тысячелетия погрузились в культурную спячку - в духовный сон наяву.

Примерно по такому же сценарию развивались исторические процессы и в Древнем Китае. Ведь язык китайских иероглифов тоже под давлением акселерации умиравший язык. Но в отличие от мертвого языка египетских иероглифов, заговорить который снова заставили лишь в XIX веке, китайским иероглифам не дали умереть другие народы этого региона, сохранившие это древнейшее культурное достояние и для себя, и для всего человечества. Сказалось благоприятное стечение обстоятельств.

Примерно так же, но с более фатальными последствиями развивались исторические процессы на длинном пути расселения южных европеидов от Индии до средиземноморских побережий европейского и северо-африканского. Отсюда и второе название этой малой расы - индо-средиземноморская. Только те ее народы, которые сохраняли достаточно высокую нравственность и крепкую семью патриархального типа, получали почетное право оставить свой культурный след в истории человечества. Шумерский, ассирийский, древнеегипетский и крито-микенский центры высокой культуры - вот впечатляющие вехи на путях переселения южных европеидов.

Самая беглая оценка изобразительного искусства этих народов показывает, что оно стилизовано и стилизовано существенно. Во всяком случае, в большей мере, чем искусства индийского и китайского центров. Причем, в нем вовсе нет эротики, что окрашивает даже храмовые индийские росписи. Эротика верный признак сексуальной революции, а оная непосредственно связана с первичной, подростковой акселерацией, которая и оказывала дестабилизирующее действие на жизнь индийских народов. А вот народы - переселенцы Передней Азии и Древнего Египта скольконибудь заметному влиянию сексуальной революции, судя по характеру их изобразительных искусств, не подвергались, т.е. страдали они не столько от подростковой, сколько от врожденной акселерации. В слепой борьбе с нею через установление имперских систем правления и жестких социальных систем полукастового типа эти народы и балансировали века и тысячелетия, покуда не вымирали, оставляя после себя мертвые города и мертвые языки. Все их культурные достижения носили частный характер, не создавая основы для использования огромного потенциала человеческого интеллекта.

Нетрудно подметить, что уровень стилизации изобразительных искусств индо-средиземноморских народов постепенно снижается, при движении по дороге переселений: чем западнее расположен исторический культурный центр, тем реалистичнее изобразительное искусство. Мы плохо знаем шумерское искусство, но несомненно, что древнеегипетское искусство реалистичнее ассирийского, а крито-микенское реалистичнее древнеегипетского. Это, на первый взгляд, загадочное влияние запада на характер изобразительного искусства южных европеидов получает четкое объяснение через механизмы акселерации. Мы уже говорили о том, что народы этой малой расы несли в своих генофондах груз врожденной акселерации. Но врожденные акселераты, - примером их являются современные хиппи и неполноценные дети последних поколений, - больные люди, плохо переносящие смену условий, трудности, испытания. Между тем, переселение народа на тысячи километров к месту нового обитания - труднейшее испытание для всех от мала до велика. Поэтому по ходу странствия переселяющиеся народы естественно освобождались от груза врожденных акселератов. И чем длиннее был путь переселения, тем чище, свободнее от врожденной акселерации становился генофонд переселенцев в конце пути, тем реалистичнее было их изобразительное искусство.

Считается, что крито-микенская культура погибла в результате геологической катастрофы. Было бы нелепо, разумеется, отрицать негативное влияние стихийных бедствий на благополучие народов. Но, как показывает исторический опыт, здоровые народы, свободные от давления акселерации, способны оправиться, причем в удивительно короткие сроки, от самых тяжелых стихийных и социальных бедствий. Средневековая Европа пережила страшную эпидемию чумы, выкосившей больше половины ее населения. Но к этому времени народы ее существовали в рамках здоровой патриархальной семьи и достаточно высокой нравственности, которая активно, порою силой насаждалась и контролировалась христианской церковью. И они легко оправились от этой поистине истребительной катастрофы. Народы же, больные массовой акселерацией, вымирают сами по себе, цепляясь буквально, за все и вся. Так вымер в той же Европе на развалинах Римской империи латинский народ, оставив после себя ученому миру свой мертвый язык, вымер без чумных эпидемий и катастрофических землетрясений.

