Вырваться с груженым КамАЗом из Чечни, взятой российскими войсками в клещи, в марте девяносто пятого года можно было только хитростью или с помощью больших денег: на постах ГАИ нередко стояли люди «с пониманием», особо машин не досматривали. Тем более что грузовик шел из Чечни, а не в Чечню.

Часть боевиков диверсионной группы Саламбека Мусаева вполне легально укатила в Россию на поезде (снова стал курсировать состав Грозный—Москва), но автоматов, мин и взрывных устройств в поезде не провезешь — поезда проверяли тщательно. Конечно, лазеек для осуществления задуманного имелось много, с теми же железнодорожниками можно было договориться — большинство проводников чеченцы. Но такое серьезное дело, как засылка в глубину России диверсионных групп, нужно планировать и осуществлять по всем правилам военного искусства. Так учил подчиненных ближайший соратник Дудаева и опытнейший диверсант подполковник Конфедерации народов Кавказа Шамиль Басаев.

Одна из лазеек для диверсионно-террористических групп — административная граница между Россией и Дагестаном, южная оконечность Ставропольского края. Охраняли эту «границу» милицейские кордоны, но служба в полупустынных, частью безжизненных пространствах была монотонной, утомительной, притупляла бдительность стражей порядка — через эти посты вполне можно было проскочить и не на одном грузовике. Путь этот для чеченских боевых групп был притягателен и по другой причине — он давал выход на железнодорожную ветку Элиста—Москва, идущую через крупные города. Разумеется, в калмыцких степях, да и в самой Элисте можно было напороться на местных омоновцев и посты милиции, но Шамиль при обсуждении плана похода лишь загадочно улыбался — у него все было продумано.

В группу Саламбека народ подобрался смелый, можно сказать, отпетый, готовый на все, таких называли камикадзе — смертниками. Так оно и было. Многие из них за минувшую зиму в Грозном, а затем в селах, где шли бои, потеряли почти всех родственников, жилье, средства к существованию, и им уже нечего было терять. У Шамиля Басаева погибло одиннадцать близких людей, у Саламбека — четверо, среди них мать и два брата, у Рустама — трое, у Аслана — жена и сын. Погибли родственники практически у всех членов диверсионной группы.

Смерть близких людей, вид разбитого Грозного и сожженных сел, крах надежд, которые связывали эти в большинстве своем молодые мужчины с режимом Джохара, ожесточили их. Месть для них стала смыслом жизни.

Такие настроения в группе Саламбека подогревали и несколько уголовников, и наемники-афганцы, уже более полугода воюющие за деньги на стороне Дудаева. Они не боялись смерти; убийства, пытки и насилие для них стали обыденным делом, работой, за которую хорошо, очень хорошо платили. К тому же все они были отличные военные спецы, уже понюхавшие пороху. Были среди них и снайперы. На счету, например, Идриса около тридцати убитых и раненых, это был ас своего дела, и его помощь, конечно же, пригодится в проведении тех акций, которые группа Саламбека запланировала.

Еще месяц назад, когда российское правительство объявило о том, что «Грозный практически очищен от дудаевских боевиков», и стало ясно — придется вести партизанскую войну на всей территории Чечни (да и не только Чечни), командование приняло решение: забросить диверсионные группы из добровольцев смертников в российские города, и в первую очередь в Москву, наказать эту крестную мать, вдохновительницу «всей развратной России», распоясавшихся преступников, поднявших руку на святое, на народ Чечни. Пусть и Москва умоется кровью. Так говорил Джохар.

В группе Саламбека — двадцать два боевика — настоящие, бесстрашные воины. Те, что уехали поездом, должны были рассредоточиться по городам, ждать его, Мусаева, с оружием в Ростове-на-Дону, на Придонской атомной станции, в Воронеже и Рязани…

Сам Саламбек, Рустам и Аслан, а с ними еще трое безобидных по виду «грузчиков» везли в потрепанном, видавшем виды КамАЗе фрукты — импортные яблоки и груши. Коммерсанты, сорванные с насиженного места войной, а главное, упавшим спросом: кто там, в Чечне, может теперь покупать заморские лакомства? У кого там есть деньги?

Фруктами на постах ГАИ приходилось делиться — весна, авитаминоз донимал и стражей порядка. А торговцы желали, чтобы и российские «гаишники» не хворали, чувствовали себя бодрыми и энергичными, не снижали активности в борьбе как с организованной, так и со стихийной преступностью, с бандитами и хулиганами на автодорогах.

Никто, конечно, после презентованных двух-трех ящиков красных аппетитных яблок не требовал от Саламбека и его подручных выгружать из машины остальное, не лез в глубину длинного темного кузова, не стремился искать в КамАЗе двойное дно. А оно было — там и лежали автоматы и взрывные устройства…

Часть смертоносного груза Саламбек оставил в Ростове-на-Дону Ширанову. Он знал, что придет час и взрывные устройства будут заложены в аэропорту, в сборочном цехе Ростсельмаша, в кинотеатре… Но это будет потом, позже…

В Ростове с Ширановым остались двое: минер и еще один боевик, автоматчик. Им велено было пока что спрятать оружие и «лечь на дно». Аэропорт и другие объекты рвануть по команде, «когда заварится каша». Когда это будет, Шамиль не сказал, намекнул, что, может, через месяц, а может, и через два. Но «каша» будет, и они, «мстители», узнают об этом. А пока что — вести «в своих городах» подготовительную и агитационную работу, вербовать себе помощников среди местного населения. В Ростовской области около тридцати тысяч чеченцев, столько же в Москве, похуже обстоит дело в Воронеже, Придонске, Рязани: там русских большинство, подниматься в защиту Дудаева они вряд ли будут, своих забот полно, но и среди истых русаков есть свои по духу люди, хлебнувшие тюремной баланды, недовольные режимом Ельцина, гонениями со стороны милиции, желающие разбогатеть. Среди них-то в первую очередь и нужно искать друзей чеченского народа.

На подготовку «группы поддержки» Саламбеку давался месяц, несколько тяжелых брезентовых сумок с деньгами было спрятано в том же двойном дне КамАЗа. «Деревянных» велено было не жалеть. Одна из главных боевых задач — взрыв на Придонской атомной станции, в сорока километрах от самого Придонска. А пока нужно было закрепиться в городе, раствориться в нем, заиметь, как говорят шпионы, «крышу», заняться легальным бизнесом. Здесь, в Придонске, Саламбек с Рустамом и Асланом бывали уже не раз, имели среди русских деловых людей знакомых, на их помощь и поддержку очень рассчитывали.

В середине марта, а если точно, то шестнадцатого числа, Мусаев благополучно въехал на своем забрызганном грязью КамАЗе в город, где его в очередной раз остановили на посту ГАИ и где в очередной раз состоялся привычный для боевиков разговор:

— Что везешь, земляк?

— Фрукты. Вон, смотри, не прячем. Можешь залезть…

Сержанты, два молоденьких белолицых мальчика со строгими глазами и попискивающими рациями на ремнях, переглянулись: лезть в замызганный кузов не хотелось. Придрались к документам — мол, неясная какая-то печать на правах, непонятно, кому принадлежит машина…

А из кузова тек такой одуряюще аппетитный запах!

Саламбек кивнул Аслану, тот ящеркой шмыгнул под брезент, подал большую картонную коробку с яблоками. Сержанты нахмурились еще больше, но Аслан молча отнес коробку к посту ГАИ, поставил на скамеечку у входа.

— Еще раз попадешься мне с такими документами, никакие уговоры не помогут, — начальственно сказал старший наряда. — В другом месте будешь объясняться. Понял, Са-лам-бек? — по слогам прочитал сержант имя в паспорте, протягивая мятую красную книжечку Мусаеву.

— Понял, господин сержант! — ухмыльнулся Саламбек.

— Ну что там, в Чечне? — уже миролюбиво спросил другой милиционер. — По телевизору говорят, что дело к концу идет.

— По телевизору, может, и говорят, — вполне искренне завздыхал Мусаев, а вместе с ним и Аслан с Рустамом. — Но как стреляли в Грозном, так и стреляют. Да и в других местах. Торговать вот мешают… Эх! И кто только эту войну придумал?! Ельцин ваш, не иначе. Зачем войска в Чечню приказал ввести?

— Ну, если бы Дудаев не возникал, никто бы в вашу Чечню не сунулся, — авторитетно заявил старший. — Я вон читал в «Комсомольской правде»… или еще где-то: он себя жуликами окружил, уголовниками. Вместе и крали — нефть, еще чего-то. Вместе с нашими, с русскими. А потом подрались, не поделили барышей. Вот и война…

Боевики с милиционерами жарко заспорили, каждый отстаивал свою правду, защищал своего президента, но спор этот, как водится, ни к чему путному не привел — слишком уж невысок был дипломатический уровень сторон.

Старший наряда махнул рукой.

— Ладно, Саламбек, езжай. Ни до чего мы тут не договоримся. Ни ваш Дудаев, ни наш Ельцин нас все равно не услышат.

— Вот! Нам самим надо дружить, — живо отозвался Мусаев.

И пожал руку обоим милиционерам. Дружескими рукопожатиями со стражами порядка обменялись и остальные боевики. Взаимопонимание и симпатии представителей братских народов, называющих себя россиянами, были укреплены. Саламбеку «со товарищи» не терпелось уехать с этого поста ГАИ — не дай Бог, появится офицер поумнее и попринципиальнее; а сержантам хотелось попробовать яблок. Навар, разумеется, невелик, всего несколько килограммов, но польза — очевидная. Весна как-никак.

…Саламбек, загнав КамАЗ во двор частного дома, где жил его давний знакомец и земляк Казбек Мержоев, вечером позвонил Дерикоту:

— Феликс Иванович?.. Привет, дорогой! Поклон тебе от Ибрагима. Машину, помнишь, у тебя покупали?.. Ну вот, жив-здоров, чего и тебе желает. Подарок тебе прислал, несколько ящиков хороших яблок, вина… Да, мы здесь, в Придонске. Надо бы повидаться. Послезавтра?.. Хорошо, время у нас есть. Я позвоню.

Особняк Татьяне и Тягунову понравился. Стоял он в ряду престижных дворцов-новостроек, пестрой кирпично-бетонной цепью опоясавших зеленое поле городского питомника, ничем особенным, на первый взгляд, не выделяясь, но все же, если приглядеться, запоминался. Особняк этот строил для себя какой-то «новый русский» — в двух уровнях, с гаражом и просторными погребами, с полукруглыми высокими окнами, с вычурным крыльцом. Крыша из белого оцинкованного железа была вся в башенках и затейливо изогнута. Залюбуешься. «Новый русский», приятель Аркадия Каменцева, помогавший ему сделать миллионы на перепродаже сахара и сливочного масла, в последний момент, уже построив особняк, передумал, махнул за «бугор», купил виллу аж на Кубе, а это архитектурное чудо оставил на родине как память о себе — предприимчивом и удачливом человеке. Каменцев с Дерикотом перекупили у него особняк по сходной цене (он требовал еще отделочных работ). Феликс вознамерился было поселиться в нем сам, но жена его не захотела уезжать из центра города, из обжитой и шикарной квартиры на окраину. Правда, место тут классное, самый чистый район Придонска — тишина, зелень, свежайший воздух. И до троллейбусной остановки минут десять ходьбы. Но жену Дерикота это не прельстило.

Денег от проданного имущества Бизона на покупку особняка не хватило, но Аркадий куплю-продажу организовал в считанные дни, сразу же, как получил согласие Тягунова и Игоря «держать язык за зубами». Дальше следствие по делу угнанного «кадиллака» пошло по продуманному сценарию. Феликс простил своему шоферу «мальчишество», даже пообещал не увольнять с работы («кадиллак» он уже на следующий день заменил престижным «мерседесом»); ни о какой чеченской машине с оружием речь на допросах не шла; Тягунов показал на следствии, что его пригласил (в протоколе было записано «позвал») с собою в «кадиллак» подполковник Косов, не объяснив толком, зачем; парень с автоматом (Петушок) оказался в машине случайно, попросил подвезти до Каширского, и никто, разумеется, даже не подозревал, что у него в сумке автомат; огонь по вертолету, патрулировавшему шоссе, Петушок открыл из хулиганских побуждений, для всех в машине это явилось полной неожиданностью; частные детективы Дорош и Бобров были приглашены тем же Косовым — «прокатиться и выпить на природе». В деле, конечно, не все стыковалось, но только в самом начале — ход расследования по просьбе старшего Каменцева, Вадима Иннокентьевича, курировали лично начальник областного УВД и прокурор области, трехэтажный новенький особняк-дворец которого оказался по соседству с особняком Татьяны и Тягунова.

Словом, Вячеслава Егоровича и Игоря в скором времени выпустили из тюремной больницы, правда, под подписку о невыезде. А через месяц уголовное дело по факту перестрелки с военным вертолетом и гибели при этом людей спустили на тормозах, расценив его в постановлении как «несчастный случай на почве хулиганства». Главный же виновник этого «несчастного случая», дезертир российской армии Андрей Петушок, погиб, поэтому уголовное дело против него тоже прекращено. Короче, спрашивать было не с кого. Водитель же «кадиллака» Зацепин и старший оперуполномоченный УВД Тягунов во всей этой истории оказались случайно — один по легкомыслию, а другого просто ввели в заблуждение.

Вячеслава Егоровича и Игоря у ворот тюремной больницы встречали приехавшие на такси Татьяна с Изольдой, Ольга да еще два хмурых следователя из милиции и прокуратуры, которые явились с постановлением об освобождении задержанных. На лицах следователей можно было прочитать явное несогласие с тем, что им поручено было сделать в это теплое апрельское утро. Они с поджатыми губами наблюдали за бурной встречей у ворот КПП больницы, по следовательским скулам буграми ходили желваки…

Ноги Игоря были еще в гипсе, ему предстояло длительное лечение, а Тягунов вполне поправился в течение двухнедельного «отдыха» за колючей проволокой, полосок из лейкопластыря на его лице уже не было, но забинтованная правая рука покоилась на перевязи. Здоровой рукой он помогал шоферу такси и женщинам усадить Игоря в машину, а потом обнял прижавшуюся к нему Татьяну.

— Здравствуй, Танюша! Здравствуй, родная! — вырвалось у Тягунова настрадавшееся, идущее от души, и они жарко поцеловались на виду у всех, и всем в такси стало как-то радостно от этого искреннего и чистого поцелуя.

Вскоре после освобождения в жизни Вячеслава Егоровича произошли приятные перемены: он был назначен на должность заместителя начальника УВД вместо ушедшего на пенсию полковника Кравчуна. Он перебрался в просторный кабинет на третьем, «начальственном», этаже — со знакомой секретаршей в приемной, в которой бывал, конечно, не раз и где, как все подчиненные, явившиеся «на ковер», чувствовал себя неуверенно.

«А что, один раз живем», — подумал Тягунов, усевшись в мягкое кресло за широким полированным столом и хозяйским взглядом окинув строгое убранство кабинета. Кресло приятно-податливо охватило тело, расслабило и успокоило — все, мол, будет хорошо. Напряжение последних недель как-то само собой спало. Не хотелось сейчас думать о том, что несколько дней назад занимало его мысли. Жизнь резко и решительно переменилась. Сразу как-то пришло понимание, ощущение большой должности и новой ответственности: заместитель начальника УВД — это, конечно, не старший опер, пусть и по особо важным делам. Теперь бывшие коллеги оказались в его подчинении и он, Тягунов, получил право командовать, принимать судьбоносные решения, но ни на минуту не забывал и о том, кому обязан своей стремительной карьерой, что над ним по-прежнему могучая и, как оказалось, всесильная власть. И он добровольно и с желанием взялся служить этой власти. Что ж, в конце концов, он всего-навсего милиционер, пусть и старший офицер, его долг — способствовать исполнению законов, принятых властью. Во все времена стражи порядка были с властью заодно, являлись ее глазами и ушами, выполняли ее волю. Так было при коммунистах, так нужно вести себя и сейчас. А что делать? Жизнь есть жизнь, нужно к ней приспосабливаться. Пусть душа и совесть не всегда согласны с тем, что приходится делать рукам, но от этого несогласия никто еще в их милицейском ведомстве не умирал, а власть и люди, ее защищающие, всегда жили лучше «простых людей». Это надо понимать.

— Да, Вячеслав, живем один раз, — сказал Тягунов и потянулся к сигаретам. — Пусть историки да писатели, эти инженеры человеческих душ, разбираются, что к чему, что нравственно, а что безнравственно. Нам же с Татьяной жить надо. Капитализм так капитализм, хрен с ним, нужно теперь к нему прилаживаться, мы люди маленькие, никакой революции не делали и ничего в стране не меняли. Милиционерам положено преступников ловить, вот и будем этим заниматься, а общественный строй тут ни при чем. Милиция вне политики.

Покурив и окончательно успокоившись, Тягунов стал выдвигать ящики стола: нужно избавиться от старых и ненужных бумаг Кравчуна, протереть влажной тряпкой пыль — в этом кабинете начиналась новая жизнь.

Главного режиссера ТЮЗа Захарьяна народный суд Центрального района Придонска оправдал. Суд определил, что актриса Мария Полозова «была неуравновешенным, эмоциональным человеком, сделавшим неправильные, гипертрофированные выводы из требований режиссера-постановщика спектакля «Тайная любовь молодого барина», и поэтому покончила с собой». В адрес Михаила Анатольевича выносилось, правда, частное определение-намек, осуждающее его «творческие поиски, перехлестывающие этические нормы», но главная вина во всем случившемся легла на актера Александра Зайцева, «находившегося на сцене в легкой степени опьянения и преступившего грани дозволенного режиссером». Однако поступок Зайцева суд не квалифицировал как «заранее обдуманное и с какой-либо корыстной целью осуществленное действие»; показания свидетельниц Яны Корольковой и Екатерины Мухиной, утверждавших на предварительном следствии, что Зайцев якобы «выполнял заказ» в отношении Полозовой, на суде не подтвердились, сам Зайцев от своих прежних показаний отказался.

Учитывая эмоциональность самих заявителей — Зайцева, Корольковой и Мухиной, — их молодость и непростые, видно, отношения в театре, суд порекомендовал актерам «принести извинения своему наставнику, художественному руководителю театра, народному артисту России господину Захарьяну М.А. и впредь стремиться воздерживаться от подобных непродуманных, оскорбительных выпадов в адрес руководителя, отвлекающих судебные органы от более насущных дел в борьбе с преступностью…».

Заседание суда длилось часа три с половиной, не больше. Судья — строгая дама с громовым, хорошо поставленным голосом, в черной, непривычной еще судейской мантии, поняв, что Зайцев струсил и отказывается от прежних показаний на следствии в прокуратуре — решительно повела заседание к четкому финалу: Захарьяна оправдать. Обвинение, поддерживаемое прокурором, рассыпалось на глазах немногочисленных зрителей, в основном актеров. Адвокат Михаила Анатольевича, изумленный поведением Зайцева и одновременно обрадованный, теперь лишь посмеивался, удовлетворенно кивал лысой блескучей головой, а Яна с Катей — те просто открыли рты, да так и сидели, потрясенные, до конца судебного разбирательства. Такого финта они от Сани не ожидали. Ведь он сам подбивал их на этот шаг: защитить честь и достоинство Марийки, подать в суд на Захарьяна как на прямого виновника ее самоубийства, подкупившего его, Зайцева, позволившего ему совершить это гнусное действо на сцене, на глазах всего зрительного зала — почти насилие, половой акт. Он же сам об этом рассказывал в театре, говорил, что за «труды» получил через главного режиссера от спонсоров миллион рублей. Что же случилось? Почему он, Саня, так повел себя на суде? Почему отказался от своих показаний?

Шокированные, злые, Яна с Катей сразу же после суда на улице взяли Саню, что называется, в оборот — стыдили его, требовали объяснений. Девушки не выбирали выражений, кричали ему в лицо обидные слова, обвиняли Зайцева в подлости и трусости, со слезами на глазах говорили ему, что он и их поставил в дурацкое положение, что они из-за него превратились в лгуний, для которых якобы ничего святого уже нет. А ведь это не так. Они по-прежнему любят и ценят талант Марийки, в душе понимают и принимают сердцем ее протест, хотя и осуждают ее добровольный уход из жизни. Лучшей памятью о Марийке, конечно же, было бы осуждение Захарьяна, пусть даже условное, без лишения свободы, но все равно это было бы нравственно, это показало бы общественности города, что это за человек такой — Михаил Анатольевич Захарьян. Да и остановило бы его «творческие дерзания», положило бы конец этому «авангарду»-беспределу!.. Они же все трое горячо говорили об этом, хорошо поняли друг друга, решив противостоять моральному разложению коллектива. И если бы суд получил убедительные доказательства вины Захарьяна, Михаилу Анатольевичу пришлось бы уйти из театра — как руководителю, скомпрометировавшему саму идею искусства, обязанного нести людям вечное и доброе, как человеку, потерявшему моральное право возглавлять театральный коллектив, и тогда справедливость восторжествовала бы хотя бы частично и актеры-тюзовцы вздохнули бы свободнее. Но…

Саня и сам был потрясен случившимся в зале суда. До самого последнего момента, пока его не подняли и не стали спрашивать, он был уверен, что скажет правду. Все это время, пока суд выслушивал других свидетелей, самого Захарьяна, следователя прокуратуры и лейтенанта милиции Васякина, Зайцев был спокоен, готовился честно сказать обо всем, что произошло в их театре, готовил в мыслях свою короткую и точную по содержанию речь. И речь эта должна была произвести на судей впечатление своей искренностью и прямотой, убедить их, что Михаил Анатольевич — совсем не тот человек, за которого себя выдает, что он… Но потом Саня поймал вдруг внимательный и убийственно-презрительный взгляд самого Захарьяна, в котором было многое, очень многое — можно сказать, все. Михаил Анатольевич смотрел на Саню мгновение, две-три секунды, но так много успел он сказать этим взглядом! Ушел куда-то на второй план главный режиссер, наставник и учитель, а смотрел на Саню поживший, уверенный в себе, безжалостный человек — пахан, для которого не останется после суда ничего сдерживающего, запретного, что остановило бы его месть, стремление наказать зарвавшегося,  с с у ч и в ш е г о с я  ученика, салагу, посягнувшего на признанный авторитет.

Зайцев вспомнил вдруг тех, кто стоял за Михаилом Анатольевичем. Это они давали деньги, чтобы Саня выполнил нужную им работу, унизил и опозорил Марийку Полозову, пошедшую наперекор их воле. Это они заказали спектакль позора для Марийки — он получился таким, каким они и хотели его увидеть. Люди эти были могущественны и всесильны, раз их слушается сам Михаил Анатольевич, раз он сделал все, чтобы выполнить их желание. И что, в таком случае, представляет для них он — Саня Зайцев, молодой, пусть и одаренный актеришка, который так или иначе, но ввязался в игру,  в з я л  деньги, выполнил то, что от него требовалось, а теперь кинулся в суд  р а з о б л а ч а т ь… Как отнесутся к его поступку те, кто в памятный вечер премьеры «Тайной любви молодого барина» по-хозяйски уверенно прохаживался по фойе театра, заглядывал за кулисы, к актерам, к Михаилу Анатольевичу, снисходительно поглядывая на их приготовления к спектаклю, едва ли не похлопывая их мэтра по плечу — мол, ну что тут у тебя, все в порядке?

Зайцев машинально как-то вдруг подумал о Владе Листьеве: шок от его убийства еще не прошел, а сегодня в утренней передаче, когда Саня собирался на суд и пил на кухне кофе, теледама сказала, что следствие заходит в тупик, убийцы Влада, скорее всего, тоже уже мертвы, преступление это, как и десятки других, вряд ли будет раскрыто. Накануне вечером мать за ужином рассказала о жутком случае в соседнем доме: убили и сожгли парня, ровесника Сани… Ледяной, мерзкий холод страха сковал душу — в соседнем же доме! В ста метрах! В такой же вот квартире! Ровесника Сани!..

И вот сейчас, на заседании суда, Саня вдруг физически ощутил себя простым смертным, легко уязвимым, доступным для безжалостного бандитского ножа или коварной маленькой пули. В самом деле, ну кто он такой, чтобы чувствовать себя стопроцентно защищенным от мести? И почему мстители должны его пощадить? Он уже перешагнул грань обычных человеческих отношений, он взял деньги, миллион рублей,  з а  р а б о т у,  выполнил ее, а теперь — разоблачать?! Подонок, конечно. И Михаил Анатольевич вправе  т а к  на него смотреть,  п р е д у п р е ж д а ю щ е…

Сейчас Захарьян сидел, опустив голову, его, казалось, больше ничто уже не интересовало, возможно, он и не слушал, что говорили дрожащими от праведного гнева голосами Яна и Катя; но он тотчас снова поднял голову и знакомо уже глянул на Зайцева, когда судья подняла того с места и попросила ответить на интересующие суд вопросы. «Подумай, сынок, подумай, что собираешься сказать!» — отчетливо прочитал Саня в глазах Михаила Анатольевича.

Он затянул паузу, собирался с мыслями, тер и тер носовым платком взмокшие от волнения ладони, и судья, терпеливо дожидавшаяся, пока он заговорит, все же не выдержала, напомнила:

— Мы слушаем вас, свидетель Зайцев. Что вы можете сказать по поводу премьеры вашего спектакля «Тайная жизнь молодого барина»? Действительно ли главный режиссер Захарьян Михаил Анатольевич дал вам деньги и потребовал от вас в сцене «В шалаше» насильственных сексуальных действий в отношении актрисы Марии Полозовой? Отвечайте!

— Нет! — торопливо, громко, волнуясь, сказал Саня. — Этого не было.

— Да, но вы на предварительном следствии в милиции и прокуратуре говорили обратное. Мы только что заслушали свидетелей, Васякина, Рубашкина, прокурора Юшенкова… Вы сами пришли к ним, по собственной инициативе, вы сделали заявление, подписали протокол.

— Этого не было, — повторил Саня потухшим голосом, не поднимая глаз, не отрывая взгляда от своих рук, лежавших на краю маленькой судебной трибунки-кафедры. — Девушки… мои коллеги Королькова и Мухина дали… неверные показания… они…

— Вы дали подписку о том, что ознакомлены с ответственностью за дачу ложных показаний. Я напомню вам текст статьи: «Заведомо ложное показание свидетеля или потерпевшего… при производстве предварительного следствия или дознания… наказывается лишением свободы на срок от одного года или исправительными работами на тот же срок; те же действия… совершенные с корыстной целью, наказываются лишением свободы на срок от двух до семи лет». Насколько я знаю, вы заявляли на следствии, что получили один миллион рублей от главного режиссера театра.

— Нет, я ничего не получал! — перебил Саня судью с отчаянием. — Я был, извините… выпивши, очень боялся премьеры… и потому позволил себе лишнего… я выпил грамм сто коньяка. Я не помню, как это все получилось там, в шалаше… Мы с Марийкой… с Полозовой, перестарались… Вернее, я перестарался. Волновался сильно. Простите, гражданин судья.

— Да, но потом, после убийства… точнее, самоубийства Полозовой вы ведь по собственной воле явились в прокуратуру?

— Да, по собственной. Никто меня ни к чему не принуждал. Но… я был потрясен ее смертью, сильно взволнован. Я не соображал, что делал. Мне казалось, что виноват в этом Михаил Анатольевич. И я ошибся. Марийка… простите, Полозова сама решила свою судьбу. Она, как я теперь понимаю, была чересчур эмоциональна, слишком близко к сердцу приняла… инцидент на сцене.

— Саня! Что ты наговариваешь на Марийку? Имей совесть! — закричали Яна с Катей.

Судья строго прикрикнула на них:

— Свидетельницы! Ведите себя подобающе! Вы в суде, а не на базаре.

— Полозова ведь ни в какие правоохранительные органы не обращалась, так? — заметно успокаиваясь, стал говорить Зайцев. — Она ни на кого не жаловалась, никого не обвиняла. Мне она, извините, дала по физиономии, да. Это было. Но на этом, я считал, инцидент был исчерпан. И эту пощечину заслужил, признаю.

— Но в показаниях Корольковой и Мухиной утверждается, что, с ваших слов — я подчеркиваю, свидетель,  с  в а ш и х  с л о в! — вы получили от главного режиссера миллион рублей. За что?

— Может, я хвастался по пьянке. — Саня уже смело смотрел в глаза судье, спиной чувствуя одобрение и поддержку Захарьяна. — Но это была моя фантазия. С чего вдруг Михаил Анатольевич будет давать мне такую большую сумму? Глупость.

— Да, вы оказались осторожным человеком, — хмуро сказала судья. — Я этих показаний не нашла в деле. Но дыма без огня не бывает, скорее всего, деньги вы брали.

— Я протестую, Лилия Васильевна! — сейчас же поднялся адвокат Захарьяна. — Сумма эта никак и никем не доказана, в материалах дела она не фигурирует, деньги могут действительно быть плодом фантазии свидетеля Зайцева.

— Протест принимается. — Судья вздохнула. Задав еще два-три вопроса Сане, она отправила его на место, снова полистала дело. — У суда имеются вопросы к гражданке Морозовой Татьяне Николаевне, — продолжала Лилия Васильевна заседание суда. — Прошу вас.

Татьяна вышла к кафедре, встала перед судьями. Лицо ее было непроницаемо, сурово.

— Я мало что знаю, граждане судьи, — глухо начала она. — С Полозовой я была знакома, да, любила ее как актрису. Мы с сыном, когда он был еще школьником, ходили в театр, на спектакли… Потом сына убили в Чечне… Но это к делу не относится, простите. С Марией мы совершенно случайно познакомились в сквере… Разговорились…

— В протоколе вот написано, что вы ее… крестная, что ли? — спросила судья. — Вы что, знали ее с рождения? Говорите сейчас, что познакомились случайно, недавно? Я что-то не совсем понимаю. Поясните суду, Татьяна Николаевна.

Татьяна замялась.

— Ну, крестной я назвалась, так получилось, да. Пожалела девушку. Сидит, плачет в скверике… Она одна здесь, в нашем городе жила, мать у нее далеко, на Урале, в Камышлове, отца нет. У нее какие-то неприятности были на работе…

— Какие? Уточните! — потребовала судья. — Это важно. Она вам рассказывала о них? Доверилась вам, так я понимаю. С чего вдруг вы решили стать ее крестной? В таком возрасте… и вообще?

— Ну, Лилия Васильевна… Я же объяснила: жалко стало девушку, руку помощи ей протянула, домой ее пригласила. Что там у нее на работе было, я не знаю, она не рассказывала подробно. Что-то с ролью не так, кто-то грубое слово сказал… Я не знаю, не вникала. Подумала просто, что надо бы помочь — актриса все-таки, необычная профессия. И нравилась она мне всегда. Я ей сказала: если бы Ванечка мой был жив, я бы их познакомила… Хоть и артистка, а все равно живой человек: сидит, плачет на улице. Обидели, как простую…

— За что обидели? Кто?

— Ну, она не стала подробности рассказывать. Может быть, ей что-то мешало. Да и малознакомые мы были с ней люди. А насчет крестной… Да, я сама ей это предложила. Мать ее родная далеко, присмотра тут, в Придонске, за девушкой нету, трудно ей… Поймите, мне просто приятно было помочь девушке. Мы же люди, должны друг другу помогать, как иначе?! Корысти с моей стороны никакой не было. Да и какая может быть корысть? Она сама нищая была… Вырвалось тогда в разговоре, говорю ей: давай я тебе крестной матерью буду, Марийка… она не возражала. Так и осталось. Ребята из театра ко мне в гости приходили, да. Сидели, чай пили…

— Но конкретно по делу самоубийства Полозовой что вы можете сказать? Раз вы ее крестной считались, значит, вы могли знать о ее душевных переживаниях, о причинах, побудивших к самоубийству. Ничего же просто так не бывает. Вам она что-нибудь говорила о спектакле «Тайная любовь молодого барина»? Вы этот спектакль видели?

— Нет, не видела. Что там происходило, не знаю. Но потом, когда мы с Марийкой встретились в сквере, она мне рассказывала, что очень переживает, что… ну, вот Саня Зайцев говорил здесь, конфуз у них получился на сцене. Я, конечно, такого бы тоже не приняла, позор это для артистки, вообще для театра — такое показывать. Но в кино и по телевизору сейчас и не такое увидишь. Я тут ничего не могу сказать… Нельзя было Зайцеву пить перед спектаклем, он лишнее, видно, себе позволил.

— Вы рассказывайте все, что знаете, Татьяна Николаевна! — со своего места в зале громко сказала Катя. — Она вам больше всех доверяла, я так думаю. И нас вы потом…

— Свидетельница, помолчите! — крикнула судья.

— Что говорить, все ясно… — Катя сказала эти слова гораздо тише и одной только Яне, но все в зале ее услышали.

— Я и рассказываю, как было, — ровно продолжала Татьяна, не обернувшись на реплику Кати. — Наговаривать на кого-то не собираюсь, говорю, как было. Жалко Марийку. Молодая, талантливая, красивая… Жить бы ей да жить. Ушла бы из театра, что ли? Раз конфуз такой не смогла пережить.

— Ладно, Морозова, садитесь, — разочарованно сказала судья. — Я, честно говоря, ждала от вас большего: назваться крестной мамой, знать больше, чем другие, и промолчать… Вы же явно что-то недоговорили, Татьяна Николаевна! Явно!.. Ну хорошо, это эмоции. Продолжим заседание. Суд заслушивает свидетеля Захарьяна Михаила Анатольевича. Прошу вас!..

Из зала они — Татьяна и актеры — вышли после заседания суда вместе. Девушки напали на Саню Зайцева, а Татьяна, опустив глаза, прошмыгнула мимо них — пусть молодые поругаются, пусть сами попытаются разобраться в этой проклятой жизни… Да, она хотела помочь Марийке, но вон как все повернулось и у нее самой…

Уж с кем с кем, а с милицейским генералом-спецназовцем, да еще из Москвы, трахаться Люсе Вобликовой не приходилось. В ее послужном списке были в юности и инструктор горкома комсомола (с ним они для занятия приятным делом устроились прямо на зеленом поле широкого стола секретаря горкома по идеологии), и замзавотделом пропаганды обкома партии, и — с приходом к власти «демократов» — коммерсанты разных уровней и бизнесмены. Люся была незамужней, привлекательной (стройная блондинка с длинными, струящимися по плечам волосами), общительной, с веселым, жизнерадостным характером. Журналистская профессия обязывала ее вести себя раскованно, быть общительной, легкой на подъем, хотя, разумеется, никто не требовал от нее крайностей — она сама провоцировала их. Семья у Люси не сложилась, отчего-то никто не хотел на ней жениться, хотя волновала она многих; в «женихи» попадались все женатые мужчины, подумывающие о разводе со своей половиной, да перестарки, которых Люся сама со временем бросала. Лет шесть-семь назад, когда после окончания университета Люся начала работать в областной коммерческой газете, на нее «положил глаз» редактор, и они с ним тайно и крепко «задружили». После работы редактор со всеми мерами предосторожности (он тоже был женат) приезжал к ней, в ее крохотную квартирку в доме гостиничного типа. Люся встречала его в красивом халате с пышными рукавами, потчевала ласками, пирожками собственного изготовления и стихами, их она знала множество, получала от него все, что хотела, а потом, к рассвету, изнуренного и прямо-таки обалдевшего от ее постельных фокусов, отпускала к жене. С год, наверное, редактор этот, как маятник, качался между Люсей и домом, не смог решиться ни на что определенное, а потом вообще свалил из города… Люся повздыхала, малость даже поплакала — жаль было крепкого, ненасытного самца, но вскоре забыла редактора. Ей было уже двадцать восемь, возраст для женщины критический, и нужно, конечно, определяться — мучиться от одиночества или махнуть на все рукой и жить как получится, без особых надежд. Что поделаешь: женщин больше, чем мужчин, женихов на всех не хватает, с мужем везет не каждой. Но мужчины, если приложить к этому кое-какие усилия, могут быть у каждой женщины. А она, Люся, ведь ничего — не красавица, нет, но все при ней. Надо только умело подавать себя, косметикой и одеждой многого можно достичь. Нужно заставить мужчину обратить на себя внимание, приглядеться!

Генерал этот милицейский и пригляделся. Конечно, учения, которые проводил спецназ на атомной станции, для Владимира Ивановича — так звали генерала — не в диковинку, он этих учений на своем веку повидал. И потому сейчас лишь краем глаза следил за тем, как бегают-кувыркаются его подчиненные в камуфляже, касках и бронежилетах с автоматами и снайперскими винтовками в руках. Владимир Иванович больше за Люсей наблюдал, как она говорит, как пышные свои волосы поправляет да обмахивается платочком — день выдался солнечный и не по-весеннему жаркий. Среди журналистской братии, приглашенной на эти учения, он заметил ее сразу. Среди корреспондентов были и другие женщины — одна с телевидения, другая из какой-то экологической газеты, но эти держались подчеркнуто официально, все происходящее воспринимали всерьез и так же серьезно-сосредоточенно строчили шариковыми ручками в своих блокнотах. А Вобликова — она представляла газету «Русь непобедимая» — сразу поняла: им, журналистам, показывали игру, мало похожую на реальную жизнь. На железнодорожной ветке, идущей от атомной станции, стоял белый вагон-рефрижератор с «ядерными отходами», на этот вагон нападали «террористы», а спецназ их отражал. Поэтому Люся, сунув блокнот в сумку, с тихой улыбкой смотрела на то, как доблестные спецназовцы с воинственными криками отражали нападение «чеченцев», а генерал смотрел на ее губы, красивую грудь, обтянутую тонким голубым свитером, стройные ноги. Люся стояла с солнечной стороны, так что солнечные лучи пронизывали ее тонкую белую юбку насквозь и генералу хорошо были видны и литые, совершенной формы бедра, и прикрытые узкими трусиками ягодицы. В женских ногах и ягодицах молодой генерал-майор знал толк, при случае юбки не пропускал: не мог в силу своего возраста и мужского темперамента спокойно смотреть на хорошенькую, явно сексуально озабоченную дамочку. То, что корреспондентша «Руси непобедимой» не имеет постоянного сексуального партнера, то есть мужа, Владимир Иванович вычислил в несколько минут, достаточно было внимательно посмотреть на нее.

Да, милицейского и такого бравого, молодого генерала у Люси Вобликовой еще не было! Этот факт взволновал ее горячую кровь.

Но начавшийся их, скрытый от посторонних глаз «служебный роман» поначалу принял сугубо деловые, приличествующие месту и времени формы: генерал объяснял журналистам, что происходит у склада и у вагона с «отработанными атомными отходами», кто нападает, какими силами, какую при этом использует тактику и как действует в конкретной ситуации спецназ. Люсю Вобликову он при этом никак не выделял.

— Смотрите, господа, — ровно рассказывал Владимир Иванович, надвинув козырек фуражки поглубже на глаза, так чтобы солнце не слепило, не мешало ему видеть и объяснять; говорил он чуть скучноватым казенным голосом, каким не раз уже, наверное, пояснял истины, для него прописные, хорошо знакомые. Но слушали его с десяток местных журналистов, которых они, московские спецназовцы, специально пригласили на учения. Каждый теперь стремится выгоднее показать свою работу, привлечь к себе внимание журналистов. Приятно увидеть себя в телепередаче или услышать по радио, да и начальство похвалит. На этот же раз министр Ерин просто заставил и учения такие провести, и прессу пригласить — от него, видно, и от самого этого потребовали. Как бы там ни было, а чеченцы угрожали России открыто, бахвалились, что будут нападать и на атомные станции; нельзя не принимать во внимание их угроз. Так скупо пояснил Владимир Иванович цель учений на Придонской атомной станции.

«Террористы», одетые точно так же, как и спецназовцы, в камуфляж, но только в черных шапочках, вооруженные «Калашниковыми» и гранатометами, атаковали вагон-рефрижератор с «ядерными отходами». Слышалась беспрерывная стрельба, какие-то короткие, резкие команды.

— Вот, смотрите, господа, — продолжал пояснения генерал, на этот раз обращаясь в основном к Вобликовой. — Сейчас «чечены» атакуют охрану вагона. Видите: есть раненые и убитые с обеих сторон… Террористы стремятся захватить вагон. Должен сказать, что он бронированный, пулями и гранатометом его не возьмешь. Необходимо сначала взорвать бронированную дверь, террористы будут стремиться сделать это мощным накладным взрывным устройством с дистанционным управлением, а потом уже проникнуть внутрь… Вагон предназначен для отправки на Урал на переработку отходов… Взрыв принесет станции, окружающей местности не меньше бед, чем катастрофа на Чернобыльской атомной…

— Владимир Иванович, простите, а кто вон там, справа? — перебила генерала рыжая дама с телевидения.

— В черной шапочке? — уточнил он.

— Да.

— Это «чеченский» снайпер. Он и еще два других стремятся снять охрану вагона, проложить путь для основных боевиков. Снайперы очень опасны и эффективны в бою. От них в значительной степени зависит, смогут ли взрывники прорваться к вагону. И потому обнаружение снайперов и их уничтожение — для нас вопрос номер один. Но сейчас эти снайперы будут уничтожены нашими. Смотрите внимательно, как это произойдет.

Спецназовец в камуфляже со снайперской винтовкой незаметно подкрался к одному из бетонных блоков, залег за ним, прицелился, и «чечен», услышав выстрел, тут же взмахнул руками, выронил винтовку с оптическим прицелом и картинно, как на съемках в кино, повалился на землю. Журналисты засмеялись — очень уж была видна игра, — но дело свое делали исправно: щелкали затворы фотокамер, жужжала в руках одного бородача старенькая кинокамера, еще два репортера суетились с видеокамерами.

Упал с крыши склада и второй снайпер, падение его было эффектным и явно заранее отрепетированным, с мерами предосторожности — на земле были разостланы маты.

— Отлично! — сказал бородатый оператор. — Упал не хуже, чем профессиональный каскадер. Убедительно. Кадр — пальчики оближешь, для «Мосфильма» сгодился бы.

Оператор нацелил объектив камеры на величественную панораму атомной станции: парящие градирни, полосатые высокие трубы, мощные производственные корпуса, бетонный забор с рядами колючей проволоки, тяжелые железные ворота, выпускающие в этот момент какую-то машину. Крепость! Какой там чеченец террорист может проскочить за эту ограду — мышь не прошмыгнет!

— Владимир Иванович, простите, а почему ваши учения проводятся с условным противником «чечены»? — спросила корреспондент телевидения.

— Ну, вы правильно сказали — условный противник, — улыбнулся генерал. — Мы, разумеется, могли бы назвать противника и моджахедами, и, скажем, марсианами, но будем смотреть жизни в лицо. Джохар Дудаев не раз делал в печати заявления о том, что будет мстить России, наносить удары по атомным станциям. Конечно, от этих людей всего можно ожидать. Тем более сейчас, когда Грозный пал, практически он в наших руках, чеченцев это бесит, воевать теперь им приходится за каждый райцентр — Шали, Гудермес… за каждое село. Что у них осталось? Всякие Ачхой-Юрты да Бамуты с Самашками, да горы… Дикий народ, они понимают только язык силы. Хотя и упрямы. Я был в Чечне, знаю. Так вот, отчаявшись и озлобившись, чеченцы теперь будут готовы на все, они еще преподнесут нам «сюрпризы», лично я в этом не сомневаюсь. Потому правительство и наше министерство приняли решение: усилить охрану таких объектов, как атомные станции, вообще все, что связано с атомной энергетикой, принять соответствующие меры по их охране. Чеченцы должны знать: если они сунутся, допустим, на вашу атомную станцию, их ждет пуля… Вот, смотрите, господа, сейчас «чечены», разозленные потерей своих снайперов, бросятся в атаку на охрану склада и вагона с «ядерными отходами». Выхода у них нет, придется жертвовать боевиками. Их командир принял соответствующее решение.

«Чечены» в самом деле бросились вперед с воинственными воплями, стреляя из автоматов и гранатометов. Шума и дыма от взрывпакетов и холостых очередей было хоть отбавляй. Телеоператоры остались весьма довольны — настоящая война, режиссерам ничего не придется монтировать.

Мужественные и решительные спецназовцы, разумеется, не подкачали: короткий смелый бросок, стремительная схватка, переходящая в рукопашную, точные, разящие удары шнурованными высокими ботинками и прикладами автоматов, классные приемы каратэ — от «чеченов» только пух полетел!

Весь этот спектакль должен был убедить: и куда лезут эти камикадзе, зачем? Спецназ, вообще государство российское — стена, причем неприступная. Ни тараном ее не взять, ни хитростью, никак. Даже пытаться не стоит.

Об этом же Владимир Иванович сказал и в своем комментарии, когда учение успешно завершилось, и Люся Вобликова несколько разочарованно вздохнула:

— Так просто?! И быстро… Я и записать ничего не успела.

— Ну, насчет простоты я бы не сказал, — нахмурился генерал. — В реальной обстановке здесь много было бы смертей. Но главная задача выполнена, вы это видели. Это, думаю, и нужно отразить в ваших репортажах. Я, как профессионал, должен подчеркнуть, что действия и нападавших, и обороняющихся были грамотными. Чеченцы — противник, хорошо обученный, воюющий за идею. Это важно понять. Идея делает их очень опасными, они готовы на все. Тем не менее они и на учениях не прошли, не пройдут и в реальной обстановке. Боевики найдут достойный отпор, где бы они ни появились. Полагаю, эту главную мысль и нужно отразить в ваших репортажах. Как вы считаете, госпожа Вобликова?

Госпожа Вобликова была с генералом-спецназовцем согласна. Учения показали ей, как, впрочем, и другим журналистам, что чеченцы не пройдут, не видать им российских атомных станций как своих ушей. На страже интересов энергетиков и безопасности народа стоит ловкий и бесстрашный спецназ. Пусть народ живет и работает спокойно.

Столичный генерал говорил уверенно, складно и эмоционально, и провинциальные труженики пера и телекамеры охотно внимали ему, веря каждому слову, готовые уже сегодня, вернувшись в редакции, донести свои впечатления от учений до зрителя и читателя.

Внимала генералу и Люся Вобликова, сунув под самый нос Владимира Ивановича свой старенький диктофон. От диктофона пахло стойкими нежными духами, генерал чувствовал их, запах ему нравился, волновал. Конечно, точно так же пахнет, наверное, и обладательница этого диктофона с просвечивающей на солнце юбкой, красивой грудью, с полуоткрытым розовым ртом, в котором призывно блестят ровные белые зубы. «Ух ты, провинциалочка журналисточка, пампушечка кругленькая!» — взволнованно думал генерал, умело скрывая свою молодую здоровую страсть за казенными ответами окружившим его представителям прессы, — плотное кольцо журналистов нисколько ему не мешало. Он посылал «госпоже Вобликовой» совсем уже откровенные взгляды, и Люся правильно понимала их. И вроде бы случайно, по-прежнему с диктофоном в руке, коснулась пальцами его локтя, какое-то мгновение не отнимала руки. Владимир Иванович сделал вид, что ничего не заметил…

Потом он довез ее до Придонска в своей служебной военной машине. Люся сидела на заднем сиденье, оно было высокое, колени ее торчали перед самыми глазами Владимира Ивановича, когда он оборачивался, отвечая на ее вопросы. Говорили они все о том же: о террористах и надежной охране объектов государственной важности — атомных станций, ТЭЦ, железнодорожных мостов, электроподстанций и систем водопровода. Генерал владел нужной информацией, сыпал цифрами и фактами, интересными примерами, но добавлял при этом ласково: «Это не для печати, Люсенька. Даже в наше время. Только для вас. Чтобы вы лучше поняли проблемы».

