«От этого дерева, — думаю я, карабкаясь вверх, — пахнет ягуаром». Запах тяжелый, удушливый. Шепотом предупреждаю Рамона об опасности. Вот на этом суку, отходящем прямо от корней дерева, и прячется обычно огромная лесная кошка, подстерегающая здесь свои жертвы. Я зажигаю фонарь, и пучок света падает на листву, кору, видны глубокие следы когтей. Взбираюсь еще выше и устраиваюсь в развилке двух ветвей. Вешаю мешок так, чтобы дотянуться до него рукой; в нем патроны, лепешки, буле^[6]. Убедившись, что я устроился надежно, Рамон, а за ним Мариано уходят отыскивать себе место.

Я дышу глубоко, с наслаждением. Издали, из зарослей, доносятся запахи тамписирано и кокоголя, черного и железного дерева. Тропическая сельва, могучая и тревожная, заполняет все мои чувства. Вслушиваюсь в тишину и сливаюсь с ней. Сейчас я — самое опасное животное в этом лесу. Моя винтовка за пять секунд может выплюнуть семь пуль. Я — страж тишины — готов убить каждого, кто ее нарушит. Сознание собственной силы и ловкости успокаивает. Я думаю о первобытных людях, живших на заре человечества. По сравнению со мной доисторический человек был совершенно беззащитен. Но так ли уж беззащитен? Ведь это он в те далекие времена сумел побороть мамонтов, саблезубых тигров и выжить.

Тишина окутывает меня. Она проникает в кровь, сковывает мысль. Я закрываю глаза и погружаюсь в дремоту, судорожно уцепившись за развилку, которая служит мне опорой. Я по-детски улыбаюсь при мысли, что не умею «смотреть внутрь себя», как говорит Рамон. Он повторяет эти слова, когда вытягивается, чтобы заснуть. Уж раз улегся, нужно спать. «Ничего. Давай-ка посмотрим внутрь себя». Так он и привык спать — наполовину дремля, наполовину бодрствуя. Рамон — мой друг. Я люблю его за то, что он смелый и верный человек. Сейчас он тоже на дереве и, слившись с тишиной, наверное, думает обо мне.

Шагах в ста от нас — водопой. Сверху отлично видна небольшая лужица, в которой отражаются звезды. Мы, охотники, расположились так, чтобы охватить ее с севера широким полукругом. Ягуары разломали загон для быков, и мы решили расквитаться с ними. К западу от меня — прогалина. Слева — заливные луга. Сзади — сельва, непроходимая и враждебная.

Ветер усиливается. Он то резко раскачивает ветви, на которых я примостился, то вдруг стихает, словно для того, чтобы послушать тишину, навевающую легкий вкрадчивый сон, заставляющую смыкаться мои отяжелевшие веки. Внезапно я чувствую, что по листве пробежала какая-то дрожь. Быстро определяю, откуда идет шорох, включаю фонарь и вижу две неповторимые бледно-голубые точки. Мне страстно хочется выстрелить, но я сдерживаюсь, выключаю свет и прислушиваюсь к удаляющемуся топоту. Вероятно, большой олень. Потом пробегает еще кто-то, и так без конца. Барсуки, пекари, еноты…

Кто-то подкрадывается ко мне сзади, из леса. Вершины деревьев уже окрашены зарей, и от моего фонаря теперь мало проку. А зверь приближается. Я чувствую, как он по-кошачьи крадется, припадая к земле на каждом шагу. Наконец различаю пятнистую шкуру, скользящую между высокими стволами, прячущуюся за ними. От волнения меня знобит. Когда зверь подходит метров на сорок, я беру его на мушку, но он скрыт кустами, и мне трудно прицелиться. Внезапно зверь оказывается почти подо мной. Он идет к дереву — к своему дереву. На секунду останавливается около ствола и, весь сжавшись, подбирает задние лапы, так что попасть в него почти невозможно. Сейчас он прыгнет на развесистые ветви дерева. Я нажимаю курок. Мы вдвоем будим сельву: я — грохотом выстрела, он — рычанием, полным бессильной ярости. Великолепным прыжком он взвивается вверх; его мощное тело изгибается так, что голова касается задней лапы, а передние бешено колотят в воздухе. В этот миг, с трех метров, я стреляю ему в затылок. Зверь падает, ломая ветви, обезумев от злобы, оттого, что не может схватить своими цепкими лапами какое-нибудь живое существо. В предсмертных судорогах он в последний раз делает когтями отметину на своем дереве, и от этого удара оно все сотрясается. Кажется, что и дерево и я испытали одинаковый ужас. Завтра сюда придет другой такой же зверь, увидит след огромных когтей и удалится, грозно рыча. Он поймет, что здесь был убит его собрат, и в голове зверя будет зреть смутная жажда мести.