Разумеется, стихийное бедствие может резко ускорить гибель небольшого народа, уже страдающего массовой акселерацией. А судя по всему, эгейцы, носители крито-микенской культуры, были именно таким народом. Их прекрасная, реалистическая живопись уже имела тот специфический налет стилизованного переосмысления и искажения действительности, который во французской живописи на рубеже XIX - XX веков получил название импрессионизма. Именно импрессионизм был первым сигналом о начале вторжения акселерации в художественное видение мира. Было бы глупо приписывать крито-микенской живописи эротизм, но известная игривость и фривольность ей определенно свойственны. И не только по манере письма, но и по характеру изображаемой натуры. Вовсе не случайно одна из фресок Кносского дворца - женский портрет, датируемый XV веком до н.э., получил название «Парижанка». Эти факты позволяют думать, что эгейские народы к моменту, геологической катастрофы, взрыву вулкана на о.Санторин, находились в состоянии расшатывания семьи и начала сексуальной революции акселеративного происхождения. Скорее всего, именно это и придало социальным последствиям геологической катастрофы необратимый характер.

Первым, по-настоящему здоровым, свободным от груза врожденной акселерации и давления акселерации подростковой, а поэтому и разумно полноценным, был эллинский народ уже в момент его рождения, называемого периодом архаики. Архлическое искусство эллинов - на удивление чистое и ясное реалистическое изобразительное искусство, хотя оно еще примитивно по своим формам и технике исполнения. Таким же ясным, психически здоровым и интеллектуально полнокровным было и архаическое видение действительности, чуждое шизофренической фрагментарности, иллюзий и мракобесия. Именно эллины в пору архаики первыми из людей в высоком ранге человека разумного увидели мир таким, каков он есть на самом деле: цельным, противоречивым в живом биении добра и зла, но прекрасным. И почувствовали себя не слепыми игрушками в руках тайных всемогущих сил, а добрыми хозяевами этого прекрасного мира.

Во времена архаики, в VII - VI веках до новой эры, в Элладе были созданы первые в истории изобразительного искусства реалистичные скульптурные изображения мужчин и женщин: куросов и кор. Это не столько боги, сколько люди, прообразы богов: светоносного Аполлона и целомудренной Артемиды. Щемящая сердце «архаическая улыбка» озаряет лица кор и куросов. Загадочная улыбка, вызвавшая столько догадок среди искусствоведов XIX века, когда были открыты эти скульптуры! По этому поводу мне хочется предоставить слово специалисту. Льву Дмитриевичу Любимову.

«Удивительная улыбка! Трудно подыскать ей точный эпитет. Улыбка радости? Нет еще, время ее не настало. В «архаической улыбке» проскальзывает игривая насмешка, но откровенно насмешливой тоже никак не назовешь ее. Улыбка, обращенная статуей к зрителю, к внешнему миру или к внутреннему, своему сокровенному? Улыбка застывшая, не вполне естественная… И, однако, не свидетельствует ли загадочная «архаическая улыбка» как раз о стремлении художника одухотворить человеческую фигуру, как бы осветить ее изнутри? Чтобы предстал перед нами не только атлет с превосходно тренированным телом, но и юный муж, озаренный разумом… Условная улыбка, в которой какая-то особая острота, особое очарование, передающееся всему образу».

Хотите разгадку «архаической улыбки»? Это улыбка человека разумного, полностью сбросившего с себя предковый, больной груз акселерации. Это улыбка рамапитека, наделенного разумом. Улыбка пробудившегося от шизофренических галлюцинаций и слабоумного мракобесия эллина. Улыбка насмешки по отношению к собственному глупому и грязному прошлому, улыбка радостного удивления перед прелестью здорового бытия; улыбка спокойной уверенности в счастливом будущем. Контуры будущих Афин с бессмертным Акрополем, золотой век Перикла видят улыбчивые глаза кор и куросов.

Почему именно эллинский народ стал первым, понастоящему разумным, физически и психически здоровым народом рода человеческого, заложив все основные духовные и культурные ценности, необходимые для последующего развития земной цивилизации? Потому что сформировался он в результате метисации двух малых европеидных рас - северной и южной. Южная раса была представлена эгейцами, теми самыми, что создали крито-микейскую культуру, а северная - дорийцами, воинственными племенами, вторгшимися на берега Эгейского моря с севера Европы.