— Но, Владимир Ива-а-анович! — Люся капризно надувала пухлые губы. — Такие интересные факты! Пальчики оближешь! Да если наша газета это напечатает… Сейчас же для журналистики нет запретных тем! Это при коммунистах я ничего путного не могла написать.

— Нет-нет, нельзя! — отвечал Владимир Иванович. Он, хотя и был демократом и тоже не любил коммунистов за их консерватизм и излишнюю секретность, все же не разрешил «госпоже Вобликовой» использовать понравившиеся ей «жареные» факты, которые, конечно же, украсили бы любой репортаж из жизни московского спецназа. Зато в порядке компенсации генерал незаметно для водителя на секунду-другую положил свою ладонь на коленку журналистки, и Люся сделала Владимиру Ивановичу круглые глаза, в которых было предупреждение: не здесь! Не сейчас! Водитель же!..

Но шофер-спецназовец занимался своим прямым делом, в могучих руках даже этот большой руль, который ставят на «уазиках», казался бубликом; но время от времени шофер поглядывал на Люсю в зеркало заднего вида, и от одного такого взгляда Вобликову охватило жаром — вот где настоящий мужик! Медведь! Но, конечно, до шофера она бы не опустилась, хотя вся — от макушки до пяток — была сплошной эрогенной зоной, вспыхивала неутоленной страстью при малейшем намеке, от каждого случайного взгляда. Двое таких мужчин в машине! Бог ты мой! Можно было бы и с обоими…

У гостиницы «Дон» в центре Придонска Люся и Владимир Иванович расстались, договорившись, что встретятся вечером, в восемь, когда она напишет и сдаст в номер репортаж о победе московского спецназа над коварными «чеченами» — террористами на атомной станции, а он, в свою очередь, завершит свои дела, повидается с кем надо из областной администрации и местной милиции и доложит по начальству об успешно проведенных учениях.

С восьми до десяти вечера Люся и Владимир Иванович посидели в ресторане здесь же, при гостинице, а потом поднялись в номер, где бравый московский генерал продемонстрировал журналистке практические приемы штурма податливого женского сердца, а особенно тела. Владимир Иванович не ударил в грязь лицом, во всем блеске проявил свое военное и мужское искусство, в конце концов положив противника на обе лопатки и добившись сокрушительной и окончательной победы. Люся этой победой была вполне удовлетворена, хотя как-то не ощутила особой разницы между демократом-генералом и консерватором-коммунистом, тем же замзавотделом обкома КПСС. Может быть, разница была лишь в том, что замзав охмурял ее довольно долго, со всеми мерами предосторожности, подальше от глаз начальства — на загородной базе отдыха, а московский генерал, ничтоже сумняшеся, трахал ее в центре города…

Расслабленные и довольные друг другом, Люся и Владимир Иванович лежали рядом на широкой гостиничной кровати, и «госпожа Вобликова» продолжала в этой вполне располагающей к откровенным беседам обстановке интервьюировать генерала. Оказывается, репортаж свой она нынче не написала, не хватило времени, да и ответственный секретарь газеты сказал ей, что можно особо не торопиться, поработать над материалом еще денек-другой. «Фактуры у тебя маловато!» — сурово и прямо сказал секретарь, когда Люся заныла и стала ссылаться на специфичность учений.

— Ну, а чего он хочет, этот ваш секретарь? — хмыкнул Владимир Иванович, потянувшись к тумбочке, где лежали у него сигареты и плоская зеленая зажигалка.

— Ты, говорит, Вобликова, должна яснее рассказать о том, какой именно вред могут нанести чеченцы нашей станции, куда могут сунуться, что испортить, взорвать… А это что: выкатили какой-то вагон на железнодорожную ветку, постреляли, пошумели… Ты же сама говоришь, и пяти минут эта атака не длилась.

— Да любое наше дело должно быстро делаться! — искренне возмутился Владимир Иванович. — Пять минут! Мы в секунды должны этих «чеченов» обезвредить. На таком объекте, как атомная станция, некогда долго воевать! Умник он, ваш секретарь!

— И все же, Владимир Иванович, расскажите мне, глупой, поподробнее, а? — Люся теплой кошечкой ластилась к голому генералу, терлась нежной щекой о его щеку с проклюнувшейся щетинкой.

Генерал, обняв Люсю за шею, сердито пыхнул сигаретным дымком:

— Ну, слушай… «Чечены», конечно, могут на атомной много пакостей натворить. Во-первых, взорвать хранилище жидких отходов. Хоть отходы эти и под землей, и вроде к ним не подступиться… Но спецы знают, куда заложить взрывчатку, диверсанту нужно только найти этих спецов. Дураков, конечно, мало взлетать на воздух вместе со станцией, но есть люди, обиженные на всех и вся, на большие деньги могут клюнуть… Можно на станции к открытому распределительному устройству подобраться, его рвануть, к блочному щиту управления. Вот видела же по телевизору: зал управления станцией, люди в белых халатах у пульта сидят, перед ними — щит с лампочками, с сигналами?..

— Ага! — выдохнула Люся, теснее прижимаясь к Владимиру Ивановичу. — Но туда же не пустят. Как диверсант может туда попасть? Замки, наверное, шифры на дверях.

— Правильно, соображаешь кое-что! — Генерал похлопал Люсю по голым плечам. — И замки, и шифры. Но люди-то все знают. А люди — разные. Поняла?

— Да.

— Ну вот. Можно короткое замыкание в кабельных коридорах устроить, вот эти самые отработанные элементы, что грузят в вагон, взорвать, аварию непосредственно на блоке организовать… Но все это — теория, мадам, понятно? Никакой «чечен» на станцию не попадет, не сумеет. У нас там надежная охрана, люди проинструктированы, обучены. Малейший намек на диверсанта, малейшее подозрение — и сработает защита, спецохрана поднимется, милиция. Да и мы через час тут у вас будем.

— Час — это много, — сказала Люся. — Вы же сами говорили: все решают секунды.

— Правильно, секунды. Это — на бой, на захват. Диверсанты не могут же ниоткуда взяться. Пока будут подбираться — их заметят, дадут знать кому надо. Не беспокойся, все будет о’кей! Давай, Люсенька, по рюмашке да еще разок, а?

Далеко за полночь Владимир Иванович проводил Люсю к вызванному такси, дал ей денег на дорогу и «на духи», сказал:

— Люсенька, ты постарайся хорошо написать. Меньше про «чеченов», а больше про то, что они не пройдут. Это так и есть. Защита станций у нас очень надежная, спецназ хлеба зря не ест. Читатели твои должны хорошо это усвоить. Причин для беспокойства нет. Война в Чечне скоро закончится, боевиков оттеснят в горы, деваться им будет некуда — лапки кверху поднимут. Хоть и упрямые.

— Я поняла, Владимир Иванович. До завтра? Мы еще встретимся?

— Не знаю. Возможно, придется завтра же… точнее, сегодня уже улететь. Но расстанемся друзьями, не так ли? Телефон свой московский я тебе дал, твои координаты у меня записаны. Женщина ты во всех смыслах приятная.

— Мне тоже было приятно с вами познакомиться. — Люся приподнялась на цыпочки, чмокнула Владимира Ивановича в щеку, села в такси.

А Владимир Иванович вернулся к себе в номер, постоял у распахнутого на ночь окна, вдыхая свежий ночной воздух. Лег было в постель, которая еще пахла «госпожой Вобликовой», сладко потянулся. Да, если будет возможность, надо бы еще с ней повидаться — бабеночка еще та! В любви знает толк!.. Потом снова встал, закрыл окно: второй этаж все-таки. Один «чечен» встанет на плечи другого и… Береженого Бог бережет! Не им придумано.

Для знакомства с работой времени на раскачку Татьяне не дали. Директор Департамента по управлению госимуществом Суходольский, стройный красивый мужчина пятидесяти трех лет, в девять утра в понедельник представил коллективу нового начальника отдела приватизации, Морозову, попросил коллег «любить и жаловать Татьяну Николаевну», дал ей сдержанную, но вполне достойную характеристику. При этом пожелал «не тушеваться», больше спрашивать, читать со всем вниманием инструкции и циркуляры из Москвы, из Госкомимущества, там все написано. Потом Суходольский отпустил сотрудников, попросив Татьяну задержаться, положил перед нею три тоненькие, разных цветов папки.

— Вот, Татьяна Николаевна, с ходу и начинайте. Здесь три дела на приватизацию: кинотеатр, сахарный завод, ваш механический завод № 6.

— Да?! — удивилась Татьяна. — Но мехзавод — оборонное предприятие! Разве его можно приватизировать?

Суходольский очаровательно улыбнулся. Улыбка у него в самом деле была хороша — открытая, веселая, располагающая. Она очень красила лицо этого видного мужчины, делала его еще красивей и привлекательней; наверное, она очень помогала ему в жизни при решении разных бытовых проблем и тем более на работе — с помощью такой улыбки можно многое решить с самыми твердолобыми оппонентами.

— Вы же знаете курс нашего правительства, Татьяна Николаевна. Хватит воевать, плодить горы оружия. Президентом страны, министром иностранных дел подписаны известные всему миру документы на этот счет, нам их осталось лишь выполнять. Завод, на котором вы работали, конечно же, целиком продавать кому-либо мы не собираемся, пятьдесят один процент акций, контрольный пакет, все равно будет в руках государства, а уж остальные сорок девять — как судьба распорядится, рынок. Завод, в принципе, уже акционирован, акции, по моему разумению, должны быть и у вас.

— Да, у меня есть дома двадцать одна акция, — подтвердила Татьяна.

— Ну вот, видите, какое удачное число! — улыбнулся Суходольский. — Сегодня двадцать одна, завтра сто двадцать, через месяц — тысяча, а то и две-три. Почему нет? Если организовать дело… Впрочем, не будем забегать вперед. Сначала разберитесь с предприятиями поменьше, войдите во вкус… Я хотел сказать — «войдите в курс», — поправился Суходольский. Смеялся он теперь откровенно, заразительно-весело, как могут смеяться в наши дни только обеспеченные, уверенные в завтрашнем дне люди, и было непонятно, в самом ли деле он оговорился, спутал слова «во вкус» и «в курс». — Да, кстати, Татьяна Николаевна, вы знаете, что вашим заводом руководит теперь Глухов? Ваш бывший начальник специального конструкторского бюро.

— Да? — искренне удивилась Татьяна. — Григорий Моисеевич? Вот новость!.. Но он достойный человек, кандидат технических наук, писал докторскую, блестящий инженер… А Костюченко? Что с ним?

— Ну, вы же наслышаны о его политических выступлениях! «Красный директор», вечные митинги на заводе, недовольство политикой нынешнего правительства, какие-то дикие проекты соединения капитализма с социализмом… кому это надо! Можно ли в одну телегу впрячь быка и трепетную лань? Так, кажется, говорят поэты?

«Да, это новость», — сказала Татьяна сама себе, живо представив Григория Моисеевича в директорском кабинете — тихого, с мягкими манерами, вежливого… От директора, наверное, потребуются какие-то другие качества.

— Вы с Глуховым найдете общий язык, я уверен, — продолжал Суходольский. — Он о вас хорошо отозвался. Высококлассный инженер, надежный товарищ…

— А какие на заводе проблемы?

— Подождите, не спешите с механическим, Татьяна Николаевна, всему свой срок. Пока что скажу в двух словах: завод в последнее время лихорадит, мало заказов, почти нет оборотных средств, нечем платить зарплату рабочим. Акционеры нервничают, поругивают нас, начальство. Теперь и вас будут ругать, отчасти и завидовать, готовьтесь к этому. Мы с вами — бюджетники, живем за государственный счет, кое для кого это раздражающий фактор. Но вы не обращайте внимания: что бы ни происходило, вы теперь должны, обязаны защищать интересы государства!

— Я понимаю, — спокойно произнесла Татьяна.

— И очень хорошо! Превосходно! — почему-то обрадовался Суходольский, который, видно, готовился к иному, более трудному разговору. — Вы будете защищать интересы государства, Татьяна Николаевна, а оно вас, уверяю, тоже не забудет. Гарантирую.

— А это что за папки, Владимир Ефимович?

— Кинотеатр и сахарный завод. На сахарном заводе, что в Верхней Журавке, положение крайне тяжелое: предприятие обанкротилось, задолжало своим кредиторам почти семьдесят миллиардов рублей, вот кредиторы и постановили на своем собрании — продать завод «с молотка», на аукционе, вернуть хотя бы часть денег.

— А мне что делать? Я же не принимала участия в таких мероприятиях. — Татьяна решила говорить откровенно. Нужно разобраться, что к чему, потом не будешь плавать.

— Я чувствую, с вами нужно говорить прямо, — улыбнулся Суходольский. — Завод должен попасть в нужные руки. Тут от начальника отдела приватизации многое зависит. Надо подобрать клиентуру, покупателей, вовремя оформить документы, дать знать об аукционе денежным людям. Они, кстати, сами ищут, куда бы вложить свои средства, а мы с вами в этом им должны помочь. Области это только на пользу. Главное — не пустить важное дело на самотек. Понятно?

— Не совсем.

— Задача простая: сахарный завод как таковой должен сохраниться. В основном нужно сохранить и коллектив, костяк специалистов. Процентов на восемьдесят. А работников там около тысячи.

— А остальных?

Суходольский развел руками.

— Ну, что я могу на этот вопрос ответить? Пусть ищут работу. Новым хозяевам, думаю, до этого дела не будет. Меньшим числом работающих — большее количество продукции, принцип известный и при коммунистах процветал. Что же вы теперь, в наши дни, хотите? Капиталисты деньги считать умеют.

— Желающие купить сахарный завод уже известны?

— Да, заявки на аукцион у нас есть. Я вам все эти документы передам. — Суходольский достал из стола тонкую прозрачную папочку, полистал бумаги. — Вот, смотрите, думайте… Главное, пока не войдете в курс, почаще советуйтесь со мной. Заявок здесь достаточно, деньги у людей есть, шестьдесят восемь миллиардов — это сумма задолженности завода — многих не смущают. Но повторяю: предприятие должно попасть в нужные руки. Вот и поработайте с документами, с потенциальными покупателями. Изучите их программы реорганизации завода, способы выведения предприятия из кризиса, платежеспособность. Это в первую очередь! Нужно проверить у кандидатов-покупателей счета в банках, поинтересоваться, с кем мы хотим иметь дело. Конечная ваша задача — положить мне на стол список тех, кто: а) может завод купить, б) кто завод не должен купить. Понятно объясняю?

Суходольский с живым и искренним интересом следил, как на лице Татьяны боролись чувства смятения и вполне естественного недоумения. Она-то, честно говоря, будущий аукцион представляла несколько иначе: собираются в каком-то зале солидные, денежные люди, аукционер, или как он там называется, человек с деревянным молотком, объявляет стартовую цену продаваемого завода, и начинается торг — кто даст больше. Но, оказывается, в реальности все не так просто.

— А кому, в таком случае, нужно продать завод? — прямо спросила Татьяна.

— Есть несколько достойных кандидатов, — отвечал Суходольский. — Окончательно пока не решен вопрос, кого мы допустим к торгам. Это там, наверху, — он показал пальцем в потолок кабинета, — Каменцев, Барышников думают… Ясно одно: хозяевами, или хозяином, должны быть наши, проверенные и надежные люди. С которыми потом можно будет решать проблемы. Кстати, и вы, Татьяна Николаевна, могли бы быть в числе хозяев завода. Почему нет?

Теперь пришла очередь смеяться Татьяне:

— У меня не то что семидесяти миллиардов — семи миллионов даже нет. И одного тоже.

Суходольский пододвинул ей папки, сказал:

— Ничего-ничего, Татьяна Николаевна, поработаете, осмотритесь. Не боги горшки обжигают. Тем более деньги делают. Научитесь. Важно, как говорят деловые люди, и трудно — первый миллион сделать, а дальше полегче будет. Опыт и все такое прочее. Кредит возьмите, деньги в оборот пустите. Выгодные акции можно купить. А главное — людям помогайте. Русского человека, предпринимателя, всегда отличала душевная щедрость, желание отблагодарить за помощь и поддержку. Впрочем, и иностранцы особой скаредностью не отличаются. Россия наша для многих из них — Клондайк, золотая жила. И денег у них свободных — ого-го! Не чета нашим. Почему бы не помочь и иностранцам? Польза от их инвестиций очевидная. А без денег хозяйство России, в том числе и в нашей области, не поднять.

Татьяна, несколько смущенная откровенностью разговора, поднялась, отправилась в свой кабинет. Шла по красной ковровой дорожке длинным и узким коридором, думала. Вернее, переваривала услышанное. Сказали ей однозначно просто: помогай другим — и сама не будешь внакладе, и тебе помогут. Ты теперь чиновник областного масштаба, занимаешь весьма престижную, хлебную должность, вот и ориентируйся, для чего тебя на эту должность поставили.

— Что ж, за  т е м  я сюда и пришла, — неожиданно разозлившись, возражая внутреннему голосу, пробормотала Татьяна. — Чем я хуже других? Все нажитое при советской власти растаскивается, приватизируется, переходит в частные руки. А мое где?.. Хватит. Хоть пожить на старости лет, для  В а н е ч к и,  или кто у нас со Славой будет, заработать. Им-то, нашим детям, потом ничего уже не достанется, все уже будет распределено, продано. Пусть хоть дети поживут людьми…

Успокоив себя таким образом, Татьяна умиротворенно вздохнула, прибавила шагу — еще издали заметила, что кто-то стоит у дверей ее кабинета.

— Здравствуйте!.. Вы Морозова? Очень приятно, Татьяна Николаевна. Я пришел без звонка… мне сказали, что наше дело уже передали вам.

Мужчина был невысок ростом, с сухим некрасивым лицом — впалые щеки, высокий, костлявый, в грубых морщинах лоб; во рту поблескивали белые металлические коронки.

— Какое дело? Вы, собственно, кто? — сухо, совсем уже по-начальственному спросила Татьяна, открывая дверь.

— Я директор кинотеатра «Рубин», что на Левом берегу, Корзинкин. Анатолий Михайлович, с вашего позволения.

Едва Татьяна села за стол, как перед нею тут же оказалась коробка дорогих конфет.

— Угощаю, Татьяна Николаевна. Был в Москве, случайно попалась на глаза… Сердце чувствовало, что будет возможность презентовать конфеты такой красивой женщине, как вы.

Она улыбнулась.

— Красивой женщине трудно, конечно, устоять перед красивой коробкой. Конфеты — моя слабость, вы прямо-таки угадали. Так что у вас за проблемы, Анатолий Михайлович?

Корзинкин мягким, почти женским движением тонкой худой руки убрал с лица прядь длинных русых волос, и Татьяне вдруг почудилось, что ему захотелось в этот момент взглянуть на себя в зеркало. Такой тип «женственных мужчин» она знала, встречались в жизни: с тонким бабьим голосом, с женскими повадками, с длинными, до плеч волосами. Оставалось им губы накрасить да лифчики нацепить…

Невольно она подумала о Тягунове — Слава, конечно же, был полной противоположностью этому Корзинкину: мужествен, решителен, суров. От него и пахло-то по-мужски: табаком, крепкой здоровой плотью, силой. Силу эту Татьяна в который уже раз ощутила и сегодня утром, едва только проснулась, открыла глаза. Тягунов еще спал — раскинувшись в постели по-богатырски, ровно и глубоко посапывая. В спальне особняка на втором этаже было тепло, даже жарко, и Тягунов спал под простыней голый. Она, как девчонка, только что вышедшая замуж и не насытившаяся еще мужчиной, самим видом его тела, потихоньку стянула с него простыню, любовалась мужем. Формально, правда, Тягунов законным ее супругом еще не был, но ровно неделю назад, сразу же, как поселились вместе, они подали заявления в загс, и через семь недель, то есть в конце июня, станут мужем и женой.

Муки совести терзали Татьяну, когда они отправились с Тягуновым в загс: не прошло еще и полугода со времени гибели Алексея, а она уже живет с другим мужчиной. Да, полюбила, да, поняла, что это единственный человек, на которого она смогла опереться в трудный час, кто протянул ей бескорыстную руку помощи, дал надежду на будущее. И все же, все же… И сотрудница загса, прочитав документы, уточняя дату гибели Алексея, глянула на Татьяну с некоторым даже замешательством: может быть, она, эта конторская дама, чего-то не поняла? Может быть, в свидетельстве о смерти Алексея Павловича Морозова вкралась ошибка и погиб он не в декабре девяносто четвертого года, а раньше?..

Неприятный был момент в загсе, вспоминать даже не хочется.

Тягунов все же почувствовал ее взгляд, открыл глаза, потянулся. Его мускулистое крепкое тело напряглось, взбугрились мышцы рук и ног. Татьяна стала гладить его, поцеловала грудь, уже по-родному пахнущую «шерстку», как она называла растительность на его груди, особенно возбуждающую ее в минуты близости.

Поцелуи, тихие настойчивые ласки Татьяны окончательно пробудили Тягунова; он с радостной улыбкой смотрел на нее, в свою очередь стал гладить ее налитые груди, блестящие, рассыпавшиеся по голым плечам волосы (она покрасилась, стала шатенкой), положил теплые ладони на ее по-девичьи еще тугие, шелковистые бедра…

Незабываемое утро!

Улыбнувшись сейчас своим воспоминаниям, в мгновение ока пронесшимся в мозгу, Татьяна с нежностью подумала о зреющем в ее чреве плоде их совместной с Тягуновым любви: «Расти, Ванечка, расти, маленький!» В следующее мгновение она снова стала строгой деловой дамой, находящейся при исполнении служебных обязанностей, вполне официально глянула на Корзинкина, неожиданно вызвавшего в ней такие неуместные, но очень приятные воспоминания. Да, мужчина должен быть мужчиной!..

Корзинкин стал объяснять ей цель своего визита: с полгода уже, а то и больше… да-да, с октября девяносто четвертого… их коллектив бьется над приватизацией здания и всего того, что кинотеатр успел на этот день приобрести — аппаратура, мягкая мебель, оборудование для детской комнаты, игровые компьютеры, новые кресла в зрительный зал, униформа для сотрудников… Все это сделано с помощью спонсоров — трех крупных заводов и ряда фирм, но и спонсоры — не дойная корова, сегодня жить кинотеатру «Рубин» не на что. Дотаций от города не поступает, зрителей с каждым днем все меньше и меньше, а здание нужно содержать, ремонтировать, платить за коммунальные услуги и зарплату сотрудникам…

— А что вам даст приватизация, Анатолий Михайлович? — спросила Татьяна.

— Прежде всего — хозяин, хозяин будет! — заволновался Корзинкин, и его серое болезненное лицо чуть зарозовело, но и напряглось при этом, слегка даже разгладилось. — Мы сами будем содержать кинотеатр, есть люди, которые смогут решить все наши проблемы.

— Что, появится хозяин, частный владелец, и счастливые от этого зрители толпами кинутся в ваш кинотеатр? Вы им будете показывать какие-то сверхсовременные кинофильмы, которых нет в прокате? Так? — строго спросила Татьяна.

— Ну, зачем вы утрируете, Татьяна Николаевна? — Корзинкин даже обиделся. — Конечно, мы должны зарабатывать, как иначе, но…

— Каким образом?

— Откроем казино, ночной клуб, магазин, кафе-бар… да что угодно! Была бы крыша, помещение!

— Понятно. Почти двести тысяч населения вашего Левобережного района лишатся кинотеатра, так сказать, культурного учреждения, места для отдыха. Куда прикажете идти молодежи? На улицы, в банды? Так, по-вашему?

— К нам они и придут, Татьяна Николаевна, — уверенно проговорил Корзинкин. — Куда же еще? Мы предложим нашим… гостям иной досуг, иные развлечения. Что поделаешь, жизнь скорректировала спрос и на культурные развлечения. Кино не то что вырождается, но его потеснили телевидение, видеотехника… И зачем, в таком случае, пустовать такому громадному зданию? Мы все продумали, Татьяна Николаевна! Вы сами убедитесь в этом, если посмотрите наши программы, поговорите со спонсорами. Мы позаботимся о всех слоях населения нашего района, даю вам слово! И пожилые к нам могут прийти, и молодежь, и детишки. Мы обо всех подумали. А сейчас что, на сеансе сорок — пятьдесят человек, не больше. А в зале — триста пятьдесят мест. Представляете? Выручки — никакой! Даже на зарплату сотрудникам не хватает. Не можем мы со зрителя брать за билет по десять — пятнадцать тысяч. К нам тогда вообще перестанут ходить.

— Вы же совсем людей лишите кино, Анатолий Михайлович. А ваш район — почти полгорода.

— Все в центр едут, Татьяна Николаевна, мы конкуренции с тем же «Прометеем», где три зала, выдержать не можем. Да и — попомните мои слова! — администрация «Прометея» тоже к вам со дня на день явится — у них те же проблемы. Кинопрокат обанкротился в целом, разве вы этого не знаете? Живем только за счет американских боевиков и фильмов ужасов.

Татьяна тяжело вздохнула, посмотрела в окно. Кабинет ее, расположенный на четвертом этаже административного здания, выходил на площадь Ленина. Она видела сейчас бронзовую спину вождя, вытянутую вперед руку. Куда он теперь указывает?.. На площади, высохшей от весенней грязи, чисто подметенной спецмашинами, катали на лошадях шумных детишек — в расписных колясках на мягких резиновых шинах…

— А что же вам мой предшественник говорил, Суходольский? — спросила Татьяна, чтобы как-то сориентироваться в ситуации.

— Да примерно то же самое, что и вы: народ остается без кино, некуда пойти молодежи и прочее. Да поймите вы, Татьяна Николаевна, в другой стране уже живем! По другим законам. И потребности у населения другие. Кинотеатр как убыточное предприятие государство содержать не будет, нет в этом никакого смысла. Рынок! Заводы сами себя кормят. Целые отрасли! А тут — двадцать пять человек персонала и разрушающееся здание. Кому мы нужны? Вы подумайте!

— Я вот и думаю, — ровно ответила Татьяна. — Помочь вам, наверное, нужно, да. Но я должна посоветоваться. Строили-то кинотеатр не вы, а государство, народ…

Морщинистое лицо Корзинкина снова болезненно напряглось.

— Татьяна Николаевна, дорогая! Забудьте о прошлом. Пришли другие времена. «Государство, народ…» Кому сейчас это нужно? Давайте бросим все это — кинотеатр, заводы, фабрики… Кому от этого станет легче? Не мы ли с вами, когда жили при социализме, кричали: «В стране нет хозяина! Отдайте имущество и власть хозяину — увидите, как заживем!» Не так ли?

— Да так, так. — Татьяна опустила глаза. Что возразишь этому напористому человеку? И что им прежде всего движет: стремление самому за бесценок хапнуть действительно разрушающийся кинотеатр или что-то иное? И ведь, если на то пошло, и ее честно заработанные на заводе деньги — налоги — вложили когда-то если не в этот кинотеатр «Рубин», то в тот же «Прометей», в больницу, в школу! Выходит, она много лет работала на этого вот морщинистого, с хорошо подвешенным языком дядю? У которого к счастью или по случаю всероссийского грабежа-дележки имущества оказались богатые покровители? Да и сам этот Корзинкин, возможно, при деньгах, только делает вид, что нищ и гол, а лишь только получит лицензию… Общественность глазом не успеет моргнуть, как увидит вместо привычного кино Бог знает что!..

«Опомнись, Татьяна! — сказала она себе. — Ты что, белены объелась? И ты не забыла, где сидишь, на каком месте? Тебя мораль сюда посадили читать? Только пикни — завтра же вылетишь. Иди снова в безработные…»

Корзинкин серьезно, внимательно смотрел на нее, ждал. В этом кабинете он рассчитывал на несколько иной прием — так ему обещали. Выходит, ошиблись в этой Морозовой?

Татьяна мило улыбнулась посетителю, пообещала:

— Я все же посоветуюсь, Анатолий Михайлович. Не волнуйтесь, я думаю, мы все ваши проблемы решим.

Глаза Корзинкина счастливо вспыхнули.

— Советуйтесь, конечно, Татьяна Николаевна! Вопрос серьезный. Но все в ваших руках. А руки у вас легкие… Я приду, когда вы назначите. Через недельку, да?

— Хорошо, давайте… двадцать третьего, — она глянула на календарь, — во второй половине дня. Я думаю, к тому времени мы все решим.

Корзинкин живо вскочил, подал ей руку, засеменил к выходу. Вдруг остановился у самой двери, сказал:

— Татьяна Николаевна, мы там такую бурную деятельность разовьем! Я вам обещаю. Народ жаловаться на нас не станет. Вы нам потом сами спасибо скажете. А мы, в свою очередь, вам. Когда все решится, мы сумеем поблагодарить и вас лично более весомо, чем сейчас, — и он глазами показал на коробку с конфетами.

Директор кинотеатра ушел, тощей серой ящеркой скользнул за дверь, а Татьяна, у которой сердце дрогнуло от слишком уж прозрачного намека, открыла коробку — в ней, поверх конфет, лежали новенькие пятидесятитысячные купюры, два миллиона рублей.

Она почувствовала, как загорелось ее лицо. Татьяна торопливо накрыла конфеты папкой с бумагами, посидела раздумывая… Потом решительно поднялась, пошла к Суходольскому.

— Владимир Ефимович… вот, полюбуйтесь! Был Корзинкин, принес. Я… я понимаю их проблемы, кинотеатр, конечно, как-то надо спасать, но… честное слово, такие люди могут создать неправильное мнение… зачем мне эти неприятности? Это ведь взятка, уголовное дело…

Суходольский открыл коробку; в лице его не дрогнул ни один мускул. Не считая, взял себе примерно половину денег, сказал:

— Хорошо, что вы понимаете их проблемы, Татьяна Николаевна. И ведете себя предельно честно. Меня это радует. Волноваться по всякому мелкому поводу не стоит. Приватизация — дело государственное и законное. Помочь же жаждущим обрести собственность — святое дело! А то, что они благодарят… так на Руси это всегда было, почитайте вон Гоголя, Салтыкова-Щедрина… Это, в конце концов, благодарность за хорошую работу. Мы ведь с вами можем с этим кинотеатром еще год-два возиться, верно? А вы им, Татьяна Николаевна, когда обещали с документами разобраться?

— Через неделю, двадцать третьего апреля.

— Ну вот. Фантастический срок рассмотрения документов. К тому же открою вам секрет: вопрос о «Рубине» в принципе наверху решен. Корзинкину нужно помочь. Казино так казино, черт с ними. Современная культурная точка в городе будет, видимо, первая. Но не последняя!.. Потом мы с вами съездим туда, посмотрим, что к чему. Приструним, если что не так. Но и развеемся заодно. С однорукими бандитами[3] повоюем, а? Ха-ха-ха… Да вы берите коробку, Татьяна Николаевна, ешьте! — Суходольский подвинул к ее руке коробку. — Конфеты вон какие красивые, аппетитные… Ешьте, не стесняйтесь! Вас же угостили…

Энергичной рукой Владимир Ефимович потянулся к белому телефону с гербом СССР — звонил кто-то из начальства…

Саламбека и его парней Дерикот определил на жительство к Анне Никитичне. Она не отказала ему по причине давнего знакомства, а главное — из-за денег. Постояльцы за пятерых сразу отдали ей «лимон», за месяц вперед, сказали, что жить будут у нее долго, может, до осени, но с условием, что она сдает им весь второй этаж и не будет совать нос в их дела. Они люди торговые, будут ездить туда-сюда, возиться с товаром, принимать и отправлять гостей и друзей-коммерсантов. Жизнь, конечно, чеченцы обещали Анне Никитичне беспокойную, но она согласилась — деньги были хорошие. Кроме того, она открыла им запасной ход на второй этаж, прямо с улицы, через широкую железную лестницу. Раньше она сама этим ходом не пользовалась, не было нужды, он строился как запасной, на всякий пожарный случай, и вот пригодился.

Апрель в Придонске стоял по-летнему теплый, душный, город быстро и радостно надевал зеленые одежды, преображался на глазах: в несколько дней распустилась листва в парках и скверах, зазеленели, покрылись нежной травой газоны, с клумб исчез зимний сор, на них возились женщины из Горзелентреста, высаживая в рыхлую мягкую землю розы; повсюду алели тюльпаны. Горожане радовались весне, солнцу, теплу. Свободные от дел пенсионеры посиживали на свежевыкрашенных скамейках, толковали о том о сем. Но многие разговоры так или иначе сводились к войне в Чечне — душа у всех россиян была не на месте.

Здесь же, в центре Придонска, в сквере, где на высоком постаменте думал вечную свою думу какой-то бронзовый русский поэт, на дальней скамейке, в тени распускающегося дикого винограда сидели, разговаривая вполголоса, Саламбек с Залимханом — молодым боевиком, только что приехавшим из Грозного. Залимхан, гневно блестя угольно-черными глазами, возбужденно жестикулируя, рассказывал о боях в Самашках и Бамуте, о том, что российские войска зверствовали в этих селах, особенно в Самашках, не оставляли в живых ни стариков, ни женщин, ни детей, не говоря уже о брошенных домах…

Саламбек, оглянувшись, положил руку на плечо Залимхана — поспокойней, мол, нас могут услышать. Попросил назвать точное число погибших чеченцев; по радио передали, как всегда, какую-то лживую, неясную информацию «об освобождении Самашек и Бамута от дудаевских боевиков».

— Ну, человек сто, Саламбек! — горячился Залимхан. — Это только жителей села. Про наших парней я и не говорю. Рубка там была страшная! Сначала их артиллерия работала, часа четыре, не меньше, потом мотострелки в село вошли. Ну, ополченцам куда деваться? В лес. А он возле Самашек негустой такой, насквозь все видно, не спрячешься, я там как-то был. И лесок этот с двух сторон простреливался. Представляешь? Короче, кто по этому «коридору» кинулся, в основном полегли. Молодых много, боевиков. Потом войска чисткой занялись. Сам знаешь, Саламбек, что это такое. Где дом из огнемета сожгут, где гранату в погреб с людьми… Примерно половина домов в селе разрушена…

— У меня же родственники там! — Саламбек скрипнул зубами. — Двоюродный брат с семьей, родители жены… Ничего, ничего! Мы им напомним о Самашках! Напомним!

— В Бамуте русские хорошо получили, — продолжал Залимхан. — Когда вошли в село, наши их с бронетехникой, с танками в самый центр пропустили, не стреляли, а потом давай молотить. Славно ребята поработали. Сгоревшие танки до сих пор на улицах Бамута стоят.

— Ты там был в эти дни, Залимхан?

— Нет, — покачал тот головой. — Шамиль не пустил. Сказал, там есть кому сражаться, у тебя будет другое задание. Поедешь по городам, проведаешь наших людей, передашь кое-какие инструкции…

— Да, конечно. — Саламбек подумал, что Басаев решил правильно. Такой боец, как Залимхан, пригодится для других, более важных целей: сообразительный, образованный (пусть он и успел закончить только три курса своего института), хитрый. Прирожденный разведчик. Доверять ему можно, проверен в боях за Грозный, проверен и контрразведкой самого Султана Гелисханова, начальника Департамента безопасности. Молодежь — будущее Чечни, ее надежда и опора. Впереди — затяжная партизанская война, потребуются не только руки, умеющие держать «Калашников» и безжалостно расправляться с русскими, но и головы, стремящиеся думать. Их надо беречь, в том числе, конечно, и Залимхана, тут Басаев прав. Понятно уже, что рано или поздно российские войска, оправившиеся после первого шока потерь и бесславного, позорного поражения в новогоднюю ночь на улицах Грозного, близ дворца Дудаева и железнодорожного вокзала, будут теперь стремиться взять реванш, и они его возьмут — военная машина России могущественна и сильна, для победы над защитниками Чечни потребуется лишь время, жизни, кровь. И, безусловно, через пару месяцев русские прижмут чеченцев к горам. Потому пора уже думать о базах, о запасах продовольствия и боеприпасов, нужно готовиться к войне в горах, к диверсионным и террористическим актам, переходить на нелегальное положение, маскироваться и прятаться. Что поделаешь! Кочевую, напряженную жизнь ведет и сам Джохар, мечется по родной своей Чечне, как загнанный волк, больше одной ночи нигде не ночует. Места его пребывания мало кому известны, охрана, состоящая в основном из родственников, никому никакой информации не дает — где будет завтра президент Дудаев и что будет делать, известно лишь нескольким приближенным. Но связь с Джохаром надежная, он прекрасно знает, что происходит, где идут бои, сколько убитых и раненых с обеих сторон, где и как содержатся пленные российской армии, кто из его боевиков попал в плен. Знает и о настроениях в чеченских подразделениях. Конечно, тот первоначальный воинственный дух, который владел почти всеми чеченцами мужского пола, от мальчишек до стариков, несколько поугас. Многие после боев в Грозном и его окрестностях в январе-феврале побросали автоматы, смущенно стали говорить о мире, о надоевшей и бессмысленной, братоубийственной войне, но основное ядро, штаб Дудаева, наемники и «отпетые», а главное, истинные патриоты Чечни, — все они будут биться за свободу до конца. Свобода или смерть! Другого не дано.

— Неделю назад… да, дней восемь, если точно, — стал рассказывать Залимхан, — Джохар встречался с Шамилем Басаевым и с полевыми командирами. Были на встрече Масхадов, Гелисханов… В Ведено. О чем они говорили, я не знаю, разговор шел за закрытыми дверями. Но потом меня позвал Басаев, сказал, чтобы я ехал к тебе, Саламбек. Потом приедут еще люди, человек двадцать, по одному, по двое. Ваша группа пока будет заниматься разведкой, подготовкой террористических актов. Для русских, для властей вы легально должны сейчас заниматься бизнесом, иметь надежную «крышу».

— Да, конечно, — согласился Саламбек. — «Крыша» — это старо как мир, но действует безотказно. Мы и торгуем — яблоками, что привезли с собой, перекупаем тут… Я два киоска уже присмотрел, собираюсь купить. Земляки наши тут есть, помогают понемногу. Так что ничего, приспосабливаемся.

Залимхан сказал, что по пути сюда он заезжал в Ростов и Краснодар, встречался там «со своими людьми». Они рассеялись в этих городах, «легли на дно», ждут команды, также занимаются разведкой наиболее уязвимых и болезненных для удара мест.

— Мы тоже этим занимаемся, да, — рассказывал Саламбек. — Сегодня Рустам и Аслан поехали на атомную станцию. Она в сорока километрах от города. Пусть походят там, посмотрят. Потолкуют с мастными коммерсантами об открытии торговой точки. Для прикрытия, конечно. Думаю, сейчас на это никто не обратит особого внимания — рынок. К тому же русские благодушно настроены, то, что Джохар говорил о мести, ими воспринимается с улыбкой. Они думают, что чеченцы просто пугают, ничего у них не получится. Что такое Чечня против всей России!

— Да, Шамиль мне тоже это говорил, — улыбнулся Залимхан. Он мало похож на чеченца: правильные черты лица европейского типа, в меру черен, скорее темно-рус, глаза темные, высок, строен — красивый российский юноша. Таких и среди русских немало. Наверное, поэтому он без всяких проблем выбрался из Чечни, проехал пол-России, чувствует себя уверенно и спокойно. Шамиль, конечно, знал, кого посылать. Одет Залимхан, как и многие его сверстники-юноши: в потертую кожаную куртку, в джинсы, белый воротник рубашки охватил его тонкую по-мальчишески шею. А уже был ранен, едва не попал в плен к генералу Рохлину, бежал из-под охраны. Опытный, бесстрашный боевик! Именно такие и должны быть в разведке.

— Шамиль сказал мне, что русские беспечны и мы ударим их там, где они не ждут. Мы им отомстим и за Самашки, и за Бамут… вообще за Чечню.

— Отомстим, конечно! — Саламбек, подумав о своих родственниках, снова изменился в лице, рысьи его глаза злобно сверкнули.

Залимхан покопался во внутреннем кармане куртки, нашел какую-то аккуратно сложенную бумажку, подал Саламбеку.

— Вот фамилии летчиков, которые бомбили Грозный. Часть их отсюда, из Придонской области. Полк расквартирован в Степянке. Сбитый летчик все рассказал…

Саламбек взял потертую на сгибах бумажку. Фамилии были русские, одна лишь напоминала татарскую или башкирскую — Шарипов.

— Это отдельный штурмовой авиаполк, — пояснил Залимхан. — Стоит сейчас в Моздоке, летают на «сухих», Су-25. Асы! Джохар говорил, что знает командующего армией, когда-то служили вместе. Поддержка летчиками наземных войск колоссальная. Бьют прицельно по нашим укрепленным точкам, вообще по скоплениям — бойцов, много наших парней погибло от их ракет. Они же разбили президентский дворец. Джохар сказал, что много бы дал за голову того летчика, что стрелял по дворцу, снайпер! Настоящий ас!

— Он в этом списке есть, как ты думаешь? — спросил Саламбек, глазами показав на бумажку с фамилиями.

— Откуда я знаю! — Залимхан пожал плечами. — Летчики по-прежнему в Моздоке, а здесь, в Степянке, их база, квартиры, жены, дети. Мне нужно поехать туда, Саламбек. Посмотреть, подумать, что можно сделать, поискать семьи этих асов-убийц. Конечно, военный городок охраняется, но и мы ведь с тобой люди военные, так?

— Так. — Саламбек вернул бумажку с фамилиями летчиков. Стал рассуждать: — Лучше всего поехать туда с каким-нибудь товаром, с теми же яблоками, что ли. Наймем машину, поедем. До Степянки девяносто километров на юг области. Уточним по карте. Можно тебе одному пока поехать в Степянку, устроиться на квартиру или в гостиницу, пожить, осмотреться… Тебе это удобнее, незаметнее будет.

— Какие еще здесь авиачасти стоят? — спросил Залимхан.

— В самом Придонске есть военный аэродром, его видно как на ладони. И ездить далеко не нужно — с конечной остановки автобуса сто одиннадцатого маршрута стой и наблюдай за полетами. А возле атомной станции полигон есть, туда «сухие» и летают ракеты пускать.

— Рядом с атомной станцией?!

— Представь себе! Кто-то из генералов додумался до этого. Я сказал Рустаму, чтобы он поинтересовался полигоном. Да, на самом юге области, в Белой Горе, авиаполк обосновался, эти в прошлом году из Германии прилетели. Обустраиваются только.

— Понятно. Этим не до Чечни. Семьи асов, что бомбили и расстреливали Грозный из ракет, нужно искать в Степянке.

— Наверное. Тебе виднее, Залимхан, я ничего не знаю.

Они помолчали. Перед их глазами стоял разбитый родной город, Грозный, кровь в их жилах кипела.

— Здесь летчика, который бы сбросил ракету на атомную станцию, нам не найти, — думал вслух Саламбек. — Есть, конечно, технический персонал, обиженные люди… «Случайный» бы пуск ракеты устроить им, несчастный случай… Но у меня нет специалистов, ты же знаешь, Залимхан. Минеры-саперы, автоматчики… Сюда бы кто-нибудь из наших летчиков приехал. Один черт сидят там, в Грозном, без дела — самолеты ведь разбиты!

— Правильно мыслишь, — усмехнулся Залимхан. — В штабе это тоже понимают. Потому и прислали меня — посмотреть, сориентироваться. В Степянке поживу неделю-полторы, узнаю, что надо. Потом другие приедут, исполнители. Да, кстати, я совсем забыл! — Он хлопнул себя ладонью по лбу. — Шамиль велел спросить: как доехали? С КамАЗом что? Где стоит?

— Доехали хорошо, без приключений. КамАЗ у одного нашего земляка стоит во дворе. Он в Придонске давно живет, дом купил, двор большой, машины не видно. Автоматы у нас на квартире, хозяйка к нам не ходит, дома всегда человек есть. Взрывные устройства в лесу спрятали, за городом, достать их недолго.

— Хорошо, на сегодня все. — Залимхан поднялся, осторожно глянул вокруг себя. Но, кажется, никто за ними не следил, утренний весенний город жил своей обычной жизнью, и никто не обращал внимания на двух ничем не выделяющихся людей, беседующих о каких-то своих делах на скамейке в глубине сквера. — Ты придешь сюда два раза, — сказал Залимхан. — Через семь дней, а потом через десять, если я не приеду в первый раз. Время — это же. Купишь мне билет до Ставрополя. Поезд ночной, удобный, я спрашивал на вокзале. У тебя в доме мне появляться нельзя — не нужно, чтобы меня видели. Паспорт мой — на Владимира Сулейманова, инженера из Ташкента. Похож я на узбека, Саламбек? — белозубо и озорно улыбнулся Залимхан.

— За любую нашу восточную национальность сойдешь! — Саламбек слегка приобнял парня за плечи. — Да поможет тебе Аллах!

— И вам тоже! Скоро увидимся.

Они пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны.

Бабий век — сорок лет, иной и в шестьдесят износу нет.

Изольда Макарычева была из таких — здоровая, жизнерадостная, нерожавшая. Дети не мучили, спать не мешали, ела и пила всегда вволю и чего хотела. С мужем до войны в Чечне жили хорошо, зажиточно, ни в чем себе не отказывали. И все у них поначалу шло как по маслу — друг с дружкой ладили, любились нежно, не надоедали один другому. А когда насытились любовным счастьем, поняли вдруг, что надо бы им и третьего в семью, ребеночка. А его не было. Не получался. И так, и эдак приспосабливались, ничего не помогало. И по-современному тешились, с выкрутасами да с разными замысловатыми позами, а все одно — мимо пролетало. Не беременела Изольда, хоть плачь. И она плакала — и год, и другой, и пятый.

Муж заскучал, думать о чем-то стал, вздыхать. Потом на работе стал задерживаться, выпивать, буянить дома. Изольда его не пилила, Боже упаси! Старалась как-нибудь смягчить их общие страдания, любить мужа стала еще жарче, изобретательнее — может, это поможет снимет у него груз с души, а то, глядишь, от жара да совсем уж бессовестной страсти и проскочит к ней в материнское лоно счастье-живчик…

Нет, не проскакивал. То ли сил у мужа не хватало, то ли живчик слабенький был, не мог проскочить препоны, что оказывались на его пути, тут уж старайся не старайся…

И вот муж объявил однажды: ухожу я от тебя, Изольда Михайловна. Себя не ругай, не надо, не каждая женщина может быть матерью. И на меня не гневайся — сына хочу, дочку, род свой продолжать хочу. Нельзя, чтобы чей-то род на земле кончался на твоей смерти. Смысл человеческой жизни в том и состоит, чтобы продолжать себя в поколениях да совершенствоваться с каждым разом…

Изольда была мужественным человеком, волосы на себе рвать не стала, об стенку головой не билась. Отпустила своего Геннадия с миром. Хорошо они простились, по-людски. Он признался, что завел себе новую подругу, что она уже беременна и скоро они уедут в Москву. У нее там квартира на Дмитровском шоссе, рядом с новой станцией метро; мать у нее престарелая, умрет скоро, сама просила, чтобы дочь как можно скорее вернулась домой, иначе квартира достанется чужим людям — и так уже ходят через день, спрашивают: когда, мол, старуха, коньки отбросишь?