У меня вспотели руки. Я восхищенно смотрю на красавца ягуара, потом вскидываю ружье, чтобы добить его. Но в этом нет надобности: зверь не шевелится. Делаю движение, собираясь спуститься. Рамон кричит: «Не слезай!» — и почти ползком, держа ягуара на мушке, пробирается к воде.

Занимается день — необъятный и безмятежный.

III

Рамон снова идет впереди, прокладывая тропинку. Воркованье голубей, назойливая болтовня попугаев кажутся особенно громкими после тишины, царившей на равнине, по которой мы шли. Сзади наши парни несут оленей, которых эффектным дуплетом подстрелил Даниель, и шкуру ягуара. Это была самка. Я с удивлением обнаружил, что сосцы у нее набухли от молока. Рамон указывает место для лагеря, разводит огонь, и мы пьем кофе. Затем, несмотря на то что еще десять часов утра и в небе ярко светит солнце, ложимся навзничь, в щедрой тени развесистой сейбы^[7], чтобы «заглянуть внутрь себя».

Мариано случайно нажал спуск ружья, и пуля глубоко вошла в ствол дерева, под которым мы расположились. Лодочник Луис, несколько секунд назад подававший мне кружку кофе недалеко от того места, куда вошла пуля, испуганно ворчит: «Что за шутки!..»

— Ну вот, — говорит Рамон, — так и не удалось нам посмотреть внутрь себя. Тут только и гляди по сторонам. Друзья и те покоя не дают.

Мариано безуспешно оправдывается. Мы потешаемся над ним. Чтобы избежать наших насмешек, он притворяется спящим.

Одежда становится влажной от пота. Проклятая мошкара жужжит и жужжит над ухом, это заставляет вспомнить о болотной лихорадке. Духота, беспощадное солнце — мы в «лаборатории» тропиков, где жизнь, возникающая из гнилых вод, неистощима.

Из-под широкополой шляпы, защищающей лицо от солнечных лучей, я наблюдаю за Рамоном. Он одиноко сидит на земле, не снимая ружья, обхватив руками колени. Атлетический торс обтянут рубашкой цвета хаки, на фоне которой лицо и руки кажутся черными. Тонкий рот, прямой нос, твердый взгляд, черные глаза, высокий лоб, густые вьющиеся волосы. Он дремлет с открытыми глазами: в них таится мрак, но улыбка полна света.

Однажды, вернувшись из леса, он убил судью, потому что застал его со своей женой. Ее он не убил — рука не поднялась, но своим длинным мачете навсегда сделал ее хромой и обезобразил лицо. Это произошло три года назад. Ему пришлось бежать. Что поделаешь? Рамон ушел в прибрежные болота и живет теперь скрываясь здесь, среди ящериц и ягуаров, постоянно рискуя жизнью, как и его предки. Предки — это другая любимая тема Рамона. Он говорит скромно, но с чувством: «Предки меня бы, наверное, оправдали…»

Мной овладевает тяжелое забытье: снятся самки ягуаров, с которых снята шкура; они кормят детенышей и, с неописуемой яростью глядя на меня, рычат: «Еще увидишь! Еще увидишь!»

Тень сейбы огромна и щедра; под этим деревом находишь успокоение и отдых.

IV

Наступила ночь. В зарослях сельвы она падает на землю внезапно, сразу, как женщина, отдающаяся без колебаний. Вблизи завыли койоты. Если погаснет фонарь и увидишь огонек, надо тотчас же закричать. А если до того места, откуда идет свет, не долетает твой голос, бросайся на землю и стреляй в воздух.

Светить в темноте могут и маленькие глазки птицы или заблудившегося паука, который ползет по земле, и огромные красные, дьявольски фосфоресцирующие глаза ягуара, который сознает свою силу и идет прямо на огонь, чтобы узнать, что там такое. Глаза лисы любопытны: она подойдет, посмотрит и уберется восвояси. Глаза быков похожи на глаза женщины. Даже в лазури неба не найти оттенка, похожего на голубизну глаз оленя.

Светлый полукруг, отбрасываемый моим фонарем, скользит впереди меня. Я бреду и бреду. Мне нравится идти одному, хотя я постоянно ощущаю страх: то упадет ветка, то налетит ветер, то появятся неуловимые, не дающие себя осветить чьи-то глаза…

На одной из прогалин я чувствую отвратительный запах падали. Это, наверно, какое-нибудь животное, подстреленное накануне и спрятавшееся в лесу, чтобы умереть. Осматривая землю, направляюсь в ту сторону, откуда исходит мерзкая вонь. Ястребы, чьи глаза блестят во мраке, с тревожным криком взлетают. Источник запаха — над моей головой. Я вижу босые ноги и сразу же понимаю, что произошло. Бумазейные штаны, рубашка, испятнанная кровью, страшное лицо, уставившееся на меня пустыми глазницами. Я три раза стреляю в воздух и окликаю Рамона. Вдали мелькает его фонарь. Я трижды зажигаю свой, подзывая товарища. «Гляди», — говорю я ему, указывая на останки.