Но дело было не только в самом факте метисации двух рас и народов. Метисация такого рода, вне всякого сомнения, имела широкий характер и происходила в разных точках европейского и североафриканского средиземноморского побережья. Дело в том, что эгейский и дорийский народы хорошо дополняли друг друга в плане различных мер борьбы с акселерацией и сумели внедрить в образ жизни эллинов как те, так и другие. Мы уже говорили о том, что эгейцы, судя по характеру их изобразительного искусства и самому факту исчезновения с исторической арены, не обладали дотаточно нравственно здоровым образом жизни и крепкой семьей. А дорийцы, напротив, вели слишком суровый образ жизни и имели излишне жесткую патриархальную семью, из-за чего тоже находились под давлением акселерации. В рамках слияния эгейского и дорийского народов произошла счастливая компенсация недостатков и еще более счастливое объединение достоинств их образов жизни, в результате чего на побережье Эгейского моря появились эллины, практически свободные от давления акселерации. И человеческий разум заработал в полную мощь своего огромного интеллектуального потенциала!

Недостатки дорийской нравственности и всего образа жизни нуждаются в пояснениях. Северные европеиды переселялись в континентальную Европу из района Индостана несколькими волнами, обозначенными в истории человечества прекрасными образцами реалистической наскальной живописи. Живопись эта расцветала, конечно же, не на пустом месте, она была создана в рамках соответствующих высоких культур: ориньякской, самой древней, существовавшей 35 - 40 тыс. лет до н.э.; солютрианской - 25 - 35 тыс. лет до н.э.; наконец, мадленской - 12 -25тыс. лет до н.э. Дорийцы были народом, причастным к последней волне переселения северных европеидой, т.е. они выступали наследниками и носителями мадленской культуры. Наскальная живопись северных европеидов, в особенности самой поздней, мадленской эпохи была превосходной реалистичной живописью, обнародование ее образцов вызвало единодушный восторг и знатоков, и широкой общественности. Высокий реализм наскальной живописи позволяет смело говорить и том, что в периоды расцвета своих культур северные европеиды были свободны от массовой акселерации.

Но удивительное дело, несмотря на это в континентальной Европе так и не было создано ни одного понастоящему развитого культурного центра, подобного центрам шумерской, древнеегипетской или крито-микенской культур. Ни одного! Хотя народ, освобожденный от давления акселерации, силою раскрепощенного разума непременно рождает все новые, все более сложные и совершенные материальные и духовные культурные ценности. Остается предположить, что периоды психического здоровья северных европеидов в эпохи Ориньяка, Солютре и Мадлена были короткими, и что после некрторой паузы предковое давление акселерации снова брало верх над мощью разума. Чтобы разобраться в причинах такой странной живучести акселерации, обратимся к первой, орнньякской волне переселенцев, образованной кроманьонцами.

Влияние неандертальского начала на северных европеидов было заметно большим, нежели на южных. Это и понятно: континентальная Европа была прародиной и основным местом обитания неандертальцев. И в наибольшей мере влияние неандертальцев сказалось на морфологическом облике и образе жизни кроманьонцев. Внезапное появление в Европе 40 тыс. лет назад кроманьонцев, этих великолепных представителей рода человеческого: богатырей, со средним ростом в 180 см и объемом черепа около 1800 см, было подобно чуду. Они появились сразу в готовом виде, не оставив перед своим появлением каких-либо промежуточных морфологических звеньев. Будто их сотворил сам господь бог! Или же они были доставлены на Землю из других миров некоей могучей галактической цивилизацией. Кстати, и такая гипотеза одно время обсуждалась достаточно серьезно, если и не в самой науке, то около нее.

Самый облик кроманьонцев, являющий собой некоторую гипертрофию основополагающих черт человека разумного, говорит о рукотворности, о сделанности их морфологии по некоторому образцу, представлявшимся им самим идеальным. Иначе говоря, заимствовав у рамантропов их высокую нравственность и патриархальную семью, кроманьонцы не оставили без внимания и неандертальцев, усвоив применявшийся ими евгенический гиперкефальный отбор. Самый объем черепа кроманьонцев, критический по возможности деторождения, свидетельствует об этом. Но, судя по всему, кроманьонцы усовершенствовали неандертальскую евгенику, выбраковывая новорожденных не только с малым объемом черепа, но и с предковыми, обезьяноподобными, неандертальскими признаками.

Имеются палеонтологические свидетельства в пользу того, что кроманьонцы осуществляли евгенический отбор не только на уровне новорожденных, но и на уровне подростков, когда морфологические признаки прописывались у них в полной мере.