Изольда все это слушала, кивала сочувственно, говорила теперь уже бывшему своему мужу: «Конечно, Гена, ты правильно решил, я тебя понимаю».

Прощались они в ресторане гостиницы «Кавказ», что была в центре и в которой потом поселилось очень много боевиков, съехавшихся в Грозный со всего света. И в тот вечер зал ресторана был набит битком людьми с оружием, гулять тут становилось жутковато — того и гляди, какой-нибудь разгоряченный вином абрек схватится за свой «Калашников». Но ничего страшного не случилось, абреки пили и, обнявшись за плечи, раскачиваясь из стороны в сторону, пели тягучие, рвущие душу песни… Шумно было, очень шумно!

Выпив, Геннадий полез к ней с поцелуями, плакал у Изольды на плече, выкрикивал: «Ты только скажи, Лизонька! Я ее брошу! Я тебя люблю! И ты меня любишь, я знаю. По живому рвем! А?! Пошли домой!»

Но Изольда хорошо знала Геннадия, по пьянке он все что угодно скажет и наобещает, а трезвый совсем другой, будет мучиться, думать, страдать. Нет-нет, пусть теперь идет к своей Насте, пусть она родит ему сына или дочку и пусть они счастливо живут в столице, на Дмитровском шоссе, в доме, что рядом со станцией метро. Пусть!

Придя домой, Изольда обревелась до хрипоты — мужа ей было жалко, а себя еще больше. Ну зачем, зачем она сказала ему там, в ресторане: дескать, женился — иди к ней, к Насте, она тебе теперь законная жена… Он же хотел вернуться домой, к ней, Изольде, просил, умолял: «Ты только скажи…» Может быть, он все же понял, что они не так просто встретились на этой земле, что он и она созданы друг для друга, что они оба — именно те две половинки, которые встречаются в жизни раз в сто лет! Пусть он сильно выпил и водка это плакала, не он, но сердце его говорило — вернись к Изольде, она тебе Богом дана, это надо понимать, идти с ней рука об руку всю жизнь, что бы ни случилось…

В прихожей позвонили. Изольда вздрогнула от этого неожиданного ночного звонка, приподняла голову, тихонько потом, крадучись, подошла к двери. За дверью был, конечно же, Геннадий, она это знала наверняка — кто еще станет звонить к ней в три часа ночи?

— Лизонька, родная, открой… Слышишь? Это я.

Она не открыла, пересилила себя. А так хотелось открыть! Руку кусала, кричала внутренним беззвучным криком, плоть ее кричала — Изольда, открой! Последний раз!..

Он звонил еще; негромко, понимая, что ночь, стучал в дверь, а потом опустился на ступеньки, да так и заснул на корточках, проспал до утра…

Когда Геннадий уехал из Грозного, она стала понемногу успокаиваться. Жизнь, кажется, входила в новое русло, в котором, может быть, и для нее найдется отдушина — вдруг она сумеет еще раз обрести счастье. Но осенью девяносто первого к власти в Чечне пришел генерал Дудаев, и для русских началось светопреставление: их стали из республики выживать, на них посыпались угрозы и оскорбления, их унижали… Так протянулось три кошмарных года, а в конце девяносто четвертого явилась российская армия-спасительница, и на головы жителей Грозного посыпались бомбы, снаряды и мины, дружный треск автоматных очередей перемежался с безжалостно точными выстрелами снайперов. Слезы и кровь полились рекой. Город, красивый южный город, который десятилетиями строила вся страна, некогда могущественный и дружный СССР, разрушили за месяц. Конечно, ломать — не строить, ума тут особого не надо. Толстосумы-правители сводили счеты между собой, с помощью армий выясняли отношения, устроив грандиозное побоище, и, как всегда, жертвами стали простые смертные, в том числе и она, Изольда Макарычева, обычный товаровед из обычного универмага на улице Космонавтов. И все же ей повезло больше других — она осталась жива, даже не ранена. А ведь смерть была рядом с нею, она не раз и не два видела трупы и молодых российских солдат в центре Грозного, и разорванных на куски грозненцев. Обглоданный собаками человеческий скелет видела! До сих пор перед глазами стоит. Это непередаваемый словами, неописуемый ужас!.. Кого этим зрелищем хотели запугать? Чеченцев, чтобы слушались русского президента? Или русских солдат, наводящих в Чечне «конституционный порядок»? Но при чем тут они, простые люди, поселившиеся на этой земле, в этом городе много лет назад и мирно, дружно жившие бок о бок?! За что их-то уничтожали и продолжают уничтожать и по сей день? Война в Чечне идет пятый месяц, есть тысячи раненых и убитых с обеих сторон, десятки тысяч сорваны с места, стали, как и она, Изольда Макарычева, беженцами в родной стране. Как все это осмыслить, понять?

Тяжело вздохнув, Изольда поднялась с постели. Подумала машинально: «Хорошо вот, нашлась добрая душа, Татьяна Морозова, пустила к себе, приютила. А так бы… Иди, куда хочешь! Никому до тебя дела нет!»

Зажгла на кухне свет, глянула на часы, вмонтированные в один из кухонных шкафов. Десять минут второго ночи. За черным окном — ветер, холодный дождь. А в доме — тепло, уютно. Какое это счастье — крыша над головой! Была бы эта квартира ее! Но… Татьяна с Тягуновым живут в особняке, у них «медовый месяц», зачем им мешать? И они пережили за эти последние недели много, пусть успокоятся, придут в себя. Да и ей самой стоит подлечить нервы — она ведь тогда, в истории с Бизоном, чуть-чуть не загремела. По-всякому ведь могло повернуться. Все четверо — Тягунов, Татьяна, Изольда и Игорь — могли, в лучшем случае, оказаться в тюрьме, но мафия могла расправиться с ними и по-другому, если бы они не приняли их условий. Зачем мафиози лишние свидетели?

Но повернулось все иначе, их оставили в живых; более того, взяли в свое дело, дали аванс на будущую жизнь — свободу всем четверым, Татьяне с Тягуновым особняк в рассрочку, хорошую работу. Живите, мол, работайте, но помните, ни на час не забывайте, кто все это дал и почему. Мафия посадила их всех четверых на золотую цепь, с которой не сорвешься, а сидеть на ней вроде бы приятно.

Изольда как-то спросила об этом Татьяну — мол, что же это мы из крайности в крайность: то воевать с мафией взялись, а теперь — с ними заодно, так получается?

Татьяна тогда вспылила: наговорила ей. «Неужели ты такая глупая, что не понимаешь: плетью обуха не перешибешь?» Но, поостыв, попросила у нее прощения, призналась: «Ты не думай, Лиза, что я все забыла. Я себе не изменила. И мы еще скажем о себе, напомним, пусть они не думают… Но, чтобы победить врагов, с ними нужно подружиться, войти в доверие, узнать о них все. Понимаешь? Слабые места разузнать. А потом уже бить — раз и навсегда!»

Разговор этот был в особняке после скромного того новоселья. Изольда, честно говоря, что-то не очень поверила Татьяне — одно дело, когда человека прижимают к стенке, вынуждают защищаться, кулаки сжимать или за автомат браться, а другое, если тебе дарят, пусть и в рассрочку, огромный домище, устраивают на престижную работу, мужа (даже не мужа — жениха!) повышают в должности и в звании. Какая тут может быть «месть»? Зачем? Где логика? Скорее всего, Татьяна сказала это для красного словца, может быть, ей неудобно перед Изольдой. Еще месяц назад Татьяна была другим, обиженным, несчастным и воинственным человеком, а теперь это важная, высокопоставленная по областным масштабам дама, живущая в прекрасном особняке, обеспеченная и обласканная вниманием вышестоящих начальников. Чего ей, в самом деле, желать еще? Конечно, ни сына, ни Алексея не вернешь, но нужно думать о жизни, а у женщины есть еще и возможность восстановить утраченное — выйти замуж и родить сына. Или дочь.

Чайник закипел, засвистал совсем по-утреннему — весело и радостно, ему, конечно, все равно, что уже половина второго ночи, что хозяйка не спит, ломает голову над прямо-таки философскими проблемами…

Хозяйка… какая она, к черту, хозяйка?! Чайник и тот Татьянин. Они с Тягуновым сразу же купили себе самовар, угощали из него и Каменцева с Дерикотом, и прокурора Шипунова, ну и, разумеется, ее, Изольду. Застолье у них в тот раз вышло славным, все остались довольны. На радостях Татьяна сказала Изольде: «Лиза, ты живи пока в моей квартире, ни о чем не беспокойся. Прописывать я тебя, правда, не буду, не обижайся. За особняк этот долго еще платить, он очень дорогой, и как еще жизнь повернется. Обживемся вот со Славой, распишемся, ребеночка заведем… а тогда посмотрим. Я помогу тебе встать на ноги. Может, и с жильем как-нибудь уладим. А пока что с нами будешь жить, а? Как ты на это смотришь? У меня работа такая, что времени ни на что не будет, даже на ребенка, а тут еще хозяйство, дом… Мы тебе платить будем со Славой, не обидим. Подумай. Время еще есть, рожать я собираюсь в октябре, если даст Бог…»

Вот как она заговорила,  г о с п о ж а  Морозова! Не успела превратиться из безработной в начальницу, а уже заявляет — времени на ребенка не будет, хозяйством некогда заниматься!.. Короче, ей, Изольде, предложили стать у  г о с п о д  Тягуновых (Татьяна наверняка возьмет фамилию Вячеслава Егоровича) домработницей и по совместительству нянькой. Две обязанности за одну зарплату, или как это Татьяна назовет, может быть,  ж а л о в а н ь е? Что ж, госпожа Морозова, мерси, данке шен, сэнкью!..

Изольда обожглась горячим чаем, закашлялась. Пришлось попить из-под крана холодной воды, остудить рот. Глоток ледяной почти влаги остудил заодно и ее разгоряченную фантазию — и чего понесла, зачем? Люди приютили ее, оставили жить в двухкомнатной квартире, думают о ее будущем, а она тут пыжится, из себя выходит, мол, спасибочко вам за эти заботы, господа хорошие, сэнкью, мерси и больше не проси. Дура набитая, конечно. Это ж типичный сволочной бабский характер. А подумала бы: богатыми ведь тоже не все становятся, чего завидовать, точить себя?! Богатство — это как счастье, которое может с неба свалиться, от родителей перекочевать или достанется тяжким, каждодневным, изнурительным трудом. Кто-то гуляет да звезды считает, а кто-то вкалывает день и ночь, копейку к копейке складывает, о будущем думает. Да чего тут Америку открывать: в школе еще проходили дедушку Крылова, басню про попрыгунью-стрекозу кто не помнит?.. То-то. Нужно спокойно на все смотреть, другим не завидовать. Можешь и умеешь хорошую, достойную человека жизнь себе и семье обеспечить — честь тебе и хвала, молодец! А не можешь — иди в домработницы. Гордыню чего зря показывать, на других коситься? Люди и должны по-разному жить. Потому что все разные, у всех разные способности, каждый по способностям и должен получать. Потребности, конечно, у всех одинаковые, увы, всем хочется и сладко кушать, и мягко спать. Да работать бы поменьше…

Ладно, раз Татьяна решила, что ей, Изольде, красная цена — жалованье домработницы, значит, так тому и быть. Надо смириться.

Разум говорил Изольде одно, а гордыня ее все же противилась. Свои сорок она прожила хорошо, независимо. Высшее образование, работа на хороших должностях, руки-ноги целы, голова вроде бы не совсем глупая, для бабы — в самый раз, статью природа не обидела. Что ж в такие цветущие годы себя хоронить? Она и сама бы еще смогла… еще как бы смогла  с в о е  дело открыть. Ей бы денег, стартовый капитал, как теперь говорят, миллиончиков бы двадцать пять, не меньше, на первоначальный оборот. Разве она не в торговле работала, разве она ничему не научилась за пятнадцать лет?!

Научилась. И сможет повести дело не хуже других. Но деньги, черт бы их побрал, деньги нужны! Богатенькие, дайте бедной, но предприимчивой и надежной бабенке взаймы!.. Хотя что это она — баба, бабенка? Женщине — симпатичной и неглупой, с большим опытом работы в торговле, с желанием поработать, стать независимой, состоятельной, как и прежде.

«Дерикот! — подумала вдруг Изольда. — А почему нет? Мужик что надо. И богат, и, насколько я поняла, не жадный. Попрошу у него. В долг, под проценты. Ему же выгодно, навар получит. И чем он рискует? Меня он знает, я у него работаю. Выгонять вроде бы ни меня, ни Игоря не собирается (Игорь все еще в гипсе, бедняга!). И Феликс поглядывает на меня весьма выразительно. Весьма! Я этот взгляд сразу поняла, еще тогда, в магазине, когда пришла к нему в первый раз наниматься на работу. Но влез этот бугай, Жорка Бизон, все испортил… Однако совесть моя, если уж на то пошло, да и тело тоже перед Феликсом чисты — не было же ничего с Бизоном, не было! Я все ему, Дерикоту, объясню, все расскажу. Если, конечно, он захочет меня слушать».

Феликс слушал ее внимательно. Говорили они в директорском кабинете магазина, с глазу на глаз. Дерикот сначала поинтересовался, как, мол, поживает Татьяна Николаевна, налаживается ли у них с Тягуновым жизнь в особняке, не омрачает ли что-нибудь их «медовый месяц».

В голосе Дерикота звучала легкая ирония, какой-то глубоко скрытый гаденький намек, но Изольда не разобралась в тонкостях интонаций Феликса и двусмысленности вопроса, ответила просто — все у них нормально, и тема была закрыта.

— Ну и ладно, — не стал настаивать Феликс, спросил: что ее привело к нему, чем она так взволнована?

— Феликс Иванович, — не стала и она тянуть ненужную дипломатическую волынку. — Выручите меня, а? Дайте взаймы, кредит.

— Сколько и зачем? — быстро и вполне заинтересованно спросил он.

— «Лимонов» двадцать пять, на оборот. Хочу свое дело открыть. Купить кое-что, перепродать… Не мне вам рассказывать.

Он закурил, помахал в воздухе все еще горевшей спичкой, снова с интересом глянул на нее.

— Деньги по нынешним временам просишь небольшие, Изольда Михайловна. Настоящий капитал не скоро накрутишь, годы уйдут.

— Да мне бы из нищеты выбиться, Феликс Иванович, на квартиру собрать! — горячо перебила она, и голос ее звучал очень искренне.

— …Но чтобы и их получить, нужны гарантии, — он как бы и не слышал ее горячей реплики. — Откуда мне знать ваши замыслы: получите деньги, сделаете дяде Феликсу ручкой… а?

— Я не ваш Городецкий! — неожиданно для себя вспылила Изольда и тут же пожалела о сказанном — и дернул же ее черт за язык! Но слово не воробей…

— А вы, между прочим, напрасно так об Антоне Михайловиче: каждый делает деньги так, как умеет. Если уж откровенно, вы же на моих деньгах навар тоже собираетесь нечестным путем получить.

— Как то есть? — не поняла Изольда.

— Да так. Берете на эти деньги дефицитный товар — сами же говорите, — допустим, продукты питания, по одной цене, продаете, оптом или в розницу, по другой. Так?

— Да, так. Я этого и не скрываю. Все так делают. Бизнес.

— А коммунисты называли это паскудным словом  с п е к ул я ц и я,  а?

— Я не хотела вас обидеть, Феликс Иванович, простите. И Городецкого тоже. С языка сорвалось… Вы правы, деньги делает тот, кто умеет их делать. Способ — вторая статья.

— Ну вот, это другое дело, разумный разговор пошел. — Дерикот затушил сигарету, растер ее в хрустальной пепельнице до крошек табака. — Понемногу умнеете. Да, понемногу.

Он встал, подошел к двери, закрыл ее на ключ. Спросил резко, требовательно:

— У вас с Бизоном что было? Тогда, на квартире у него?

— Н-ничего!.. Честное слово! Я всю правду вам рассказала. Он приглашал, я зашла в гости, а тут это несчастье — выстрел…

— Кто в него стрелял? Может, сейчас скажешь?

Изольда похолодела — опять допрос! И зачем он закрыл дверь? Что — будет мучить, истязать, как там, на даче? Но это же глупо — она закричит, заорет как резаная, на всю ивановскую, швырнет в окно пепельницу. Кабинет Дерикота на первом этаже, окна магазина выходят почти на троллейбусную остановку, там всегда полно людей… А о Бизоне — что, сказать ему правду? Что они тогда решили убить его, что стреляла Татьяна Морозова, мстила за мужа, а они — Игорь, Изольда и Петушок — помогали ей, обеспечивали, так сказать, исполнение приговора? Он, Дерикот, должен все понять правильно: Бизон — это тот человек, от которого рано или поздно нужно было избавляться, что и было сделано. Они же сами, Каменцев и Дерикот, убили Бизона уколом, сымитировали сердечный приступ, а потом подбросили его в городе милиции, врачам того самого морга, где он когда-то работал. И никто ведь не заподозрил ничего криминального. Потому что Ада Константиновна, медсестра, которая проделала все нужные манипуляции, — профессионал, она знает, что и как делать. «Скоропостижная смерть от острой сердечной недостаточности» — вот что было записано в свидетельстве о смерти; с этим документом Бизон и отправился в лучший мир, пусть земля ему будет пухом!

Голос свыше вовремя все же образумил Изольду, предостерег от рискованного, неосторожного шага: во-первых, она открыла бы их с Татьяной тайну, во-вторых, неизвестно еще, как прореагирует на ее признание Феликс. Дерикот — из мира богачей, властителей, можно сказать, и подельников Бизона, они, видно, вправе решать судьбы своих компаньонов-боевиков… черт с ними, сами разберутся. А признаваться ему сейчас, что тогда Жорка не сам себя ранил, просто глупо — все уже позади, улеглось, даже забылось малость. Бизон — в земле, что теперь! Если ты думаешь, красавица, что твое признание поможет тебе получить кредит… гм, весьма и весьма сомнительно!

— Он ранил себя сам, Феликс Иванович! — твердо, глядя Дерикоту в глаза, сказала Изольда.

Тот усмехнулся.

— Молодец, слово держишь. Хотя я-то догадался, что стрелял кто-то из вас. Скорей всего, Морозова. За мужа мстила. Но рука ее, видно, дрогнула, в сердце пуля не попала. Потом вы все смылись. Мне только одно непонятно: почему ты вернулась? Как ты снова очутилась рядом с Бизоном? Или ты и не выходила из квартиры? Или забыла что-то? Не вернулась бы — он кровью истек бы, да и все.

Изольда сжала зубы, молчала. Как легко было сейчас просто кивнуть или сказать «да», не вдаваясь в подробности, — так ласково-доверительно, сочувственно, с пониманием спрашивал Дерикот. Как отец родной. Расспросит все, пожурит, пальцем погрозит и скажет: «Ладно, прощаю. Только больше так не делай». И по голове, как маленькую девочку, погладит… Может, и с Феликсом Ивановичем так же произойдет? Он бы удовлетворил свое любопытство, подтвердил бы собственную версию ранения Бизона, а она, Изольда, стала бы ему ближе, понятней. Рыбак рыбака… И проникся бы, откликнулся бы на ее просьбу. Они же были с Бизоном одной веревочкой повязаны, сколько чужих машин на сторону ушло, сколько денег они с ним заработали!.. Может быть Жорка уже и мешать стал Феликсу Ивановичу, раз они его сами убрали. Конечно, надо признаться, он поймет их с Татьяной, простит и денег даст.

«Молчи, дура! — кричал кто-то в ее воспаленной голове. — Не верь ты этим  с л е д о в а т е л ь с к и м  хитростям. Дерикот выведает, что ему нужно, да и пошлет тебя кое-куда. Не поддавайся, не вызывай на себя и Татьяну новую беду!»

Дерикот взял Изольду за руку, потянул к себе. Она встала из кресла, подошла. Он обнял ее за талию; снизу с ухмылкой и одновременно с одобрением заглянул в глаза. Повторил:

— Молодец. Удар держишь. Это тебя, между прочим, хорошо характеризует, при случае не продашь. Ситуацию с Бизоном вы славно объяснили, славно! А главное — быстро. Тут надо было сообразить, да. Тебе пришлось соображать, я понял. Ты зачем-то вернулась, а этот ублюдок сидит на диване, кровью харкает… Ситуация, нечего сказать! Я, мужик, и то бы растерялся. А ты молодец!

Дерикот мял ей сильными властными руками ягодицы, все сильнее прижимал к себе. Голос его стал мягче, он уже не говорил, а ворковал, мурлыкал, как кот:

— Я же тогда, когда ты еще только появилась у меня, подумал: «Эх, вот женщина — конфетка! Хоть и не молода, а засмотришься. Что лицо, что фигура, что ноги…» А ты — с Жоркой, в «мерседес» к нему полезла, на квартиру пошла. Я ведь себе слово дал: если узнаю, что он тебя трахал, ни одного дня на моей фирме не работала бы. Выгнал бы как миленькую. И сердце бы не дрогнуло. Иди, откуда пришла. Раз не поняла взгляда начальника, главы фирмы, раз такая толстокожая. А я тонких женщин уважаю, в смысле, с тонким чутьем, которые больше взгляды понимают, а не хамские слова и руки…

— У меня ничего с ним не было, — сказала Изольда.

— Да я это понял. — Он усадил ее к себе на колени. — Он бы похвастался, как же! Такую женщину уломать!..

— Вы мне тоже сразу понравились, Феликс Иванович, — разоткровенничалась и Изольда, пытаясь  в е ж л и в о  высвободиться, но он совсем по-хозяйски запустил руку под юбку, гладил ее дрожащие ноги. — Я прошу, Феликс Иванович… не надо… не здесь!..

— Почему «не надо»? Почему «не здесь»? — Дыхание его было сбивчивым, тело била крупная дрожь. — Мне надо, и именно здесь, сейчас!.. Ты пришла ко мне с просьбой, и я ее уважу, но и ты уважь хозяина. Встань-ка, повернись!

Сгорая от стыда, Изольда уперлась локтями в стол, закрыла глаза. Бог ты мой! До чего она опустилась! Проклятые деньги, проклятая жизнь!..

Когда все было кончено, она, вся красная, уничтоженная стыдом, взвинченная, ринулась было из кабинета, но Дерикот преградил ей путь, стал у двери, раскинув руки.

— Успокойся, — сказал он. — Самое страшное позади. Ты еще раз доказала, что с тобой можно иметь дело.

— Но я не могу так, Феликс Иванович! Не могу! — крикнула она с ужасом. — Я же не сучка какая-нибудь подзаборная! Что уж ты… вы так унижаете меня?! Что же вы нас в скотов, в свиней превратили?!

Дерикот поморщился. Снова сел за стол, закурил.

— Ты не обобщай, Изольда Михайловна, не надо. Кто эти абстрактные «вы»? О чем ты говоришь?

— Ну мы, женщины, ваши подчиненные! Что тут непонятного. Совсем уже за людей нас не считаете.

— Ты о себе говори, — он усмехнулся. — А ты… ты же сколько меня мучила! Ходишь тут по магазину, бедрами качаешь. Грудь вон торчит, как у молодой. А это на меня, знаешь, как действует. И если б я, правда, узнал, что ты с Бизоном… — Он скрипнул зубами. — Я бы вас обоих… Ладно, сядь, давай поговорим спокойно, чего уж теперь. Не маленькие. Да ты и сама хотела, я же видел.

— Ну не так же, Феликс!.. — Изольда чувствовала себя премерзко. — Я одна дома, никто не мешает… И вообще. Фу!..

Он засмеялся.

— Ладно, Изольда Михайловна, учтем. А насчет денег… Денег я тебе дам, но не сразу. Потом в знак благодарности, что ли, выручу, займу. «Лимонов» десять, не больше. Чего ради мне на собственной фирме конкурента растить?

У Изольды радостно забилось сердце. Хоть и унизили ее, грубо и бесцеремонно… гм-гм… поимели, а деньги все же пообещали. Да, на какие только унижения не приходится соглашаться женщине, чтобы добиться желаемого, пробиться через этот несокрушимый строй котов, жеребцов, быков и хряков! Вот в чем главный ужас жизни!

— Так за что вы хотите в будущем благодарить меня? — уже спокойнее и по-деловому спросила она, хотя по-прежнему не поднимала на Дерикота глаз, теребила юбку.

— Поможешь мне, — довольно сухо ответил он. — Есть кое-какие деловые соображения. Я не хочу в одном деле рисковать, мне нужно подставное лицо. Поняла?

— Нет.

— Ну, потом, Изольда Михайловна, потом все объясню. Обмозгую, просчитаю, тебя позову. Не волнуйся, все будет хорошо.

Он поднялся, встала и Изольда. Феликс снова обнял ее, прижал, коснулся губами ее щеки — той, прежней страсти ни в поцелуе, ни в объятии уже не было.

«Да, вам бы только свое получить, — подумала она. — Надо было мне, дурочке, сначала о деньгах договориться или даже получить кредит… А теперь попробуй!..»

Но глаза Феликса сказали: деньги дам, не переживай. Только ты сделай, что тебя попросят.

В середине апреля из Чечни в Придонск вернулся очередной сводный отряд местной милиции — ОМОН, СОБР, гаишники, сотрудники управления внутренних дел на транспорте и несколько офицеров службы безопасности, — всего около двухсот человек.

Власти Придонска встречали своих милиционеров торжественно, с помпой: на перроне железнодорожного вокзала гремел военный оркестр, в руках встречающих были цветы, возле улыбающегося моложавого губернатора стояли наготове, с хлебом-солью в руках девушки в русских сарафанах.

Радость встречи была обоюдной и оправданной: власти по приказу Москвы, министра Ерина, посылали милиционеров на войну, и кто знал, сколько человек не вернется оттуда, кому суждено получить легкие ранения, а кому стать инвалидом, увечным. Но — обошлось в этот раз. Все прибыли живыми и здоровыми, если не считать легких осколочных ранений у двух милиционеров-автоинспекторов, которых обстреляли в ночное время на блокпосту у Шали, а потом бросили в них гранату. Она-то их и посекла…

После первых объятий, поцелуев жен и родственников сам собою возник митинг, на котором хорошо говорили губернатор, потом начальник УВД генерал-лейтенант милиции Тропинин и, наконец, герои дня. От их имени выступал сурового вида майор, командир ОМОНа, говорил энергично, скупо — мол, задание Родины выполнено, придонские милиционеры грамотно и смело в течение месяца выполняли боевые задачи по охране важных стратегических объектов — аэропорта Северный в Грозном, водонасосной станции, восстанавливающейся линии электропередач, железнодорожных коммуникаций; приходилось отражать многочисленные нападения бандформирований дудаевцев, которые мелкими разрозненными группами действуют в основном по ночам.

Майора-омоновца слушали со вниманием и гордостью. В самом деле, было чем гордиться и радоваться — и задачу милиционеры выполнили, и живыми вернулись. Щелкали фотоаппараты корреспондентов, работали телекамеры областного телевидения — передача шла прямо в эфир. И прямо в эфир губернатор сказал, что областная администрация всем, кто был в составе отряда в Чечне, решила презентовать, то есть подарить по-русски, по миллиону рублей «за мужество и верность профессиональному долгу». Да, трое-четверо отказались от поездки в Чечню, что ж, Бог им судья, никто никого не может заставить ехать в опасную зону вооруженного конфликта, это дело добровольное, но те, кто поехал, проявили не только высокое профессиональное мастерство, но еще и принципиальную гражданскую сознательность, — понимание важного политического момента, который переживает наша страна…

Тягунов, стоявший рядом с Тропининым, слушал губернатора, который говорил долго и не совсем складно; тем не менее его слушали с большим вниманием и добрым светом в глазах. Во-первых, губернатор проявил личную заботу о них, милиционерах: и деньги нашел, и гуманитарную помощь им посылал. Продукты питания, палатки, одеяла, почта от родных и близких — все это очень тронуло души людей. Даже артисты туда, в Грозный, приезжали, совсем как в Великую Отечественную войну. Во-вторых, он, губернатор, по-человечески, искренне радовался сейчас вместе с другими, что земляки-милиционеры вернулись из Чечни живыми, в полном составе, что не прибыл нынче в Придонск пресловутый «груз-200» — запаянные цинковые гробы…

Губернатор, конечно же, умный и совестливый человек, он понимал, что область не могла не выполнить приказа Москвы — регулярно, раз в месяц, посылать сводные отряды милиции в Чечню, его бы просто сняли с работы. С другой стороны — и это все сейчас тоже видели, — губернатор, как и все здравомыслящие люди, с болью говорил об этой навязанной народам России войне, о тех страданиях, потерях, какие она принесла стране.

Странное дело, заключительные слова взволнованной речи губернатора как-то не прозвучали, не нашли нужного отклика в глазах и лицах перронной ликующей толпы — может быть, их просто не расслышали, а может, людьми владело сейчас другое настроение. В самом деле, горевать в данный момент было не о чем: милиционеры поехали в Чечню, пробыли там месяц, малость повоевали-постреляли, не без этого, но все вернулись — что еще нужно молодым, физически крепким людям! В конце концов, служба такая, и каждый, кто надел милицейскую форму, знал, что выбирал.

С пафосом же, бодро говорил и начальник управления внутренних дел генерал Тропинин — рослый, широкий в кости, свободно себя чувствующий у микрофона человек. Он так же, как и губернатор, поздравлял своих подчиненных с благополучным возвращением домой, сказал, что гордится ими, как своими сыновьями, чем вызвал бурю аплодисментов и крики «ура!». Кое-кто из милиционеров вскинул вверх оружие — разрешили бы, постреляли на радостях в воздух, а чего?! Живые приехали!..

Радостное это зрелище — встречать с войны живых и здоровых!

Уже к началу февраля девяносто пятого года, когда Грозный, растерзанный орудийными снарядами, минами и авиационными бомбами, был занят федеральными войсками, а лживая московская пропаганда через послушные средства массовой информации объявила о завершении в основном боевых действий в Чечне, штаб Джохара Дудаева переместился сначала в пригород, Черноречье, а потом менял место своего расположения практически каждые сутки. За Дудаевым началась настоящая охота: власти объявили его преступником, возбудили против него уголовное дело, обратились с просьбой о помощи к тем, кто знает его местонахождение, обещая за это солидное вознаграждение. Однако труды спецслужб (создали мобильный поисковый отряд) успеха не имели — мятежный генерал был неуловим. Наверное, в этом заслуга прежде всего Султана Гелисханова, начальника Департамента безопасности, умело организовавшего передвижения своего патрона. Да и сам генерал вовсе не собирался попадаться спецназовцам и милиционерам России. Он был знаменем, мозгом и надеждой чеченского сопротивления, хорошо понимал это и старался не подставляться. Наверно, он мог бы в силу сложившейся военной ситуации, поражения в Грозном «лечь на дно», переждать, потянуть время, предложить переговоры с Ельциным, что, кстати, и было сделано, но российский президент отказался. Джохару нужно было теперь время, чтобы хорошенько поразмыслить о том, что же делать дальше. Потеря Грозного, жестокость, с которой разрушили город, конечно же, произвели сильное впечатление как на мирное население, большей частью участвовавшее в боях с федеральными войсками, так и на истинных боевиков. Падение Грозного, а главное, беспощадный военный напор, с которым русские теперь штурмовали город, говорили Джохару и его единомышленникам, что российская армия, разозленная большими и бестолковыми потерями в начале боевых действий, особенно в новогоднюю ночь, 31 декабря девяносто четвертого года, будет теперь мстить за убитых и раненых, за сгоревшую технику, за ту первоначальную растерянность в захлебывающихся кровью атаках у президентского дворца и у железнодорожного вокзала. Разумеется, воля эта шла от российских генералов, обещавших в свое время навести порядок в Чечне за двое суток, желающих теперь восстановить свою подмоченную репутацию. Генералы всеми силами стремились наказать преступников-дудаевцев, а самого Джохара изловить и как следует проучить в назидание другим самозванцам президентам, мечтающим о независимости и свободе.

Разумеется, долго противостоять мощной российской армии Дудаев не мог, силы были слишком неравны. Это было единоборство Слона и Моськи. Тем не менее три последних года, 1991–1994[4], для дудаевцев не пропали даром: Джохару и его соратникам удалось сформировать, обучить и поставить под ружье тысячи и тысячи солдат. Главное же — вооружить их идеей свободы и независимости, священной войны против иноверцев. Как показало время, именно эта война, газават, утраивала, удесятеряла силы боевиков-чеченцев. Но и воинами они оказались вполне грамотными, русские генералы и командиры боевых соединений вынуждены были это признать. В этом признании было отчасти и объяснение первоначальных неудач русских: они-то явно собирались молниеносно разгромить плохо подготовленных, неорганизованных «бандитов», а воевать пришлось против прекрасно вооруженной, крепкой боевым духом армии.

И все же часть боевиков после поражения в Грозном отошла от Дудаева — бойцы-добровольцы из местного населения, увидев бесперспективность сопротивления, побросали оружие, вернулись в свои семьи, кто-то вообще покинул Чечню, боясь расплаты в будущем. Таких было много, но немало боевиков все же остались верными своему генералу и самой идее «священной войны». Борьба за свободу и независимость Чечни, по их убеждению, только начиналась, однозначно никто не мог, разумеется, сказать, по какому именно пути пойдут события, но всем теперь — и русским, и чеченцам, и мировой общественности — стало ясно: война в Чечне — надолго. Было время, когда министр обороны Грачев обещал покорить Грозный за двое суток и двумя полками воздушно-десантных войск, но прошло уже два месяца с начала боевых действий, на Чечню брошены весьма внушительные силы российской армии, внутренних войск и милиции, однако все они завязли в непролазной грязи, захлебнулись в крови, надломились духом — в частях наблюдалось массовое дезертирство. А боевой дух для солдата — главное. Он, как известно, держится на вере и понимании того, ради чего солдат воюет. Одно дело воевать за освобождение Родины от любого захватчика, а другое — оказывать «интернациональную помощь» в Афганистане или наводить «конституционный порядок» в Чечне. Мало кто из русских солдат, взятых в плен — а Дудаев беседовал со многими, — понимал, что такое конституционный порядок; сами законодатели, да и правители России запутались в десятках казуистических поправок и разъяснений к Основному закону страны, и мало сейчас нашлось бы специалистов, которые сумели бы разъяснить простым смертным, что же такое российская Конституция.

Образованный, умный человек, летчик-генерал Дудаев, много лет прослуживший в авиационных соединениях СССР, став в Чечне первым человеком, поверил, как и другие, кремлевским правителям, сулившим субъектам Российской Федерации свободы и суверенитета, «сколько осилите». Джохар и его окружение сразу же повели Чечню на отделение от России, хотя и плохо себе представляли, как это будет выглядеть в реальной жизни.

Через три года, когда в Кремле наконец спохватились, чеченский «суверенитет» зашел слишком далеко. Дудаева решили проучить. В обществе теперь нагнеталась идея — сохранить разваливающуюся Россию во что бы то ни стало. Суверенитет окраинных республик, подрывающий целостность, силу и мощь великого государства, был теперь ни к чему.

В Кремле с первых же шагов «наведения порядка в Чечне» допустили серьезную политическую ошибку. Дудаев хорошо знал свой народ, знал, что силой оружия его на колени не поставить, что Россия уже имеет в своей истории печальный опыт почти 50-летней войны здесь, в Чечне, что имя прославленного Шамиля[5] хорошо известно каждому чеченцу, да и не только чеченцу.

Может быть, и Дудаев просчитался в своих прогнозах: ни он сам, ни его окружение не думали, что напряженные отношения с Москвой выльются в затяжную кровопролитную войну, что с обеих сторон будут тысячи убитых и раненых, что будут разрушены города и села Чечни, что вооруженное противостояние зайдет слишком далеко. Но — начали воевать, начали убивать русских и чеченцев, конфликт разрастался. «Русский медведь» в самом деле, если его разозлить, не мог теперь успокоиться: нужно было отомстить «бандформированиям» за смерть и увечья молодых российских солдат, за слезы их матерей. Но точно так же думали и чеченцы… Чувство мести за погибших родственников у них развито еще сильнее.

Ослепленные кровью и смертью близких людей, русские и чеченцы, жившие в мире и согласии много лет, продолжали убивать друг друга.

Несмотря на большие потери в живой силе и технике, на то, что практически сдан Грозный и войну с русскими войсками приходилось продолжать уже на всей территории Чечни, понимая, что рано или поздно чеченские формирования загонят в горы и «освободительная война» захлебнется, штаб Дудаева не падал духом. От этой мобильной, в военном отношении хорошо подготовленной группы людей исходили не только приказы, а и нечто большее: вера в победу. Эту веру Джохар и его соратники всеми силами стремились донести до широкой общественности, сказать всему миру — мы умрем за свободу и независимость Чечни, но не сдадимся! Иного пути у нас нет. Нам навязали эту войну, и мы вынуждены защищаться…

Пропагандой этих освободительных мотивов впрямую занимался в штабе Дудаева Мавлади Удугов, министр информации, в Москве — руководитель Чечен-пресс Хамад Курбанов. Охотно встречался с журналистами и раздавал интервью и сам Дудаев. Он хорошо понимал силу средств массовой информации, знал — кто ими владеет, у того и власть. Общаясь с журналистами, Джохар учитывал и то обстоятельство, что они сейчас не те, что были при коммунистах, что с их помощью можно не только защищаться, но и нападать, сеять в рядах российских обывателей слухи, неуверенность, кривотолки. Телевидение, газеты и радио могут доносить до противника нужную штабу информацию, а при необходимости — дезинформировать, влиять на русских военных, на политиков и, конечно же, на население. Сомнение, вздорные слухи, страх — это тоже оружие, и, как показала жизнь, психологическое оружие может оказаться даже сильнее «Калашникова» по массовости воздействия и результативности. Так, без единого выстрела Горбачевым был сдан Западу великий Советский Союз, который вырастил, к слову, и самого Дудаева, командира авиационной дивизии, первого чеченского генерала. И кто знает, кем бы был Джохар сейчас, если бы не случилась в СССР контрреволюция, не окажись он президентом Чечни, втянутым в эту государственную разборку с политическими верхами России! Да, он, Джохар, не ангел, и за ним есть немалые теперь грехи, но кто первый занес кулак?.. Сами же русские говорят: «Уж чья бы корова мычала…»

Один из журналистов, к профессии которых Дудаев относился с большим уважением, написал в своей газете: «…и режим генерала Дудаева тоже криминальный и что, в таком случае, нам, простым смертным, спросить с обоих правителей, Бориса и Джохара, выясняющих свои отношения с помощью оружия, — мы все у них заложники».

Что ж, правильно, в общем-то, сказано. Только и Ельцину надо бы прочитать это. И подумать. В конце концов, не чеченцы новую революцию в стране затеяли, не они войну у себя дома, в Чечне, развязали. Он, Джохар, давно ведь предлагал русским правителям переговоры по отделению Чечни. Есть же в России положительный пример такого плана — Татария. Почему и Чечне нельзя было пойти таким же путем?

Не захотел Ельцин, его окружение, советники не захотели сесть за стол переговоров. Война им зачем-то была нужна, силу свою решили продемонстрировать маленькой Чечне. Впрочем, это в характере Ельцина — не первый же раз он силу демонстрирует. А тут выборы скоро, нужно потянуть время, посидеть в президентском позолоченном кресле подольше, хотя бы еще один срок. А там видно будет. Время идет, капля камень долбит. Да и нужен Западу такой президент России, как Ельцин: страна-то свернула с пути социализма, а на капиталистические ноги прочно еще не встала. Разруха в России, беспорядки, безработица и нищета, а тут еще война в Чечне, «мятежный генерал» со своими амбициями. Проучить надо бородатых этих Шамилей и их зарвавшегося генерала-предводителя! Чтоб не забывали, чей хлеб все эти семьдесят четыре года ели да кто им города строил, о здоровье и науке заботился, нефть помогал добывать!.. Нефтью, кстати, Россия и сама сумеет хорошо распорядиться, в Кремле знают цену нефтедолларам… Из-за них, проклятых, русские генералы и привели сюда, в их дом, войска…

Так говорил Джохар внимательно слушающим его журналистам. Журналистов привезли сюда, в Аргун, по его просьбе, он сам определил их состав, читал перед этим газеты, разбирался, кто чем дышит. Помог ему в этом и Ахмед Закаев, начальник Департамента культуры, — это голова. Много толкового, полезного в информационной войне с русскими выдали они вместе с Удуговым и Курбановым. И агентство Чечен-пресс в Москве организовали, и с некоторыми московскими изданиями подружились, молодцы! Настоящие сыны Чечни!

Журналистов было немного, четверо всего, но эти люди представляли солидные, с многомиллионными тиражами газеты, радио и телевидение. Два русских парня и два иностранца (Би-би-си и радио «Свобода»). С чеченской же стороны кроме самого Дудаева сидела практически вся его «верхушка»: Аслан Масхадов — начальник штаба вооруженных сил, Султан Гелисханов — начальник Департамента безопасности, Усман Имаев — генеральный прокурор, Ахмед Закаев — начальник Департамента культуры и пропаганды, Шамиль Басаев — командующий войсками, его брат Ширвани, полевой командир.

Спрашивал в основном парень из «Московского комсомольца». Газета эта была Джохару по душе — задиристая, всезнающая, раздающая всем сестрам по серьгам. То напечатает портрет Ельцина с рюмкой в руках на фоне трупов русских солдат у президентского дворца в Грозном; то на Грачева карикатуру нарисует; то на первой странице про Славу Япончика, «крестного отца» России, расскажет; то про бомжей, которые друг друга едят, напишет… Читают газету, читают. Вот и хорошо. Пусть узнают правду о Чечне, о том, что он, Джохар Дудаев, со своими единомышленниками не собирается никуда из Чечни, из родной его Ичкерии, уходить, что главные события для России — впереди.

— А что вы имеете в виду, Джохар Мусаевич? — спросил парень из «МК».

Дудаев помолчал. Отвечать надо не торопясь, думая над каждым словом. Слово — тот же снаряд. Или мимо пролетит, или в цель попадет. Нужно, чтобы промаха не было.

— Я уже говорил, что долго противостоять российской армии в открытом бою мы не сможем. Силы неравны, да. Но мы можем долго, очень долго вести партизанскую войну. Чечня — наш родной дом, здесь нам поможет каждое селение, горы, лес. Но и у партизанской войны будут свои особенности. Мы, например, постараемся, чтобы бои мобильных партизанских отрядов шли на территории противника. Зачем нам подставлять под удар свои села, своих граждан? Россия заварила эту кровавую кашу, пусть сама ее и расхлебывает…

В разговор вмешался Аслан Масхадов, сказал, что так или иначе, но воевать в основном придется все же в Чечне. Да, силами партизанских отрядов, организуя линии обороны в горах и предгорьях.

— Мы сможем успешно воевать в ущельях и на склонах гор! — горячо заверял журналистов Масхадов.

Своя точка зрения на ведение партизанской войны была и у Шамиля Басаева. Этот зрелый воин, получивший прекрасную подготовку в Пакистане, прошедший войну в Абхазии, участвовавший со своим диверсионным батальоном в военном конфликте с Грузией, говорил о том, что жизнь, скорее всего, заставит чеченцев совмещать обе эти идеи — и партизанской войны, и ведения боевых действий на территории противника. Вооруженные силы Чечни необходимо для этой цели разбить на мобильные, хорошо оснащенные и обученные батальоны численностью 100–120 человек, способные наносить быстрые жестокие удары. Прав Джохар: Россия навязала нам войну, пусть русские в сытых своих и спокойных городах поймут, что такое кровь и смерть. И пусть они скажут при этом спасибо своим правителям.

Журналисты засыпали чеченских руководителей вопросами. Отвечали теперь в основном подчиненные Дудаева, а Джохар сидел, слушал, кивал ухоженной, как и в прежние армейские времена, коротко стриженной головой в неизменной пилотке, позировал телеоператорам. На съемки он всегда надевал пилотку — этот образ, он знал, мятежного генерала уже гуляет во всей мировой прессе.

Разговор между тем пошел о Хамаде Курбанове, который сидел в Москве, возглавляя Чечен-пресс. Агентство это вело большую и полезную для правительства Чечни работу, распространяло нужную Джохару информацию, время от времени подбрасывало в компетентные органы России «дезу»; вело еще очень важную для службы Гелисханова работу (сбор информации о высокопоставленных чиновниках Москвы), но об этом, конечно, журналистам знать ни к чему. Их пригласили сюда для того, чтобы они донесли до своих читателей и зрителей-слушателей, если говорить прямо, угрозы чеченского правительства российскому. Пусть там, в Москве, подумают. Пусть только представят, что это такое — налет диверсионного батальона на небольшой город или террористический акт в московском метрополитене или на атомной станции, в каком-нибудь аэропорту. Это им, генералам Грачева, кажется, что массированные артиллерийские удары, авиационные налеты и ковровое бомбометание, не оставляющее на земле ничего живого, забудутся. Никогда! Они будут отомщены! Он, Джохар, не скрывает своей позиции. Месть, наказание виновных, справедливое и адекватное возмездие. Только так. Особенно летчикам. С ними, бывшими коллегами, у него особые счеты. Конечно, в декабре девяносто четвертого года, когда в Чечне начались боевые действия и над Грозным висели тучи, авиация российской армии не смогла наносить более или менее ощутимые удары по формированиям ополченцев. Работали в основном тяжелая артиллерия и минометы. Но к концу декабря, когда небо посветлело, штурмовики поднялись в небо и поработали славно, ничего не скажешь. Он, Джохар, оценил это как профессионал. И очень пожалел тогда, что не смог уберечь свою авиацию, что его самолеты, как фанерные мишени, коварно за несколько недель до начала войны расстреляли и разбомбили на том же аэродроме Северный и на двух других лихие ребята Петра Дейнекина. От самолетов в Ханкале и Калиновской остались лишь груды алюминиевых обломков. И взлетно-посадочные полосы аэродромов разбиты, неоткуда больше взлетать в Чечне самолетам! Вся его боевая авиация, самолеты чешского производства Л-29 и Л-39 уничтожены! Самолеты, конечно, так себе, в основном для учебных целей, с этим зверем-штурмовиком Су-25 не сравнишь, но они, чеченцы, в свое время переоборудовали «чешки» под бомбардировщики и довольно-таки успешно бомбили грузин во время абхазско-грузинского военного конфликта. Были бы сейчас эти самолеты целы! Главком ВВС России Дейнекин, конечно же, большую свинью Чечне подложил, очень большую!

Да, надо было предвидеть коварство русских, уберечь, всеми силами сохранить хотя бы пяток своих самолетов, посадить на них летчиков-камикадзе (а такие есть!) и отправить их на Москву.

Что ж, теперь остается только мстить. Силами и тех чеченских военных летчиков, которые не смогли выполнить свой священный долг в небе. Пусть выполняют его на земле — Шамиль Басаев научит, как это делать.

— Может быть, уже есть смысл повести с русскими переговоры, господин Дудаев? — спросил корреспондент радио «Свобода». — Они разгромили Грозный, вытеснили вас из города… они сильнее, наконец! Это же самоубийство!

— Пусть Чечня невелика, да! — гордо отвечал Джохар. — Но народ ее непобедим. Его никто не сможет поставить на колени. Наоборот, мы бросим Россию на колени. Война перейдет на территорию России. Ее надо уничтожить как государство, чтобы этого хищного зверя на земле больше не существовало!

Ледяным холодом, жутью веяло от этих слов чеченского президента, и журналисты примолкли, стали собираться в обратный путь.

Их повезли назад так же, как и привезли сюда — под охраной, в зеленом «уазе» с зашторенными окнами. Никто, даже лояльно настроенные к генералу журналисты, не должны знать, где находится Дудаев.

Когда журналисты уехали, Джохар вышел из своего убежища — подвального помещения на окраине Аргуна — на свежий воздух. Сегодня он ночует здесь, в этом бывшем складском подвале, но уже на рассвете его здесь не будет. Нельзя, чтобы его видели, чтобы проследили, куда он поехал. Собачья, конечно, нервная, беспокойная жизнь. Все время приходится прятаться, думать о том, что за тобой и твоей семьей охотятся сыщики Степашина и военной контрразведки. Пусть ищут…

Подумав о семье, Джохар тяжело вздохнул. Уже много недель не видел он жену, Алевтину Федоровну, русскую, преданную ему женщину, с которой мыкался по военным городкам Советского Союза. Сейчас ее и дочери Даны нет в Чечне — еще в конце декабря девяносто четвертого их вывезли на Украину друзья. Конечно, Алевтина Федоровна могла бы отправиться и к своим родственникам, но она не стала этого делать — зачем подвергать и их, и себя опасности! Людей, желающих отомстить Джохару, много, очень много, и они не остановятся ни перед чем! Он обязан был принять меры безопасности… Жена, дочь и внук-крошка Дени, которому и года еще нет, не должны быть сейчас в Чечне. Конечно, они никогда не откажутся от своей Родины, вернутся сюда, когда будет такая возможность. А ему уезжать никуда нельзя, он — флаг сопротивления, он — воин. Так сказал в том памятном для него радиоразговоре Искандер Гамидов, так считают все его боевые друзья-мусульмане. И они не одиноки в этом мире, далеко не одиноки! Русские это очень скоро поймут.

Аллах акбар!

Не дай Бог нажить себе врага в начальственных структурах! Враг, да еще начальник, — большая неприятность даже для генерал-майора государственной безопасности. Это раньше, еще несколько лет назад, одно только упоминание КГБ иных приводило в трепет, начальник же областного управления приравнивался чуть ли ни к секретарю обкома, во всяком случае, он, как правило, входил в бюро обкома и влияние на жизнь области мог оказывать существенное.

Но с тех пор, как Горбачев начал «перестройку», а особенно с приходом в органы Бакатина Комитет госбезопасности стали планомерно и целенаправленно, с каким-то остервенением разваливать. В то время он, Костырин, служил еще в Москве, на Лубянке, все происходило у него на глазах. Сотни опытнейших сотрудников центрального аппарата (да и на местах тоже), как приверженцы коммунистической идеологии, «за неблагонадежность» были из органов уволены, другие же ушли по собственному желанию — с этой властью им было не по пути. С 1991-го по 1995 год на Лубянке сменилось 7 (семь!) начальников, практически они менялись два раза в год — подчиненные не успевали запоминать их имена и звания.

КГБ делили и кромсали, как неопытный мясник тушу: отсекали целые управления, переподчиняли их, реорганизовывали, ставили новые задачи, объединяли с милицией и вновь разъединяли. Ненавистная «демократам» аббревиатура — КГБ — заставила новые власти искать нечто свое, оригинальное и в названии службы, но все так или иначе вертелось вокруг слова «безопасность», упрямо тянущегося к слову «государственная». Да и как иначе? Именно государственная безопасность, защита национальных интересов, обороны, военных секретов были первостепенной заботой всех правителей на Руси, от Ивана Грозного до оплеванного и затоптанного в грязь Брежнева. Но замельтешили с 1991 года, зарябили в глазах читателей газет и телезрителей новые названия спецслужб: АФБ, МСБ, МБ РФ, ФСК, ФСБ…

Реорганизация, смена руководителей, скрытые репрессии, неуверенность в завтрашнем дне вынуждали бывших чекистов искать тихие заводи, в которых можно было бы пересидеть, переждать смутное время. Полковник Костырин напросился в областной Придонск: там на пенсию уходил генерал Борисов, место начальника управления высвобождалось. Просьбу Костырина уважили — были еще в центральном аппарате надежные друзья. И в девяносто третьем году Евгений Семенович переехал в Придонск, оставив в Москве квартиру и тещу — эту самую квартиру охранять. В Придонске он тут же получил трехкомнатную для себя, потом, через год, сын женился, жить с родителями не захотел. С просьбой об улучшении жилищных условий Костырин отправился прямо к губернатору. Тот вызвал своего зама, Вадима Иннокентьевича Каменцева, сказал коротко: «Надо помочь…»

Через два месяца и сын Костырина получил трехкомнатную квартиру, отделился. Может быть, никого бы это и не взволновало, да и мало кто об этом знал, — есть еще и в наше время счастливчики, получают бесплатное жилье. А скоро, очень скоро с подачи администрации области — губернатора и всемогущего Каменцева — было направлено в Москву ходатайство о присвоении Костырину генеральского звания. Раз должность генеральская, то ее и должен занимать генерал! Тем более что за время работы в Придонске «…товарищ Костырин Евгений Семенович проявил себя как знающий специалист, преданный делу перестройки, экономическим реформам и интересам молодого бизнеса в России…» — так было написано в официальной бумаге областной администрации.

Москва не заставила себя долго ждать: президент утвердил звание, новоиспеченного генерала госбезопасности шумно поздравили сначала в столице, на Лубянке, а потом и здесь, в Придонске. Генеральские звезды хорошо обмыли в одном из ресторанов города; среди приглашенных были Вадим Иннокентьевич Каменцев (губернатор сослался на неотложные дела), еще один заместитель, «курирующий органы», замы самого Костырина, ну и супруга Евгения Семеновича — как хозяйка застолья и верная спутница виновника торжества. Вот с нее-то, с супруги, вернее, с того памятного застолья и начались у Костырина неприятности.

А всему виной был вроде бы случайный разговор Марии Георгиевны с Каменцевым. Вадим Иннокентьевич взял да и сказал ей: мол, многие руководящие работники берут большие земельные участки в престижных районах города и области, приватизируют их. Это, сами понимаете, вечный капитал. Всегда будет в цене… Участки берут, например, на городском питомнике, что на улице Шишкина — там строится, а вернее, уже построился директор Департамента сельского хозяйства Николаев, прокурор области Шипунов, Тропинин, начальник УВД… хотя нет, Тропинин лишь поинтересовался, можно ли взять… А как ваш супруг к этой идее относится, Мария Георгиевна, любезно спрашивал Каменцев, с любопытством заглядывая жене Костырина в глаза. Квартира квартирой, но летом в ней не усидишь, да и недвижимость всегда была в мире самой надежной валютой…

Женщина заволновалась, стала уточнять у Вадима Иннокентьевича, а где еще кроме питомника можно получить землю. У них же и сын еще есть, тоже, кстати, Вадим, только Евгеньевич, инженер НИИ радиоэлектроники, недавно годик внуку отпраздновали.

— Правильно, о детях нужно заботиться, — похвалил Каменцев. — Я своего Аркадия, считай, на ноги поставил, теперь и умирать можно спокойно.

— Как же! Как же! — все еще в волнении, пунцовая от выпитого, говорила Мария Георгиевна. — Я наслышана. Ваш Аркадий — один из преуспевающих и богатых бизнесменов Придонска.

— Ну, насчет богатства говорить не будем. — Каменцев-старший потупил глаза. — Не бедствует, да. Это уже хорошо. Так вот, вернемся к делу, Мария Георгиевна. Если я вас правильно понял, вы не прочь приобрести земельные участки для себя и сына?

— Именно так, Вадим Иннокентьевич! Здесь, в городе, под особняк, ну и… за городом по участку бы для нас с Евгением Семеновичем и для сына. Вот только стройматериалы… такая дороговизна! А я ведь на пенсии, Евгений Семенович один работает. Да и сын — не чета вашему Аркадию, всего лишь инженер.

— А давайте мы их познакомим, Мария Георгиевна, — загорелся идеей Каменцев-старший. — Молодые люди, им жить в будущем веке на этой земле, пусть помогают друг другу, а? Аркадий мой — весьма контактный и отзывчивый человек. У него масса молодых друзей.

— Ой, я бы была вам так благодарна, так благодарна! — В порыве чувств Мария Георгиевна даже взяла Вадима Иннокентьевича за руку.

— А с вашей стройкой на питомнике надо подумать… — Вадим Иннокентьевич важно попыхивал дорогой сигаретой, вежливо пускал дым в сторону от Костыриной. — Дорого, конечно, миллионы и миллионы… Но выход есть из любого положения. Можно взять кредит, можно приобрести стройматериалы не по рыночной цене…

— Но Женя… Евгений Семенович… он ведь не умеет ничего этого делать, Вадим Иннокентьевич, что вы! — ненатурально как-то, игриво засмеялась Костырина. — У него одни шпионы на уме. А что касается хозяйственных дел… тут мое поле деятельности. И потом — он очень щепетильный человек, очень! Что бы ни купила — обязательно должна быть оправдательная бумажка, чек, квитанция. Всю жизнь такой. Не дай Бог, проверят, за что и где мы ту же плитку облицовочную купили для ванной… ха-ха-ха…

— Документы будут, Мария Георгиевна, не волнуйтесь! — Вадим Иннокентьевич снисходительно глянул на женщину. — Разве я не понимаю: генерал госбезопасности, начальник управления… Никто и не подумает подставлять вашего супруга, Боже упаси! Вы имеете дело с порядочным человеком, Мария Георгиевна! Поможем построиться и вам, и вашему сыну. Я с Аркадием поговорю, он возьмет вашего Вадима под свое крыло. Было бы ваше желание. И сына, и, разумеется, вашего супруга.

— Да о чем вы говорите, Вадим Иннокентьевич! Они оба только рады будут. Кто же от такой помощи отказывается?! А дом, особняк… господи! Да это же моя мечта! Сколько живу в городских квартирах, столько и мучаюсь.

— Вот и хорошо, я вас понял. Но вы все же поговорите с Евгением Семеновичем. Сам я навязываться не буду, это не в моих правилах, Мария Георгиевна, и генерал может это своеобразно истолковать. Надо — поможем Евгению Семеновичу, вашей семье в целом. Вы теперь, можно сказать, наши, живете здесь и работаете. И мы должны позаботиться о вас, помочь устроиться. Корысти тут с моей стороны нет никакой. — Вадим Иннокентьевич усмехнулся. — Лично я с госбезопасностью никогда никаких дел не имел. Да и с милицией тоже. Люди везде работают порядочные, понимающие, договориться всегда можно.

— Ой, спасибо, Вадим Иннокентьевич, дорогой! Вы даже не знаете, как я вам благодарна! — У Костыриной глаза заблестели от радости.

— Ну, преждевременно благодарить, преждевременно. Я ничего еще для вас не сделал, Мария Георгиевна. Говорите с Евгением Семеновичем, думайте и приходите. А там уж мои заботы…

…В тот же вечер, когда легли спать, Мария Георгиевна затеяла с мужем важный разговор. Новенький генерал хоть и был после банкета в крепком подпитии, но суть проблемы уловил в один миг.

— А ты что это такие разговоры через мою голову ведешь, Маша? — строго спросил Костырин, приподнимая голову от подушки. — Ты в своем уме?

— В своем, разумеется! — обиделась Мария Георгиевна. Мужа она нисколько не боялась. — Мы просто так с Вадимом Иннокентьевичем поговорили. Если хотите, говорит, взять земельные участки… Но зачем отказываться, Женя? Ты посмотри, что вокруг делается! Какие дома, дачи, особняки строят, на каких машинах ездят! По каким курортам лечатся! А мы с тобой? Сколько ты лет в Москве, на Лубянке, отсидел, а что имеешь? Кое-как двухкомнатную квартиру дали на четверых, да и то, если б не мама…

— Ну что ты заладила: мама, мама… — Костырин сел в постели, закурил. — Не маме давали, а мне. И мы втроем тогда жили, и был я уже майором.

— Да, но теперь — генерал! Женечка, ты только подумай, ты же, наверное, не осознал еще, не почувствовал себя генералом. Да еще госбезопасности! В свое время… даже при коммунистах такие привилегии были. Да и как иначе? Ты государственный человек, на такой ответственной службе, сам же говоришь, шпионы кишат в городе! А преступники эти… организованные! Ты думаешь, они тебя не знают? Все они про нас с тобой знают, Женя: и где живем, и какая семья, и как внука зовут. Ты вспомни, как они меня в заложники тогда брали!..

— Ну, ты конкретнее, конкретнее! — потребовал Костырин. — Что ты хочешь сказать?

— А то, муженек мой дорогой: идейное время кончилось. Все сейчас для себя живут, все хапают где только можно.

— Хапать я ничего не собираюсь, — мрачно сказал Костырин и рубанул рукой по одеялу. — Я сам хапуг государственного масштаба должен к порядку призывать.

— Ну, а чего же ты тогда их не призываешь? — нервно засмеялась Мария Георгиевна. — Ты посмотри, что делается, сколько богачей развелось! И что, они все честно разбогатели? Как бы не так. Тот же Каменцев, его сынок Аркадий, прокурор… Откуда у всех такие деньги? Вон Шипунов, говорят, за четыреста миллионов особнячок на питомнике отгрохал. Четыреста! Это тебе, например, сколько лет честно трудиться надо? Лет тридцать, так?.. А сам губернатор…

— А что губернатор? Я про Василия Андреевича ничего плохого не слышал, у нас на него нет ни одного компромата, поняла? Живет скромно, в трехкомнатной квартире, какую-то жалкую дачку у себя на родине купил, в селе… Правильно живет. А меня ты куда толкаешь, Маша? Я на виду и генерал теперь. С генерала и спрос другой.

Мария Георгиевна вспылила. Встала с постели, подбоченилась гордо и сказала:

— Да, ты генерал, а я — генеральша! Понял?

Длинная ночная рубашка облегала ее по-юному еще стройное тело. В свои пятьдесят два Мария Георгиевна выглядела отлично — следила за собой, не расплывалась. Регулярно бывала в парикмахерских и косметических салонах, ходила на гимнастику. С тех пор как приехали они в Придонск, она не работала — мужниных денег хватало, а пенсию она себе выхлопотала досрочную: в молодые годы служили они в Магадане, где год шел за полтора. Да и кое-какие еще московские сбережения имелись, так что Костырины не бедствовали.

— Ну и что из того, что ты генеральша? — невольно улыбнулся Костырин, не понимая, к чему это клонит жена.

— А то! Генеральша должна жить по-генеральски. Понятно? Ты помнишь, сколько мы лет в этой «хрущебе» в Москве прожили? А на Урале? Я уж не говорю про Магадан!.. Полжизни! Вадик в этих «хрущебах» вырос, мы с тобой в них состарились преждевременно.

— Но теперь у нас с тобой на двоих трехкомнатная отличная квартира в центре города. Смотри, какая! — Костырин раскинул руки. — Хоть бегай, хоть танцуй — хоромы, а не квартира!

— Какие хоромы, Женечка! О чем ты говоришь?! — Мария Георгиевна села перед ним на колени. — Да, квартира хорошая, я не спорю. Но я хочу еще и загородный дом, и земельный участок. Что он тебе, мешает, что ли? Земля куда денется — лежит себе и лежит. А прижмет вдруг жизнь — у нас будет что продать, понял?.. А на питомнике, когда построимся, я грядки разведу, свежими огурчиками тебя угощать буду, курочек заведу, козочку… Я ведь деревенская, Женя, ты разве забыл? Я город этот — с его толкотней, пылью, злыми лицами — просто ненавижу!

— Ну, успокойся, успокойся! — Он погладил ее колено. — Курочки, козочки, поросята… скажешь тоже! Какая же ты генеральша будешь? Генеральши по балам ездят, веером обмахиваются, молодых любовников заводят… А, Маруся? — Костырин привлек к себе жену. До сих пор она, правда что, деревенская дуреха, хоть и с высшим образованием, волновала его, всегда была желанна!

— А, иди ты! — Она попыталась высвободиться, но он держал ее крепко. — Я серьезно, Женя! Дом — моя мечта. И курочки, и коза. Молоко, знаешь, какое полезное! Ну, возьми участки, Женя, я тебя умоляю! Генерал ты мой ненаглядный. Я тебя еще крепче любить буду, я разве не понимаю?!

— Почему… участки? — не понял Костырин. — Ты о каком, извини, количестве речь ведешь?

— Ну, на питомнике один, а может, и Вадиму, если дадут. И за городом по участку.

— Да-а… размах у тебя, однако! — Костырин крутнул головой. — А денег сколько надо, ты хоть прикидывала?

— У нас есть сбережения, кредит возьмем, Вадим Иннокентьевич обещал содействие, обещал помочь приобрести стройматериалы подешевле.

— Как же я с ними работать стану, Мария? Ты разве не понимаешь, что я у них на крючке буду, на очень большом крючке! У того же Каменцева. Мне кое-что известно о нем…

— Что тебе о нем известно? — не сдавалась Мария Георгиевна. — Он что, шпион американский? Или английский? Чего тебе с ними работать? Поживем здесь, потом пенсия, Москва. А тут у нас и дом будет, и участки… Продать можно, под Москвой купим. Ни в какие махинации со стройматериалами влезать не будем, Боже упаси! Все по документам, по квитанциям. Ты поручи это мне, Женя. Я человек свободный, дашь мне машину, я буду ездить, договариваться. За каждый гвоздь чек буду требовать, за каждый кирпич! Разве я не понимаю?

Мария Георгиевна повеселела, почувствовав, что сломала-таки сопротивление мужа, стала его тормошить, затевая любовную игру, и Евгений Семенович окончательно сдался. Да, сложно устоять перед женщиной, давно и хорошо знающей его характер и слабости, а особенно перед генеральшей в такой красивой ночной рубашке!..

…И вот меньше чем через год два недостроенных двухэтажных дома с гаражами и бассейнами вознеслись к небу: один на городском питомнике, а другой за городом, в очень престижном месте, на берегу заповедной реки. Оба Костырин записал на себя, так было удобнее и документы оформлять, и стройматериалы пробивать. И это теперь стало его повседневной головной болью — о домах, земельных участках и квартирах в Придонске узнали.

Постарался, конечно, Коршунов — директор Департамента контроля. При коммунистах это называлось Комитетом народного контроля, а сейчас — департамент практически с теми же функциями. Бог с ним, с названием. Важна суть. А суть была в том, что Коршунов, армейский полковник в отставке, седой резкий человек, плевать хотел на всякие областные авторитеты, в том числе и на генерал-майора госбезопасности. Подчинялся он напрямую Москве, своему ведомству при президенте России, руководствовался только служебными инструкциями и указами Ельцина, рьяно их исполнял. Педант по характеру, закаленный долгой службой в армии, аскет по жизненным привычкам, неподкупный чиновник, он был идеальным государственным цербером. Именно такой и нужен в контрольном аппарате. И пользу области Коршунов, несомненно, приносил. Хотя, как это испокон веку тянется на Руси, в контрольные его сети попадалась мелкая рыбешка: директора магазинчиков, владельцы киосков, каких-нибудь ремонтных автомастерских и мелких акционерных обществ, руководители небольших фирм… А тут — сразу сом: начальник управления госбезопасности! Генерал!..

Виноват, конечно, сам Костырин — чего ввязался в эту газетную полемику, зачем? Промолчал бы, все бы и затихло — не он первый, не он последний. Нет, не захотел молчать. А зря.

Коршунов сначала по телевидению выступил, а потом и в молодежной газете написал: мол, не все нынешние областные руководители отличаются скромностью. На фоне экономической разрухи и падения жизненного уровня большинства граждан иные большие начальники позволяют себе роскошь — импортные машины, дорогие квартиры, загородные дома… Дальше шли фамилии нескольких начальников областного ранга, в том числе и его, Костырина, где и сообщалось о трех квартирах, взятых у государства, о двух строящихся особняках и еще о двух обширных земельных участках…

Лучше бы Костырину промолчать. Ну, написал «контролер-цербер», у него работа такая, а «Васька слушал бы да ел…». Тем более надо было промолчать, что сам Коршунов ни к каким оргвыводам не призывал, а лишь сообщал широкой общественности как должностное лицо и по зову души (бывший партработник в войсках), что так, дескать, нехорошо, нескромно и вообще…

Костырин решил Коршунова проучить — знай, мол, бывший коммунистический трубадур, с кем имеешь дело. Цыц!.. И все.

На Коршунова, а точнее, на его сына-оболтуса в управлении ФСБ были кое-какие компрометирующие материалы, да еще по просьбе Евгения Семеновича его подчиненные кое-что накопали в соседнем здании, в милиции. Костырин позвонил Тропинину. Тот сначала не понял, что к чему, потом разобрался, хмыкнул неодобрительно, но милицейскую информацию о Коршунове-младшем все же распорядился чекистам дать. А информация на компьютере была следующая: когда-то, в студенческие годы, по пьянке Сергей Коршунов сорвал шапку с головы прохожего и был задержан. Потом, уехав от греха подальше в Москву — перевелся в авиационный институт, — тоже по пьянке избил чернокожего студента, за что и был из столичного вуза изгнан. А вернувшись в Придонск, наоборот, слишком тесно подружился с иностранным студентом, англичанином Джоном Стоббартом, который оказался самым настоящим шпионом: под видом лингвистической практики Стоббарт собирал в Придонске разведывательную информацию на военном аэродроме в юго-западной части города, был задержан и на допросах в управлении признался, что кое в чем в сборе информации ему помогал Сергей Коршунов — добыл карту города, рассказывал, что и где находится, как туда проехать…

Все это было написано в статье, которую напечатала молодежная газета под броским заголовком: «КОРШУН КОРШУНУ ГЛАЗ НЕ ВЫКЛЮЕТ». Статью эту подготовили в управлении ФСБ, и сам Костырин ее правил.

Что тут началось! Коршунов-старший сейчас же добился прямого телевизионного эфира, минут, наверное, сорок поливал Костырина на чем свет стоит, обвиняя его во всех смертных грехах, прозрачно намекая, что человек даже в генеральском звании не может руководить таким специфическим коллективом, как управление госбезопасности, ведь еще незабвенный Феликс Дзержинский говорил, что «чекистом может быть человек с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками». А какие руки у генерала Костырина? И вообще чем занимается этот приезжий генерал в Придонске? Он забросил свое прямое дело — борьбу с иностранными шпионами и внутренними диверсантами. Примеров сколько угодно! Неизвестный сообщил по телефону, что заминирована городская мэрия. Здание оцепили, удалили служащих, искали мину и того, кто позвонил. Ничего и никого не нашли. И не найдут. По политическим, видимо, мотивам убит директор одного из заводов, бывший секретарь парткома этого же предприятия — найден убийца? Нет. ФСБ, скорее всего, и не думает его искать. Прослушивается телефон самого губернатора — и что, вы думаете, сказал по этому поводу начальник управления безопасности? Вот если бы Василий Андреевич раньше обратился к ним,  в  о р г а н ы,  они нашли бы тех, кто установил «жучок» в телефонный аппарат. По области свободно перемещаются и выведывают наши военные секреты иностранные шпионы (Коршунов сказал при этом, что он даже знает одного лично, тот не скрывает, что сотрудничает с ЦРУ, а в Придонск приехал вроде бы по коммерческим делам), растет организованная преступность, бизнесмены не чувствуют себя в безопасности, по улицам уже опасно ходить без «Калашникова», а в это время в кабинетах управления ФСБ проводятся шахматные турниры, а в коридорах занимаются вольной борьбой… Там совсем забыли о том, что идет война с Чечней, от чеченцев можно ждать чего угодно, но спросите у Костырина: что он предпринял? Ничего. И не предпримет… Ему некогда, недосуг…

И понес, и понес…

Костырин сидел перед телевизором как на иголках. Смотрел он эту передачу со своим заместителем, Текутьевым, в служебном кабинете Евгения Семеновича.

— Попался бы ты нам, господин Коршунов, лет десять назад, — зло сказал Текутьев — низкорослый человек с квадратным лицом, в строгом штатском костюме. — Козел!

«Козел» между тем все никак не мог остановиться в своих разоблачениях «чекистских проходимцев», рвущих у народа последний кусок земли, и корреспондент, симпатичный улыбчивый малый, который вел эту передачу, все же вежливо напомнил:

— К сожалению, время наше истекло…

Словом, Костырин имел теперь в областной администрации не только высоких, покровителей, но и злого, мстительного врага, который принародно пообещал «дорогим телезрителям», что добьется в течение двух-трех месяцев снятия генерала Костырина.

На следующий день Евгений Семенович отправился на прием к губернатору, а потом к Каменцеву. Губернатор никакого интереса к этому конфликту не проявил, сказал сухо: «Разбирайтесь сами, у меня других, более важных забот по горло. А за телефоном моим все же следите, Евгений Семенович…» Каменцев принял начальника управления ФСБ сочувственно, приобнял, усадил в кресло, предложил коньяку, но Костырин отказался — какой еще коньяк! Нанесен такой подлый удар! И кем — зарвавшимся чиновником от контроля! Да как это можно, Вадим Иннокентьевич? Как теперь руководить коллективом офицеров, если нанесен моральный ущерб, брошена тень на доброе имя человека, верой и правдой отслужившего государственной безопасности почти четверть века! Он что, этот Коршунов, не в себе? Не понимает, с кем имеет дело? Так мы можем очень быстро призвать этого человека к порядку, очень быстро! Во всяком случае, в суд придется обращаться — что поделаешь!..

Вадим Иннокентьевич тихо посмеивался, наблюдая за разошедшимся генералом. Таким Костырина он еще не видел — обычно вежливый, с приятной и какой-то таинственной улыбкой на губах. А тут — гром и молния!

— Ну, вы поспокойнее воспринимайте ситуацию, Евгений Семенович, поспокойнее, — по-отечески заботливо советовал он. — Коршунов по делу сказал, этого у него не отнимешь, журналисты подхватили «жареный факт», им палец в рот теперь не клади. Видно, раскрутили с расчетом, что вы сорветесь, вы и сорвались. Жаль. Вон посмотрите, как ведет себя Володя Шумейко. Что только о нем не говорили, Руцкой, например: валютные счета у него за границей, и какие-то он должностные махинации совершал, и с темными людишками якшался… А с него как с гуся вода — ходит, улыбается. И правильно, между прочим, делает. Шакалы воют, а караван идет. Шумейко дружен с президентом и знает, что папа все простит, если верно ему служишь.

— Папа? — машинально переспросил Костырин.

— Ну, это я так, образно… Вот я и говорю, Евгений Семенович: пусть Коршунов тешится на телевидении, а вы свое дело делайте. Кстати, как дома-то, строятся?

— Да, спасибо, строятся. И не рад теперь, что связался.

— Ничего-ничего, обойдется. Все у вас честно, законно. Супруга ваша правильно поступает — везде требует квитанции и счета. Честь ваша дороже, это понятно, я вас поддерживаю в этом на сто процентов. Да и Коршунов, между прочим, не сказал, что вы где-то что-то, гм… украли, извините за грубое слово.

— Не сказал.

— Ну вот. А до того, что «нескромно себя генерал ведет» да «другие плохо живут», нам и дела нет. Работайте, зарабатывайте, живите лучше! Рынок, свобода. Каждый живет по своим возможностям.

Костырин вздохнул, промолчал. Откровенный этот разговор ему не очень-то был по душе. И ведь говорил Марии Георгиевне: не нужно с этими земельными участками связываться, на крючке у областного начальства буду. Так и вышло. И кто знает, может, эту информацию о стройках и земле Коршунову дал сам Вадим Иннокентьевич. Чтобы он, Костырин, не дергался и не строил из себя слишком большого начальника, а сидел бы смирно.

— А в профессиональные наши дела чего он лезет? — не сдержался Костырин. — Это уже ни в какие ворота! Это, извините, совсем не компетенция Департамента контроля, сколько мы шпионов поймали или не поймали, как мы с агентурой работаем и прочее.

И снова Вадим Иннокентьевич загадочно как-то, хитро улыбнулся.

— В принципе, конечно, у вас самостоятельная работа. Но народный контроль, наверное, вправе спросить и органы безопасности — от имени налогоплательщика: а как средства расходуются? На что? Народ сейчас такие вопросы прямо задает, Евгений Семенович, вы же знаете. Пусть Коршунов говорит, он имеет право. Должность такая, да и люди видят, что демократия — не пустой звук. И так понятие это извели у нас до униженности, заплевали, без кавычек слово это никто уже и не пишет. Посмотрите газеты.

Вадим Иннокентьевич ответил на чей-то настойчивый телефонный звонок лаконичным: «Хорошо, пусть приезжает», положил трубку. Спросил заботливо:

— Ну, а что вы, интересно, за проблемы решаете в своем управлении, Евгений Семенович? Я понимаю, вас курирует другой заместитель, но все же? Может, и на нас с губернатором папочки завели, а? Были ведь прецеденты в других областях, как же, я в курсе! Донесения, сообщения, разработки… «Жучок» этот, что Василия Андреевича подслушивал, не ваша ли забота?

Костырин нахмурился.

— Скажем так, Вадим Иннокентьевич: вы неловко пошутили.

Каменцев почувствовал перемену в настроении начальника управления ФСБ, дружески улыбнулся.

— Да, я пошутил, конечно, Евгений Семенович! Не обижайтесь. Коллеги могут, я думаю, себе позволить… А насчет проблем я не случайно спрашиваю — вдруг чем-то могу быть полезен?

Костырин, все еще хмурясь, пожал плечами.

— Проблем много, Вадим Иннокентьевич, тут только начни перечислять. Ушли опытные кадры как из центрального аппарата, так и из нашего управления. Агентура, испугавшись репрессий, почти перестала функционировать, а мы без помощников, сами понимаете, что слепые котята…

— Ну, о том, что кто-то ушел, не стоит печалиться, Евгений Семенович. Ушли коммунисты, и Бог с ними. А что агентура стучать стала меньше… Черт его знает, Евгений Семенович, я лично к таким людям вообще без симпатий отношусь. Заложить своего товарища по работе, который доверился, душу открыл… Как-то мне всегда не по себе было даже от одной мысли, что рядом может быть человек, который время от времени бегает туда, к вам, и докладывает… Я этих людей хотя и не видел ни одного в лицо, а всегда, мягко говоря, не понимал.

— А если убийство готовится, теракт, захват самолета? — жестко спросил Костырин. — И человек нам об этом сообщил? Презирать его обществу или все же благодарить?

Каменцев развел руками.

— Ну, тут и спорить не о чем, Евгений Семенович. Наверно, должны быть такие люди в определенных структурах. А вообще сексот, стукач — мерзкий социальный тип, тут вы меня не переубедите. В народе их всегда презирали.

Костырин встал. Продолжать разговор было бессмысленно.

— У меня совещание в четырнадцать тридцать, Вадим Иннокентьевич, мне пора.

— Конечно, пожалуйста, рад был с вами пообщаться. — Каменцев взял Костырина под локоток, проводил до двери. Посоветовал: — А с Коршуновым вы поспокойнее, Евгений Семенович. Пусть он говорит. А вы помалкивайте, занимайтесь своими делами. Ну, а если уж по-настоящему припечет, не забывайте, что у вас в областной администрации есть настоящие друзья. В обиду не дадим, Евгений Семенович. Не переживайте!

И он тепло, сильно пожал руку Костырина.

«Вот и работай теперь, — размышлял Евгений Семенович, выходя из здания областной администрации. — С одной стороны — помогли, с другой — оплевали. Начатые дома жалко бросить, многое уже сделано, а без помощи Каменцева не достроить. Влез, конечно, в зависимость, чего там говорить. Стройка эта боком мне еще вылезти может. Эх, и зачем Марию послушал! Ведь давно известно: если женщина советует — сделай наоборот, и будет правильно!»

В мрачном настроении Костырин сел в машину, велел шоферу отвезти себя на питомник, к строящемуся дому. «Продать его, к чертовой матери, пока не поздно», — тоскливо подумал он.

Постоял, посмотрел на новенькие кирпичные стены, поговорил с рабочими — те затеяли уже крыть сверкающим оцинкованным железом крышу. Через месяц-другой Мария сможет, пожалуй, разводить тут своих курочек… М-да. «Пусть Коршунов говорит, а вы свое дело делайте», — сейчас же вспомнились слова Каменцева. А может, зря он так переживает? Все строятся, что-то покупают, делают деньги. Почему не может позаботиться о благополучии семьи и он, генерал госбезопасности? Не украл же, в самом деле, ничего, на каждый кирпич и железяку есть оправдательный документ. И потом: сегодня ты генерал и начальник управления, а через несколько лет, а то и завтра-послезавтра — пенсионер, никто.

Этот аргумент показался Костырину убедительным, он изменил его настроение и дальнейший ход мыслей. Служебные неприятности как-то забылись, отошли на второй план. Быстренько переодевшись (было время обеденного перерыва), Евгений Семенович стал помогать рабочим таскать наверх железо — хоть на час, на полчаса, а дом с его помощью будет готов раньше. Пора и о заборе побеспокоиться, хватит, проходной двор, а не стройка — приходи и бери стройматериалы. Вон Шипунов, прокурор, сразу участок сеткой огородил, сторожа нанял, фонарь у него по ночам горит.

Приложив козырьком ко лбу руку, Костырин сверху смотрел на прокурорский дом, где жизнь шла уже своим чередом: вился из трубы дымок, бегала внутри ограды породистая овчарка, кто-то из женщин возился во дворе с мокрым бельем. А рядом, в соседнем особняке, никого не было видно — хозяева, видно, работали. «Морозова из Департамента госимущества, — вспомнил Костырин рассказ Шипунова. — Живет с подполковником милиции из управления…»

Ни Морозову, ни Тягунова Евгений Семенович лично не знал, не было случая говорить с ними, а фамилии как-то сами собой отпечатались в его профессиональной памяти. Тем более — соседи.

…У входа в управление Костырина ждала молодая, хорошо одетая женщина. Увидев, как он выходит из машины, шагнула навстречу, приветливо заулыбалась.

— Евгений Семенович, здравствуйте. Может быть, помните, мы вообще-то с вами уже встречались.

— Да, помню, вы Вобликова, корреспондент… Что случилось? Вы меня прямо у машины ловите.

— Я вам звонила все утро, но никак не могла дозвониться. Ваш помощник говорил, что вы…

— Да, я был занят, — перебил он ее. — А почему вы так настойчиво искали встречи со мной?

— Понимаете, я пишу материал по атомной станции… Недавно нас, журналистов, собирали в Ново-Придонске, на станции, приезжал спецназ из Москвы, мы были на учениях…

— Ну, и пишите на здоровье про учения. Мы-то здесь при чем?

— Нам пояснили, что в связи с войной в Чечне нужно принимать повышенные меры безопасности на таких объектах, как атомная станция, ТЭЦ, водонасосные станции… Вот я и хотела у вас спросить: а что делается в области по вашему ведомству?

— Бросьте вы в своих газетах психоз нагнетать! — с сердцем сказал Костырин. — Что за манера у журналистов из всякой штатной, рутинной ситуации извлекать сенсации! Учения, чеченцы… Московский спецназ если и проводил какие-то там учения, то все это больше для вас, газетчиков и телевидения. Им свою работу нужно показать перед начальством, что не зря они государственный хлеб едят. И пусть на здоровье тренируются, хоть малость жирок тут у нас растрясут.

— А вы какие-нибудь повышенные меры к охране важных объектов принимаете, Евгений Семенович?

— Все, что нужно, мы делаем. Спите спокойно. И не нагнетайте ситуацию, не надо. Найдите для интервью какую-нибудь другую тему. И извините — у меня совещание.

Костырин кивнул Вобликовой, заставил себя вежливо улыбнуться и пошел к входной двери. После публикации в газете материала Коршунова говорить ему с корреспондентами не хотелось…

В Степянку Залимхан приехал во второй половине дня. Было солнечно, тепло, даже душно. Он вышел из провонявшего бензином рейсового автобуса на пыльную, с потрескавшимся асфальтом площадь — неприметный молодой человек с сумкой в руках, огляделся, спросил у первого встретившегося прохожего о гостинице. Тот ткнул рукой, показывая на неказистое двухэтажное здание с противоположной стороны площади, и пошел восвояси. А Залимхан отправился в гостиницу.

Ни его паспорт на имя Владимира Сулейманова, ни внешность особого внимания не привлекли. Разве только женщина-администратор поинтересовалась по долгу службы:

— Надолго к нам, Владимир Зарипович?

Он ответил неопределенно, мол, на недельку-другую, а на вопрос «Анкеты гостя» о цели приезда в Степянку написал кратко: «Коммерческая».

Администраторша, видно, скучала за стеклянным своим барьером, рада была каждому новому человеку и возможности поболтать и потому стала расспрашивать его, какой именно коммерцией хочет он заняться у них в городке. Дело в том, что коммерсантов здесь, в райцентре, и своих хватает и… (она хотела сказать «черных», но вовремя спохватилась) много приезжих с юга, в основном с фруктами, а вы с чем, Владимир Зарипович? Я вижу, у вас, кроме сумки, ничего. Или машину где-то оставили, а сами сюда?

Залимхан свою легенду заучил еще в Чечне, в Секрет-Юрте, где с ним вел долгие беседы Султан Гелисханов, начальник Департамента безопасности, — учил, как вести себя, что говорить, как реагировать на неожиданные вопросы и тому подобное. Потом толковал с ним и Шамиль Басаев. Оба они, умудренные жизненным и боевым опытом люди, прошедшие отличную военную подготовку, хорошо понимали, что посылают в разведку юного и малоопытного в таких делах парня, что задание у него очень серьезное и провалить его нельзя, но понимали и другое: там, в глубине России, человек с характерной кавказской внешностью будет заметен, за ним могут установить слежку, устроить проверку, взять на заметку, подозревать. А Залимхан подходил на роль разведчика как нельзя лучше: и говорит по-русски без акцента (не то что, например, сам Басаев), и внешность у него полуславянская, и умен, контактен, с быстрой реакцией… Словом, в Секрет-Юрте, их горной, хорошо оборудованной базе, в штабной землянке с ним хорошо поработали, многое ему дали за то короткое время, что у них было для подготовки. Больше образование продолжать не пришлось — пора отправляться на задание. «Потом, Залимхан, когда вернемся в Грозный, когда у нас снова будет стационарное, а не походное Министерство безопасности, поучишься еще. Может, и в Пакистан тебя отправим, может, в Америку… А сейчас твоим университетом будет сама жизнь. Езжай к неверным в логово, найди семьи летчиков…» — так говорил на прощание Гелисханов, обнимая парня.

Один из сбитых пилотов Су-25 только что был здесь, в землянке, с ним долго говорили; вопросы задавал сам Гелисханов, а Залимхан сидел молча, с платком на лице, думал и запоминал. Летчик — старший лейтенант ВВС России — вел себя хорошо, не впадал в крайности, держался, можно сказать, мужественно. Поначалу, когда его сбили «стингером» и летчик катапультировался в нескольких километрах от Секрет-Юрта, он сильно испугался; покорно шел со связанными руками по горным тропам в окружении охраны, просил оставить его в живых, говорил, что ничего против чеченского народа не имеет, сам против этой дурацкой и ненужной войны. Летал над Чечней и стрелял ракетами потому, что находится на военной службе и выполняет приказы командования, любой на его месте поступил бы так же.

Уже на базе, несколько успокоившись, летчик повел себя по-другому: замкнулся, на вопросы больше не отвечал. Пришлось напоить его особыми таблетками[7], которые удивительным образом развязывают язык даже природным молчунам. Теперь признания пилота полились рекой: старлей, как выяснилось, был из отдельного штурмового полка, который стоит в Степянке Придонской области, номер части — такой-то, командир, «батя», — полковник, фамилия — такая-то… начальник штаба — подполковник… командиры эскадрилий… Полк имеет столько-то единиц боевой техники, самолеты вы видели в воздухе, это современные маневренные и скоростные машины… Да, он, старлей, летал и в небе Грозного, стрелял из ракет по аэродрому Северный, где стояли, да так и остались стоять чеченские самолеты… Да, летчик-снайпер, который расстреливал президентский дворец, в их полку, капитан, ас, фамилия у него украинская… Техника стоит в основном в Моздоке, оттуда они и летали на Грозный и сюда, в южные районы Чечни.

Одурманенный лекарством, пленный летчик говорил и говорил, назвал много имен своих коллег и адресов, по которым живут их семьи, — успевай только записывать. И выглядел он при этом внешне нормально и спокойно, даже улыбался. А потом, когда дурман улетучивался и он приходил в себя, сидя под надежной охраной, плакал, скрипел зубами, матерился: «Лучше б я разбился!.. Лучше б я гробанулся вместе с «сухим»!..»

Старлея этого берегли, не били. Беседовал с ним и сам Джохар, когда приезжал в Секрет-Юрт. Разговор этот был в высшей степени интересен чеченской стороне и любопытен чисто по-человечески: бывший командир авиадивизии бомбардировщиков генерал Дудаев говорил с российским летчиком, громившим его родную землю… Вопросы Джохар задавал точные, чеченцы многое узнали из этого разговора профессионалов. И вел себя Дудаев со старлеем вполне по-человечески, журил: ты только подумай, старший лейтенант, за кого и за что ты воюешь, какой режим поддерживаешь!..

Залимхан многое почерпнул из допросов летчика, теперь он хорошо представлял, чего Чечня лишилась еще в ноябре девяносто четвертого года, когда их аэродромы и самолеты — 226 машин! — расстреляли с воздуха, разбомбили. Практически все самолеты, что достались Чечне при дележке союзного военного имущества. И старлей приложил к этому руку, именно он целился в их самолеты и нажимал кнопки пуска ракет!.. Как можно оставлять его в живых? Российские летчики — все это знали — для генерала Дудаева были теперь врагами номер один. Именно они наносили чеченским военным формированиям наибольший урон в технике и живой силе, именно они способствовали форсированному продвижению федеральных войск в глубь Чечни, именно они сорвали все планы Джохара, связанные с их национальной авиацией. Ведь были уже готовы экипажи из преданнейших летчиков-камикадзе, оборудованы для бомбометания многие самолеты, намечены для бомбардировок города: Владикавказ, Ставрополь, Краснодар, Ростов-на-Дону… Москва, наконец! Это ничего, что у Чечни были «слабенькие», по мнению некоторых ехидных спецов, машины — мол, с ограниченным радиусом действия и невысокими летными характеристиками далеко бы они, дескать, не улетели. Еще как улетели бы! Хотя бы потому, что в кабинах сидели летчики, готовые на все. «Каждый чеченец должен стать смертником во имя спасения Родины!» Так говорил Джохар, и с ним соглашались. Умереть за Родину и свободу — почетно, это великое счастье. Жизнь одного, отдельно взятого чеченца — ничто в сравнении с жизнью и независимостью всей нации, гордой Ичкерии, свободолюбивой страны, которая никогда не стояла и не встанет на колени перед другими народами. Это нужно помнить всегда!

И Залимхан помнил. С этими мыслями уезжал он на задание в глубину России. Родина его обижена, залита кровью, разрушены города и села, тысячи людей убиты. Как все это можно простить? Прощать нельзя. Россию нужно наказать. И если для этого понадобится умереть — что ж, он готов! Его никто не принуждал ехать сюда, в незнакомую Степянку, откуда он может, конечно, и не вернуться. Но он согласился, он был горд тем, что ему поручили такое важное и ответственное дело — разведать, где живут семьи летчиков штурмового авиаполка, с тем чтобы потом с помощью боевиков уничтожить их…

…Залимхан со спокойной улыбкой на обветренных губах рассказывал женщине-администраторше, что груз у него в Придонске, там стоит большая машина КамАЗ, гнать ее сюда, за двести почти километров, они с приятелями-коммерсантами не стали, лучше съездить одному из них на разведку, узнать, что к чему и почем. У них есть и фрукты, кое-что из обуви и женской одежды, трикотаж. Можно потом привезти сюда и сахар, и муку, и макароны. У их фирмы давние, сложившиеся отношения с местными бизнесменами, они обмениваются товарами, помогают друг другу в сбыте продукции, налаживают, а точнее, восстанавливают порушенные политиками торговые, выгодные для обеих сторон связи…

Язык у Залимхана подвешен хорошо, он фантазировал на торговые темы легко.

— И все-таки так далеко вы заехали, из самого Ташкента!.. А скажите, Володя… — Администратор обращалась к нему совсем уже по-русски. — Вы, случайно, не через Чечню ехали?

— Нет, зачем?! Это крюк, и немалый. Да и война там.

— Да… война! — вздохнула женщина, и глаза ее сделались влажными. — А у меня муж там… воюет. Летчик.

Залимхана как током ударило: вот это везение! Рыба сама шла к нему в руки.

— На каком-нибудь транспортнике летает? — как можно нейтральнее спросил он. — Или начальство возит?

— Что вы, Юра — боевой летчик, у него штурмовик, «сухой». Они же всем полком отсюда, из Степянки, улетели. Грозный обстреливали из ракет… ой, что это я разболталась?! — Администраторша спохватилась, ее молодое лицо пошло пятнами, а круглые доверчивые глаза испуганно смотрели на гостя. Неуверенной рукой она зачем-то поправила кудряшки на голове, зябко повела плечами: и чего, в самом деле, разговорилась с незнакомым человеком?

Залимхан понял ее состояние, сказал просто:

— Да не волнуйтесь вы, простите, не знаю вашего имени-отчества? Тамара…

— Тамара Витальевна, — сказала женщина. — А фамилия моя — вот она, на табличке. Это для жалоб. — И она облегченно улыбнулась — ну, кажется, ничего страшного нет в том, что она проговорилась о муже: приезжий парень — из коммерсантов, наполовину русский, сам рассказывал, мама у него откуда-то из-под Тюмени.

На самодельной картонной табличке значилось: «Т. В. КРАСИЛЬНИКОВА, администратор».

«Красильников… капитан… командир эскадрильи…» — тут же пронеслось в голове Залимхана.

Да, это была удача!

— Вот я и говорю, Тамара Витальевна, мне нет никакого дела до Чечни, зачем мне туда заезжать? Мое дело — торговля. Знаете что, раз уж вы так приветливо меня встретили… — Он выхватил из сумки коробку шоколадных конфет. — Возьмите, пожалуйста, угощаю. И устройте мне хороший номер. Желательно камеру-одиночку. С видом куда-нибудь в поле. Люблю поспать по утрам, а здесь, с этой стороны, шумно — то и дело грузовики, разговаривают громко.