В 1929 году англо-американская экспедиция открыла в Палестине в горах между Яффой и Иерусалимом две пещеры: Табун и Схул. В Табуне нашли останки двух пресапиенсов, в Схуле десяти. О том, что это были именно пресапиенсы, можно говорить смело. По той причине, что у всех у них, у каждого на свой лад, были перемешаны и предковые неандертальские, и прогрессивные кроманьонские человеческие признаки. Показательно, что палестинские пресапиенты-акселераты перекрывают собой появление кроманьонских общин. Кроманьонцы появились в Европе около 40 тыс. лет назад, тогда как табунские пресапиенты жили, как это установлено радиоуглеродным методом, 50 тыс. лет назад, а схульские - примерно 30 тыс. лет назад.

Это позволяет думать, что кроманьонцы на пути из района Индостана в Европу, не довольствуясь селекцией новорожденных, попросту изгоняли из своих общин подростков, обладавших предковыми морфологическими признаками. Эти изгои влачили потом трудное существование, объединяясь в группы общинного типа. Представители таких групп и были найдены в виде останков в пещерах Табун и Схул.

Кроманьонскую евгенику в той или иной мере заимствовали все северные европеиды, в том числе и дорийцы. Об этом можно уверенно говорить потому, что под преимущественным влиянием воинственных дорийцев сформировались спартанцы, в наибольшей степени заимствовавшие их культуру и образ жизни. Именно в Спарте во времена письменной истории еще сохранился традиционный евгенический отбор новорожденных. Не мать была хозяйкой жизни своих детей, а совет старейшин. Именно он решал в соответствии с физическими кондициями новорожденного - жить ему на свете или быть сброшенным со скалы в море. И система воспитания подростков сохраняла в Спарте свои древнейшие кроманьонские черты, была суровой и даже жестокой. Не выдержавших традиционных испытаний юношей с позором лишали звания полноправных граждан и низводили до положения илотов.

Суровая, жестокая система воспитания дорийского происхождения была для спартанских подростков постоянным стрессогеном, поэтому в существенной части своей они акселерировались. Но та же система сурового воспитания через систематический воинский труд компенсировала акселеративную болезнь в большинстве случаев лишь условно, как это сегодня происходит в развитых капиталистических странах. Из спартанской молодежи готовили могучих, хорошо профессионально натасканных, буквально дрессированных, но умственно отсталых воинов с примитивными идеалами бытия. Показательно, что быстро достигнув своего насильственно-потребительского потолка, спартанская культура была заморожена на этом уровне на многие века, так и не подарив человечеству ничего нового и существенного, кроме боевого искусства. На таких же потолках, только еще более нижних, замораживались давлением акселерации и культуры других северных евпропеидов - на потолках мадленской, солютрианской и ориньякской культур.

Но в лучшей своей части эллинские народы остались верны традициям эгеискои культуры, лишь дополнив ее гуманизованной системой дорического подростковоюношеского воспитания и соответствующим образом укрепив патриархальную семью. Пусковые факторы подростковой акселерации были, таким образом, сняты. Народности, освобожденные от ее предкового давления, взглянули на мир ясными глазами чистого разума и расцвели сначала архаикой, а потом той высокой культурой, что наиболее полное выражение получила в Афинах - вечном сопернике Спарты в эллинском мире.

Этот беглый исторический обзор, надо думать, убедил читателей, сколь опасна и коварна акселерация во всех своих болезненных последствиях. Практически все народы, выходившие в авангард развития человечества за счет высокой нравственности и крепкой семьи, добившись экономического процветания и социального господства, делали одну и ту же ошибку: теряли в лоне потребительского благополучия свою нравственность и пренебрегали крепостью семьи. И попадали в цепкие паучьи лапы убийцы народов - акселерации. Мы видели, какой дорогой ценой, ценой насилия и жестокости по отношению к самим себе, народам удавалось выбраться из этих лап. Далеко не всем. И редко полностью и надолго!

Человечество к концу XX века вышло на принципиально новый уровень бытия - гораздо более гуманный, чем в далеком и даже недалеком историческом прошлом. Но убийца-акселерация цепко держит уже не отдельные народы, а весь род человеческий в своих все крепче сжимающихся ядовитых лапах. Борьба с акселерацией, борьба за высокую нравственность, укрепление семьи и высокую культуру труда, отдыха и развлечений - проблема номер один современности. Для нас в равной мере непригодны ни древнейшие меры евгенического отбора и полной изоляции акселератов-неприкасаемых, ни средневековые суровые, порою жестокие меры насаждения нравственности, что применялись от имени бога под знаменами христианства и ислама. Зато у нас есть высокоразвитая наука, которую следует лишь направить, не жалея ни сил, ни средств для борьбы с акселерацией и смягчения ее последствий.