— С той стороны еще шумнее, Володя! — Тамара Витальевна теребила коробку, не зная, стоит ли ее брать. — Там окна на аэродром выходят. И когда у наших ребят полеты… тут, в гостинице, голосов не слышно. Но их сейчас нет, так что спать будете спокойно, номер я вам устрою угловой, одноместный.

Они любезно поговорили еще о всяких житейских мелочах, потом Залимхан получил ключ от комнаты и пошел на второй этаж, устраиваться и принять с дороги душ. Спросил уже с лестницы:

— А рынок в какой стороне, Тамара Витальевна? С утра завтра отправлюсь, посмотрю, чем тут торгуют, сориентироваться надо.

Джеймс Ховард, крупный американский бизнесмен, шеф-директор могущественной компании «Транс Интернешнл оф Америка Лимитед», из Москвы в Придонск летел вечерним самолетом. С утра он был занят: давал пресс-конференцию в московском «Президент-отеле», где его отлично знали, отводили для его делегации лучшие номера и где он чувствовал себя как дома. Впрочем, «как дома» Ховард чувствовал себя теперь и в Придонске, в центре России: уже второй год он регулярно летал вместе с помощниками в этот симпатичный русский город, где начал большое и выгодное дело. Экономические реформы в России шли плохо, бестолково, объявленная самостоятельность предприятий, их демилитаризация, резкое сокращение военных заказов, растущая безработица, война в Чечне, раздрай в верхних эшелонах власти и прочие неприятности государственного масштаба практически парализовали хозяйство этой громадной, некогда могущественной страны, открыли для американцев неограниченные возможности по размещению капитала. В самом деле, кто из них, могущественных обитателей Уолл-стрита, мог бы подумать еще в начале восьмидесятых, что они — американские банкиры и бизнесмены — смогут запросто летать над территорией России, знать, что в таком-то городе есть крупнейший в российском военно-промышленном комплексе некий механический завод № 6, громадное оборонное предприятие, которое сами русские довели уже до ручки, как и многие другие. На предприятии почти нет государственных заказов, а выходить напрямую на мировой рынок со своим оружием отдельные российские предприятия еще не научились. И не научатся. Джеймс Ховард и его компаньон, давно и успешно занимающиеся торговлей оружием в мировом масштабе, не позволят, чтобы Россия — а это вполне вероятно — заполняла своими военными изделиями рынок. Возможности у страны для этого есть, безусловно. В течение семидесяти четырех лет Советский Союз пестовал и лелеял свой военно-промышленный комплекс, уделял развитию оборонной промышленности особое, повышенное внимание, строил все новые и новые военные заводы. Почти две трети общего объема продукции в стране занимало производство самолетов, танков, ракет, кораблей, пушек, военного оборудования и снаряжения, автоматов и пулеметов… Жутко подумать, сколько сил и энергии тратили русские на подготовку к войне! Кстати, и американцы сил и средств для этого не жалели.

Минувшее десятилетие — с восемьдесят пятого по нынешний год — радикально изменило мир, надо это признать. С приходом к власти Горбачева рухнул СССР; Россией, передовыми ее умами овладели новые — и что особенно было приятно Ховарду — проамериканские идеи дальнейшего развития экономики. Здесь наконец-то поняли, что социализм, государственный этот… Какое же словечко есть у русских?.. Да! Собес! Так вот, государственный этот собес, уравниловка ни к чему хорошему не привела, да и не могла привести, в этом они сами убедились на практике. Люди не должны жить одинаково хорошо, это противоестественно. Отдельно взятый человек должен получать от общества ровно столько, сколько он заслуживает, чего стоит. У каждого есть цена, в которую входят образование, жизненный и профессиональный опыт, талант и мастерство, значимость дела, которым этот человек занимается. Словом, общественная польза, отдача, на которую он способен. Все же остальное — гуманитарные сопли. Если человек не может прокормить хотя бы сам себя — грош ему цена! Зачем ему вообще жить на земле! На земном шаре сейчас живут пять с половиной миллиардов людей. В начале будущего столетия их будет семь с половиной — восемь миллиардов. Зачем столько людей? Чем их кормить? Кто сможет обеспечить такое количество рабочих мест? Потребуются новые заводы и фабрики, топливные, сырьевые, энергетические ресурсы, а где их взять? Земля отдала уже почти все, что могла, в земных недрах почти нет новых запасов нефти и угля, элементарной питьевой воды. Дай Бог прокормить хотя бы тех людей, кто уже живет…

Россия взяла сейчас правильный курс. Сокращение населения — один из выходов в решении острых экономических и социальных проблем. Меньше людей — меньше забот. У русских очень много стариков, пенсионеров, больных, инвалидов, умственно отсталых, всякого рода бомжей и бродяг. Зачем государству возиться с ними? Любому обществу нужны здоровые, работоспособные люди. Все остальные — балласт.

Конечно, этих мыслей в России Джеймс Ховард никому и никогда не откроет. Их расценили бы как оскорбление нации, его, Ховарда, признали бы фашистом и все отношения с ним порвали бы. Джеймс говорил об этом у себя в Америке, в узком кругу единомышленников. Здесь, в компании пяти-шести человек, на мягких диванах загородных вилл, с бокалами охлажденного тоника в руках, сытые, довольные жизнью, преуспевающие в делах, но отнюдь не отказывающие себе в растущих финансовых аппетитах, они о России говорили откровенно, то, что думали. Сейчас в этой стране они, воротилы американского бизнеса, «акулы»… ха-ха-ха… могут позволить себе еще больше увеличить свои состояния с помощью подрастерявшихся от свалившихся на них проблем русских. «Перестройка», а затем «проведение новых экономических реформ» в такой громадной стране — дело, конечно, непростое, осложняющееся и тем, что нельзя было сразу сказать народу: МЫ СТРОИМ КАПИТАЛИЗМ. Бывшим руководителям КПСС и государства этого бы не простили. Но они уже почувствовали власть и силу больших денег, райскую жизнь, они хотели легализации своих накоплений. Теперь затеяли приватизацию — дележку того, что было создано нацией, всем народом, под благовидным предлогом: у всего должен быть хозяин. Для этого понадобились иезуитски хитрые ходы, объясняющие народу те или иные изменения политического курса, мелкие и осторожные шаги в их осуществлении, филигранная работа пропагандистского аппарата и средств массовой информации по обману людей.

Они, американские бизнесмены, помогли русским друзьям в их начинаниях, подучили, как действовать, что говорить, какие проводить мероприятия. На Россию в этом плане работали многие американские ведомства, целые институты и организации, разведка… словом, лучшие умы Америки. И колосс — Советский Союз — зашатался, рухнул. КПСС — эта прогнившая, погрязшая в коррупции и барстве гигантская машина разрушилась в одночасье, будто и не существовала — так легко, без боя сдала она свои позиции «демократическим силам». Уму непостижимо!

Новые хозяева России не забыли своих американских друзей, в том числе и его, Джеймса Ховарда. Поверженные заводы и фабрики, порты и аэропорты, магазины и бани, газонефтепроводы, дороги и мосты, здания и сооружения… стали по-воровски спешно делить, акционировать, предлагать для покупки всем желающий как в стране, так и за рубежом. А контрольный пакет акций любого предприятия, оказавшийся в руках одного человека или группы людей, — это реальная власть одних над другими, это деньги. А деньги всегда были у богатых людей, у них они и останутся.

Полтора года назад Джеймс Ховард приехал в Москву в числе других предпринимателей и бизнесменов. Их приняли в неофициальной обстановке, в «Президент-отеле», за хорошо сервированным, богатым столом. Они сидели друг против друга: денежные мешки Америки, богатейшие люди мира, и растерявшиеся от обрушившихся на них бед представители российского правительства. Встреча эта была не случайной: одним нужны были деньги для инвестиций в хромающую на все четыре ноги экономику, а другим нужно было эти деньги выгодно разместить, пустить их в оборот, для того чтобы сделать новые деньги. Интересы совпадали. Оставалось лишь договориться об условиях, гарантиях, юридических процедурах, а потом назвать конкретные адреса предприятий.

Джеймсу Ховарду назвали Придонский механический завод № 6. Сначала это словосочетание не произвело на него нужного впечатления — какой-то номерной завод. Но ему растолковали, что к чему: один из крупнейших оборонных заводов России, в свое время выпускал гвардейские минометы, так называемые «катюши», которые наводили ужас на немцев во время Великой Отечественной войны. Теперь этот завод выпускает широко известные установки «Град», гранатометы и минометы, ну, и как водится, ширпотреб — то есть товары для народа: газовые плиты, вентили, краны, мясорубки…

Когда Ховард впервые прилетел в Придонск и походил по цехам завода, он понял, что ему крупно повезло: это было первоклассное оборонное предприятие, с высочайшей современной технологией и высококвалифицированными специалистами. Хотя за это «везение» ему и пришлось там, в Москве, в «Президент-отеле», подписать нескольким шустрым чиновникам из Госкомимущества чек на весьма кругленькую сумму. Он пообещал дать заводу кредиты, вложить в его экономику крупные суммы своих кровных американских долларов.

И все же просто инвестировать, пусть и на выгодных началах, вкладывать деньги в зашатавшееся предприятие русских Ховард не собирался. Россия разоружалась, большей частью в одностороннем порядке, оружия требовалось теперь меньше, и этот завод № 6, как и тысячи других, долго на плаву не удержался бы. Его нужно перепрофилировать, начать выпускать какую-то иную продукцию, нечто нужное мировому рынку, перспективное, прибыльное…

Говоря таким туманным языком, Ховард, когда разговаривал с директором завода Глуховым и ближайшими его сподвижниками, метил в двух зайцев: он хотел подать им идею отказа от выпуска оружия, чем, несомненно, помог бы своим родным Штатам, а во-вторых, прощупывал настроения присутствующих людей, все это был руководящий состав — заместители директора, начальники заводских отделов и производственных цехов. Он знал уже, что именно у этих людей — большая часть выпущенных заводом акций, что именно с ними ему нужно подружиться и повести за собой и именно у них потом ему придется любыми способами эти акции скупать. Он должен держать в руках контрольный пакет этого завода. Он должен стать полновластным и настоящим хозяином предприятия!

Да, пакет, в принципе, получить можно. Но — со временем. Такой солидный бизнес, каким занимался Джеймс, — дело многотрудное, требует большого ума и знания экономики, терпения и изобретательности в проведении всякого рода юридических акций. У него есть специалисты, они все сделают, что им скажут, однако общий план действий разрабатывает он сам.

Сначала Ховард и его компания занялись толлингом — кредитованием производства с контрольными функциями всего цикла, поэтапно, начиная от поступления сырья и комплектующих изделий и кончая сбытом продукции. Финансовый этот контроль удался. Уже в первое полугодие на заводе почувствовали «помощь доллара», но и руку хозяина. Для разгона и постепенного, плавного вхождения в заводскую экономику Ховард финансировал вспомогательные и заготовительные цеха — хотел посмотреть, что из этого получится. Получилось — цеха выровнялись, рабочие получили более высокую зарплату, чем на других производствах; на заводе заговорили о  н а с т о я щ е м  х о з я и н е.  Это было то, что и требовалось: авторитет американских инвесторов стал расти, на предприятии уже знали его имя, рабочие теперь запросто обращались к нему, когда он ходил по цехам: «Джеймс, а что, если нам отказаться от этой вот допотопной линии по сборке газовых плит? На фига она нам нужна?»

Он смеялся, кивал, повторял вслед за рабочими понравившиеся ему русские словечки: «На фига?» И обещал, что привезет из Америки самую современную линию — высокопроизводительную, почти полностью автоматизированную, а рабочих займет чем-нибудь другим.

«Не обманешь, Джеймс? — спрашивали его рабочие. — А то сюда — линию, а нас — на улицу…»

«О, нет-нет! На фига мне вас обманывать?!» — горячо заверял он, и ему верили.

Он дорожил этой верой, она была ему очень нужна. Когда придет время массовой скупки акций, он хотел, чтобы рабочие и люди, близкие к директору, продали акции ему. А уж когда его компания станет владельцем контрольного пакета, тогда он решит, что именно будет выпускать этот завод № 6… И сколько ему понадобится рабочих… А через год-другой он обратит свое внимание и на другие российские заводы, может быть, и в Придонске…

С этими мыслями и летел сейчас Джеймс Ховард в Придонск с двумя своими помощниками — Сэмом и Фрэнком. В городе он рассчитывал найти надежных, заинтересованных в бизнесе людей, которые не очень-то церемонятся со всякого рода принципами и патриотическими настроениями. Бизнес интернационален, у него нет границ, у него есть только интересы!.. С этими людьми, русскими, возможно, будущими компаньонами, нужно будет договориться о совместных действиях, разделить сферы влияния, выработать толковый план мероприятий. Понятно, что без русских Ховарду в Придонске не обойтись: Россия пока не докатилась до той черты, когда ничто уже не мешало бы американцу чувствовать себя полновластным хозяином на этой земле. Продажу больших предприятий пока государство придерживало, в первую очередь оборонного значения, да и сами акционеры после такой уютной, социалистическо-иждивенческой жизни не решались пуститься в неизведанное: что еще ждет их в этой новой жизни, как поведут себя новые хозяева?

Этот немой тревожный вопрос Ховард читал на лицах русских рабочих в прошлый раз, когда был в Придонске и ходил по цехам. Что он им мог сказать и пообещать? Ничего определенного — не каждому, конечно, будет дано вкусить от пирога благополучия. Далеко не каждому. Выживут лучшие: сильные, талантливые, целеустремленные. Те, кто что-то может дать Его Величеству Бизнесу.

В Москву Татьяна ехала с тяжелым сердцем. Командировка, в принципе, была несложной: нужно побывать в Комитете по управлению имуществом (Госкомимущество), передать отчет о ходе приватизации в области, получить некоторые консультации. Суходольский, посылая ее в столицу, сказал прямо: «Пообщайся там с умными людьми, Татьяна Николаевна, поварись в московском бульоне, это тебе на пользу». При этом он улыбался своей очаровательной, ободряющей улыбкой, которой многое говорил: «Мол, понимаю, голубушка, твое состояние, не нужно ничего объяснять. Но на этой работе так: или закрываешь на все глаза и молотишь копну вместе со всеми, со всей нашей командой, либо уходишь, как Полеванов».

Полеванов совсем недавно был председателем Комитета по Госкомимуществу, большим начальником. Но в должности удержался всего два месяца. Человек с периферии, причем с далекой, аж из Амурской области, он был приглашен в Москву на хорошую, денежную работу, которая при желании могла бы сделать его весьма состоятельным и влиятельным чиновником, каких в столице пруд пруди, ведь через Комитет по приватизации шли серьезные документы. Но прежде всего через него шла политика, с которой честный провинциал не мог согласиться. Политика же была такая: продать как можно скорее и дешевле национальную собственность в частные руки. Неважно, в чьи. Хозяином на Руси может стать любой «гражданин мира», лишь бы у этого «гражданина» были деньги.

Потенциальные хозяева не заставили себя долго ждать. Татьяна убедилась в этом и на примере Придонска. Визит Джеймса Ховарда оставил у нее совершенно четкое ощущение — международный капитал ни перед чем не остановится. У него по отношению к России есть только корыстные интересы: предприятия, земли, недра, сырье…

Бывший теперь глава Госкомимущества Полеванов, разобравшись в сути предложенного ему дела — помогать делить национальный пирог, — ужаснулся, написал Черномырдину служебное письмо (его потом изучали в Придонске, в департаменте Суходольского), в котором прямо говорил, что Россия с ее богатством распродается за бесценок. И приводил много конкретных фактов и цифр, из которых Татьяна хорошо помнит две: за 7,2 миллиарда долларов США вместо 200 было продано около полутысячи российских предприятий, то есть почти в тридцать раз дешевле! Россия просто подарила кому-то свое национальное состояние, отдала за бесценок то, что десятилетиями создавали миллионы людей.

Конечно, Полеванова выгнали. Сам президент Ельцин сказал о нем: «Полеванов не понял, что должен работать в одной команде…» Теперь вот и Суходольский, отправляя ее в Москву, намекнул примерно на то же самое — или работай, или уходи. Трудиться в Департаменте по учету и распределению государственного имущества с  т а к и м  настроением не годится.

И как он смог уловить ее настроение?

Наблюдательный, конечно, человек, умный. Знает, каким был ее трудовой путь, понимает, что сложно бывшему рядовому инженеру-конструктору, всю жизнь получавшему лишь необходимый для жизни мизер, зарплату, перестроиться, начать мыслить по-новому. Слишком резкий психологический переход. Начальство, которое плавно поднимается по ступеням карьеры, постепенно привыкает ко всему — к деньгам, комфорту, всевозрастающим потребностям, лизоблюдству и подхалимажу… А ее сначала сделали безработной, потом посадили в высокое ответственное кресло. И она из него тоже ведь кое-что увидела и тоже, как Полеванов, ужаснулась…

После отъезда Джеймса Ховарда ее вызвал Суходольский, сказал:

— Татьяна Николаевна, по возвращении из Москвы займитесь своим заводом. Надо будет помочь господину Ховарду приобрести нужный пакет акций. Пусть пока не контрольный, но процентов пятнадцать-шестнадцать…

— Каким образом?

— Нужно развернуть и на предприятии, и вокруг него организационную работу. Мы дадим вам автобус с громкоговорителями и нескольких помощников. Автобус будет стоять у проходной завода и агитировать рабочих продавать акции. Сразу же, за наличные. Вам самой сидеть там не надо, найдем, кому сидеть, ваша обязанность — контролировать, быть в курсе. Так просил Аркадий Вадимович.

— Понятно.

— Некоторые сложности будут у вас с пенсионерами, с теми, кто уже не работает на предприятии, а акции имеет. Этих людей надо найти, побывать у них дома, поговорить. Здесь вам придется подключиться, но, повторяю, опять же с контрольными функциями. Все остальное сделают наши люди, скупщики.

Татьяна не стала откладывать дело в долгий ящик — уже на следующее утро возле центральной проходной завода появился небольшой автобус, украшенный транспарантами-призывами:

ПОКУПАЕМ АКЦИИ!

50 тысяч рублей за штуку!

ТЕБЕ ЭТО ВЫГОДНО!

НЕ РАЗДУМЫВАЙ!

Однако заводской народ отчего-то все же раздумывал, не спешил продавать акции в десять раз дороже номинала, и Суходольский поручил Татьяне разобраться, в чем там дело.

Она пошла на завод и уже через час все поняла: с внутренней стороны проходных (а их на заводе было три) висели яркие плакаты:

РАБОЧИЙ! ИНЖЕНЕР!

ЗА ВОРОТАМИ НАШЕЙ ПРОХОДНОЙ ТЕБЯ ПОДЖИДАЮТ ЖУЛИКИ. ОНИ ХОТЯТ СКУПИТЬ ТВОИ АКЦИИ ПО ДОРОГОЙ ЦЕНЕ. НЕ СОБЛАЗНЯЙСЯ! ТРУДНОЕ ВРЕМЯ НАДО ПЕРЕЖИТЬ. ТЫ ЕЩЕ ПОЛУЧИШЬ СВОИ ДИВИДЕНДЫ И ОСТАНЕШЬСЯ ХОЗЯИНОМ НА ЗАВОДЕ. В ПРОТИВНОМ СЛУЧАЕ ПРЕВРАТИШЬСЯ В ВОЛЬНОНАЕМНОГО, У КОТОРОГО НЕ БУДЕТ НИКАКИХ ПРАВ. ПОДУМАЙ!

Администрация

Татьяна аккуратно переписала это обращение в блокнот, отправилась в заводское бюро приватизации, где была у нее давняя знакомая, инспектор, попросила список пенсионеров.

— А для какой цели, Тань? — запросто спросила та.

— Ну… мы хотим проверить законность… вообще иметь представление о работе вашего бюро в этом направлении. Ты же знаешь, Маша, с меня тоже отчетность требуют.

Туманное и сбивчивое это объяснение Машу не убедило, наоборот, как показалось Татьяне, насторожило. Маша — грузная, с больными ногами женщина, переваливаясь с боку на бок, точно утка, — вышла из кабинета, а спустя минут десять вернулась, сказала:

— Тань, тебя директор просит зайти.

— Григорий Моисеевич? С чего вдруг? Ты с кем говорила, Маша? И что ты сказала? — Татьяна сыпала вопросами, стараясь понять, что же произошло.

— Да ничего я особенного не говорила… Я со своим начальником поговорила, с Геннадием Николаевичем, ты его не знаешь, он у нас недавно… Так вот, он выслушал меня и тут же позвонил Глухову. А тот и сказал, пусть, мол, Морозова ко мне придет. Он хочет с тобой о чем-то поговорить.

Маша сочла разговор оконченным, села за стол, стала перебирать бумаги, а Татьяна вышла из комнаты. Все это ей не нравилось. «Делают проблему из каждой мелочи!» — подумала она, поднимаясь по крутым и до боли знакомым ступеням широкой лестницы заводоуправления — столько лет она по ним ходила!..

Глухов встретил ее довольно настороженно. Вышел из-за стола — без пиджака, с усталой улыбкой на резко постаревшем лице, подал руку. Велел секретарше принести чаю, увел Татьяну в комнату отдыха, из раскрытой двери которой хорошо были видны рабочий кабинет и тумбочка с многочисленными телефонами.

— Ну что же это вы, Татьяна Николаевна! — с заметной обидой говорил Глухов. — Столько времени не виделись, хоть бы заглянули. А то ходите по заводу, большой областной начальник, занимаетесь какими-то делами, а директор ни сном, ни духом… Нехорошо забывать своих старых сослуживцев. Или по-прежнему обижаетесь, что уволили тогда? Я ведь изложил вам свою позицию…

— Да ну, какие теперь обиды, Григорий Моисеевич? — Татьяна говорила вполне искренне. — Много воды утекло, я работаю, так что…

— Все равно надо было зайти, надо! Хотя бы в курс своих забот ввели, может, я бы помог… А то пребываю в неведении.

Глухов, конечно, хитрил — все он знал, обо всем ему доложили: плакаты с призывом заводской администрации не продавать свои акции «жуликам» не могли родиться сами по себе, без ведома руководства завода.

— Виновата, да, — признала Татьяна, — надо было зайти, представиться. Но вы извините, Григорий Моисеевич. Подумала: вы — человек занятой, вам не до праздных визитов.

— Нет, визит ваш не праздный. Далеко не праздный! — Глухов пил чай мелкими осторожными глотками. — Автобус с громкоговорителями ваш?

— Ну… как сказать…

— Мы столько лет знаем друг друга, Татьяна Николаевна! И самая характерная черта, которая вас всегда отличала, — это честность! — Глухов откинулся в кресле, позволил себе расслабиться. — Я эту вашу черту ценил больше всего.

«Да, но теперь у нас разные интересы, — сказала себе Татьяна. — Вы завод, судя по всему, не хотите отдавать в чьи-то другие руки, а моя задача — как раз противоположная. Какая тут может быть честность, Григорий Моисеевич? Смешно даже!..»

Сказала же она другое, несколько затянула паузу — обдумывала ответ и пила чай.

— Григорий Моисеевич, мы с вами не в силах что-либо изменить. Приватизация в стране — дело решенное, сами знаете. Работает мощная государственная машина, противостоять ей сложно. Мнет всех, кто ей сопротивляется. Вы же знаете, например, о Полеванове — он всего несколько недель был в Москве нашим начальником.

Глухов внимательно и с каким-то страданием в глазах смотрел на нее.

— И вас эта машина уже подмяла, Татьяна Николаевна, чувствую это. И вы — уже чиновник от большого и безжалостного бизнеса. М-да. Метаморфозы происходят на глазах, увы. Я понимаю, деньги могут сильно изменить человека.

— Да какие деньги, Григорий Моисеевич! — Татьяна покраснела. — Суходольский, вы же знаете его, послал меня на завод, поручил узнать, как идет у вас приватизация, как вы работаете с пенсионерами, вообще с акционерами, вот я и приехала, зашла в бюро приватизации…

— Да, Суходольский и иже с ним поставили у проходной моего завода автобус, набитый наличными деньгами, агитируют рабочих продавать акции, то есть роют мне, директору, яму. Чиновник из областной администрации ходит по заводу, интересуется адресами пенсионеров, держателей акций, вынюхивает — извините за грубое слово — интересующие кое-кого сведения… Я сразу все понял, Татьяна Николаевна! Я же не ребенок. И сразу говорю вам всем: ничего у вас не выйдет! Мы сделаем все, чтобы убедить своих работников акции вам не продавать. Я-то хорошо понимаю, что это значит. Уже через два-три месяца у меня как директора будут связаны и руки, и ноги.

Наверное, Глухов предполагал, что Татьяна станет возражать, спорить, но она молчала. Да и что она могла сейчас сказать?

— Ты знаешь, Таня. — Он вдруг перешел на «ты». — Я, честно говоря, просто поражаюсь вам, русским! Не стал даже понимать. Я — чистокровный еврей, не полукровка какой-нибудь, всю жизнь живу в России, родители здесь, в Придонске, похоронены, дети выросли, получили высшее образование. Никто из нас никуда не собирается уезжать, кстати замечу. Я им говорю: дети, Россия — наш дом, родной и единственный, его надо беречь всеми силами, не рушить и не грабить… Так вот, я и говорю: почему вы, русские, так равнодушны к самим себе? К земле, на которой живете? К национальным, исконно русским богатствам?! В чем дело? Почему вы помогаете чужеземцам грабить Россию? Почему? Вот ты, Таня, ты же помогаешь, взялась помогать какому-то денежному мешку скупить акции завода. Сначала пятую-шестую часть, потом контрольный пакет, потом максимально возможное количество, почти все. Так? Так. Со временем завод может перейти в частные руки, хотя он и оборонного значения и вроде бы не продается. Да все пойдет в России с молотка, все! Если ты не скажешь себе: я всеми силами буду мешать им, денежным этим мешкам, гнать их из России взашей! А? Ну что ты молчишь? Я старше тебя, имею право спрашивать. Вы же люди уже будущего века. А мне шестьдесят, меня скоро все равно выгонят на пенсию, не изберут…

— Григорий Моисеевич, вы столько упреков мне набросали! — Она зябко повела плечами. — Но вы поймите: я на работе, мне поручили, я пришла… Я же не могу себя по-другому вести! Меня скорее вас выгонят. А я уже была в этой шкуре, хватит. Я несколько месяцев безработной маялась, на что мне было жить?! А тут сына убили, мужа… Машину украли. Все у меня отняли и украли. В том числе и завод, да. Но что я одна могла сделать? Вам легче рассуждать, Григорий Моисеевич, у вас должность, власть. И то вы мало что можете сделать. А я?.. Насчет скупки акций… Но и тут я мало что могу сделать. Рабочие на заводе недовольны. Третий месяц не получают зарплаты, если не брать, конечно, цехов, где работают деньги господина Ховарда. Заказов государственных почти нет, я знаю об этом, но что администрация завода сделала, чтобы найти какие-нибудь другие, рыночные заказы?!

— Рабочих своих я в обиду не дам. — Глухов заметно повысил голос. — Да, с зарплатой беда, знаю. Но нам ведь должны! Миллиарды! Мы ведь отдали продукцию, отгрузили!.. Что я могу сделать, если бардак неплатежей по всей стране?.. А насчет акций… говорил и буду говорить: вокруг завода вьются жулики. Это должны понимать все на предприятии. Причем жулики международные! Этот новый визит Ховарда в Придонск мне многое сказал. И я кое-что знаю, разведка и у меня есть, работает, не думайте, что имеете дело с простачками. И текст на плакатах у проходных я сам написал! Вот этой рукой! И она у меня не дрогнет, когда заходит речь о подлинных интересах России. Не дрогнет!

Татьяна подождала, пока Глухов несколько успокоится, сказала:

— Григорий Моисеевич, ваши эмоции я понимаю, но разделить их не могу. Ховард, как мне показалось, искренне хочет помочь заводу. Даже те инвестиции, которые он сделал…

— Да, инвестиции — это хорошо. Но он, когда мы встречались, ни слова не сказал о том, что будет скупать у моих рабочих акции! Ни слова. А уже через день после его отъезда у проходной появляется автобус с громкоговорителями и мешками денег… Разве это случайно?

— Но кто вам сказал, что акции у вас скупает Ховард, Григорий Моисеевич?

Глухов усмехнулся.

— Таня, ты помнишь басню Крылова, в ней такие слова: «Ты сер, а я, приятель, сед…» Может, я путаю слова, но смысл-то этот. Я старый воробей и жуликов за версту чую. За версту! Я же сказал: разведка и у меня работает. Поэтому я все буду делать для того, чтобы акции завода в руки заморских дядюшек не попали. Иначе мне здесь делать нечего. Я, не в пример тебе, Татьяна, продавать Родину не собираюсь!

— Это уж слишком, Григорий Моисеевич! — Татьяна встала с оскорбленным лицом.

Он спокойно, но строго смотрел ей прямо в глаза.

— Да, ты можешь мои слова принять и истолковать как оскорбление, я понимаю. Но все, что сейчас делается на Руси, разве это не оскорбление всего народа?! Я не говорю — русских, евреев, калмыков, татар… Всего народа! Оскорбление и унижение, да еще какое! И ты, Татьяна, русская женщина, пошла у них, заморских хозяев и разжиревших наших нуворишей, на поводу, стала им помощницей. Не ожидал, мне даже в голову такое не могло прийти! И должен сказать, что весьма и весьма огорчен. Я знал тебя другой, Таня: честной, прямой, принципиальной. Что они с тобой сделали?.. Ладно, это другой вопрос. Передай своим хозяевам: от инвестиций, от дружеской протянутой руки мы не отказываемся, готовы сотрудничать хоть с Ховардом, хоть с самим чертом! Но акций завода вы не получите. Костьми лягу, а не получите!

Смущенная, встревоженная Татьяна вернулась в свой кабинет. Потом, несколько успокоившись, пошла к Суходольскому, рассказала о своем визите к Глухову.

Тот выслушал ее очень внимательно, все переспрашивал и уточнял ответы Глухова; потом в присутствии Татьяны позвонил Аркадию Каменцеву. Аркадий велел им обоим тотчас прийти к нему в бизнес-центр. Попросил Татьяну заново рассказать все, что она уже рассказывала Суходольскому. Слушал, кивал, выразительно поглядывал на Дерикота, который сидел, развалясь, в углу кабинета, курил. Сказал потом:

— Слышал, Феликс? Дядя Гриша поднимает свой куцый хвостик. С чего бы эти  п а т р и о т и ч е с к и е  настроения, а? Мало получает? Зарабатывай больше, никто ведь не мешает. Да и по нам проехался… нехорошо-о-о… Мы ему в свое время крепко помогли, директором стал… Хотя его и выбирали там, на заводе, но отец помогал ему, помогал. Да и я кое-какую работу провел. Отблагодарил, да, дядя Гриша, отблагодарил.

Аркадий отпустил Суходольского, подсел поближе к Дерикоту, знаком велел сделать то же и Татьяне. Спросил у нее:

— Сколько акций за эти дни купили?

— Немного, всего две тысячи. Сначала дело вроде бы пошло, а как только Глухов вмешался… плакаты эти про жуликов развесили, по заводскому радио он выступил… народ и задумался.

— Вы лично сколько акций имеете, Татьяна Николаевна?

— Шестьдесят. Ну, и было… двадцать одна.

— И у меня полторы сотни, — вставил Феликс.

Аркадий в раздумье постукивал подушечками пальцев по крышке полированного журнального столика. Хмыкнул:

— Да, не ожидал я от дяди Гриши, не ожидал! Самостоятельности, значит, захотелось, власти. И денег. Мол, сами с усами, разберемся, что к чему и что почем. Завод наш и деньги наши. Как-нибудь без вас, ребята. За то, что мы директором ему помогли стать, с Ховардом свели… Не пойдет так, дядя Гриша, не поедет. Что скажешь, Феликс? То бишь господин Фил?.. А? Ха-ха-ха… Ты не забывай, что у тебя теперь еще это имечко… И что хозяину доложим, Джеймсу? Что не смогли, пардон, организовать скупку акций даже за такие большие деньги?

— А ничего ему не надо докладывать, Аркадий, — с некоторой даже ленцой в голосе отозвался Феликс. — Вообще никому ничего не нужно докладывать. Надо дело делать. По-тихому. Без шума и пыли. И люди для такого дела найдутся.

Татьяна поняла наконец, о чем идет речь, похолодела.

Аркадий глянул на ее побледневшее лицо.

— А вы, Татьяна Николаевна, как считаете? Поддерживаете нашу коллективную мысль? Или нет? — прямо спросил он.

— Да, но я… я же не судья этому человеку! Что вы! Решать, извините,  т а к о е!.. — В горле у нее запершило, она закашлялась. — Может быть, вы… без меня, а? Я здесь не была, ничего не слышала, не знаю. Я же понимаю, в случае чего…

Глаза у Аркадия похолодели, налились свинцом. На скулах ходили желваки.

— Вы здесь были, вы все знаете, — жестко, словно гвозди забивая, говорил он. — И знаете такие вещи, которые болтать не позволяют, да. Но не об этом речь. Вы должны понять простую вещь: у вас хотят отнять деньги. Большие деньги, Татьяна Николаевна! Имея несколько тысяч акций, вы и ваши дети-внуки будете очень безбедно жить, можно даже сказать, и богато. Но богатство это, более или менее сносную жизнь нужно заложить сейчас, есть такая возможность. Почему какие-то рабочие должны иметь эти акции, а не мы с вами? Я пусть и не работал на заводе, но вы-то! Вы! Ведь определенная часть заводской собственности — ваша, Татьяна Николаевна! На самом законном основании! Вы что, этого не понимаете?

— Почему, понимаю… — Она опустила голову, теребила подол платья.

— И вы понимаете, что Глухов и его окружение хотят у вас вашу часть отнять, и вы еще раздумываете? Кто же из нас жулик?.. Ишь, аргументы какие выдвигает: он — патриот России, хотя и еврей, и он больше любит Родину… Ха! А мы, русские, — ленивые, сонные, равнодушные… Жид пархатый! Да он со временем и скупит все акции, дай ему только власть! Сам скупит. Или человек пятнадцать — двадцать. Начальники цехов, замы и помы… И скупит акции у своих же рабочих, о которых якобы печется! Ну, башка! Ну, жидовская морда!.. И это ему прощать? А, Феликс?

Дерикот шевельнулся в кресле, затушил сигарету, уронил:

— Я поговорю с ребятами Саламбека, Аркадий. Думаю, все будет нормально. Они знают, что и как делать. И лишних вопросов задавать не станут. Не в пример Татьяне Николаевне.

— А нельзя ли его… — Татьяна судорожно сглотнула. — Просто от должности отстранить? Ему уже шестьдесят, скоро на пенсию… И вообще он хороший человек, я с ним работала, знаю.

— Хороший человек так не поступает! — Аркадий был непреклонен. — А снять с работы, как вы говорите, теперь его может только коллектив, акционеры. Обкома, увы, давно нету. Раньше его в один час — по одному месту и вымели бы.

Зависла пауза, все молчали.

— Я поговорю с Саламбеком, — снова сказал Феликс.

Все трое встали, говорить больше было не о чем — судьба Григория Моисеевича Глухова была решена.

28 апреля 1995 года с 00 часов до 12 мая этого же года президент России Борис Ельцин своим указом «О дополнительных мероприятиях по нормализации обстановки в Чеченской республике» объявил мораторий на применение вооруженной силы. В случае вооруженных провокаций действия подразделений федеральных войск определялись «в соответствии с обстановкой».

В этот день и несколько последующих активные боевые действия в Чечне не велись. Противоборствующие стороны хоронили убитых и вели разведку…

Василий Андреевич Барышников, губернатор Придонской области, вызвал к себе в кабинет сразу двух генералов — милицейского и ФСБ.

И Тропинин, и Костырин явились тотчас, минут через десять после звонка помощника Кузнецова, оба в штатских костюмах, в нарядных галстуках, хорошо отдохнувшие за выходные дни, бодрые и веселые.

Барышников, не подав им руки, кивнул — и здороваясь, и приглашая генералов сесть у его рабочего стола, хмуро спросил:

— Вы знаете, что у нас в области происходит?

Генералы переглянулись. Вопрос их озадачил: в области много чего происходит. Конечно, губернатор имеет в виду события, связанные с их службами, преступления, но можно ведь и поконкретней вопрос поставить!..

— А если… уточнить? А, Василий Андреевич? — вежливо спросил Тропинин. Он решил, что вопрос и раздражение губернатора в большей мере относятся к милиции, то есть к нему. Губернатор имеет в виду, конечно же, какое-нибудь преступление, о котором, возможно, он, начальник управления, пока и не знает — мало ли!.. Подчиненные просто не успели еще доложить, а Барышников уже знает.

— Послушайте, господа генералы, а почему вы не носите свою форму? — с прежним раздражением в голосе спросил вдруг губернатор.

Генералы снова переглянулись. Вопрос вообще-то несколько странный — им обоим разрешалось ходить в штатском. А Тропинин, к слову сказать, милицейскую свою форму носил постоянно, не в пример Костырину, который, учитывая прежнюю таинственность своей службы, надел мундир лишь однажды, когда в ресторане обмывали его генеральские звезды. А так офицеры-чекисты и раньше редко щеголяли в погонах и фуражках с синими околышами, разве только во время инспекторских проверок или в День чекиста, который отмечался каждый год 20 декабря. «Дня» этого не стало, слово «чекисты» постепенно забывается, но форма осталась, ее нужно носить!

Губернатор был хмур, чем-то недоволен, и оба генерала волновались, не зная причины внезапного вызова и, видимо, связанного с ним недовольства.

— Я не знал, что вы потребуете от меня… — замямлил Тропинин первое, что пришло ему в голову. И умолк — развивать дальше мысль не было смысла, можно окончательно запутаться.

— Я, честно говоря, собирался поехать сегодня на один из интересующих службу безопасности объектов, а там моя форма была бы неуместной, — туманно пояснил Костырин. — А что все-таки случилось, Василий Андреевич?

— Полагаю, и для вашей службы, и для милиции, да и для всей общественности это теперь будет большим секретом, загадкой! — ехидно проговорил губернатор и ткнул пальцем в клавишу переговорного устройства, где настойчиво мигала сигнальная лампочка, сказал строго: — Валентина Афанасьевна, я занят!

Продолжал:

— Такие вещи, как мы уже убедились, делаются профессионалами и без следов. У меня в доме, в соседнем подъезде, убивают человека, директора завода, Григория Моисеевича Глухова!.. А вы еще спрашиваете, что случилось! На мой взгляд, вся милиция, прокуратура и госбезопасность должны стоять, что называется, на ушах, а вы, извините, генералы, понадевали, понимаешь, гражданские костюмы, выходные проводите на даче, являетесь на работу в понедельник, к девяти часам, хотя убийство совершено в пятницу, спокойно докладываете мне о каких-то своих планах встреч со своими Джеймсами Бондами!.. Это разве работа?

— Что касается Глухова, я узнал об этом тотчас, Василий Андреевич, — сказал Тропинин. — Мне докладывали. Сразу же создана следственно-оперативная группа, она работает, так что…

— Вы хотите сказать, что «ваши претензии несправедливы»? — повысил голос губернатор, и Тропинин втянул голову в плечи, промолчал. Гнев начальства лучше переждать, это проверено на практике.

— Если вы настаиваете, я подключу своих офицеров, Василий Андреевич! — поспешно заявил сильно смущенный Костырин. — Но, насколько я знаю, мотивы убийства пока что неясны, возможно, это чисто уголовное дело, и нашему управлению… так сказать, не по профилю…

— Это убийство крупного руководителя, даже не областного масштаба! — загремел губернатор. — Не по профилю! Что вы такое говорите, Евгений Семенович! Вы что, не знаете, какой завод возглавлял Глухов? Какие у него связи?! Какая продукция?! Оружие! Оружие, которое нужно стране и для коммерческих целей — оно пользуется спросом на международном рынке. Какое тут, к черту, чисто уголовное дело, когда любому понятно, что здесь сработала мафия! Наша ли, московская, зарубежная, но мафия! Надо думать, Григорий Моисеевич… а я ведь хорошо его знал — это прямой и честный человек, болеющий за Россию, настоящий патриот, значит, он принял какое-то решение, неугодное мафии, вот они его и убрали. Убежден в этом.

— Я сегодня же подключу к опергруппе своих офицеров! — поспешно заверил Костырин. — Мы найдем убийц.

— Найдем! — хмыкнул губернатор. — Так легко вы это говорите… Убийство продумано и хорошо организовано, в этом нет сомнения. И киллера, надо полагать, давно уже нет в городе, а то и в живых… Найдем!..

Барышников поднялся — крепкий пятидесятилетний мужичок с высоким лбом и угловатыми резкими движениями, — стал расхаживать по кабинету. Сизая лента сигаретного дыма, как флаг, вилась за ним.

— Это же черт знает что творится! — говорил он. — В подъезде собственного дома! Днем! В упор!.. И никто ничего не видел — ни одного свидетеля! Глухо!.. Следующий кто — я буду, а, господа генералы? Или вы сами? Вы что же думаете, если вы генералы, то вас и не тронут?..

— Мы выставим охрану в вашем подъезде, Василий Андреевич! — сейчас же решил Тропинин. — Я распоряжусь.

— Что охрана? И охрану перестреляют, если надо будет. Охрана не спасет. Вон прицепились же к телефону моему, никто и не знал. Слушают, гады!.. И чего там слушать домашние разговоры?.. Охрана! Себя получше охраняйте!

Генералы не обиделись на губернатора за резкие слова. Конечно, Василий Андреевич прав и как самый главный областной начальник, да и как простой смертный — стало возможным убить в подъезде любого человека. Примеров пруд пруди. А тут к тому же убили соседа, руководителя завода… Запереживаешь и грубостей наговоришь кому угодно, чего там!

— Василий Андреевич, насколько я помню вашу лестничную площадку… там же вполне можно поставить кирпичную перегородку, железную дверь, — предложил Тропинин. — На мой взгляд, это необходимые для вас меры личной безопасности. Это помимо нашего поста.

— Правильно! — поддержал и Костырин. — Вторую дверь надо поставить.

— Может, и надо, — вяло отозвался губернатор, снова садясь к столу. — Про эту перегородку мне и жена уже не раз говорила. Ворья расплодилось, шастают по домам… Никого же нет днем в квартирах, многие на работе. Заходи и бери! У меня дверная коробка хоть и металлическая, а все равно дверь плечом нажми — вывалится. От комаров все эти двери нам понаделали!.. Да, надо перегородку ставить, все лишнюю дверь этим сволочам ломать.

Барышников жалостливо вздохнул, глянул на генералов уже по-другому.

— Что делается-то, а? Кто из нас думал, что до таких времен доживем? Жили ведь при советской власти — пусть земля ей будет пухом — спокойнее. Я хоть и терпеть не могу коммунистов и никогда им не был, но надо отдать им должное — такого бардака в стране, как при Ельцине, не было!

Генералы задумчиво покивали: да, такого бардака не было.

— Грешно говорить, Василий Андреевич, язык бы не повернулся в другое время сказать, но сейчас, думаю, к слову, — набрался смелости Костырин. — Согласен с Жириновским: КГБ нужно восстанавливать. И снова опустить железный занавес, пожить России в изоляции. Иначе пропадем. Рвут ведь на куски со всех сторон. В том числе и по нашему ведомству — очень тревожная обстановка!

Губернатор, у которого болезненно дернулась щека, посмотрел на шефа областной безопасности долгим испепеляющим взглядом. Поджал губы.

— Ну, от чекиста что еще можно услышать. Только это: железный занавес, Феликс Эдмундович, надежные решетки… Матрос с наганом, колхозник с вилами…

Он мрачно двинул от себя какую-то красную папку с бумагами.

— Назад хода не будет, мужики! Не будет, как бы об этом ни мечтали некоторые. Капитализм уже пророс в России, по всем углам расползся. Пятьсот предприятий в стране — в лапах международного капитала. Пятьсот! Треть крупнейших заводов акционированы, многие, например, Уралмаш — в частных руках. Кто назад это отдаст? Кто? Ты свои квартиры и дачи отдашь добровольно, Евгений Семенович?

Костырин опустил голову, промолчал.

И губернатор сделал паузу. Может, в душе он и пожурил себя — резковато с «силовиками» говорю. Мало ли…

Сказал потом вполне дружелюбно, но с укоризной:

— И чего ты с этим фронтовиком, с Коршуновым, сцепился, Евгений Семенович? Зачем? Ну, вякнул он по телевизору, в газетке там написал… Да хрен с ним, пусть пишет! У него должность такая — контроль, работу свою показать нужно. Сказал и сказал. А теперь разнесло по всей области, в Москву они на тебя «телегу» послали. Вот радость!.. Глупо.

Костырин молчал, да и губернатор не ждал от него никакого ответа. В конце концов, репутация — дело каждого руководителя. Иной печется о своем авторитете — имидже, как теперь говорят, — другой стремится обогатиться, пока у руля хоть и небольшого кораблика… Да, пусть сами об этом думают. Не выплывет Костырин, захлебнется в этих дуэлях с общественностью и департаментом контроля — что ж, придется уйти, другого генерала пришлют. Генералов на Руси много, народ им счет уже потерял…

Не стал развивать этот разговор и Костырин. В самом деле, взаимоотношения с Коршуновым — его личное дело. А что касается квартир и дач — никто тут ничего не может сказать о нем предосудительного: строит на свои кровные, получает законно. И для семьи старается, в будущее смотрит. Деньги — вода, а недвижимость — самое надежное вложение капитала…

— Ладно, все эти дачи, квартиры! — махнул рукою губернатор. — Сами разбирайтесь. А убийц Григория Моисеевича мне найдите. Из-под земли их, мерзавцев, выкопайте, а найдите. Лучших своих сыщиков заставьте работать. Лучших! И докладывайте мне регулярно, беру дело под свой личный контроль, имейте это в виду.

— Конечно, Василий Андреевич! — с легкой душой поднялся Костырин, поняв, что разговор на этом окончен.

— Обязательно будем докладывать, — заверил и Тропинин, сожалея, что нет на нем сегодня генеральского мундира. Губернатор прав — форма больше дисциплинирует, что ли, и начальственный глаз успокаивает. Люди в форме всегда были на Руси надежной опорой как для простых граждан, так и для губернаторов. И для царей тоже.

На этот раз Василий Андреевич вышел из-за стола, пожал руки понятливым и послушным своим генералам, отпустил их с миром — пусть едут по своим делам…

Жаль все-таки Григория Моисеевича, жаль! Хороший был человек, настоящий патриот России!

Для КамАЗа, на котором приехал Саламбек со своими подельниками, нужны были местные номера, и Феликс Дерикот взялся это устроить. Саламбек сам попросил его об этом — мол, домой, в Чечню, они с приятелями не рвутся, там война, поживут здесь, в России. Особо обременять Придонск своим присутствием они не собираются — коммерция заставляет не сидеть на месте, двигаться, искать товар и покупателей. А двигаться лучше всего на своем грузовике…

Долго объяснять прописные истины Дерикоту не нужно было, конечно, удобнее ездить на машине с номерами Придонской области — ГАИ будет меньше цепляться, да и вообще грузовик не станет бросаться в глаза. К тому же КамАЗ был собственностью одного из боевиков Саламбека — Рустама. Хозяин, что называется, присутствовал, жил тут же, в городе, и особых проблем с перерегистрацией не возникло. Рустама прописали у земляка-чеченца, во дворе которого стоял КамАЗ, и все остальные проблемы решились в один день.

…В начале мая в Придонск прибыли из Чечни еще четыре боевика. «Беженцы», «мирные жители, не согласные с режимом Дудаева», — так они объясняли свое решение уехать в Россию всем представителям власти и милицейским патрулям. Боевики — крепкие мужчины — появились в городе не все сразу, а приехали поодиночке, кто как сумел; адрес, где жил Саламбек, узнавали тоже самостоятельно, побывав на рынке. В подчинении Саламбека были теперь десять человек, целое отделение хорошо обученных и обстрелянных людей, которым предстояло жить здесь в ожидании определенной команды из штаба Дудаева. Размещаться им всем на втором этаже дома Анны Никитичны было рискованно — слишком заметно, и потому вновь прибывшие уже на другой день купили халупу в селе Боровское — двадцать минут от города на электричке.

Об этих четырех Дерикот не знал, как не знал он ничего и о еще трех «грузчиках», которые приехали с Саламбеком в КамАЗе месяц назад. Он по-прежнему думал, что имеет дело лишь с тремя давними своими партнерами по торговле оружием — с людьми надежными, умеющими держать язык за зубами. А что эти люди могут иметь и свой собственный интерес в его родном Придонске, что у них может быть задание, ему это и в голову не приходило.

Однажды Феликс все же побывал в доме Анны Никитичны, на втором этаже, где застал практически всю «чеченскую диаспору» в сборе. Он несколько удивился, что кавказцев здесь так много и, как ему показалось, чувствуют они себя у гостеприимной хозяйки как дома. Да так оно и было.

Саламбек сказал Дерикоту, что это «земляки, которые заехали проведать», волноваться Феликсу нет причин — люди хорошие, «простые мирные жители», уехали из Чечни по доброй воле, война всем им надоела до чертиков, и надо уже прибиваться к какому-то мирному берегу. Судя по всему, Дудаев войну проиграл.

Дерикот на эту эмоциональную тираду Саламбека ничего не ответил, понимал, что это могут быть всего лишь слова, верить чеченцам особо не стоит — люди Востока хитры и коварны. Он пожалел, конечно, что война так быстро может закончиться — им с Саламбеком и Рустамом она много дала…

Уединившись с Саламбеком в одной из спален, Феликс сказал:

— Я тебе помог, Саламбек, твоим людям, а теперь ты помоги тем, кто просит твоей помощи.

Саламбек засмеялся.

— Ты научился говорить совсем по-восточному, Феликс Иванович. Говори прямо: чего хочешь? Чем мы тебе можем помочь? Ни в чем тебе не откажу. Запомни: чеченцы умеют помнить добро и благодарить.

Дерикот помялся. Оглянулся на дверь, встал, плотнее прикрыл ее. Потом снова сел напротив Саламбека, заглянул в его черные внимательные глаза.

— Просьб у меня две… Одну женщину надо к хорошим деньгам пристроить. Женщина нам с тобой нужная. Она, кстати, из Грозного, получается, ваша землячка, но русская. В торговле много лет проработала, в наших делах разбирается. Человек проверенный, рекомендую. Она сейчас у меня на фирме, но бабе надо дать хорошо, очень хорошо заработать. Понимаешь меня?

— Как ее зовут, Феликс Иванович?

— Изольда. Изольда Михайловна Макарычева.

— Понял. Я подумаю, Феликс Иванович. Мы тут как раз одно дело обмозговываем, как говорят русские. Людей много, кормить надо… Она тоже будет торговлей заниматься. Я скоро скажу тебе.

Дерикот удовлетворенно кивнул.

— Хорошо. Позвони мне, как решишь вопрос. Приходить не надо. Давай мы с тобой не будем особо афишировать наше знакомство, Саламбек. Люди памятливы, могут потом и вспомнить что-нибудь.

— Понимаю. А что еще за просьба, Феликс Иванович? Ты говори, не стесняйся! — подбодрил Саламбек Дерикота, видя, что тот как бы не решается продолжить разговор. — Деньги нужны? Сколько? Десять, двадцать миллионов? Машина новая нужна? Я помогу, отдашь потом, когда будут.

Дерикот еще раз глянул на закрытую дверь, покачал склоненной головой.

— Машина у меня есть, новая. Денег я тебе сам дам, Саламбек. Дело не в деньгах…

Саламбек молчал, ждал.

— Тут, понимаешь, дело посерьезнее… Ты мне скажи, Саламбек, вот эти люди, что тут, с тобой… ты им доверяешь?

— Им сам Джохар доверяет, Феликс Иванович. Говори, не бойся!

Дерикот вынул из кармана пиджака фотографию Глухова.

— Этот человек сильно нам с тобой мешает, Саламбек. Очень сильно!

Тот взял из рук Дерикота фотографию, стал разглядывать. Сказал:

— Глаза у него строгие. Как у начальника.

— Он и есть начальник, Саламбек! Директор завода, где мы с тобой гранатометы покупали. Глухов его фамилия.

Саламбек еще посмотрел, стал с фотографией разговаривать:

— Хорошо живешь, начальник, сладко кушаешь, а другим не даешь. Так? Нехорошо-то… Всем надо давать жить.

Спросил потом у Дерикота:

— Адрес его знаешь?

— Конечно.

— Оставишь карточку?

— Для того и принес.

— Недели две нужно, Феликс Иванович. Последить за этим человеком надо, режим дня его изучить… Сколько платишь? Я должен своему человеку сумму сказать. Для начальников такса другая. Исполнители сейчас много берут.

— Сколько скажешь, Саламбек. Но в пределах разумного, конечно.

— Что ж… Готовь «лимонов» сорок ваших деревянных. А лучше — доллары, по курсу. Бумаги меньше.

— Бумаги меньше, согласен. — Дерикот поднялся. С лица его спало напряжение, итогом разговора он был доволен: и людей он для такого важного и опасного дела надежных нашел, и запросили с него недорого. Впрочем, не только с него одного…

Прибавил:

— Делать надо наверняка, Саламбек. Брак в работе недопустим.

— Обижаешь, Феликс Иванович. Когда мы тебя подводили?

Люся Вобликова, Саламбек и вернувшийся из Ставрополя Залимхан сидели в уютном кафе в центре города, ели мороженое и оживленно разговаривали. Они только что хорошо, вкусно пообедали (угощал Саламбек), а теперь на десерт лакомились мороженым. Саламбек рассказывал нехитрую, но смешную историю из рыночной жизни: одна из женщин-покупательниц сунула кошелек не в ту сумку, подняла крик; сбежалось полрынка, явилась милиция, а кошелек с деньгами нашелся…

Саламбек рассказывал живо, в лицах, слушать его было интересно. Люся, смеясь, поглядывала на Залимхана: парень был хорош собой, гораздо моложе Саламбека и явно скромнее. «Я раньше его не видела в их компании, — думала она. — А парень — симпатяга: орлиный профиль, красивые черные глаза… Неплохо бы устроить у Саламбека еще одну вечеринку и пригласить туда Залимхана…»

Но Залимхан, как она скоро поняла, был озабочен чем-то далеким от вечеринок. Парень сосредоточенно думал, в разговор изредка вставлял малозначащие короткие фразы, на вопросы отвечал неопределенно, абстрактно… Сказал, что недавно был в Москве, у дяди, хотел устроиться на работу, но без прописки не берут, а дядя в прописке отказал…

Все трое помолчали. Да, Москва — это не какой-нибудь Торжок или даже Подольск. Были бы деньги…

Впрочем, Залимхан, как поняла Люся, и не особенно переживал, что не смог устроиться в Москве. Приехал вот к землякам в Придонск, тут поживет.

— Ну, а что в газете твоей пишут, Людмила? — переменил тему разговора Саламбек. — Я как-то покупал, но твою статью не видел. Не напечатали про Самашки, да?

— Напечатали, что ты! — отвечала она радостно. — Такой шум потом был. Меня главный редактор поддержал, тут же материал в номер дал, и все хорошо было. А уже к обеду какие-то военные стали трезвонить, летчики, что ли, ругать стали газету, требовать доказательств жестокости российских солдат. И про ядерное оружие — мол, откуда такие сведения, что мы на Чечню хотели сбросить атомную бомбу? Это же клевета и дудаевская пропаганда, а вы ей верите. Просто провокация. А журналистку, которая этот материал писала, надо отдать под суд… А мы им — факт: статья эта была в «Фигаро», мы просто перепечатали, имеем право, только свой комментарий дали. Ну, то интервью с «мирными жителями», которое вы мне дали. Я имена другие поставила, не ваши, Саламбек. Взяла газету, поискала — Ибрагим, Ширвани, Алаш, Луиза… Вроде бы я и с женщинами беседовала… ха-ха-ха… Называют у вас женщин такими именами, Саламбек?

— Называют, — кивнул тот. — Русских имен много. А ты молодец, Людмила. Хорошо, значит, поработала. Спасибо тебе. Хочешь еще денег?

— Кто же от них отказывается? — снова засмеялась Люся. Но тут же спохватилась: — А что надо писать? Может, я не соглашусь. Опять какую-нибудь «утку» запускать?

Саламбек с Залимханом переглянулись. «Можно, — сказали глаза Залимхана. — Давай, говори с ней».

— Ну, насчет «утки»… — Саламбек не спешил с важным разговором, размышлял. — «Утку», может, и не стоит теперь… Надо правду писать, Людмила. Сказать своим, русским, что война в Чечне — плохое дело, для всех плохое. И для летчиков тоже.

— А почему именно для летчиков? — не поняла Люся.

— Не любит ваших летчиков Джохар, обижен на них сильно. И весь наш народ обижен. Всю нашу авиацию уничтожили, аэродромы разбили.

— Ну, это чисто военное дело, я в этом плохо разбираюсь. — Люся вытерла платочком губы, быстренько, не стесняясь присутствия мужчин, подкрасила их.

— Журналист должен во всем разбираться, — ровно сказал Саламбек и взял Люсю за руку. — Напиши про русских летчиков, что бомбят Чечню, как их дома ждут жены и дети. А некоторых ведь и не дождутся, ты ведь знаешь. Вот поговорить бы тебе с женами…

— Хм!.. А вообще-то это тема, Саламбек! — загорелась Люся. — Но о ком писать? Я же не знаю, где они находятся, жены-то их!

— А мы тебе подскажем, Люся. — Саламбек глянул на Залимхана, который слушал их разговор, не поднимая глаз. — Залимхан по своим коммерческим делам ездил в Степянку, там расквартирован авиаполк, который сейчас у нас в Чечне. Воюют. А семьи ждут, волнуются. Почему об этом не написать?

— Я там с одной женщиной познакомился, — вступил в разговор и Залимхан. — Тамара Витальевна ее зовут, она администратор в гостинице. Муж у нее летчик, командир эскадрильи, что ли. Я тоже в этом не разбираюсь, мне это неинтересно. Я так, вполуха слушал. Ну вот. Она мне кое-что рассказала. Переживают женщины, очень переживают! Все против войны в Чечне. Сбивают же летчиков, не только солдаты на земле погибают.

— Да, я читала об этом, — сказала со вздохом Люся. — Маленькая какая-то заметка на глаза попалась…

— А ты не заметку, ты большую статью напиши, Людмила! — горячился Саламбек. — Поезжай в Степянку, поговори с женами летчиков и напиши. На вот тебе деньги на командировку, — он, не считая, выхватил из кармана пухлую пачку пятитысячных купюр, положил перед Люсей. — Напиши! Что они думают о войне, что говорят. Это для всех нас нужно.

Люся с некоторым сомнением глянула на деньги.

— Но… вам-то это зачем, ребята? И денег… много очень, тут на несколько командировок.

— Мы хотим, чтобы война у нас дома закончилась, Людмила! Как ты этого не поймешь! Тут никаких денег не жалко! — Саламбек говорил по-прежнему горячо и вполне искренне, а Залимхан молча кивал. — Ты ведь тоже этого хочешь, Люся, правда? Чтобы русские перестали убивать чеченцев и наоборот, так? Вот и напиши об этом. Если все будем молчать, военные без конца будут воевать. Оружия в России много, у генералов руки чешутся — почему не воевать? У них профессия такая. Но умирают не они — солдаты и мы, мирные жители. Такие вот парни, как Залимхан. Как ты этого не поймешь? — снова требовательно и даже строго спросил он.

— Нет, почему, я понимаю, — неуверенно отвечала Люся. Что-то ей в этом разговоре мешало, не нравилось, даже настораживало. Но что, она не могла понять.

— Ты езжай в Степянку, поговори там с женами летчиков, записывай, что они говорят. Спрашивай: хотят ли они, чтобы их мужья воевали? Они тебе скажут: нет, Людмила, не хотим! Не хотим, чтобы наших мужей сбивали и уничтожали, и не хотим также, чтобы умирали там, в Чечне, ни в чем не повинные люди. Они тебе все это скажут, все! И надо, я думаю, Обращение к президенту России написать, а? Ты помоги им написать, Людмила. Ты же умеешь! Я не умею, Залимхан не умеет — мы торговать умеем, угощать девушек умеем, а писать не умеем. Жаль! Я бы сам написал.

— Ну… наверно, это можно, — сказала Люся.

— Конечно, можно. Даже нужно, Людмила! Мы тебя, чеченский народ, просим. Я и Залимхан! И Рустам с Асланом. И еще тысячи наших людей… Напишешь это Обращение, пусть женщины, жены летчиков, подпишут, адреса там свои поставят, поняла? А мы в Москву этот документ пошлем, в наш пресс-центр, Хамаду Курбанову. У нас есть в Москве Чечен-пресс, слышала об этом?

Люся кивнула — слышала.

— Ну вот. Залимхан опять к дяде поедет, отвезет. Но надо, чтобы документ был по всем правилам оформлен — фамилии и адреса. А то не поверят, скажут, что это вы сами, чеченцы, придумали. Русские женщины этого не писали… Ты очень хорошее дело сделаешь, Людмила! Очень! На это никаких денег не жалко, не надо об этом говорить. Мы все отдадим, лишь бы война кончилась, лишь бы русские и чеченцы перестали убивать друг друга. Мы столько лет жили в мире и согласии! Зачем теперь воевать? Бери деньги, Людмила, не надо их считать — много, мало… Езжай, говори с женщинами. Ты тоже женщина, тебе поверят, с тобой будут разговаривать. Ты только записывай…

— Ну что ж. — Люся открыла сумочку, положила в нее деньги. Прикинула: такой суммы хватит не только на поездку в Степянку, но и на новые сапоги. Еще, пожалуй, и на шляпку останется.

Они посидели еще, поговорили о том о сем, а потом Саламбек с Залимханом отвезли Люсю домой на такси, взяли с нее слово: как только она вернется из Степянки, тут же позвонит и покажет им Обращение и подписи женщин, жен летчиков.

— Хорошо. Я поняла, мальчики. Все сделаю, не волнуйтесь. Может быть, это, и правда, поможет… Хоть какая-то капля, а все же документ. Вы правы. Ну ладно, до свидания. Я позвоню.

— До свидания, красавица! — Саламбек слегка приобнял Люсю. — И до скорого, а? И снова у нас, а?

Люся дернула пухлыми голыми плечами (жарко было по-прежнему, и она ходила в открытом платье), засмеялась, но ничего не сказала. Смущал ее этот парень, Залимхан: говорил с нею только по делу, никак не дал понять, что она интересует его как женщина, что нравится ему. Жаль! Красивый парень!

От городка атомщиков до самой станции — примерно два километра. На работу и с работы персонал Ново-Придонской АЭС возят на автобусах, желающие пройтись-прогуляться по утрам вышагивают по широким асфальтовым дорожкам сбоку от мостовой, а владельцы автомобилей чувствуют себя вполне независимыми людьми, ездят как им удобнее.

Торговля в Ново-Придонске сосредоточена, конечно же, в жилом массиве. Тут и магазины, и киоски «Роспечати» с газетами и журналами, и коммерческие ларьки. Но и возле самой станции, у центральной проходной, прилепились, как гнезда ласточек, пять-шесть ларьков. Тут самое необходимое, что может купить работник АЭС перед сменой: газеты, фрукты, парфюмерия, молоко и мороженое, книги. Киоска с алкогольными напитками сюда и близко бы не подпустили, и потому Рустам с Асланом и избрали для торговли самый что ни на есть нейтральный и необходимый продукт — фруктовые напитки. Месяц май стоял жаркий, температура воздуха все дни держалась у отметки 30, и торговля их шла довольно бойко. Воду покупали и до начала работы, и в течение дня кто-нибудь да выскакивал за проходную, брал несколько бутылок с кока-колой или пепси (на всю смену!), и на пересменках атомщики не проходили мимо торговой точки двух заботливых и предприимчивых кавказцев, хвалили их:

— Ну вот, молодцы, ребята! Хоть вы о нас позаботились. А то нашим все до фени. Глотай сырую воду из-под крана. Спасибо!..

Торговая точка у Рустама с Асланом примитивная: два стола со складывающимися, как у кровати-раскладушки, ножками, пластмассовые ящики с напитками или просто упакованные в пленку, в прочный полиэтилен высокие бутыли, стопки бумажных стаканчиков да ведро с водой. Все чисто, культурно. Подходи, покупай, пей. Для использованных стаканчиков у них приспособлен большой картонный короб, который Рустам или Аслан опрокидывают в мусорный контейнер неподалеку. Торговля идет по всем правилам, даже строгая какая-то дама из районной СЭС не смогла ни к чему придраться.

…В разведку они ходят по очереди. Один сидит у столов с напитками, другой под каким-нибудь благовидным предлогом отправляется путешествовать вдоль забора: то камень ищет (надо под ножку стола подложить), то палки-распорки для тента понадобились — уж больно горячо светит солнце, даже для них, кавказцев, привычных к теплу, и то жарковато…

Походы эти вдоль забора, надо сказать, им мало что дали: забор высокий, из толстых бетонных плит, поверху — колючая проволока и тонкие сигнальные провода под напряжением. По углам, по периметру, стоят кое-где телекамеры, перелезть незамеченным и думать нечего. Со стороны реки — станция стоит прямо на берегу Дона — попасть на территорию станции тоже сложно, на чужого человека сразу же обратят внимание. На берегу маленькая пристань, белый быстроходный катер снует туда-сюда, что-то и кого-то возит — наверное, этот катер имеет отношение к АЭС. Но знакомиться с людьми на пристани опасно, они бы сразу насторожились — запретная зона. Как, мол, сюда попали, граждане?

Рустам вернулся из очередного, мало что давшего похода, сел рядом с Асланом на корточки, хлебнул из стаканчика пепси, сказал вполголоса:

— Надо что-то другое придумать, Аслан. Через забор нигде не получится. Глухо.

Аслан покивал, ничего не ответил. Оба они раздумывали над тем, как выполнить задание, вспоминали, чему их учили на горной базе недалеко от Рошни-Чу, где делали из них диверсантов. Занятий было немного, время поджимало, и классных подрывников-диверсантов из них пока не получилось. Но заложить взрывчатку они умели и элементарными знаниями в подрывном деле обладали. Квалифицированным спецом мог считаться Саламбек: он как-никак служил в армии, был в свое время в Афгане на сержантской должности в саперной роте, не раз участвовал в разминировании дорог и мелких объектов. О саперах много сказано — и подрывались, и калеками становились, но вот Саламбеку повезло, жив и здоров… Он тоже, кстати, приезжал сюда, ходил, смотрел… Решил однозначно: «Человека надо тут найти. Без помощника мы на станцию не попадем».

Для Рустама и Аслана вывод Саламбека не стал неожиданностью, они и сами это поняли через несколько дней, покрутившись у АЭС. Да, надо было знакомиться с кем-то из обслуживающего персонала, с таким человеком, который свободно передвигался бы по территории всей станции, знал ее устройство и уязвимые места. Но главное, чтобы он был на автомобиле, которые вон свободно въезжают на территорию и выезжают.

Через три-четыре дня наблюдений за жизнью станции и ее воротами Рустам с Асланом определили, что поиски их идут в правильном направлении. На территорию АЭС можно было попасть с помощью кого-нибудь из шоферов — через ворота за день проезжало десятка два автомобилей: директорская белая «волга»; зеленый вагончик УАЗ с красными крестами на дверцах; «рафик», сновавший туда-сюда с одним водителем; громоздкий МАЗ, который возил куда-то в глубь территории станции жидкий, плещущийся в кузове бетон; красный неповоротливый автобус «икарус» — этот явно привозил какую-то иностранную делегацию; мусоровоз-КамАЗ, он за день делал два рейса; желтый пикап-«москвич» с водителем и теткой в белом халате и кокошнике (буфетчица, скорее всего); фургон на базе «газона», на борту которого был нарисован пингвин — конечно же, это продуктовая машина-холодильник, что-то возит для столовых и буфетов…

Еще через пару дней Рустам с Асланом знали даже график движения этих машин. Правда, он не всегда соблюдался водителями, но тем не менее можно было записать, а лучше запомнить:

1. Директорская «волга» появлялась к восьми утра, в половине девятого уезжала, а через час возвращалась…

2. Желтый пикап с буфетчицей привозил из жилого массива (видно, из кондитерской) свежие булочки и пирожные к 11 утра.

3. МАЗ с раствором являлся к девяти, сигналил у ворот, рычал нетерпеливо — раствор есть раствор.

4. Мусоровоз первый раз вывозил контейнеры в половине десятого утра, потом — около трех дня.

5. УАЗ с медицинскими крестами сновал через ворота по три-четыре раза в день…

К кому из этих водителей сделать пробный осторожный шаг? Кто может оказать им невольную услугу, о которой догадается только потом? Ведь никого же не попросишь — завези, мол, кое-что в своей машине на территорию станции…

Жизнь сама решила их проблемы.

…Контейнер с мусором, в который Рустам с Асланом вываливали использованные стаканчики, был полон уже несколько дней, а мусорщик на заляпанном и неприглядном своем КамАЗе все ездил мимо, делая вид, что не замечает этого. Но в одно прекрасное утро он все же остановился. Чертыхаясь, манипулируя рычажками на платформе машины, шофер вывалил в высоченный кузов содержимое контейнера, потом сбросил рукавицы и направился к торговой точке наших кавказцев.

— Одни только ваши стаканчики и есть! — недовольно сказал он. Мусорщик — рослый детина в черной майке, руки и плечи у него сплошь в татуировке, лицо хмурое, злое, из-под рыжих, выгоревших на солнце бровей на Рустама с Асланом неприветливо смотрели колючие серые глаза. — Что вы тут бардак развели? Весь ящик забили, людям некуда мусор кидать… Кто подметать будет? Пушкин, что ли?

— Жарко, люди пьют много, — стал оправдываться Рустам, а руки его привычно уже наливали мусорщику большую пивную кружку апельсинового напитка. Кружку эту они держали с Асланом для «особых» клиентов, для которых бумажный стаканчик — что наперсток.

Мусорщик выпил, пожевал губами, продолжал «катить бочку»:

— Жарко не жарко, мне какое дело? Этот контейнер я раз в неделю возил, а то и в две. А теперь он каждый день полный, через край. Вас тут не было, и порядок был.

— Мы же о ваших рабочих заботимся, — миролюбиво сказал Аслан. — Они нам спасибо говорят.

— А чего о них заботиться? Воды можно и из-под крана напиться, у нас тут вкусная вода, артезианская, не то что в Придонске, а на такую воду, как у вас, денег много надо.

Рустам налил мусорщику еще кружку, махнул рукой.

— Пей. Денег не надо, мы угощаем.

Вторую кружку сердитый мужик пил помедленнее, смаковал. И малость помягчел. Стал рассуждать, держа недопитую кружку на весу, сильная его рука была атлетически красива, мышцы на ней так и играли.

— Мне за этот контейнер, можно сказать, и не платят. Я там, на станции, такие же собираю. А этот поставили хрен его знает зачем, чтобы такие, как вы, пользовались. Вон, у проходной, стоит урна, туда можно стаканы ваши кидать.

— Туда не разрешат, — заметил Рустам. — Да и далеко. Кто туда стакан понесет? Бросит тут, а нас ругать будут.

— Во, правильно. Вас и надо ругать. Как комки эти тут понаставили, так и мусор появился, контейнер пришлось ставить. А начальница моя и говорит: «Федя, надо убирать. Люди пользуются». А я ей тоже аргумент: «Кто мусорит — тот пускай и платит. У нас рынок сейчас, социализма давно нету».

Рустам молча сунул руку в карман брюк, вытащил смятую десятитысячную купюру, протянул мусорщику.

— На, дорогой. Ты прав, конечно. И вот, напиток возьми, в машине жарко, я знаю, попьешь.

— Ну-ну.

Мусорщик допил кружку, крякнул, вытер губы ладонью, сунул пластмассовую бутылку «Херши» себе под мышку.

Спросил уже более расположенно:

— А вы откуда, мужики? По обличью вижу — с Кавказа, так? И что-то я раньше вас не видал.

— Да, мы из Грозного. Чечня. Слыхал? Беженцы мы. — Рустам старался говорить как можно трагичнее.

Мусорщик при этих словах оживился.

— О! Да ваш народ я знаю. Мы с одним вашим корешем… Мавлади его зовут, а фамилию уже и забыл… А! Широев! Или Шароев… как-то так. Ну да ладно, имя я точно помню: Мавлади. Ну мы его на зоне Владиком звали, на наш манер. Да и кличка вроде была.

— Ты сидел, что ли? — спросил Рустам.

— А как же! Сидел! А чо? Многие сидят. И я сидел. Ну вот. Мавладик этот сейчас воюет на стороне Дудаева, наемником у него. А мы с ним в Соликамске сидели, это на Урале. Он мне сюда, на работу прямо звонил, в гараж: давай, говорит, приезжай, деньгу хорошую заработаем. Это еще в прошлом году было, летом или в сентябре. Ага, в сентябре. Этой заварушки у вас там еще не было. Ну вот, приезжай, говорит… Ага, заработаешь себе на похороны. Ха-ха-ха… На хрен мне это нужно?! Мне и тут хорошо, за мусор хорошо плотют. Не так чтобы разжиреть, но и с голоду не подыхаю. А мы ведь с вашим Мавладиком-то почти десять лет вместе по зонам ханырили. Надоело, хватит, теперь буду мусор возить, чистоту на земле наводить… А вы за кого, мужики? За Дудаева своего, нет?

— Мы сами по себе, Федя, — отвечал Рустам. — Коммерцией вот живем. В политику не лезем.

— Ну и правильно. В этой политике хрен разберешься. Что там у вас происходит… я читал-читал газетки, да так и бросил, не понял ничего. Или по телеку: Дудаев говорит — он вроде прав, наших начинаешь слушать — тоже правы. Тьфу, мать твою за ногу! Свихнуться от этой политики можно. Они, эти депутаты и правители, всем головы позасирали. Без бутылки не поймешь.

Рустам с Асланом засмеялись — мужик-то был свой. Но открываться ему ни в коем случае нельзя.

— Вот, пей нашу, может, в голове прояснится, — сказал Рустам. — Лучше в политике разберешься.

Федор повертел бутылку.

— А чего это на ней написано?

— «Херши».

— A-а… Вспомнил, по телеку все календарь отрывали да говорили: «Время пить «Херши». Так это она и есть?

— Она, ага.

— Ну ладно, попробую, что это за «Хер-ши». Название какое-то дурацкое, матерное: «хер» да еще и «щи». Хер во щах, что ли?

Все трое загоготали. Шуточка понравилась.

Они поговорили еще о разных незначительных вещах, и Федор уехал, чадя сизым облаком.

А на следующий день он снова заехал «попить водички» и вел себя вполне дружески с земляками Мавлади Шароева…

На третий день Рустам сам помахал ему рукою, позвал. Сунул Федору бутылку водки, и тот хмуро уставился ему прямо в зрачки — мол, зачем? Расплатился же.

— Ты это, корешок… Ну, поругал я вас тогда, не без этого. Но ты же все правильно понял, я претензий не имею. И чище стало у контейнера. Зачем еще пузырь?

— Бери, бери, — сказал Рустам. — Может, подбросишь когда, мало ли!.. Транспорт все-таки.

— Да куда я вас подброшу на моем-то шарабане? — засмеялся Федор. — На нем и ехать-то стыдно. Грязь да вонь.

— Чепуха. В кабине как раз трое и поместимся. До вокзала довезешь, и то хорошо. Мы же сюда, считай, каждый день ездим на поезде. А товар тут у одного знакомого оставляем.

— Ну, это другое дело…

Они поладили; ударили по рукам, имея в виду будущие приятные перспективы, и расстались друзьями. Федору было приятно, что встретил земляков Мавладика Шароева или Широева, теперь и не вспомнить, сколько уже лет прошло, к тому же ребята понятливые, не жадные какие-нибудь русские жлобы. Рустам же с Асланом — просто ликовали: в их руках был теперь грузовик, который катается по всей территории атомной станции. Осталось хорошенько поработать с водителем мусоровоза, усыпить его бдительность (если она вообще существует), заложить в его вонючий громадный ящик взрывное устройство и поставить часовой механизм на определенное время суток. Надо только уточнить, когда он бывает у важных объектов на станции, где лучше всего рвануть.

Об этом они посоветуются еще с Саламбеком, все втроем и решат. Взрывное устройство, мину, лучше всего, конечно, прикрепить к раме машины, где-нибудь снизу. Надо только выбрать момент, отвлечь Федора хотя бы на несколько минут, и дело будет сделано. В назначенный час на атомной так рванет, что будет тошно всем русским чертям на их небе… Придет такой час! Рустам с Асланом верили в это.

Вместо здорового, жизнерадостного подполковника милиции Тягунова из Чечни самолетом привезли куцый человеческий обрубок…

БТР, на котором Вячеслав Егорович двигался к блокпосту ГАИ в районе Шали, подорвался на противотанковой мине. Днище машины порвало, будто тонкую жесть; водителя боевой машины, молоденького солдата из Вологды, убило сразу же, тяжело ранен был еще один солдат, а Тягунову оторвало ноги выше колен, изуродовало левую руку и осколком выбило левый глаз…

Очнулся он в Моздокском военном госпитале — весь забинтованный, страшный, с ощущением жуткой боли во всем теле. Особенно жгло культи ног — наверное, он и пришел в себя от этой боли.

Над ним склонились несколько участливых лиц в марлевых повязках, он видел только внимательные и сочувственные глаза, сразу же понял, что дела его плохи. Сколько прошло дней, он не знал, все это время был без сознания, бредил, метался в жару и едва выжил. Потеря крови была большая — никого же поблизости из медперсонала не оказалось, да и какой там, на ночной дороге Шали-Урус-Мартан мог быть медперсонал! Кто из экипажа БТР мог предполагать, что боевики точно все рассчитали: заминировали объездную, недавно накатанную грунтовую дорогу, хорошо понимая, что по шоссе не проехать, оно было разворочено каким-то жутким взрывом, глубокая воронка наполнена водой, ее обязательно нужно объезжать. И солдат-водитель, поколебавшись, взял вправо…

А Тягунов ведь и сам ехал выручать одного из своих милиционеров: по рации с блокпоста неподалеку от села Старые Атаги передали, что боевики, не дождавшись окончания объявленного моратория на ведение боевых действий, напади на сотрудников ГАИ, навязали сражение, тяжело ранили сержанта Горицвета. Требуется немедленная и медицинская, и вооруженная помощь!

Конечно, Тягунов мог бы не ехать сам во главе небольшого отряда — в его подчинении было немало хорошо обученных людей, но фамилия Горицвет решила его судьбу. Дело в том, что перед отъездом в Чечню к нему подошла мать этого парня, сказала, мол, он у нее один, и она просит его, Тягунова, присмотреть там за ним… «Без отца растила его, Вячеслав Егорович, трудно дался сынок, очень трудно!.. Ты уж побереги его там, а?» — жалостно прибавила женщина, и Тягунов обещал.

Сергея Горицвета ранили в живот, бой еще продолжался, медлить было нельзя, и Вячеслав Егорович во главе нескольких машин с ОМОНом ринулся в ночь…

Сейчас он из этой ночи медленно и очень тяжело возвращался.

— Как вы себя чувствуете? — спросил один из врачей.

— Я плохо вижу, — сказал Тягунов. — Болят ноги… Куда я ранен, доктор?

— Вы тяжело ранены, — неопределенно отвечал врач. — Но жить будете, самое страшное уже позади. Надо крепиться, товарищ подполковник, помогать себе. Это очень важно. И нужно — обязательно нужно! — организму. Вы понимаете меня?

— Горицвет жив? — Вячеслав Егорович попробовал шевельнуть головой — резкая боль пронзила его мозг.

— Да, жив. В том бою он пострадал один. Его мы уже отправили на «большую землю», в Ростов… Вам придется пока полежать, вы нетранспортабельны. Увы! — И доктор развел руками.

— У меня нет ног, да?

— Да. К тому же сильно повреждена левая рука, кисть, нет глаза… Мы все вам очень сочувствуем, товарищ подполковник.

Тягунов помолчал, переживая новую для себя жуткую информацию. Потом из горла его вырвалось:

— Не сообщайте ничего домой… жене! Прошу вас! Я должен собраться с мыслями… и вообще…

— Я сожалею, Вячеслав Егорович, но информация в ваше УВД ушла сразу же, утром, после боя. Вы были без сознания четыре дня, и мы, в общем-то… Больше всего мы опасались за ранение головы. Реаниматологи, надо сказать, сделали чудо. Вот Валентина Яковлевна это чудо и сотворила…

— Может быть, его и не нужно было творить, — тихо, очень тихо сказал Тягунов, по его лицу потекли слезы.

— Не надо об этом думать, Вячеслав Егорович, — сказал тот же врач — высокий худощавый человек. — Ваша жизнь теперь вне опасности, это я вам гарантирую. Внутренние органы у вас не задеты, сердце крепкое, потерю крови мы компенсировали. Выздоравливайте.

Врачи ушли, а Тягунов осторожно, со страхом стал ощупывать себя здоровой правой рукой.

Голова его, обмотанная бинтами, покоилась на мягкой белой подушке, бинты, как танкистский шлем, толсто обхватили лоб, левую глазницу, затылок… Глаза у вас нет, машинально повторил Тягунов слова врача.

Какое-то время он лежал неподвижно, привыкая к этой леденящей сердце новости, думал о том, что это может быть и ошибкой, поспешным выводом врачей, нужно самому в этом убедиться, увидеть… Но, с другой стороны, зачем хирургу сообщать неправду? Это же страшная вещь! Шутки тут, разумеется, неуместны, военврач — человек в годах, тоже, наверное, подполковник, а может, и полковник — на войну в Чечню бросили лучшие медицинские силы, он читал об этом еще в Придонске, видел кое-что по телевизору.

Вячеслав Егорович повел единственным теперь глазом по палате, где лежали еще несколько тяжелораненых офицеров. Он не имел возможности получше их рассмотреть — обзор из-за толсто намотанных бинтов был очень плохой. Тягунов стал искать какое-нибудь объявление, вообще печатный текст и скоро наткнулся на красочный плакат, приколотый к белой входной двери: коричневая от загара, хохочущая девушка с длинными волосами на фоне белого теплохода и ярко-голубого неба держала над головой лист бумаги со словами: «ПУТЕВКА», а внизу более мелким шрифтом, который Тягунов не сразу рассмотрел, краснели какие-то буквы… Напрягшись, он все же прочитал: «МОСКВА-ТУР».

«Что ж, крупные буквы вижу, это хорошо», подумал Вячеслав Егорович.

Отдохнув, он продолжал обследовать свое тело. Правая рука сама скользнула к ногам, и пальцы тотчас нащупали тугие бинты. Тягунов медленно, сантиметр за сантиметром, продвигал руку вдоль тела, надеясь на чудо, на то, что путь пальцев будет бесконечен, он, как и прежде, не сможет, не сгибаясь, не поджимая ног, дотянуться даже до колена… но толстые, промокшие от крови бинты скоро кончились — дальше ничего уже не было…

Он вернул руку назад, закрыл ею лицо.

— Таня! — прошептал он с отчаянием, заполнившим вдруг всю его душу. — Танечка!.. Вот видишь, как все вышло…

Сколько потом прошло времени, Тягунов не знал, кажется, он провалился в забытье. Да и зачем ему теперь время? Часом больше, часом меньше… Жизнь, кажется, кончилась…

Несколько успокоившись, Вячеслав Егорович стал теперь обследовать левую половину тела. Левая рука поленом лежала у него на груди поверх простыни. Он осторожно, как чужую, ощупал ее, переложив повыше, поближе к глазам — белая, без глаз кукла, да и только. Что врачи делали с этой рукой, он не знал, не помнил ничего и не чувствовал, но сейчас она ужасно ныла, кисть дергало, будто кто-то внутри нее выворачивал вместе с мясом кусок кости и делал это раскаленными щипцами…

А левая культя ноги была еще короче правой, она кончалась сразу же за пахом. Тягунов скрипнул зубами, сжал зубы, чтобы не застонать, не закричать на весь белый свет об этой несправедливости, об этой жестокой реальности, которая в один миг перевернула его жизнь, отбросила с прямой и широкой дороги, которой он шел, выбросила на обочину… Как жить дальше? Без ног! Без глаза! И, видимо, без левой руки! Как?!

— Брось мучиться, подполковник. Не надо, — раздался вдруг рядом с ним ровный и спокойный голос — говорили с соседней койки, и Тягунов по привычке здорового человека автоматически повернул голову, шевельнулся и едва не вскрикнул — тысячи мелких горячих игл впились ему в затылок. — Лежи спокойно, не вертись, — посоветовал все тот же голос. — Наблюдаю за тобой, вижу… Я первые дни, подполковник, тоже себя щупал… Но это только страху нагоняет, и больше ничего. Пользы — никакой, одни расстройства. Потерпи. Малость подживет — домой полетишь. Дома легче будет. Жена, дети есть?

— Жена, Татьяна… Но мы не успели даже зарегистрироваться, сюда вот послали. — Вячеслав Егорович в этот раз не узнал собственного голоса, он ему показался незнакомым — низкий, дрожащий…

— Ну, если баба ничего…

— Она не «баба»! Женщина!

— Извини, подполковник. Я не хотел тебя обидеть. Это я так, по простоте. Моя-то не обижается, если и бабой ее назову. А что? Она — баба, я — мужик.

Сосед помолчал, посопел носом, продолжал:

— Моя знает уже, что я ногу этим чеченским волкам оставил. Я на растяжке[9] подорвался. Тоже радости мало — и ноги нет, и весь бок правый в дырках. Но хорошо хоть глаза целые, м-да. Ничего, подполковник, я на одном протезе буду шкандыбать, ты — на двух. Ничего, пробьемся. Видел же, наверное, по телеку: ребята, которые Афган прошли, приспосабливаются…

— Вы кто такой? — спросил Тягунов — лица говорившего он по-прежнему не видел.

— Да такой же мент, как и ты, майор. Теперь, наверное, подполковника досрочно дадут… Впрочем, какой из меня сейчас подполковник?.. А бегал, как гончая, зачеты всегда «на отлично» сдавал… Зам командира ОМОНа был. Да, был. Откомандовался. Отбегался… — Говоривший тяжело вздохнул и умолк.

— Тебя где ранило, майор? — спросил Тягунов.

— Возле Шатоя. Тоже, вроде тебя, сунулся бойца спасать…

— Что ж об этом жалеть? Бойца сохранил?

— Сохранил, конечно. То бы ему идти… м-да.

Бывший зам командира ОМОНа одного из уральских городов помолчал, потом, вдруг разозлившись, стал говорить напористо, с сердцем:

— Ведь какие сволочи эти чечены! Везде мин понатыкали, шагу не ступишь. Ночью гад снайпер караулит, днем — мина… Ну ничего, мы их тоже не жалели, они наших гранат и мин тоже наелись. Мочили мы их как… — Он не подобрал нужного слова, да и воздуху в легких не хватило.

— Сколько ж в тебе злобы, Погорельцев! — подал голос сосед слева от Тягунова. — И ногу потерял, и работу, а все злобствуешь. Скажи спасибо, что живой остался. Чуть бы ближе оказался к мине и…

— Я потому и злобствую, что чеченов не добил, а на койке вот этой оказался! — рыкнул майор Погорельцев. — Калекой, гады, сделали, из строя вышибли! А так бы я не успокоился, пока лично до Дудаева не добрался, до логова его лесного, или где он там прячется. Я бы его лично пристрелил, лично! Сколько он бед и несчастий на Россию и свой народ обрушил! Свободы ему, видите ли, захотелось! Сосали-сосали Россию семьдесят с лишним лет, насосались, как пиявки, а теперь — ишь, суверенитет ему подавай. Он для себя дворцы будет строить на награбленные деньги, шах какой нашелся!

— Наши тоже хороши, не Дудаев войну начал.

— А Ельцин правильно ее начал! — сейчас же возразил Погорельцев. — Я бы на его месте то же самое сделал. Он по Конституции поступил. Государство есть государство, порядок должен быть. А залупаешься — по морде получи, другим пример не подавай. Пусть теперь чечены помуздыкаются со своим Грозным! Его сто лет восстанавливать! Похлеще Сталинграда разбили.

— Ну, что ты!.. Россия добрая, поможет. Уже и сейчас помогает — стройматериалы в Чечню поехали, деньги… Триллионы! Я не помню точно цифру, что-то за пять с половиной… Сумма! Это сколько нулей, Погорельцев?

— А, нули! — отмахнулся тот. — Не в них суть. Хотя оторвать от России в который уже раз такие деньжищи… И война ведь чего-то стоит — те же триллионы, не иначе. А пусть бы сами чечены и повозились с Грозным. Поняли бы, что старшего брата слушаться надо. А то еще царская Россия вытянула их из феодализма, уму-разуму научила и что получила взамен? Какую благодарность? Да и вообще от всех кавказцев?.. Мы ведь как жили, вспомни: русские дураки все народы богаче себя сделали. На, хохол! На, грузин! На, кыргыз!.. Кушай хорошо, сладко, строй себе метро, дома, дороги асфальтовые, учись в наших вузах, там тебе место уже забронировано. У них вузы эти самые понастроили, учили… на свою голову. Стоило только Горбачеву заикнуться о конфедеративном Союзе, или чего он там замышлял, стоило вожжи ослабить — все тут же разбежались. Десятки ханов-президентов появились, суверенные государства, республики, края, чуть ли не области… Она, эта независимость, всем нам боком вышла. Лежим вот без рук да без ног. Президенты эти гребаные в персональных «боингах» летают да золото-доллары на сберкнижки сгребают. А Россия как была нищая, так и осталась. Да еще и в войну нас втянули… А в Чечне этой все равно порядка не будет, если там власть не применить. Уйди сейчас федеральные войска, что начнется? Грызня и новая бойня между чеченами. С одной стороны — Дудаев со своим войском, с другой — Хаджиев с Автурхановым, с третьей — Лабазанов, он дудаевцев ненавидит, они у него родственников перебили; там Хасбулатов голос подает, у него большой авторитет на родине, много бы людей за него проголосовали… Я думаю, там русский наместник президента нужен с большими полномочиями. Чтоб политику повел жесткую, но справедливую: оружие сдать, к чертовой матери, выбрать всем народом их президента и всем народом решить — жить дальше с Россией или нет? Я бы лично на месте Ельцина отпустил Чечню на все четыре стороны — сколько можно с ними мучиться?

— Конечно, не хотят с нами жить — пусть отделяются, чего их насильно держать? — вступил в разговор еще кто-то из дальнего угла палаты. — Нефть отключить, электричество, газ… и всех попросить, к чертовой матери, по домам, в горы свои вернуться, в аулы. Пусть!

Уже через пять минут спор в палате накалился, раненые офицеры стали кричать, доказывать каждый свою правоту и правду. Сбежались врачи и медсестры, потребовали тишины…

Тягунов все это время лежал молча, закрыв глаза. Ни спорить, ни даже думать ему больше не хотелось. Что тут спорить — все ясно: все они пострадали из-за политики, которую проводят в стране определенные круги. Дудаев, конечно, виноват. Но не сам ли Ельцин ездил в свое время по республикам и раздавал этот самый суверенитет? И сейчас стоит его лицо перед глазами, когда он был в Башкирии и, размахивая руками, в окружившей его толпе сыпал налево и направо: «Берите себе суверенитета, сколько осилите… Все народы должны быть свободны и независимы…» Дудаев и попался на эту удочку — Россия никогда не станет разрушать свою целостность. В противном случае она просто погибнет. И кто же это будет держать у власти правителей-самоубийц?..

Невероятная усталость навалилась на Тягунова, слабость разлилась по всему искалеченному телу. Слабость смежила веки, и он заснул.

Из четырех взятых в разработку версий убийства Глухова Русанов с Латыниным оставили две, наиболее вероятные: 1. Убили Глухова те, кто похищал с завода оружие. 2. С Григорием Моисеевичем рассчиталась мафия, с которой он и сам был связан. Две другие версии — а) убили директора рабочие завода, которым он не выдавал зарплату последние три месяца и б) киллер спутал жертву — отпали сами собой как маловероятные. К тому же был найден автор угрожающей анонимки, подброшенной в почтовый ящик директорской квартиры. Парень признался, что написал эту записку сдуру, и деньги как раз выдали на следующий день, и он «просит органы его простить». Что же касается «случайной жертвы», всем эта версия — в разговоре участвовал и следователь прокуратуры Крупенников — показалась нежизненной: профессионал стрелял по заказу, знал точно, кого убивать. Версия эта скоро подкрепилась находкой: местный бомж, ковыряясь в контейнере для мусора в поисках чего-нибудь съестного, нашел завернутый в газету пистолет. Баллистики подтвердили потом, что Глухов был убит именно из этого оружия…

Бомж — бородатый плешивый мужик, от которого за версту несло то ли псиной, то ли помоями, оказался довольно законопослушным гражданином: найдя пистолет, прямиком отправился в милицию в надежде, правда, получить за свою находку материальное вознаграждение. Но с ним обошлись грубо — пистолет с одним патроном в стволе забрали, а бомжу велели убираться, оформив, однако, находку по всем правилам.

Майор Латынин узнал об этом случайно — был в райотделе по другому делу и в разговоре со знакомым капитаном, начальником отдела участковых уполномоченных, услышал вдруг историю про найденный ПМ. Латынин спросил, где именно найден пистолет, и капитан назвал адрес: помойка у такого-то дома. В голове у опытного опера сразу же замкнулись контакты — помойка была по соседству с домом Глухова. А что, если…

Он попросил дежурного РУВД, оформлявшего приемку, показать документы. Тот направил его к другому человеку, потом пришлось искать младшего лейтенанта, державшего в сейфе отобранное у преступников оружие… Словом, некоторое время было потрачено зря, но документы и сам пистолет Латынин скоро держал в руках. Он записал номер «Макарова», прочитал объяснительную бомжа, записанную с его слов (бомжа звали Борис Веревкин), и стал его искать.