Борьба с акселерацией - долгий и трудный, противоречивый в своих реализациях исторический процесс. Много поколений, на пути в будущее человеческое общество еще будет представлять собой взрывоопасную смесь из нормализованно развитых людей и акселератов. тяготеющих к разным культурам, разным образам жизни, различным типам семейно-общественных отношений. Поэтому, ставя вопрос о необходимости решительной борьбы с акселерацией, параллельно следует ставить вопрос и о положении в обществе самих акселератов. Как должны относиться к акселерирующейся и уже акселерированной молодежи государство. школа, общественные организации и культурные учреждения?

Это болезненный, конфликтный вопрос, не поставить его безответственно, не ответить на него непозволительно. Серьезность этого вопроса еще и в том, что акселераты ныне составляют не меньшинство, а большинство молодежи. Таким образом, речь идет не только об отношении общества к акселерированной молодежи. но и об отношении акселератов к самим себе, к самой проблеме акселерации и к остальному обществу. Эти проблемы, независимо от того, поставлены они теоретически или не поставлены, объективно существуют в реалиях общественной жизни и давным-давно терзают и ломают современное общество.

Пассивный протест акселерированной молодежи против общества с его традиционной культурой наглядно проявился в поведении хиппи и их общин, а ныне проявляется в декларациях и платформах самых разных молодежных неформальных организаций - неформалов мирной, так сказать, ориентации. Активная конфронтация акселерированной молодежи с обществом находит свое выражение в самых разных видах экстремизма, выступающего характернейшей приметой многих новообразованных во второй половине XX века общественных явлений и течений, событий и движений, Экстремизм существует в очень и очень разных формах: неформальных и политических, террористических и бандитских, молодежных и националистических, развлекательных и экономических, легальных и нелегальных. И всякий современный экстремизм, в сердцевине которого обязательно сидит не всегда четко осознанный протест против всего общества с его традиционной культурой, - это экстремизм акселеративный. В акселеративном экстремизме есть нечто от гоббсова учения о войне всех против всех.

В акселеративном экстремизме хорошо просматривается то же самое размытое, шизофреническое многообразие, которое характерно для расцвета акселеративных изобразительных искусств в начале нашего века или акселеративной эстрадной музыки нынешнего времени. Чего-чего только не расцвело в этих акселеративных букетах в рамках идеологической пустоты! Аналогичное многообразие и идейная пустота, в которой видятся лозунги: только не так, как раньше, и война всех против всех! царит и в современном экстремизме акселеративного происхождения.

Конфронтация акселерированной молодежи со всем остальным обществом, еще следующим по инерции традициям высокой культуры, конфронтация акселерированной молодежи с самою собой, через войну всех против всех, конфронтация пассивная с позиций неформалов и конфронтация активная с позиций экстремизма, - это общественные реальности наших дней. Реальности горькие и обидные, неожиданные и опасные, но реальности! Безответственно закрывать на них глаза и жить в придуманном мире благостных иллюзий. Надо иметь мужество назвать белое белым, черное - черным, нормализованно развитых людей высокой культуры - нормализованными людьми, ускоренно развитых людей более низкой культуры - акселерированными людьми, акселератами. Но еще более безответственно раздувать кадило тлеющих противоречий между акселерированной молодежью и остальным обществом. Правда о нормализованных людях и людях-акселератах - горькая, обидная, но правда. Истинный смысл ее в том, что человечество и сегодня по своим врожденным, потенциальным возможностям - едино, акселератами не рождаются - ими становятся. Истинная правда в том. что акселераты - это плоть от плоти и кровь от крови человечества, уже сорок тысячелетий идущего по трудной дороге цивилизации, это наши дети и внуки, сестры и братья, друзья и сотоварищи, попавшие в беду и не осознающие этого.