Веревкина Латынин нашел у кафе «Утренняя заря» среди других небритых и опухших от вина личностей, толпящихся в очереди за только что привезенным пивом. Личности нетерпеливо поглядывали на грузовик-бочку, с помощью длинного шланга закачивающий пиво в емкость кафе через амбразуру-окошко, спорили о событиях в Чечне, ругали Ельцина, который «совсем распустил торгашей — пиво стоит уже две с половиной тысячи за литр», а где же такие деньги взять? Тут же, возле толпящихся алкашей, слонялись, заискивающе помахивая хвостами, несколько беспородных псов. Один из них, понюхав чью-то сырую, колом стоящую штанину, деловито задрал заднюю ногу и добавил штанине сырости. Никто этого, кроме Латынина, не заметил, в том числе и хозяин сырых штанов, — алкаши очень уж были увлечены политическим спором.

Борис Веревкин сидел в сторонке от спорящих на корточках, чесал пятерней грязную всклокоченную бороду и философски поглядывал на братьев по разуму. Самому ему спорить об очевидных вещах не хотелось: конечно, рост цены на пиво связан с политикой и инфляцией, чего тут не понять. Возмущайся не возмущайся, а этим дела не поправишь, надо как-то приспосабливаться…

Латынин сразу узнал его — и по профессиональной интуиции, и по описанию внешности, которое он получил в РУВД.

— Ты Веревкин? — без обиняков спросил Латынин, слегка наклоняясь к бомжу.

— Он самый. — Сквозь неряшливые усы были видны гнилые зубы. — А че ты хотел? Банка нужна? У меня есть. Попьешь и мне оставишь. — И он вынул из засаленного сидора мутную, не мытую, видно, со дня ее рождения литровую банку.

Латынин брезгливо поморщился, отступил на полшага. Бомж заметил это, усмехнулся.

— Гребуешь? А че? Я не больной, факт. Грязный только. А где мыться-то? Живу в подвале, в бойлерной. Сейчас дом ремонтируют, воды горячей и в квартирах нету… А квартира у меня была, да. Продал. Пожил малость, ничего не скажу, пошиковал. И в баню ходил, и в кафе меня тут кормили. А теперь не дают, денег нету. Что на помойку вынесут, то и наше. Только конкуренты появились — пенсионеры какие-то, старухи… из учителей, что ли. Но они смирные, ничего, ладим.

— А кем ты раньше был, Веревкин?

— При Советах-то?.. О-о, я человеком был, гражданин хороший. Дворником при ЖЭУ. Листья сгребал, метлой командовал. Метлой хорошо командовать, она послушная…

— Ну, а потом?

— А потом — суп с котом. Не думал, не гадал, что так оно и будет.

— Что: суп из кота ел?

— Не, из собаки. Вон, видишь, сколько мяса бегает? — Веревкин кивком головы показал на стаю псов. — Мы с Витькой Рыжим подкормили одного, да и в котелок. Ничего. Жестковат был. А так питательный, три дня ели. И полезный, собачьим жиром лечатся. Не то что, наверное, человечина. Я тут на помойке газетку нашел, кто-то выбросил… читал про это дело, как же! Жуть! Это все равно что я бы своего кореша, Витьку Рыжего, взял да и съел… При Советах…

— У меня к тебе разговор есть, — перебил Латынин. — Насчет пистолета.

— A-а… Но я же сказал ментам все, что знал. А они, поганцы, хоть бы на бутылку мне дали. Я бы дезинфекцию кишок провел, а то, ить, грязь кругом, микробы разные.

Латынин полез во внутренний карман джинсовой куртки, вынул сиреневую пятитысячную бумажку, подал.

— На. На пиво.

Веревкин взял купюру, повертел. Сделку заключать не торопился.

— А ты сам откуда будешь, гражданин хороший?

— Из госбезопасности.

— A-а, чекист, значит. Холодная голова, горячее сердце…

— Не будем об этом.

— Ну, не будем, так не будем. Ты погоди, любезный, я щас пивка возьму, и мы с тобой потом еще потолкуем. А то душа прямо горит с утра. Вчера бутылок много набрал, вмазали мы с Витькой…

Веревкин ушел к окошку-амбразуре, где уже шла бойкая торговля живительной влагой, и скоро вернулся. Прихлебывал из банки пиво, блаженствовал. Волосатый его рот был весь в пене, он облизывал пену, обсасывал усы, кайфовал:

— Хорошо-о… Пошла жи-изнь… И откуда ты взялся, гражданин хороший… На, пей! — предложил он банку и Латынину, но тот только повел плечами, отказался.

Они отошли от кафе чуть в сторону, в густо разросшиеся у соседнего дома кусты боярышника, сели там на скамейку с изрезанным ножами сиденьем.

— Расскажи, Веревкин, как ты пистолет нашел.

— А че тут особенного? Жратву искал, а нашел «пушку». Отнес этим ментам поганым, а они мне и…

— Это я уже слышал. А зачем ты отнес? Взял бы и продал. Денег бы тебе много дали. Но и срок тоже, если б узнали мы или милиция.

— В том-то и дело! — Веревкин даже обрадовался — ничего и объяснять этому понятливому чекисту не надо. Он правильно все сказал: первым делом он, Веревкин, хотел «пушку» именно толкануть — у кафе, у этого окошка, бывают и серьезные люди. Но поразмышлял и пришел к выводу, что это опасно с двух сторон: могут со временем замочить и сами покупатели — им свидетели не нужны, а милиция, если узнает, посадит за хранение и продажу огнестрельного оружия, у этих не заржавеет. — Свобода — она ить сладкая, — продолжал размышлять Веревкин. — Сидишь вот, пиво пьешь. А на зоне какое пиво?.. И потом, гражданин хороший, я ить видел, кто «пушку»-то в мусорку кинул.

— Да?! — теперь уже обрадовался и Латынин. — А почему в милиции об этом не сказал?

— Кому? Ментам этим поганым? Ты бы видел, как они на меня глядели. Козел я для них, и больше никто. Нос воротили, побыстрее от меня отделались… Ну и ладно, я и промолчал. А ты не побрезговал, денег дал, сидишь вот со мной, разговоры разговариваешь. Я уважаю таких интеллигентов, они с понятием. Такие, как ты, нам сочувствуют, я знаю. И советская власть не позволила бы нам, бомжам и пенсионерам, собак жрать…

— Может, ты путаешь чего с «пушкой»-то? Расскажи по порядку.

— Да ничего я не путаю. Сидел вон там, под навесом. — Веревкин банкой показал на заднюю стенку кафе, где был пристроен закуток для пустой тары. — Дождик моросил, пива еще не привезли, Райка-то к десяти, как барыня какая, на работу приходит… Ну ладно, мы люди не гордые, подождем. Вот, значит, сижу я, любезный, наблюдаю за жизнью-то: то бабы из вон той девятиэтажки мусор в контейнерах из подвала поволокли, то машина с хлебом проедет, то собаку гулять ведут. Интересно, не думай!.. Ну вот, я всех вижу, а меня — никто. Чего там среди ящиков разглядишь? И вот я, значит, сижу, а из того вон дома, из крайнего подъезда, выходит мужик. И — шасть сюда, к мусорке. А мне тут до нее пять шагов. Вот. Мужик этот чего-то завернутое в газету в контейнер и кидает. И еще палкой пошерудил, вроде как закапывает, прячет. Меня совсем интерес разобрал — обычно никто же ничего не закапывает, вывалил ведро и пошел. Ну вот, я, значит, подождал, пока он отвалил, и — к ящику-то, к контейнеру то есть. Мне копаться в мусоре дело привычное, не брезгую. Развернул газетку-то, а там «пушка». Вот-те раз! Я сразу же подумал: что-то тут нечисто, надо бы милиции стукнуть…

— Опиши, как выглядел этот человек, — попросил Латынин.

— Ды как… Слушай, любезный, дай еще на пиво, а? Мозга в таком разговоре светлая должна быть, я понимаю. Может, я важную птицу видел, надо, чтоб все точно было, да?

— Конечно, — подтвердил Латынин и дал бомжу еще сиреневую.

Веревкин бережно спрятал ее куда-то в тайники своей хламиды, продолжал:

— Человек неприметный, сразу тебе скажу, гражданин хороший. Не худой и не толстый, не высокий и не низкий…

Латынин нетерпеливо засмеялся.

— Да ты попроще рассказывай, ты же не сказочник какой…

— Понял. Докладываю, гражданин начальник: одет этот человек был в джинсу — и штаны, и куртка. Невысокий такой, щуплый на вид. Годов ему… ну, сорок — сорок пять, не больше. Стриженный коротко, не то что я… — И Веревкин поскреб заскорузлыми грязными пальцами свою плешину. Подумал. — Кроссовки у него старые, стоптанные на каблуках, я таких много тут на помойке видел… Слушай, а он что, ухлопал кого из этой «пушки»? Тут хоронили недавно одного деда, но я не поинтересовался, отчего он помер.

— Вот этого деда он и убил, — сказал Латынин. — Если бы ты сразу сказал в милиции… Ладно, дело прошлое, все ты уже объяснил. Вот что, Веревкин, друг ситный, ты нам должен помочь фоторобот составить. Мы заплатим.

— Конешно! Как иначе?! — замотал тот бородой. — Рынок, куды от него деться? И у вас, у чекистов, и тут, у нас: я ить этой банкой, любезный, хорошо зарабатываю — считай, пьяный каждый день. А мне много и не надо…

После памятного, потрясшего город чэпэ в ТЮЗе Захарьяну здорово попало от областной администрации. Его вызвали в местный «белый дом», ругали в три горла в одном из кабинетов с полированной мебелью. Он слушал ругань спокойно: понимал, что чиновники от культуры обязаны были провести с ним эту воспитательную работу, все-таки резонанс в Придонске после спектакля был большой, да и материальный ущерб театру хулиганы нанесли значительный. Конечно, Михаил Анатольевич даже намеком не дал понять этим пешкам-чинушам, что его в тот вечер о чем-то попросили, что американский бизнесмен Ховард заплатил за «усиление эффекта» и они показали ему русский авангард во всей красе. Не мог он сослаться и на звонок Аркадия Каменцева — тогда Захарьяну надо было бы тотчас уходить из театра. Да, его просили поразвлечь важных американских гостей, но просили неофициально, в частном порядке, к тому же хорошо заплатили — и ему лично, и актерам. Да и все разбитое и уничтоженное Джеймс Ховард практически оплатил. Что же еще нужно? Вести речь о морали?

Вот на мораль, а точнее, на безнравственность спектаклей в театре юного зрителя и нажимали сейчас эти трое из Департамента культуры — один мужчина, в прошлом школьный учитель, и две дамы без возраста: каждой из них можно было дать и по сорок лет, а можно и по шестьдесят, искусная косметика возраст этот скрывала.

Дамы верещали безостановочно.

— Вы подумайте только, Алла Петровна, что делается в ТЮЗе! — гневно говорила одна из них, в мелких, химической выработки кудряшках. — Я когда посмотрела «Тайную любовь…», не спала всю ночь! Всю ночь проворочалась, и хоть бы в одном глазу!.. Так опошлить, изгадить — простите, товарищи, за грубое слово — Бунина! Это просто кошмар! Ведь у Ивана Алексеевича все достойно, чисто… Да, эротика, но пристойная, целомудренная… Я, помню, в молодости зачитывалась этим произведением, оно волнует, конечно, но не грязно, хорошо, по-человечески. А вы что из него сделали, уважаемый Михаил Анатольевич? Развратные сцены сплошь и рядом! Стыдно!

— Это жизнь их такими сделала, не я, — отвечал Захарьян. — Мне выручка нужна. Театр, как и все наше российское искусство, обанкротился.

Начальственным дамам такой ответ лишь прибавил служебного рвения и прыти. Они ждали от режиссера покаяния, оправданий, просьб о прощении и заверений в том, что в будущем такого не повторится, а услышали и увидели нечто раздражившее их окончательно: Захарьян и не думал каяться, наоборот — чуть ли не обвинил их, дерзнувших вызвать его сюда, читать ему, как провинившемуся школьнику, нотации. Они ведь ничегошеньки, оказывается, не понимают ни в экономической, ни в концептуально-эстетической ситуации! Какая наглость, вы только послушайте, а! Он чуть ли не в лицо бросил им реплику о «ретроградах и консерваторах, которые забыли, в какое великое,  р е в о л ю ц и о н н о е  время они живут!..».

Дамы после этих упреков, что называется, вышли из берегов. Перебивая друг друга, брызжа слюной, почти крича, они возмущенно и горячо высказывались:

— Да как только у вас язык поворачивается  т а к о е  говорить, Михаил Анатольевич! Мы столько лет… десятилетий отдали культуре и воспитанию подрастающего поколения!

— Искусство должно делать человека благородным, а не наоборот, вы же это прекрасно знаете!

— Искусство принадлежит народу, а не кучке морально разложившихся толстосумов! Вы как режиссер должны заботиться о нравственном здоровье нации. Вы же талантливый человек и свой талант должны тратить на благородное дело! Кого вы хотите воспитать своими спектаклями? Проституток? Бандитов? Их и так полно!

Заговорил наконец и чиновник-мужчина, хозяин кабинета. Поглаживая раненной когда-то и потому закостеневшей в неудобном положении рукой седые, с желтизной волосы, он укорял Захарьяна:

— Михал Анатольич!.. Ты бы в самом деле секса там, на сцене, поубавил. Голые, понимаешь, у тебя девицы ходют, в случку на глазах у всех вступают. Нехорошо это. Ну, закрылись там, в шалаше, поцеловались пару раз, да и туши свет. И так все ясно. Что в этом, извини, блядстве хорошего? Народ наш, русский, всю жизнь прятал это дело, под одеяла да на печь лез, а ты напоказ выставляешь. Я тоже ходил, смотрел твой спектакль. Тошнит, прямо тебе скажу. Парень этот голый по сцене бегает, шлангом своим мотает, девица возле него трется, как распоследняя сучка. Я когда в школе работал, даже на физкультуру не разрешал девочкам, да и ребятам тоже, обтягивающее трико надевать. Нехорошо это. Дети все замечают, нездоровые мысли у них возникают, разговоры, а потом и дела. Ты же все напоказ выставляешь. Зачем? Как это понимать?

— Да мы в другом уже веке живем, господа! — не сдержал эмоций и Захарьян. — Какое трико? Какая физкультура? Речь о театре идет. Об авангарде! О поиске форм, о новациях! О борьбе за зрителя. И, кстати, все у нас было хорошо до этого последнего случая. Просто не та публика пришла, хулиганье собралось. Устроили дебош, на сцену полезли. Но кто же знал, что так получится?

— Ну, насчет того, что все у вас хорошо было, вы бы помолчали, — нахмурился хозяин кабинета. — Эта история с артисткой… как ее…

— Полозова, Марийка, — подсказала одна из женщин.

— Да, Полозова…

— Это был несчастный случай! Вы ведь знаете! Суд был! — повысил голос Захарьян. — Зачем ворошить старое?

— Да суд-то был, да… Но народ другое говорит…

Дама в кудряшках решила выручить своего патрона — тот явно не знал, как дальше повести этот скользкий разговор о погибшей артистке. Сказала, снова возвращаясь к спектаклю:

— Нет-нет, Михаил Анатольевич, в таком виде «Тайная любовь молодого барина» не пойдет. Ее нужно сейчас же снять с репертуара. Это копирование Запада, это… — Она задохнулась от переполнивших ее чувств. — Это просто разложение молодежи. Будущее нам этого не простит!

— Пусть артисты хоть трико какое наденут, — сказал хозяин кабинета. — Чево тут особенного? Все же знают, что у нас под одеждой находится и где расположено. И отчего детишки рождаются. Зачем тебе надо еще и процесс показывать? Никак я этого не пойму!

— Ну, Иван Николаевич, вы утрируете! — улыбнулся Захарьян. — Я не сам процесс, как вы изволите выразиться, показываю, я же не идиот! Я показываю любовь, чувства молодых. Трактовка современная, да. Рискованные краски, согласен. Но я вынужден это делать, вынужден! Театр, как и все общество, развивается, ищет себя, формы самовыражения, контакты со зрителем, финансы, наконец. Вы же не можете содержать нас! Государство отказалось, бросило нас, как щенят в реку, — плывите сами.

— Но мы ведь часть ваших расходов дотируем, Михал Анатольич, — важно сказал Иван Николаевич. — И вправе, понимаешь, потребовать от тебя…

— Требовать все горазды! — вспылил Захарьян. — А вы побывайте хотя бы один день в моей шкуре, встаньте на мое место! А я со стороны, из этого вот кабинета, посмотрю, что у вас получится.

— Ладно, шпынять руководство мы все горазды. — У хозяина кабинета лицо сделалось совсем строгим. — А бордель свой, Михал Анатольич, прикрой. Артистов одень, мы тебе на одежду дадим денег. И за поведением их присмотри. Пусть они, конечно, по пьесе и целуются там и обнимаются, но никаких вольностей на сцене. Хватит! Шалашик этот с какой-нибудь дверцей придумай или полог, что ли, повесь. Зашли, закрылись, а там пусть у зрителя фантазия работает. Тут ума много не нужно, про это самое думать. Каждый сообразит. И каждый знает, что парень в трусах носит, а девушка в лифчике.

— Ива-ан Николаич! — смущенно фыркнула дама в кудряшках. — Полегче бы при женщинах.

— А чево полегче, чево? — Иван Николаевич сурово сдвинул седые брови. — Тут речь о жизни нации идет, а я должен выражения подбирать! Раньше, бывало, придешь в театр — музыка, понимаешь, играет спокойная, красивые женщины на сцене, все одетые, в красивых длинных платьях, поют, танцуют… И целовались, и обнимались, не без этого. Род человеческий надо продолжать, как без поцелуев? Но ты в темноте это делай, чтоб другие не видали! И не видали, потому как нормальному человеку это неинтересно глядеть. Вот. А теперь что? Голые задницы повыставляли в прыщах… я же на первом ряду сидел, видел… тьфу!

Захарьян поднялся.

— Я задачу понял, Иван Николаевич! — по-военному четко доложил он. — Разрешите идти?

Встал и хозяин кабинета.

— Иди, Михал Анатольич. И подумай, что мы тебе сказали. Алла Петровна и Мария Афанасьевна походют к тебе на спектакли, поконтролируют. Отведи им места где-нибудь в ложе, чтоб получше было видать — и зрителей, и актеров. Насчет охраны мы тоже подумаем, я свяжусь с органами. Хулиганов, конечно, надо пресекать. И насчет трико ты подумай. Нечего напоказ муде свои перед зрителями выставлять.

— Ива-ан Николаевич! — снова всплеснула руками дама в кудряшках, и обе женщины покраснели.

— А че Иван Николаич? Неправду, что ли, говорю? Называю вещи своими именами, и только. Мы тут люди взрослые. Ты, Алла Петровна, дома небось от мужа и не такое слыхала, а?

— Так то дома…

Захарьян кивком простился и пошел прочь из кабинета. У него было такое ощущение, что он только что побывал в музее, в другом времени. И все бы это было ничего, музей есть музей, туда тоже надо ходить, но это «другое время» все еще властвовало над сегодняшним днем, цепко держало его в поводу, не давало свободно дышать…

— О Господи! — только и сказал Михаил Анатольевич, выходя из здания областной администрации и набирая в легкие побольше свежего воздуха. — Да когда же художник в нашей стране будет чувствовать себя художником, а не клерком при власти? Когда?!

Капитан военно-воздушных сил Чечни Махмуд Имранов прибыл в Придонск в середине мая ночным поездом. В соседнем вагоне, чтобы не вызывать подозрений, ехал его техник-инженер и давний друг старший лейтенант Вахид Мурдаев. С Вахидом они служили в свое время в российской армии, отлично знали ее боевые самолеты, и оба, когда Джохар позвал их, не колеблясь ни минуты, оставили службу в одной из частей Московского военного округа и уехали к себе на Родину. Честно говоря, они хотели улететь домой на «сухом», как это сделали несколько российских летчиков, не пожелавших служить Украине и улетевших в Россию на своих самолетах, но Махмуду угнать самолет не удалось. У России уже были натянутые отношения с Чечней, в политических сражениях и в высказываниях президента Дудаева уже посверкивало слово «война», а на Родине, в Ичкерии, об этом говорили открыто. Чечня собирала, звала своих сынов под боевые знамена; звала прежде всего специалистов — летчиков, милиционеров, врачей, военных…

Конечно, в России это не осталось незамеченным. По отношению к чеченцам — Махмуд это почувствовал — появилась настороженность, им с Вахидом стали меньше доверять. Под разными предлогами отменяли полеты — то горючего нет, то полеты переносились на неопределенный срок по другим причинам. Короче, в том, девяносто третьем, Махмуд поднимался в воздух только два раза и только в составе звена. Любому дураку понятно, что, рискни он направить самолет не по указанному в полетном задании маршруту… сбили бы, конечно! Да и Вахида потом затаскали бы по допросам, а то и посадили. Чеченцев в части было лишь двое, за ними теперь откровенно присматривали, и потому любой рискованный шаг с их стороны мог быть решительно пресечен военной контрразведкой или любым должностным лицом из офицерского состава.

Махмуд и Вахид уволились из российской армии, приехали в Чечню, где Имранов полетал еще на чешском Л-39, переоборудованном в бомбардировщик, сделал несколько боевых вылетов в небо Абхазии и Грузии, но полетами этими остался недоволен — и машина его после «сухого» раздражала, и толку от его вылетов, кажется, не было.

Потом он и вовсе оказался «безлошадным», как, впрочем, все чеченские экипажи: самолеты их ВВС были уничтожены российскими штурмовиками осенью 94-го.

После того, как боевики Дудаева ушли из Грозного, Махмуд с Вахидом почти всю зиму провели в горном ауле у родственников, под Ведено. Джохар не выпускал их из виду, как и других летчиков, все они были и по сей день остаются на особом учете у президента: рано или поздно пилоты потребуются Ичкерии. К тому же Джохар говорил и о выполнении специального задания во имя свободы и независимости Родины.

И вот такой день настал…

Залимхан, молодой разведчик, съездивший в Россию, привез хорошие вести и передал через связника в Ставрополе: в Степянке можно успешно совершить террористический акт в отношении семей военных летчиков, бомбивших Чечню. Уже есть списки жен офицеров и их адреса, нужно теперь лишь выманить их из городка и уничтожить. В самом Придонске также есть военный аэродром, в распоряжении пилотов — самые современные «сухие». Задача Махмуда: с помощью Саламбека и его группы захватить боевой самолет, вооруженный ракетами или бомбами, и нанести удар по атомной станции, до которой лететь всего сорок километров, а не получится — по самому городу.

Задача эта не представлялась Махмуду сложной: он был опытным боевым пилотом, налетал несколько тысяч часов, служебная его летная книжка пестрела многочисленными приказами командования о поощрениях. Вопрос был лишь в одном — из этого последнего полета он живым не вернется.

Захват самолета, как они планировали, лучше всего произвести в один из дней тренировочных полетов, лучше ночных, когда идут подготовительные работы к старту: их заправляют топливом, снаряжают бомбами и ракетами. Со стояночной площадки у капонира самолет выруливает на взлетно-посадочную полосу… У машины в это время два-три человека, не больше: техник, вооруженец, может быть, специалист по связи или кто-нибудь из штабных офицеров. Хорошо, пусть их наберется у самолета пятеро, все равно это ничего не изменит — все они будут смяты огнем, ошеломлены внезапным нападением, не сразу сообразят, что к чему, и те, кто останется в живых, и те, кто будет в ту ночь на командном пункте. А ему, Махмуду, и нужно всего несколько минут, чтобы вырулить на ВПП и взмыть в воздух, всего несколько минут! Но они, эти минуты, конечно же, самые ответственные и опасные: если руководитель полетов что-либо заподозрит или, тем более, точно будет знать, что один из самолетов, участвующих нынче в полетах, захвачен, он тут же примет меры — прикажет заблокировать взлетную полосу каким-нибудь бензовозом или задержит на ней другой самолет. Понятно, что РП может дать указание, согласовав его, разумеется, с вышестоящим начальником, расстрелять захваченную машину в воздухе, но для этого нужно, чтобы поблизости были другие самолеты, еще не отстрелявшиеся на полигоне, только что взлетевшие с боекомплектом… Но пока РП и его непосредственное начальство будут соображать, что делать, Махмуд окажется уже далеко от аэродрома, у атомной станции. Только бы взлететь!..

Потом, когда он отбомбится или выпустит по АЭС ракеты, и наступит тот самый ответственный момент в его судьбе, если руководитель полетов сработает четко, посланные им самолеты настигнут Махмуда. Конечно, они — и РП, и летчики-истребители — легко догадаются о его замысле: накрыть страшным ударом атомную станцию. Об этом скажут и курс полета, и логика действий захватчиков. Словом, они очень быстро поймут, зачем он угнал готовый к боевым стрельбам самолет. И предпримут все меры для того, чтобы его сбить, помешать выполнить задание. Главная задача Махмуда — все рассчитать по минутам, по секундам и выйти из этого поединка победителем. Отомстить им за погибших родственников, за разбитый Грозный, за поруганную, залитую кровью Ичкерию. Зачем Ельцин развязал эту войну? Зачем приказывал бомбить и разрушать Грозный? Почему он и его министры не хотят, чтобы Ичкерия жила свободно и независимо?

Да, Махмуду придется погибнуть. Но что значит одна его смерть, если счет убитым в Чечне идет уже на тысячи! И большинство погибших — простые мирные граждане, ни в чем не повинные, ни в каких криминальных делах не замешанные. За что же их убили? Почему они продолжают умирать и по сей день? И кто, в таком случае, кроме него, Махмуда Имранова, отомстит за них? Ведь именно у него есть такая возможность…

Пусть его собьют, но потом, когда он выполнит приказ, сбросит бомбы или пустит ракеты на русскую АЭС. Если это не удастся сделать, он направит самолет на один из блоков станции. Он выполнит свой долг офицера и гражданина Ичкерии, и генерал Дудаев похвалит его. Скажет о нем доброе слово и народ. В свободной и независимой Ичкерии имя Махмуда Имранова будут произносить с уважением…

Так думал о предстоящем задании летчик-камикадзе капитан Имранов, и для выполнения этого задания ему не хватало лишь одного — боевого самолета.

Койку Тягунова подвинули по его просьбе к самому окну. Он по-прежнему лежал в палате один, время тянулось медленно, тягостно, развлекаться ему, кроме радиопередач, было нечем, а теперь появилось занятие — смотреть на город и оживленный кусок Задонского шоссе. Метрах в ста от больницы была остановка автобуса, на ней всегда толпился народ: родственники, навещавшие больных, врачи и медсестры, отработавшие свой день, студенты мединститута, в основном, конечно, студентки — бойкие, непоседливые, говорливые. Были они сегодня и в его палате. Вошли шумной стайкой — в белых халатах и шапочках, с сочувственными лицами.

Хирург, который привел их, объяснил Тягунову, мол, это будущие врачи, пятый курс, кое-что уже знают. Они, кстати, помогут медсестрам переложить его, поменять бинты, поухаживать за ним. Вы не против?

Тягунов улыбнулся, шевельнул рукой — мол, делайте все, что считаете нужным, доктор. Я теперь в вашей власти.

Девушки-медики засуетились вокруг него, а он охотно подчинился им, ревниво и болезненно наблюдая за тем, как ловко, проворно работают их руки — само совершенство природы, такой умный и послушный механизм; пальчики одной девушки стали разматывать бинты на разбитой его руке, другая взялась за культи, третья поправила подушку, отошла за чем-то к столу, и он видел сейчас ее ноги — уже слегка загорелые, стройные. Ноги… какое это счастье — иметь их, не думать о том, что они у тебя есть, что ты можешь встать и пойти, побежать, положить их одна на другую, когда сидишь, опустить в горячую воду и попарить, помыть, небрежно поддеть пустую консервную банку или футбольный мяч, надеть туфли или лыжные ботинки, сесть на велосипед и просто прогуляться пешком по этому вот леску возле больницы, подышать свежим воздухом… И все это позволили бы сделать такие прекрасные и послушные ноги, которых не заменят никакие, даже самые лучшие в мире протезы, даже самые совершенные инвалидные коляски с электромоторчиками. Нет-нет, все это не то, ни на каких протезах и ни в какой, пусть и совершенной в техническом отношении коляске человек все равно не почувствует себя тем, кем он был прежде, он не сможет ощущать себя полноценным и хотя бы отчасти счастливым. Как, оказывается, мудра и в то же время скупа природа! Она не дала человеку ничего лишнего, одарила его самым необходимым, чтобы он мог не только существовать, но и ходить, работать, чувствовать, мыслить, видеть и слышать, говорить и общаться с себе подобными… Как это много и какой это бесценный дар и богатство — здоровье!

Вячеслав Егорович вспомнил, как однажды, еще до знакомства с Татьяной, он дома глубоко порезал палец. Обычное дело: чуть-чуть не рассчитал усилия, снебрежничал, нож скользнул с консервной банки, с уже полупрорезанной крышки, и острый, рваный ее край секанул по пальцу, прорезал кожу до самой кости.

Кровь пошла сильно, остановить ее ему никак не удавалось, и Тягунов, кое-как замотав палец носовым платком, отправился в ближайший травматологический пункт.

Для хирурга такая ранка — мелочь; женщина-врач и обезболивающий укол ему делать не стала, а тут же взялась зашивать порез, будто порвавшийся носок или разошедшийся на юбке шов. Тягунов, лежа на кушетке, терпел, смотрел на склоненное к нему усталое лицо врача, которая, узнав, что он сотрудник милиции, стала жаловаться ему на соседа-алкаша…

Потом он ходил с этим толсто забинтованным пальцем дней десять, оберегал его, будто новорожденного ребенка, от воды и ударов; палец практически вывел из строя руку, и еще тогда Вячеслав Егорович подумал о мудрости и разумности, рациональности природы — как же ему не хватало те десять или двенадцать дней второй руки!

А теперь у него не было не только одной здоровой руки, но и ног. И глаза…

Он понимал, что комплексует, что зациклился, застрял в своих мыслях на одном — на своем увечье, что так нельзя, надо думать о чем-то ином, постороннем, не связанном с больницей, болью и страданиями, с врачами и лекарствами, протезами и колясками. Но он был еще неопытным, начинающим больным и взять себя в руки не мог — слишком уж резким, мгновенным был переход из одного состояния в другое, психика его не перестроилась.

Девушки-медики под присмотром врача и опытной медсестры и с ее помощью сделали все необходимое и стали прощаться, довольные тем, что у них так хорошо все получилось, а больной терпеливо переносил неудобства и, наверное, страдания. Теперь эта половина дядечки будет поправляться, а врач-наставник похвалит их за усердие и профессионально правильные действия.

Студентки и врач пошли из палаты, а Тягунов смотрел им вслед, на пять или шесть пар ног — худых и полненьких, красивых и не очень, загорелых и еще бледных, не тронутых летним загаром. Но все эти ноги были одинаково надежными, верно служащими их хозяйкам, не подозревающим, не задумывающимся о том, какие они счастливые и богатые! Именно богатые, потому что кроме самой жизни у человека самое дорогое, не имеющее цены — здоровье.

Было около полудня; радио передавало очередные советы из «Домашней академии», в основном для женщин: как правильно готовить салаты и закручивать банки с компотами и соленьями, ремонтировать колготки и вести хозяйство, на чем можно сэкономить в наше распроклятое время… А богатых людей звала в полеты на Багамы, Майорку или даже на Гавайские острова какая-то туристическая фирма. Женский голос, читавший рекламу этой фирмы, был нежным, обволакивающим, призывным и многообещающим… Шумело в динамике море, кричали чайки, поскрипывал под чьими-то ногами песок…

Да, кто-то и поедет, полетит и на Майорку, и на Гавайи. Только не он, Тягунов, обычный, в общем-то, российский мент из города Придонска, ринувшийся по приказу властей в Чечню усмирять вооружившийся народ, пожелавший стать независимым…

Вот и «усмирил»…

Вячеслав Егорович смотрел в белый потолок, по которому гуляли какие-то неясные тени-отражения, думал. На душе у него было нехорошо. Конечно, он инвалид, от этого теперь никуда не денешься и ничем не поправишь. Он — беспомощное и жалкое в своей беспомощности существо. Но он еще — и инвалид нравственный, личность, подчинившаяся обстоятельствам, ставшая на сторону правителей-временщиков, которые ввергли его страну в хаос. Разве он не видел этого, не понимал?

Понимал и видел. Но не стал ничему противиться, не дал себе труда хоть как-то помешать нашествию разрушителей, пошел по пути, по которому, увы, идут многие, убеждал себя: а что я  о д и н  могу сделать?

Конечно, большую роль в его судьбе сыграла Татьяна Морозова, это так. Но она ни в чем не виновата, она тоже обычный, земной человек, ей тоже непросто было во всем разобраться. Хотя потом, когда все уже стало ясно с Каменцевым и Дерикотом, они оба — Татьяна и он — сознательно выбрали свой путь, пошли рука об руку с преступниками, стали помогать им. Можно это себе простить? Ему, менту, человеку, всю свою сознательную жизнь боровшемуся с теми, кто ходит теперь в его друзьях?

Из открытого окна хорошо виден Придонск — весь в зелени, в лесах новостроек, залитый щедрым майским солнцем. Город красив, глаз радуется на него смотреть, да и душа тоже. И, конечно, город долго будет еще радовать людей, в нем живущих…

Что это он? О чем?

Над больничным городком пророкотал самолет; шум двигателя вернул Вячеслава Егоровича к прежним мыслям. Подумалось вдруг, что Татьяна, если родит и все у нее будет благополучно, наверное, не простит ему сведения счетов с жизнью. А сын или дочь должны понять… Чушь все это! Детские какие-то мыслишки…

Сын… Дочь… Люди будущего века, люди, которые могут даже и не вспомнить, не знать, что была в конце двадцатого века война в Чечне, что там погибали молодые ребята и зрелые мужчины, что там был тяжело ранен, изуродован их отец…

Тягунов живо представил у себя на руках крохотное существо: с пухлыми ручками и ножками, с улыбающимся беззубым ротиком, с распахнутыми миру глазами. И что оно, это крохотное существо, увидит перед собой? Обезображенного циклопа, однорукого и безногого деда. Кто ему,  т а к о м у,  доверит ребенка?

Вячеславу Егоровичу стало жаль себя. Еще больше он пожалел своего будущего сынишку или дочку. Зачем с малых лет травмировать детскую душу? Чем может гордиться его отпрыск? Ехал на «бэтээре» и подорвался на мине. Вот и весь героизм. Да, выполнял приказ, да, ринулся на выручку своим омоновцам, державшим оборону у блокпоста, да, хотел вытащить из беды бойца, матери которого дал слово… Но как все это объяснить крошке-несмышленышу? Когда он все это поймет, когда привыкнет к обезображенному лицу папаши, катающегося по квартире на колесиках? Да и надо ли ему, несчастному ребенку, привыкать это видеть? Уж лучше бы в самом деле он, Тягунов, погиб сразу, в один миг, и тогда сын или дочь не видели бы отцовского уродства, тогда, повзрослев, они, быть может, говорили бы своим сверстникам: «Мой папа погиб на чеченской войне в девяносто пятом году…» Это было бы, наверное, красиво, благородно… И Татьяне не пришлось бы мучиться с ним.

Вошла медсестра, заметила слезы на его лице, бережно промокнула их салфеткой. Села у койки на белый табурет, сказала дрогнувшим голосом:

— Больно, да, Вячеслав Егорович? Мы вас растревожили… Ну потерпите, дорогой. Вы же мужчина. Ноги заживут.

— Да не ноги у меня болят, Люба! — воскликнул Тягунов. — Душа у меня разрывается. Если б вы знали, как ей больно!

— Да я знаю, понимаю, — не совсем уверенно сказала молодая женщина. — Мужчина в расцвете лет, и такое случилось… Но что поделаешь — война, будь она проклята! Не один вы, Вячеслав Егорович. Десятки парней лежат в военном госпитале, у меня там подруга работает, я знаю… А вы не переживайте так, не надо. И мы, и жена ваша поставим вас на ноги. Врачи как стараются, вы же видите.

— Вижу, Люба. Спасибо вам всем. И простите мои сопли. Расквасился, как пацан…

— Да и мужчины плачут, что ж теперь! — Медсестра вскинула на него прекрасные серые глаза, в которых светилось искреннее сочувствие. — Мы понимаем. И поплачьте, а что? Мы вот, женщины, слезами только и спасаемся. Насмотришься на таких, как вы, и душа тоже на кусочки разрывается — так вам всем помочь хочется! Так бы на себя вашу боль и взяла. Я мужу про вас рассказывала. Он в свое время в Таджикистане служил, на границе, тоже раненый был. Помните, может, там одну заставу уничтожили? Двадцать с лишним ребят убили?.. Ну вот, а муж мой недалеко от той заставы служил. Его тоже в обе ноги ранило, но не сильно, он быстро выздоровел.

— Да… Да… — отвечал Тягунов, снова погрузившись в свои мысли.

Он сделал вид, что устал, хочет подремать, и медсестра тихо встала, ушла, осторожно прикрыв дверь. Вячеслав Егорович был благодарен этой молодой, не очерствевшей душой женщине, так тонко понявшей его состояние, разделившей с ним печаль. Хорошая эта Люба! Надо будет попросить Татьяну, чтобы она поблагодарила медсестру, купила ей что-нибудь или дала денег — они же тут мало получают…

Радио в последних известиях передало репортаж из Чечни: дудаевцы в большинстве своем ушли в горы, затаились на заранее подготовленных и оборудованных базах, а сам Джохар где-то прячется. Штаб его руководит вооруженным сопротивлением федеральным российским войскам, перестрелки не прекращаются, снова гибнут русские солдаты, снова льется кровь…

Потом диктор стал рассказывать о новом партийном блоке, созданном в Москве, называется он «Наш дом — Россия». Его возглавил премьер Черномырдин, бывший руководящий работник ЦК КПСС, а сейчас убежденный сторонник реформ. Блок этот, НДР, будет добиваться власти в Думе, продолжал диктор, бороться за стабилизацию экономического положения в стране, снижение инфляции, усиливать борьбу с преступностью… И еще блок обещал, как и все, жаждущие власти, вернуть населению сбережения, отнятые 2 января 1992 года правительством-рэкетиром.

Правда, про «правительство-рэкетира» Тягунов сам добавил, диктор этого не говорил, его бы тут же выгнали с работы, но кто этого в России не знает? У Тягунова тоже были сбережения — девять тысяч семьсот рублей, он вполне мог бы в до время купить на эти деньги «жигули». Купил… дырку от бублика! Зато Гайдар еще больше покруглел. Вчера, кажется, передавали, что он собирается со своим дружком, этим рыжим Чубайсом, лететь на отдых аж на Камчатку, подальше от шума и толкотни Москвы… А Чубайс тоже обещал на ваучер по две «волги»…

Слова, слова… Все, кто хочет оказаться у руля власти, говорят именно это — обещают лучшую жизнь, беззастенчиво врут. Как же манит людей власть над себе подобными! Как некоторым хочется быть на виду у всех, помыкать людьми, сидеть у них на шее. Бог ты мой! Тягунов всю жизнь, с раннего юношества впрягшийся в трудовой хомут, пахал сначала на заводе и учился заочно в юридическом, потом пошел работать в милицию, честным и тяжким трудом обеспечивал себе и бывшей семье «прожиточный минимум». Лишенный зависти и алчности, он не понимал и осуждал этих людей — политиков, а теперь стал их даже ненавидеть. Правда, в последние эти два месяца он как бы прикоснулся вместе с Татьяной к иной, состоятельной жизни. Им помогли взять в рассрочку особняк, большой и дорогой дом, назначили его на хорошую должность…

Кажется, все это сейчас уже позади, он переболел за дни, которые пролежал на койке, и звездной болезнью, и стремлением пожить получше других.

Кто будет держать в милиции инвалида? Кому он там нужен? Здоровых-то и тех выпроваживают…

И особняк этот — он же  ч у ж о й!  Тягунов никак не мог привыкнуть к нему. После однокомнатной тесноватой квартирки размеры дома просто давили на него, он не мог найти себе в нем места, не почувствовал себя  х о з я и н о м.  Скорее, квартирантом: пришел, пожил, пора уходить. Ни сердца, ни души его не тронули все эти вычурные окна-башенки, спальни, красивая лестница на второй этаж, заманчивый вид на городской питомник и даже чистейший воздух. Неуютно ему было в этом особняке и холодно. Он, правда, ничего не стал говорить Татьяне, не стал ее расстраивать, она-то как раз радовалась этому дому больше всего на свете. Но квартирку свою Тягунов не стал продавать, даже не думал об этом. Да и Татьяна тоже не спешила избавляться от своей двухкомнатной, поселила там Изольду.

Чей же сейчас некогда теплый и гостеприимный их дом Россия? Почему нынешние политики с таким остервенением и ненавистью разваливают, растаскивают его — по кирпичику, по бревнышку? Что это за люди? Зовутся русскими, а ведут себя как иноземцы захватчики, полонившие эту страну, выставившие ее на продажу и посмешище всему миру. А ведь истинные русские всегда отличались прежде всего патриотизмом, любовью к своей Родине, душевной открытостью и желанием помочь другим народам, трудолюбием и высокой нравственностью…

А с кем же он, Вячеслав Тягунов, оказался в одной лодке? И главное — почему? Видел же, понимал, чувствовал…

Деньги, проклятые деньги, желание жить лучше… Может быть, страх? За свою жизнь? За жизнь любимой им женщины?

Но что теперь он, бывший мент, может сделать? Инвалид, человеческий обрубок, не в состоянии сейчас без помощи даже справить нужду. На что он годен? И чью волю он ринулся выполнять в Чечню?

Тревожно на душе, нехорошо. Были бы руки-ноги целы…

Вот как неожиданно и точно выскочило: «Были бы руки-ноги…» Сколько раз в обиходе и он сам, да и другие тоже повторяли эту фразу-присказку, не придавая ей особого значения: просто лежала в памяти. А ведь кто-то из русичей, наших предков, попавших в беду, подумал об этом, сказал вслух. А повторил ее через много лет некто Вячеслав Тягунов, живущий в конце двадцатого века, ничего, конечно, об этом предке-русиче не знавший, да и не вспоминавший о нем. А ведь этот предок  о  г л а в н о м  тогда подумал.

Подумать-то подумал, но как решил жить дальше? И решил ли?..

У кого теперь спросишь?

На свой запрос в областную ГАИ начальник Павловского угро подполковник милиции Маринин вскоре получил ответ — узенькую полоску бумаги, отпечатанную бесстрастным и памятливым компьютером.

Сведения об автомобиле:

Гос. номер — А 967 АБ 36 RUS

Год выпуска — 1988

Владелец — Рустам Хамадов

Адрес — Придонск, Островского, 62

Поставлен на учет — 25.03.95

Техпаспорт — ВХ 8307888

Номер кузова — 123456

Номер двигателя — 618847

Марка — КамАЗ

Цвет кабины — синий

Из всех этих многочисленных и нужных сведений Маринин взял себе на заметку (подчеркнул красным карандашом) прежде всего фамилию владельца — Рустам Хамадов. И стал размышлять.

Итак, КамАЗ с синей кабиной и тентом, трехосный, принадлежит человеку явно кавказской национальности, проживающему в Придонске. Зарегистрирована машина недавно, в марте текущего года. Машина не новая, работает семь лет, возможно, была до этого в других руках. Судя по адресу, владелец живет в частном доме, где, видимо, стоит и КамАЗ.

Что ж, надо ехать в Придонск, посмотреть и на этого Хамадова, и на его машину. Поездка, разумеется, может ничего не дать, но проверить владельца грузовика Маринин теперь был обязан: он сам в запросе в ГАИ написал: «Прошу дать сведения о владельцах КамАЗов с водителями кавказской национальности…»

Водитель оказался владельцем машины. В наше время это неудивительно — частные лица заводы вон покупают, а уж подержанный какой-то КамАЗ…

…В составе опергруппы Маринина были три сотрудника Павловского угро. В областной центр они приехали на служебной «ниве». Отыскав нужный дом, Маринин долго стучал в наглухо закрытые железные ворота приземистого, с позеленевшей от времени и дождей шиферной крышей строения. Дом был обнесен высоким дощатым забором, заглянуть через него не удалось, как ничего не удалось увидеть и в щель железной калитки — пустой двор, и только. Но все же Маринин понял, что какой-то автомобиль тут бывает или живет: на подъезде к дому на грязном асфальте довольно четко отпечатались следы протектора грузовика.

Наконец во дворе, в глубине его, послышались чьи-то шаги. В калитке открылся глазок, и чей-то темно-карий глаз уставился на Маринина, одетого в штатское.

Спросили довольно грубо:

— Что нужно?

— Откройте — милиция. — Маринин подержал перед дырой глазка свое служебное удостоверение.

За калиткой явно раздумывали. Потом мужской гортанный голос уточнил:

— А зачем милиция? Что случилось?

— Рустам Хамадов здесь живет?

— Нет.

— В областной ГАИ дали ваш адрес. КамАЗ на учете по вашему адресу. Где машина? Где хозяин?.. Да откройте же, черт возьми! Я же представился! — Маринин начал сердиться.

Клацнул запор, потом еще задвижка, и калитка наконец открылась. Перед Марининым стоял кавказец — невысокого роста, седой, с недельной и тоже седой щетиной на щеках, смотрел на него настороженным и заметно встревоженным взглядом; одет хозяин дома просто — в клетчатой рубахе и мятых рабочих штанах да еще в домашних тапочках на босу ногу.

— Заходите, — сказал он и отступил в сторону.

Маринин вошел, окинул быстрым взглядом двор. Асфальт, простор. Да здесь и два КамАЗа поместится. То, что машины здесь гостят, и довольно часто, стало ясно по свежим масляным пятнам, какие оставляют на земле и стоянках неновые автомобили с подтекающим картером. Заканчивался двор кирпичным широким гаражом, предназначенным, конечно, для легковушки — грузовик туда не войдет.

— Вы Хамадов?

— Нет.

— Вас как зовут?

— Казбек.

— Ишь, какое знаменитое имя!.. А фамилия?

— Мержоев.

— Так, хорошо, Казбек Мержоев. Хамадов вам кто? Родственник?

— Нет, просто земляк. Приехал, попросил приюта. Там, у нас, война.

— На чем приехал?

— На своем КамАЗе.

— У него синяя кабина?

— Да, синий.

— Номер этот? — Маринин показал бумажку из ГАИ.

Казбек пригляделся немолодыми своими глазами, покачал головой.

— Я не знаю точно… На цифры память плохой стала. Зрение плохой.

— Допустим. Где сейчас машина? Где сам Хамадов?

— Уехал. Машина давно тут не стоит. Я ничего не знаю про Рустама, дорогой!

— Не надо этих фамильярностей, Казбек. Отвечай по существу.

— Понял, дорогой.

Маринин поморщился. Продолжал спрашивать:

— Ты давно в Придонске живешь?

— Давно. Двадцать один год. Дети тут выросли, жена здесь померла. Моя родина стала.

— Тогда помогай своей родине, не юли.

— Не понимаю тебя, дорогой.

— Ладно, поймешь. Только не пожалей потом, Казбек. Идем-ка в дом. Протокол заполним, подпишешь.