Ныне модно снисходительно посмеиваться не только над попыткой коммунистического строительства, но и над самой идеей коммунизма. По этому поводу нужно заметить следующее. Идея коммунизма не была кем-то выдумана. Она выстрадана народами в тяжких трудах и испытаниях. Веками и тысячелетиями народы трудились в поте лица своего. Но всегда они трудились не только на собственное благо. Всегда плоды их трудов присваивались богачами и тиранами. Мечта о социальной справедливости, о ликвидации в равной мере разлагающих нравственность и семью бессовестного богатства и нищенской бедности и заставило пытливый человеческий разум методом трудных проб и огорчительных ошибок сформулировать в конце концов и в первом, грубом приближении научные основы коммунизма.

Но идею коммунизма выстрадали не акселераты, а нормализованно развитые люди, не умеющие и не желающие мириться с положением рабов и прислужников и ситуацией социального неравенства. Отнюдь не случайно в окончательной, достаточно четкой форме идея коммунизма была взращена в Европе - в один из наиболее нравственно здоровых, свободных от акселерации периодов ее истории. Человек, страдающий даже легкой формой акселеративной психопатии, инстинктивно тяготеющий к положению либо покорного слуги, либо всевластного господина, не знающий золотой середины первого среди равных и равного среди первых, не может не относиться к идее коммунизма скептически, снисходительно третируя ее как пустую мечту или злорадно посмеиваясь над ней, как над глупостью человеческой. Что касается акселератов некомпенсированных, страдающих тяжелой формой психопатии, то идея коммунизма им попросту чужда и непонятна. Точно так же, как чужды и непонятны им бескорыстная тяга к познанию, чистая дружба юноши и девушки,, настоящая любовь, полная не только страсти, но и нежности, супружеская верность, презрение к стяжательству, уважение к труду и всем труженикам, независимо от их национальной принадлежности, и многое, многое другое. Все то, что для нормализованно развитых людей естественно и необходимо, как сама жизнь, как дыхание и биение сердца.

Из общества, акселерированного в молодежной среде более чем наполовину, а такой уровень был достигнут нашей страной в начале 70-х годов, и продолжающего наращивать свою акселерированность, конечно же, было невозможно построить социализм как первую фазу коммунизма. Тот самый, манящий своей справедливостью, социальным благополучием и светлыми перспективами социализм, о котором мечтали люди в начале века, и который столь самоотверженно и вдохновенно пытались построить наши отцы и деды. Из технологически развитого, но высоко акселерированного современного общества можно выстроить лишь духовно примитивные, потребительские социальные системы коммерческого типа: либо социализованный капитализм, либо капитализованный социализм. Это убедительно подтверждает историческая практика последних десятилетий, в том числе и горький опыт перестройки в нашей стране.

Ныне техника в почете, чтобы прояснить трагичность современной общественной ситуации, я прибегну к аналогии технического порядка. Существует в авиации такое понятие - практический потолок. Полет на практическом потолке возможен на одном-единственном режиме: на одной-единственной скорости и на полной мощности двигателей. Любое отклонение штурвала, любое изменение режима полета ведет самолет вниз и только вниз! Человеческое общество, подобно тяжело загруженному пассажирскому самолету, летит в будущее. Как и самолет, человеческое общество, вообще говоря, может лететь на разных режимах. Оглянитесь на шесть-семь десятков лет назад - каким социально пестрым был тогда мир! На каких только социальных режимах не летали тогда страны мирового сообщества, каких только разворотов они не закладывали, какие только фигуры не выполняли! Прошло немногим более полувека…

Мировое сообщество, ведомое своими флагманами - СССР и США, - летит почти на одном и том же режиме коммерческой экономики. При этом социализм подворачивает в сторону капитализма, а капитализм - в сторону социализма. А набор земной цивилизацией высоты, если ее оценивать не только по экономическим, но и по нравственно-культурным критериям, осуществляется все хуже и хуже. Человечество близко к своему практическому потолку! Еще не вечер? Вечер! Поздний вечер земной цивилизации. Сумерки богов. Сумерки людей. Сумерки разума, нравственности и общей культуры. Сумерки! Гаснущая заря, время первых, еще серебряных звезд… А самолет земной цивилизации, дребезжа расхлябанным фюзеляжем и натужно воя работающими на форсаже двигателями, все так же слепо и упрямо летит на своем единственно возможном. подобранном методом проб и ошибок режиме полукапитализма-полусоциализма. Летит прочь от солнца, в объятия вечной ночи! Камо грядеши? Куда идешь. человек? Куда ты спешишь с такой слепой, упрямой настойчивостью, бедное, так и не познавшее счастья свободы, равенства и братства человечество?