Мержоев, шаркая тапочками, поплелся впереди Маринина. Вид у кавказца был удрученный, растерянный, и подполковник понял, что надо этого человека «раскалывать» именно сейчас, пока он не собрался с духом и не взял себя в руки. Было ясно, что появление сотрудников милиции для хозяина дома — неожиданность, причем неприятная, тревожащая, и этим нужно воспользоваться сейчас же.

Они сели в большой просторной комнате к столу. Судя по всему, Казбек был дома один.

Маринин раскрыл свой «дипломат», вынул оттуда бланки протоколов, авторучку, попробовал ее на клочке газеты.

— Не надо бумагу писать, дорогой! — жалобно вдруг попросил Мержоев. — Я тебе так все расскажу, что знаю. Ты потом решишь, надо бумагу писать или нет.

— Ну, рассказывай. — Маринин кивнул, отложил ручку, сел поудобнее. Предупредил: — Только ты, Казбек, не ври ничего. Я уже кое-что знаю. И когда Рустам сюда приехал, и что на его машине делают. Соседи твои видели… Рассказывай, Казбек.

Мержоев, сдвинув острые коленки и зажав между ними ладони сухих старческих рук, слушал вопросы, кивал склоненной головой.

— Правильно говоришь, дорогой. Приехали люди, да, в марте. Рустам, Саламбек, Аслан. Еще трое парней с ними были, грузчики, я не знаю их имен. Рустам попросил меня, чтобы я его временно прописал, он машину хотел зарегистрировать тут, в Придонске…

— А что они с собой привезли?

— Фрукты, яблоки…

— А где прячут оружие?

Маринин видел, что попал в точку. Мержоев изменился в лице, и подполковник не давал ему передышки, сыпал и сыпал вопросы…

Казбек замахал на него руками, взмолился:

— Погоди, дорогой! Не надо так быстро. Я старый человек, моя голова плохо запоминает твои вопросы. Говори по порядку, так мы быстрей поймем друг друга.

— Где спрятано оружие? Сколько его? — повторил Маринин.

— Я не видел никакого оружия! Даю тебе честное стариковское слово, товарищ Маринин! Я много лет прожил в России, среди русских, я не хочу вам зла. И я бы не пустил сюда Саламбека и Рустама, если бы знал, что они приехали убивать. Саламбек сказал мне: пусти на время, Казбек. Ты чеченец, и мы чеченцы. Мы должны помогать друг другу. Грозный разбит, наши дома разрушены, жить негде, работать негде… Остались деньги, хочу жить мирно, торговать… Как не пустить, товарищ Маринин?

— Тебе денег дали?

— Дали, дорогой. Я тоже жить должен. Пенсия маленькая, жены нету. Один сын, Иса, отдельно живет, другой сын со мной, не женатый еще, учится. Саламбек дал денег, попросил машину поставить, Рустама временно прописать. До осени. Я прописал.

Маринин показал старику фоторобот.

— На кого он похож, Казбек?

Мержоев взял вздрагивающими пальцами ксерокопию фоторобота, присмотрелся.

— Наш это человек, дорогой. На чеченца похож, да. Как зовут — не знаю. Не видел его. В доме у меня его не было.

— Скажи, Казбек, мог Рустам кому-нибудь свою машину дать?

Чеченец закивал.

— Мог, мог. Мы дружный народ, выручаем друг друга. Почему не выручить? Пропадем! А что такое КамАЗ? Железо! Железо ржавеет, машина портится, дружба остается. Да. Жить надо.

— Так ты говоришь, Рустам торговлей занимается? — спросил Маринин.

— Да, он тогда, в марте, я же говорил, целую машину фруктов привез. Потом помидоры покупал, потом муку возили…

— Муку?

— Да, кузов белый весь был. Они мыли его здесь, в моем дворе. Рустам и еще двое парней, я не знаю их имен. Один… дай-ка мне еще твою карточку!

Казбек снова взял ксерокопию, повертел листок так и сяк, глянул на Маринина с мольбой в слезящихся глазах.

— Слушай, дорогой товарищ Маринин. Я уже старый, и мне самому ничего не надо. Но у меня два сына, Иса и Мавлади, они хорошие ребята, они с русскими выросли, любят русских… Их могут убить, если я лишнего скажу. Скажи правду, что ты ищешь? Что случилось?

Маринин помедлил — говорить ли? Казбек может предупредить Рустама или Саламбека, те предпримут соответствующие меры… Но встревоженный и искренний взгляд старого чеченца убедил его в том, что доверять ему можно. Кажется, Казбек искренне хотел разобраться в том, что происходит, понять, чем стали для приезжих земляков его гостеприимный дом и он сам.

Маринин решился, сказал прямо:

— Людей на наших дорогах убивают, Казбек. Видели кавказцев на КамАЗе, подозрение на твоих земляков. Нападают на грузовики, товар забирают, шоферов убивают из автоматов… Два трупа уже нашли, машины брошенные… Помоги, Казбек!

Старик, все еще державший в руках ксерокс фоторобота, горестно покивал.

— Я всегда жил честно. Русские мне помогали, жена у меня была русская, Валей звали… Зачем убивать братьев? Я ничего не знал, дорогой товарищ Маринин, слово тебе даю! Поверь старику!

— Это вполне может быть, Казбек, — согласился Маринин. — К тебе попросились на постой, заплатили… Все правильно, надо разобраться, я сплеча не собираюсь рубить. Но надо поймать бандитов! Помоги. Ты знаешь, как зовут этого человека, я чувствую это.

Старик опустил голову.

— Кажется, знаю… Байрам. Он был здесь один раз. Они приезжали с Рустамом, ящики с тушенкой забирали. Машину после муки мыли. Я не знал, что это награбленное, я бы их прогнал.

— Где можно найти Саламбека, Рустама? Ну, и Байрама, конечно. Еще есть люди? Сколько их и где они живут?

— Где живут, не знаю, а поискать их надо на Центральном рынке. Они там часто бывают.

— Как я их узнаю? На рынке много кавказцев.

Казбек почти обреченно махнул рукой.

— Я покажу. Если они убивали людей — нет им прощения. Они сказали мне, что честно торгуют. Они обманули меня, мой дом теперь в крови… Я не хочу иметь дела с преступниками. Поехали на рынок, я покажу тебе Байрама. И Рустама покажу.

…В машине Казбек сел между двумя оперативниками на заднем сиденье, сказал Маринину:

— Я буду ходить по рынку, смотреть. Если увижу Байрама или Рустама, я у них товар в руки возьму, посмотрю. А потом уйду, домой поеду. Дальше вы сами… Если они догадаются, Ису и Мавлади убьют. Ты постарайся, товарищ Маринин, чтобы они не подумали на меня, я тебя очень прошу! У нас суровые законы.

— Ну, законы везде суровые, Казбек, — вздохнул Маринин. — Но я тебе обещаю: ты будешь вне подозрения. Поверь мне!

Они все сделали профессионально. Старик ходил по рынку около часу, разговаривал с кем-то из продавцов кавказской национальности, но в руки ничего не брал.

Саламбека и его людей в тот день на рынке не было.

Встреча семи лидеров ведущих мировых держав в канадском городе Галифаксе была назначена на 16 июня, и Ельцин решил перед этой встречей побывать в Сочи — подготовиться и немного отдохнуть. Конечно, отдых у президента такой великой державы, как Россия, — понятие относительное, и все равно: некабинетная работа, пышная зелень парка госдачи и тишина за окнами, наконец, море и теннисный корт.

К встрече в Галифаксе действительно нужно было серьезно подготовиться, быть в форме во всех смыслах. Президент России впервые принимал участие в таком представительном саммите, где будут обсуждаться глобальные экономические и политические проблемы. И это было своеобразное признание России, утверждение за ней права говорить в кругу лидеров семи ведущих государств мира и решать проблемы на равных. В этой ситуации Россия могла бы повести разговор о своих интересах — попытаться отменить различного рода запреты на отечественные товары, получить доступ нашего капитала к западным ценным бумагам. Словом, вписаться на правах «восьмого» в западный процветающий рынок. Наконец, и это немаловажно, — пообщаться с руководителями западных стран не только в официальной обстановке. Закон компании, круга, клана многое значит. Разумеется, практически со всеми членами «семерки» Ельцин порознь общался, принимал их в Москве и сам ездил к ним в гости, и все же саммит, встреча высших должностных лиц за одним столом, имеет особое значение, и Ельцин хотел хорошо к этой встрече подготовиться.

Да, в Галифаксе от него уже не будут требовать дежурных заверений в верности курсу демократических преобразований и, соответственно, экономических реформ. Мир убедился в том, что Россия твердо стоит на этом пути, упрекнуть нынешнее ее руководство не в чем. Упреки могут быть по поводу совсем иных проблем — Босния, где Россия взяла сторону сербов, российско-иранская сделка в области атомной энергетики. Но в Галифаксе Ельцин напомнит всем оппонентам, что эта сделка законна, что это пример мирного сотрудничества, к тому же находится под контролем международной организации МАГАТЭ.

Возможно, на встрече в Галифаксе будет поднят вопрос о войне в Чечне. Хотя Вашингтон, например, и заявил, что «это внутреннее дело России», Канада явно «катит бочку», заявив в преддверии саммита, что «президенту Ельцину будет указано на неприятный характер действий России в Чечне».

Приятного, конечно, мало. Война есть война, убивают людей с обеих сторон. Вон Грачев доложил на последнем заседании Совета безопасности цифры — одних убитых и раненых с российской стороны около шести тысяч, сотни военнослужащих в плену или пропали без вести. Велики и потери мирных жителей… В стране растет недовольство войной в Чечне, восстали различные общественные организации, в первую очередь «Солдатские матери России». Но как теперь остановиться? Нужно довести дело до логического конца, иначе зачем все это затевали?

Впрочем, война практически заканчивается. Боевики Дудаева, которым десятки раз предлагалось разоружиться, не прислушались к голосу разума; теперь они прижаты к горам, бои идут в южных районах Чечни. Руководители силовых министерств — Грачев, Ерин, Степашин, да и Куликов, командующий объединенной группировкой российских войск в Чечне — заверяют президента, что все идет нормально, потери федеральных войск  н и ж е  з а п л а н и р о в а н н ы х,  боевые действия в Чечне вскоре завершатся полным поражением Дудаева и его вооруженных формирований. Мятежному генералу пора бы уже подумать о себе лично…

Пора, пора. Удерживать Дудаева в России насильно никто не собирается. Ну, пошумели там в прессе, «половили» вместе с сотрудниками ФСК-ФСБ Джохара Мусаевича, попытались нагнать на него страху. Думали, поймет намек, сам куда-нибудь в Турцию или на Ближний Восток уедет… Потом уже прямо, через дипломатические каналы, Дудаеву предлагали — поможем с транспортом и деньгами, Джохар Мусаевич, езжай на все четыре стороны. Ну, бывает с государственными деятелями — не получилось что-то из задуманного, проиграл, надо покориться силе и обстоятельствам, вложить шпагу в ножны. Беги!

Нет, Джохар, понимаешь, упрямится. На что-то рассчитывает. Хотя ясно на что. На помощь мусульманского мира. И она в самом деле есть — деньги, оружие, наемники из стран Ближнего Востока, добровольцы. Но Дудаев забыл о своем народе, которому война принесла одни лишь страдания. Чеченцы в своем большинстве против войны, хотят мира, спокойной жизни. После освобождения Грозного от дудаевских боевиков в Чечне действительно теперь законное правительство, пусть и временное, до осенних выборов. Правительство Саламбека Хаджиева тоже Дудаева не поддерживает… Да и в самом стане Дудаева, среди ближайших его сторонников, разногласия появились, отношения с некоторыми полевыми командирами напряженные.

Конечно, когда Дудаев побеждал (а было такое время), к нему и его политике в Чечне относились по-другому, многие чеченцы в него поверили. Теперь же времена изменились. Вооруженные формирования в основном разбиты, осталось тысяч пять-шесть истых боевиков, да и среди тех разброд и шатание…

Ну, там, в Галифаксе, если зайдет разговор о Чечне, Ельцин найдет что сказать. В конце концов, конституционный порядок в стране должен быть, это любой государственный деятель Запада поймет и поддержит, как поймет и ту истину, что против оружия пришлось также применить оружие. Немаловажно и то, что россияне себя варварами в этой ситуации не проявили: сразу же после освобождения начали восстанавливать Грозный — жилые дома, промышленные предприятия, коммуникации, лечебные учреждения и многое другое. Уже выделены триллионы рублей (можно назвать в Галифаксе и цифру — пять с половиной), работают строители, функционирует железная дорога, аэропорты Северный и Ханкала, медики всерьез взялись за истребление всяких эпидемий… Конечно, на все это понадобятся время и деньги, да и жаль, что их приходится тратить на восстановление разрушенного. Но что поделаешь — Дудаев зарвался, и остановить его, как было решено на Совете безопасности еще осенью девяносто четвертого, можно было теперь только силой оружия. Если и спрашивать с кого, то с Дудаева.

Пришлось, как известно, подписать соответствующие указы: № 2137 от 30 ноября 1994 года о введении войск в Чечню, а позже, 9 декабря, и № 2166 уже о начале боевых действий…

Увы, война началась, некуда от нее деться. Но у Дудаева и тогда еще было время отдать приказ сложить оружие, одуматься.

Не сложил. Наоборот. Эйфория первых побед вскружила ему и его приближенным голову. Все они, наверно, считали, что так будет и впредь.

Так не будет. Россия неделима и сумеет навести порядок в собственном доме. Пусть и силой оружия. А что делать? У Дудаева, как докладывал Грачев, только одних автоматов за шестьдесят тысяч. Есть бронетехника, «стингеры», минометы, гранатометы, мины… Словом, мощное вооружение современной армии. Сила, безусловно. И ломать ее нужно только силой. Как иначе? Ведь о переговорах Дудаев и слушать не хотел.

Все это придется, видно, рассказывать в Галифаксе. Понятно, не все лидеры ведущих стран мира поймут и поддержат президента России, он готов к этому. Но, в конце концов, в повестке дня вопрос о Чечне официально не стоит, локальная война на юге России может стать одной из тем бесед, но, скорее всего, тема Боснии Чечню затмит — там «погорячее», всем это известно. Миротворческие силы разных стран со своей благородной миссией не справляются, это очевидно; никакие уговоры на руководителей «воюющего треугольника» — сербов, мусульман и хорватов — не действуют, и сами лидеры «семерки» поговаривают уже, что придется, видно, и им применить силу. А в Вашингтоне давно уже пришли к этому выводу…

В самом деле, человек с ружьем может подчиниться только силе. И на фоне Боснии легче будет объяснять Чечню.

Но там, в Чечне, скоро все кончится. Дудаев, судя по всему, выдохся — или сам скоро запросит пощады, или просто, как ему и предлагалось, покинет Россию.

Это было бы для всех лучшим выходом.

…Поработав в прохладном и уютном кабинете дачи, Ельцин отправился на теннисный корт, где его ждали партнер и тренер по теннису Шамиль Тарпищев, а также соперники по сегодняшнему матчу, два министра — Козырев и Ерин. Все они, как и сам президент, были уже в спортивной форме, с ракетками.

Играли все вполне профессионально — сказывалась хорошая подготовка. Но выиграть у пары Ельцин — Тарпищев непросто: Шамиль всю жизнь посвятил спорту, у Бориса Николаевича сокрушительная, очень мощная подача. Ее не каждый профессионал может отбить. А уж что говорить о любителях-министрах!

В прошлый раз дерзнули это сделать Коржаков с Илюшиным и два сета выиграли. Но три проиграли. И играли всерьез, не лукавили.

Нет в России равных президенту-теннисисту! Надо это признать!

…До поездки в Галифакс была еще почти неделя.

Купе их женское: Татьяна, Изольда и две солдатские матери — Нина и Александра Васильевна. Александра Васильевна — самая старшая из них, седая грузная женщина с отекшими ногами и большой, обвисшей грудью. Она и дышит тяжело, поминутно вытирает пот с лица казенным железнодорожным полотенцем, на котором нарисован веселый длинноухий заяц.

Попутчицы быстро перезнакомились — у всех судьба оказалась связанной с Грозным. И ехали все туда же: Татьяна — искать Хеду Хуклиеву, названую свою дочку; Изольда — помогать ей, заодно она хотела глянуть на свой дом, осталось ли что от него. Нина, белокурая, в кудряшках, совсем еще молодая мама солдата, — искать своего пропавшего без вести Виталика. А Александра Васильевна — вызволять из плена Бориса, единственного своего сына. Один из сослуживцев сына, сам побывавший в руках дудаевцев, но благополучно сбежавший, рассказывал ей, что Борис — у полевого командира Абдулхаджиева, там еще несколько человек. С пленными обращаются хорошо, кормят тем, что и сами едят, но хотят, чтобы они перешли на сторону чеченцев, приняли их, мусульманскую веру.

Рассказывая все это, Александра Васильевна плакала, показывала фотографию своего Бориса — круглолицего, с большими испуганными глазами солдатика с автоматом, только что, видно, надевшего форму и взявшего в руки оружие. Это единственная его фотография, больше он ничего не присылал — их сразу же после «учебки» отправили в Чечню. Александра Васильевна узнала об этом только в январе девяносто пятого, когда по телевизору стали показывать жуткие кадры убитых солдат и разрушенного Грозного, а кто-то из их областного комитета «Солдатские матери России» подбросил ей в почтовый ящик листовку, в которой большими типографскими буквами было написано:

МАТЬ!

ТВОЙ СЫН УБИТ В ГРОЗНОМ И ЛЕЖИТ НА ПЛОЩАДИ ПЕРЕД ДВОРЦОМ ДУДАЕВА. ЕГО ТРУП ГРЫЗУТ ГОЛОДНЫЕ СОБАКИ. ТЫ ДОЛГО БУДЕШЬ МОЛЧАТЬ И ТЕРПЕТЬ ПРЕЗИДЕНТА ЕЛЬЦИНА? ИМЕННО ОН ПОСЛАЛ ТВОЕГО СЫНА НА СМЕРТЬ.

ВЫХОДИ НА МИТИНГ, МАТЬ СОЛДАТА!

С Александрой Васильевной, когда она это прочитала, случился сердечный приступ. Соседи еле успели вызвать «скорую помощь», спасти ее от неминуемой гибели, она уже потеряла сознание…

Александра Васильевна показывала своим попутчицам другие фотографии Бориса: вот он на руках у отца; совсем еще маленький, вот в садике — участвует в каком-то праздничном представлении, вот уже школьник, с книжками… Показывала и злополучную листовку — изрядно помятую, на серой оберточной бумаге.

— И зачем вы ее бережете, Александра Васильевна? — вздохнула Изольда. — Сердце только мучить.

— Да, Лизонька, конечно, — согласилась та. — А с другой стороны, эта бумажка мне глаза открыла. Я ведь жила, ни о чем не думала, не знала. Ну, уехал Боря служить, Родину защищать. Все как и должно быть. Я про Чечню эту и не подозревала. Газет я не читаю, не на что покупать, пенсия маленькая, а радио на кухне много ли расскажет? Да и соврет половину. Я в основном погоду слушала, песни да «Домашнюю академию».

— А что, разве телевизора у вас нет? — спросила Нина. Глаза у нее красные, заплаканные, лицо нервное.

— Телевизор-то есть, но сломался. Звук хрипит, слушать невозможно, нервы не выдерживают. Когда муж живой был, он за всем в доме следил, все у нас работало — и телевизор, и утюг, и краны не текли… А потом Иван Яковлевич помер, царство ему небесное, это год назад было, мы остались с Борей одни. А тут и сыночка в армию забрали. А он у нас поздненький, я в сорок четыре года только забеременела, девочки. Мы и поженились с Иваном Яковлевичем поздно, и лечилась я… Такое счастье было — сыночек! Мы на него с Иваном Яковлевичем дышать боялись. Спорили, помню, кому купать его, кому за ним в садик идти. Во всем себе отказывали, все ему, Бореньке. И он нас любил, ласковый такой был, хороший. Как-то, уже взрослый был, на Новый год в компанию пошел… Я ему наказывала: ты веди себя там хорошо и позвони нам с отцом. Он около полуночи звонит, мы за столом сидели, телевизор смотрели. Чувствую по голосу, что выпил он, но не так чтобы сильно… Ну вот. Говорит: «Мамочка, папочка, я вас поздравляю!.. Люблю вас обоих, у меня никого дороже вас нет на свете. Не болейте, пусть вам Новый год счастье принесет и радость». Ну, мы с отцом ему тоже по очереди хороших слов наговорили, ласковых. Какой-то душевный разговор у нас получился. Боря дома-то немножко замкнутый был, лишнего слова не скажет. А тут ушел сыночек, посидел среди чужих людей и в первую очередь отца с матерью вспомнил, такие хорошие слова сказал… Они очень дороги нам с отцом были. И душу, сердце тронули. Вы же знаете, какая сейчас молодежь — грубая, дерганая… А тут: «Мамочка, папочка…» Но год-то нам девяносто четвертый одни неприятности принес: Иван Яковлевич умер, потом Борю в армию забрали, в Чечню направили…

Женщины помолчали; Нина с Татьяной вытирали слезы. За окном вагона плыла бескрайняя российская земля, вагон качало, как детскую люльку, поезд шел напористо, быстро.

— И вот, девочки, — продолжала Александра Васильевна, — прочитала я эту листовку и обмерла. Я же так все прямо и поняла: это с моим Борей случилось там, в Грозном!.. Господи, да тут ум за разум зашел. Закричала я на весь дом, на лестничную площадку выскочила, а тут и с сердцем плохо стало… Потом, когда малость отлежалась после «скорой», пришла в себя, в военкомат отправилась, на другой день. Нашла там кого нужно, спрашиваю этого военного: где мой сын? Где он служит? Как мне его найти?

В военкомате мне и признались: в Чечне ваш сын. Жив, да, но ранен был, в плен попал. Я давай во все колокола бить. Куда только не писала, в какие только двери не стучалась. И в Москву ездила, в Министерство обороны, и в приемную к Ельцину пробивалась. Слушают, сочувствуют, руками разводят: а что, мол, мы можем сделать? В плену не один ваш сын, сотни ребят. И это еще ничего, хоть какая-то надежда есть на возвращение. У других вон, как у Ниночки, без вести пропал сыночек, и все… Потом паренек этот, что с Борей в плену был, позвонил мне, он из нашего города, из Лисок. Я к нему домой кинулась, кричу: «Да как же так, Витя?! Почему ты один убежал? Почему Боре ничего не сказал? Вы же земляки!»

Ну, он мне что сказал: «Я не мог никому ничего говорить, Александра Васильевна. Машина из Чири-Юрта шла, где я в плену был, КамАЗ, я в кузове спрятался, никто меня не видел. Увидели бы — расстреляли, это точно. Я же знал, чем рисковал. Вот и подумал, что если и расстреляют, то меня одного…»

Ну, как мне парня этого ругать, девочки? Может, он и прав. Я расспросила его поподробнее, где этот Чири-Юрт находится, как туда добираться. И вот еду. Буду искать этого Абдулхаджиева, в ноги ему упаду, просить за сына стану, чтоб отпустил. Не виноват мой Боря ни в чем. Кто войну эту развязал, тот пусть сам и воюет, и в плену у чеченцев сидит… Ну а вы, Ниночка, что же вы, бедная, будете в Грозном делать? Как искать без вести пропавшего? Ума не приложу!

— Если б я знала, Александра Васильевна, миленькая! — Нина, у которой глаза не просыхали от слез, еле сдерживала рыдания. — Вы хоть знаете, где ваш сын может быть, а я… Мы с мужем уже разум потеряли. Ночи не спали, все говорили, говорили… И запросы делали, и в военкомат тоже ходили… И тоже не сразу про Виталика узнали, что пропал он без вести.

— А он где, в какой части служил? — спросила Татьяна, сама не в силах удержать слезы — столько сразу нахлынуло воспоминаний о Ванечке.

— Он в Майкопе служил.

— А… Это же самая несчастная бригада, столько там солдат и офицеров погибло!

— Да, и я потом об этом узнала, — кивнула Ниночка. — Мне газету принесли, дали прочитать. И мне, как и Александре Васильевне, дурно стало. Хорошо, что муж дома был… Все, говорю ему, Саша, нет у нас больше Виталика, сердце мое материнское чувствует. Убили его. Муж белый весь стал. Сцепил зубы, стонет, колотит его. Сначала он в Грозный поехал. Это в январе еще было, сразу после тех боев у дворца Дудаева. Ну, ни с чем и приехал. Его и близко к городу не подпустили — куда, мол, суешься, там бои идут. В марте еще ездил. О Виталике нашем ни слуху ни духу. Никаких зацепок, никто ничего сказать не может. Был парень и пропал. Потом я поехала. В Ростов. Там же холодильник этот, где убитых держат. Ой, женщины, милые, не дай Бог вам это увидеть! Растерзанные, без рук без ног, обгорелые, искореженные, лица обезображены… Я там три дня была, чуть с ума не сошла. Смотрю на парня — вроде мой Виталик. И волосы чуть вьются, и нос с горбинкой. Лица почти нет, глаза вытекли… Говорю врачу: «Кажется, мой…» Он заставляет и рот смотреть, зубы. Посмотрели. У этого парня коронки металлические, белые, не было таких у Виталика, у него зубы хорошие. Давай снова смотреть…

— Я слышала, там и чужих берут, — сказала Александра Васильевна. — Лишь бы похоронить, земле предать. Все душе спокойнее.

— Ну, и я сначала так хотела, — призналась Нина. Она выпила воды, немного успокоилась. — А потом подумала: что ж это я чужого заберу, а чья-то мать будет всю жизнь искать, маяться?! Нет, поищу еще, может быть, он где-то в братской могиле лежит. Меня надоумили: в Грозном где-то есть общие захоронения, надо поискать. Может, там наш Виталик.

— Кто же разрешит могилы раскапывать? — вздохнула Изольда. — Да и как теперь узнаешь? Столько времени прошло. Ты же сама говоришь, в Ростове и то с трудом можно было что-то разглядеть.

— Все равно буду искать! — Нина твердо сжала губы. — Не может такого быть, чтобы никто ничего не знал. У наших солдат и офицеров буду спрашивать, у чеченцев, у женщин чеченских, у стариков. Не все ведь из Грозного уезжали, кто-то и в городе, в подвалах, войну пересидел. Может, кто и знает… В Майкоп поеду!.. Да не может такого быть, женщины, милые, чтобы взял парень и пропал! Как это? И у нас с Сашей он один был, и мы на него, как Александра Васильевна, нарадоваться не могли. Господи, за что? За что ты нас так наказал? Куда ты дел Виталика-а-а-а…

С Ниной началась истерика, женщины кинулись помогать ей: Изольда побежала к проводнице за водой, Александра Васильевна стала полотенцем ей лицо обмахивать, а Татьяна, набравшая в дорогу лекарств, полезла в сумочку за нашатырем.

Прибежала и проводница, и какие-то военные заглядывали в дверь, даже врачиха в вагоне оказалась…

Всем миром успокоили бедную Нину. Врачиха выбрала из Татьяниных лекарств нужные таблетки, у самой у нее что-то полезное нашлось, и Нина скоро заснула, всхлипывая во сне, как несправедливо наказанная, обиженная маленькая девочка.

А Татьяна, Александра Васильевна и Изольда попили чаю, поговорили еще о том о сем. Татьяна рассказала свою историю с Ванечкой и мужем, Изольда — про жизнь в довоенной Чечне. Все они были несчастны, всех коснулась эта странная проклятая война.

В Буденновск Татьяна и Изольда приехали 14 июня, около полудня. Вышли из автобуса притомившиеся, вялые — и дорога неблизкая, и душно было в «икарусе». Хорошо, что поехали самым первым рейсом, в шесть утра, по прохладе, а сейчас жара явно за тридцать градусов или около того — нечем уже дышать.

У первой встречной женщины они спросили, где находится рынок — надо было купить Хеде гостинцев, — и, не торопясь, пошли в указанном направлении.

Шли, поглядывая по сторонам, говорили о своем. Буденновск особого впечатления на них не произвел — обычный российский город-райцентр. Обращал на себя внимание лишь тот факт, что в городе довольно много лиц кавказской национальности, но они восприняли это как данность: близко Чечня, вообще Кавказ, народы его постепенно расселяются в прилегающих районах России, не является исключением и этот самый Буденновск. Стоит побывать в других городах — Ростове-на-Дону, Краснодаре, Ставрополе, не говоря уже о Пятигорске, Минеральных Водах, чтобы убедиться в том, что миграция кавказского населения идет медленно, но неотвратимо.

— Ну, что Хеде покупать будем, Тань? — спросила Изольда, когда они уже подходили к рынку. — Чего тебе хочется ей купить?

— Ой, и не знаю, Лиза! — призналась Татьяна, и по голосу ее чувствовалось, что она волнуется.

Изольда с улыбкой и пониманием глянула на нее.

— Струсила, да? Думаешь, наверное, как еще Хеда встретит?

— Ну как не думать, Лиза! Руки вон, смотри, дрожат. И столько времени прошло, и девочка нездорова до сих пор, раз в больнице лежит. Как она тут, бедная? Кто за ней ухаживает, как ее кормят?

Они остановились у прилавка с овощами и фруктами — изобилие, глаза разбегаются. Продавцов, кажется, больше раза в два, чем покупателей. Перебивая друг друга, предлагают свой товар, заглядывают в глаза, почти заискивают — купи у меня, уважаемая! Глянь, сметана свежая, ложка стоит, как в масле. А вот молочко, утрешнее, а вот мед — самый лучший, свежий, вчера только и накачали…

— Орешки! Орешки! Кому орешки?

— Огурчики-и… Помидорчики красненькие, тугие, сладкие-е…

Татьяна шла вдоль прилавков и брала все подряд; сметану, мед, орехи-фундук, яблоки, груши, абрикосы… Изольда едва успевала складывать покупки в сумку.

— Ей же надо хорошо питаться, Лиза! — убеждала Татьяна, скорее всего, саму себя, так как Изольда с ней не спорила, а лишь слабо протестовала:

— Ну куда столько, Тань? Испортится же! Разве можно все это съесть?! Важно, что ты приехала, не забыла про нее…

— Все важно, Лиза, все! — в горячечном каком-то возбуждении отвечала Татьяна. — Ты только представь: полгода девочка одна, без родителей, по госпиталям да больницам мается. А мы с тобой с пустыми руками заявимся, две денежные тетки… А?

— Да какие же это «пустые руки»? — засмеялась Изольда. — Еле несу.

— Ничего, Лиза, ничего. Потерпи. Тяжело — давай вон тележку у мужика купим или сумку на колесиках… Слушай! — Она остановилась. — А что же мы с тобой, дуры старые, ничего ребенку из одежды не купили?! У нее же ничего нет, наверное, кроме больничного халата. Господи! Из ума выжили.

Татьяна и в лице изменилась. Ринулась куда-то в толпу, к развешанным на плечиках платьям, юбкам, кофточкам, стала торопливо перебирать их, спрашивала зевающих продавщиц:

— Какой размер?.. А это? Нет, мне нужно летнее, сейчас носить, для девочки тринадцати примерно лет. Да, худенькая она, какая полная, что вы! В больнице полгода лежит. Рост какой? А я и не знаю, я же ее, доченьку, не видела ни разу.

Продавщицы с вниманием стали приглядываться к странной покупательнице, которая не спрашивала о ценах, а только интересовалась размерами, хватала и то, и другое, и третье…

Теребила свою спутницу, нагруженную сумками:

— А это ей понравится, Лиза, как ты думаешь? Давай вон тот костюмчик ей купим. Смотри, какой: юбочка с широким поясом, кофточка нарядная. Все легкое, тонкое, по такой жаре в самый раз. Туфельки вот эти бы, да? А что? Босоножки лучше? А размер какой? Ну, не идти же нам с пустыми руками, Лиза!

Татьяну трудно было переубедить в том, что покупать одежду сейчас не нужно, что Хеды вообще может не оказаться в больнице, что и костюмчик, и обувь можно будет купить потом, если Хеда согласится ехать с ними — мало ли как могла повернуться у нее жизнь за эти минувшие полгода! Ведь полгода прошло, Таня!

— Здесь она, здесь! — говорила Татьяна, и взволнованно-радостная, счастливая улыбка жила на ее губах. — И она ждет меня, я знаю. Я же тебе не сказала, Лиза, я сон в автобусе видела. Вроде бы мы со Славой где-то на даче, на берегу реки сидим. Луг такой зеленый, чистый, трава высокая, солнце светит, цветов много. И девочка меня зовет: «Мама! Мама!» Слава спрашивает: «Кто это, Таня?» А я и говорю ему: «Это же Хеда, Слава. Дочка наша!» А тут и Хеда появилась. Она еще маленькая, годика три. Бежит по лугу, ручонками машет. А ручки у нее пухленькие такие и ножки тоже. И тут, знаешь, она споткнулась и упала. И, видно, ударилась обо что-то, заплакала. Мы со Славой бросились к ней, он ее на руки подхватил, держит над головой. А у нее на лице, вот здесь, возле самого глаза, ссадинка, кровь течет. У меня и сердце оборвалось… А тут ты меня будить стала, толкать.

— Ну, ты же стонала, — ровно сказала Изольда. — Я так и поняла, что тебе что-то нехорошее приснилось. Да и подъезжали мы уже к Буденновску.

Татьяна купила-таки Хеде костюмчик: юбочку с широким поясом, расписанную иностранными буквами кофточку, нарядные босоножки, маленькую кожаную сумочку, куда положила зеркальце, расческу, противосолнечные очки и шоколадку.

Счастливая, с затуманенным взглядом двинулась наконец к выходу.

— Как ты думаешь, Лиза? — спросила затаенно. — Она меня сразу мамой назовет? Она же написала там, на фотографии…

Изольда пожала плечами.

— Трудно сказать, Тань. Может, она постесняется это говорить при посторонних… Главное, ты себя попроще веди, не торопи девочку, пусть привыкнет к тебе.

— Ну, конечно, конечно, — соглашалась Татьяна, а лицо ее — помолодевшее и похорошевшее за этот последний час — цвело.

Из федерального архива МВД прибыла наконец фотография Стрекальчука (ее идентифицировали там по фотороботу). Русанов и Латынин, согласовав с Костыриным все вопросы дальнейшей оперативной разработки предполагаемого убийцы Глухова, снова позвали в управление бомжа Веревкина.

Веревкин в этот раз заявил без колебаний:

— Этот. Он. Одетый он был в джинсу и в кроссовках. На голове, кажись, кепочка была, кожаная такая, с коротким козырьком. Да. А в руках — пакет. Ну, с голой девкой. Он из него «пушку» вытащил, она у него в газету была завернутая, и кинул в мусорку… Но, гражданин начальник, ты бы меня не показывал ему, а? А то ить прибьют они меня, не жить мне потом.

— Не переживай, Веревкин, — успокаивающе сказал Латынин. — Стрекальчук — птица серьезная, попадется — мы его уже не выпустим.

Стрекальчука с помощью украинских сыщиков через две недели арестовали в Крыму — киллер после «праведных трудов» отдыхал в Ялте. Разумеется, он возмущался, «ничего не знал», у него, конечно же, было железное алиби, он грозил обращением с жалобой в Генпрокуратуру, в Комитет по правам человека Госдумы и даже в ООН…

Под эти вопли, угрозы и проклятия Стрекальчука привезли в Придонск, и на очной ставке он был опознан. Веревкин оказал следствию неоценимую услугу.

Стрекальчуку предъявили вещественное доказательство — пистолет Макарова, стали добиваться от него признания: кто поручил ему убить директора механического завода Глухова, какую сумму он получил за выполненную работу, при каких обстоятельствах было совершено преступление?

Поединок киллера с целым отделением хорошо подготовленных следователей прокуратуры, ФСБ и милиции прошел не в его пользу. Стрекальчук раскололся, не выдержал напора. Но признания его мало продвинули дело вперед: киллер сказал, что наняли его «какие-то чеченцы», обещали заплатить тридцать три миллиона рублей, но он взял только двадцать три, а за остальными не пошел… Мотивов убийства Глухова (он и фамилии этого человека не знал) киллер не назвал, у чеченцев были какие-то свои счеты с этим человеком, он, Стрекальчук, в это не вникал. Чеченцы — их было трое — называли в ресторане, где они познакомились, имена, но, скорее всего, вымышленные… Да, в лицо он узнал бы их…

Русанов предложил Крупенникову, следователю прокуратуры, показать Стрекальчуку чеченцев, арестованных на аэродроме. Чем черт не шутит! Просто в порядке бреда, версии…

— Давай покажем, — согласился Крупенников. — Хотя вряд ли это могут быть одни и те же люди.

В следственном изоляторе им устроили встречу на следующий же день. Саламбек и Махмуд обросли за недели заточения черными густыми бородами (Вахид лежал в тюремной больнице с ранением плеча), и Стрекальчук долго и напряженно всматривался в лицо Саламбека. Для чистоты эксперимента Саламбека и Махмуда посадили в числе еще четырех задержанных лиц кавказской национальности, тоже бородачей, и у Стрекальчука, конечно же, была нелегкая задача.

Наконец киллер сказал:

— Вроде вот этот… Но он был без бороды. Нельзя ли его побрить, гражданин следователь?

Крупенников сейчас же распорядился о бритье, и уже через полчаса Стрекальчук уверенно произнес:

— Он. Русланом тогда в ресторане назвался. С ним еще двое было… У одного имя, на машину похожее…

— На машину? — с улыбкой переспросил Крупенников. — Это как понять?

— Ну да, на машину. Марка такая есть, «ауди». И имя у того, второго, почти такое же было.

Следователи переглянулись, стали вразнобой называть знакомые им чеченские имена.

— Может быть… Алауди? — спросил Русанов.

— Точно! Алауди! — обрадовался Стрекальчук. — Тот помоложе был, лет двадцать пять. А третьего я забыл. Но Руслана этого без бороды я бы и сам признал, если бы где встретились. Сволочь! Втравил меня в мокрое дело, да еще и врал…

— Ну, настоящее его имя Саламбек Мусаев. — Крупенников, сообщивший киллеру эту новость, что-то записал для памяти в свой довольно потрепанный блокнот. — А имена двух остальных мы еще установим.

— Я чувствовал, что они и меня хотели пришить! — горячился Стрекальчук. — По рожам это было видно. Ушел я, не стал остальные деньги брать…

— Ну, а за что ты Глухова убил? — спросил Русанов. — Что они тебе сказали?

— Убил за деньги, гражданин начальник, — не стал вилять Стрекальчук. — Тебе платят за то, что ты нас ловишь, а мне — за то, что убиваю. А насчет того, чего они мне сказали… Какая теперь разница? Сказали, что надо пришить, назвали сумму…

— Я этого человека вижу в первый раз! — заявил Саламбек. — Он сумасшедший. Или провокатор. Никто его не нанимал. И я ни в каком ресторане с ним не был и Русланом не назывался. И Алауди среди нас не было. Это все вранье. Мы хотели захватить самолет, да, признаю, а про вашего директора, которого кто-то тут пришил, слышу в первый раз.

Конечно, редко кто из матерых преступников так просто колется. Крупенников с Русановым хорошо это понимали. С Саламбеком, да и с остальными чеченцами придется много и терпеливо работать: снова допрашивать, проводить следственные эксперименты, выявлять новых свидетелей, строить новые версии убийства Глухова, искать заказчиков этого преступления, а они — это становилось очевидным — были здесь, в Придонске. Саламбека Мусаева и его людей, конечно же, использовали, убрали директора завода с их помощью, но кто? С кем Мусаев знаком здесь, в городе? Кому из его знакомцев мешал Глухов? Почему его решили убить?

Майор Латынин с коллегой из управления милиции нашел дом, где почти три месяца жили чеченские боевики, — это оказался особняк некой Анны Никитичны Бурдыкиной, администратора театра юного зрителя. Женщина призналась, что чеченцы жили у нее с весны, что иногда их тут собирался «целый взвод», как она выразилась. Постоянно приезжали и уезжали какие-то новые люди, но ничего плохого она за ними не замечала. К тому же было условлено, что она в их дела не вмешивается, ход у них был отдельный, а платили они ей очень хорошо…

Латынин стал спрашивать Анну Никитичну, кто еще бывал в ее доме, что за люди ее знакомые, и она всплеснула руками:

— Да Господи! У меня полгорода знакомых! И режиссеры нашего театра, и актеры, и спонсоры, и сослуживцы мужа иногда меня навещают. Я сотни людей знаю, сотни!

— Ну, вы все же назовите фамилии.

Анна Никитична решила идти ва-банк, заткнуть рот этим бесцеремонным операм, даже припугнуть их. И потому начала с самых важных своих знакомцев:

— Да у меня, если хотите знать, и Аркадий Каменцев бывал, и Городецкий Антон Михайлович… он, правда, уехал сейчас за границу… Друг его, Феликс Иванович… у него, дай Бог памяти, смешная такая фамилия… Дерикот, вспомнила! Это наши спонсоры в театре. Главный режиссер бывал, Захарьян…

Женщина и сама не заметила, как дала в руки следователям важные нити. Ни Латынин, ни его коллега из уголовного розыска даже не намекнули хозяйке дома, что весьма благодарны ей за эти сведения. А сведения эти многого стоили!

Уже вечером, вернувшись в управление, Латынин докладывал Русанову:

— Дом Бурдыкиной был своего рода явкой, местом встреч чеченцев с нашими городскими бизнесменами. Дом стоит удобно, в частном секторе, под откосом, найти его не так просто, и войти в него можно с соседнего переулка незаметно. К тому же два входа, оба отдельные.

— Так что же за люди оказались среди ее знакомых? — нетерпеливо спросил Русанов. Виктор Иванович курил, сидя за столом, а Латынин расположился напротив, за приставным столиком, в скрипучем жестком кресле.

Майор стал называть фамилии:

— Аркадий Каменцев, сын заместителя главы областной администрации, крупнейший наш бизнесмен; Феликс Дерикот — его друг, бизнесмен с темным прошлым, хотя не судим; Городецкий — помните историю с «Мечтой»? Собрал деньги у акционеров и смылся в Германию. У этих людей свои знакомые, свой круг — Суходольский, директор Департамента по управлению имуществом; Морозова — начальник отдела приватизации этого же департамента… Юристы, экономисты из университета. Они и советчики, и, думаю, компаньоны в каких-то сложных делах.

— Ну, начальник отдела приватизации Морозова — это, конечно, важная фигура, тем более Суходольский… А эти люди бывали у Анны Никитичны?

— Нет, она про них не говорила. Но я просто называю круг знакомых и, возможно, помощников Каменцева и Дерикота, — уточнил свою мысль Латынин. — Что касается Морозовой, то да, пока что эта женщина ни в чем предосудительном не замечена, это мне и в угрозыске сказали. Это жена Тягунова, помнишь, был такой заместитель у Тропинина? Из окна больницы выбросился. Он в Чечне был, подорвался там…

— А-а, помню, конечно! — кивнул Русанов. — И ты полагаешь, Толя, что именно среди этих людей может быть заказчик убийства Глухова?

— А почему нет, Виктор Иванович? — вопросом на вопрос ответил Латынин. — Теоретически все возможно. Драка-то из-за чего в среде мафиози идет? Передел собственности. Истина известная. Одни эту собственность имеют, другие на нее зарятся, напрашиваются в совладельцы. Несговорчивых убивают. Глухов в чем-то мог оказаться несговорчивым. Он же, вспомни, я тебе докладывал, препятствовал скупке акций своего завода. Убить могли и за это.

— Могли, — согласился Русанов. — Мехзавод, конечно, кусок лакомый. И не только для наших местных толстосумов… А что касается Саламбека этого… Давай-ка, Толя, мы к нему с другой стороны подъедем. Доложим генералу об Аркадии Каменцеве, проверим, были ли они знакомы с Саламбеком, еще покопаемся на мехзаводе, на складе готовых изделий, поинтересуемся оружием, которое все же уходило с завода какими-то тайными путями. Давай поищем эти пути, а главное — людей. Саламбек пусть посидит, не будем торопиться с передачей дела в суд. Летчик Имранов, конечно, только с делом по военному аэродрому связан, а вот Мусаев… Крепкий орешек, но его надо расколоть, надо. Чувствую, несколько нитей из него можем потянуть.

— Да, похоже, — согласился и Латынин. — Надо только прокуратуру убедить, чтобы не спешили.

— Крупенникова я смогу убедить, — уверенно сказал Русанов. — Он же не наивный мальчик, понимает, что к чему. Нам требуется время для проверки новой версии. А вдруг в самом деле Каменцев и его приятели-бизнесмены имеют отношение к смерти Глухова?

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Имеется в виду Гейдар Алиев (здесь и далее примеч. авт.).

Имеется в виду Руслан Аушев.

Имеются в виду игровые автоматы.

Джохар Дудаев пришел к власти в Чечне осенью 1991 г. в результате военного переворота.

Ш а м и л ь (1799-1871) — третий имам Дагестана и Чечни, руководитель освободительной борьбы кавказских горцев против царских колонизаторов и местных феодалов, основатель имамата (имам у мусульман — глава светской и духовной общины). 26 августа 1859 г. взят в плен русскими войсками в ауле Гуниб и сослан в Калугу.

К а в к а з с к а я в о й н а (1817–1864). Завоевание русским царизмом Чечни, Горного Дагестана и Северо-Западного Кавказа. Освободительную войну кавказских горцев, проходившую под знаменем газавата, в 1834–1859 гг. возглавлял Шамиль, создавший военно-теократическое государство — имамат.

Ш а х р а й — мошенник, плут (укр.).

Имеется в виду  т е о п е н т а л  — препарат, заставляющий говорить правду.

На территории Чечено-Ингушетии и Дагестана не раз вспыхивали вооруженные восстания против советской власти. Первое — в сентябре 1920 года, было подавлено лишь в мае 1921 г. Затем в 1925 г. проводилось разоружение горной Чечни и самых опасных ее районов. В 1932–1933 гг., при коллективизации, вспыхнуло новое восстание. В Урус-Мартановском районе сопротивление властям было особенно ожесточенным.

С началом Великой Отечественной войны повстанческое движение разгорелось в Чечне вновь. В октябре 1941 года в нескольких районах Чечено-Ингушетии немецко-фашистскими агентами было поднято восстание… Затем, в 1942 году, в Шароевском, Итум-Калинском районе, в Шатое…

Войска НКВД «наводили порядок» в Чечне вплоть до осени 1943 г.

А в феврале, начиная с 23-го, и было осуществлено выселение чеченцев и ингушей, согласно решению ГКО СССР от 31.01.1944 г. «О депортации чеченцев и ингушей в Среднюю Азию и Казахстан».

Все эти материалы долгое время хранились в «Особой папке» Сталина под грифом «Совершенно секретно».

Р а с т я ж к а — граната или мина, соединенная с проволокой и замаскированная.

Что касается связи, то она в штабе Дудаева находится на самом современном уровне. Штаб располагает не только спутниковой связью и, соответственно, может выйти на любого абонента в Европе, но в его распоряжении мощнейшие радиостанции, а также передвижная телестудия.

Фамилии подлинные.

Эту цифру назвал сам Басаев.

А именно шестого сентября.