Не скрывая отвращения, он подходит к повешенному. Мы освещаем с двух сторон мертвеца, который, словно насмехаясь над нами, высунул язык. Рамон обходит труп кругом и вдруг издает вопль изумления и ужаса, не сразу дошедший до моего сознания:

— Это я!

Когтистые лапы страха стискивают меня. Я направляю фонарь на Рамона, думая, что он сошел с ума.

— Гляди! — выдавливает он с ужасом, указывая на повешенного, кулаки которого сжаты, словно он все еще сопротивляется. Я не двигаюсь с места. Да это и не нужно: порыв ветра плавно поворачивает тело. На дощечке, привязанной лианами к его спине, крупными буквами написано:

РАМОН КОРДОВА УБИЙЦА И БАНДИТ

Это был крестьянин Энрике Мена, очень похожий на Рамона. Мстящие за распутного судью могут считать себя удовлетворенными. На высокой сейбе, жадно устремленной к небу, качается плод их страшной ошибки.

Ах, если бы ствол этой сейбы мог пробудить свои оцепеневшие корни, раскинуть ветви, сбросить с себя звонкий груз птиц и тяжелыми шагами, под таинственным покровом ночи, двинуться на поиски людей, повесивших труп на его ветвях. За сейбой пошла бы вся сельва, исполненная давней жаждой мести. Она разрушила бы несчастную деревню, трусы бросили бы оружие, покинули жен и детей и бежали бы без оглядки.

Мы идем молча, обдумывая случившееся. Для властей Рамон Кордова больше не существует, тогда как Энрике Мена официально, пока не доказано обратное, продолжает жить. Я делюсь своими мыслями с Рамоном. Мои соображения показались ему бриллиантами, блеск которых его ослепил. Теперь он сможет начать новую жизнь.

V

Тот, кто не умеет бесшумно ходить по сельве, проникая сквозь листву, сплетение стволов, трав и кустарника, никогда не поймет всей сладости жизни вольного зверя, который ревниво оберегает свою свободу. Быть осторожным, как лань, хитрым, как ягуар, молчаливым и бдительным, как ястреб, парящий высоко над землей, — вот формула, вот секрет, не зная которого нельзя жить в мире и согласии с дремучей сельвой, способной обогатить любые чувства, смягчить самое черствое сердце, украсить алмазами самую угрюмую и темную душу. Обширная сельва, от малой травинки до исполинской сейбы, в тени которой, словно под сказочным деревом, могли бы сражаться целые эскадроны, принимает и защищает того, кто ее любит.

Но во всей сельве нет зверя тупее человека, который приходит сюда только затем, чтобы убивать, и нет зверя более жестокого и отвратительного. Да, я это хорошо знаю: самого жестокого и отвратительного. Когда в сельву проникает человек, ей это не нравится, и она, где только может, чинит ему препятствия.

Однажды, прячась в тени деревьев, ползком, по грязи, которая была все-таки чище той, что заполнила мое сердце, я выбрался на берег небольшого озера, чья ровная, как стекло, поверхность отражала во всей неописуемой красоте сотни цапель, казавшихся чудесными водяными цветами. Белые, розовые, темные цапли — идиллия под горячим утренним солнцем. Священные птицы стояли на одной ноге, спрятав тонкий клюв между грудными перьями; цапли охорашивались, как девушки.

Как это случилось? И почему? Эта картина могла возвысить, увлечь и вдохновить даже идиота. Как же я посмел потрясти лес грохотом выстрелов?

Разве нужны мне были их длинные, ниспадающие до самой воды перья? Разве мясо их вкусно? Зачем мне их голубые глаза и клювы? Зачем мне все это, если я тотчас же отброшу свои трофеи, сокрушаясь о том, что у меня черное сердце?

Если бы мое бессловесное ружье могло говорить, оно бы сказало:

— Это произошло потому, что ты человек.

Я привалился к влажным корням деревьев, даже не подобрав подстреленных птиц — одних уже мертвых, других еще трепещущих. Я был похож на преступника, который нравственно опустошен своим злодеянием и не знает, что ему делать: бежать или грабить жертву. У меня внутри, там, где должна быть душа, что-то оборвалось, и этого уже нельзя было поправить. Я словно был поэтом, вдохновение которого только что исчезло навсегда.

Наконец я преодолел все то, что навалилось на меня, сбросил с себя тяжкие остатки моего раскаяния. Сжимая ружье, я шел на цыпочках, словно скрываясь, и думал:

— Я просто человек!..

VI

Мы возвращаемся по твердой земле. К лодкам нужно поспеть до того, как залившая низины вода, повинуясь отливу, начнет убывать. Если мы опоздаем, то идти на веслах против течения станет бессмысленным. Поэтому мы, словно одержимые, бредем под жестокими солнечными лучами. В сапоги стекают струйки пота, пульсирующая кровь толчками бьется в висках. Кажется, что винтовка весит не меньше тонны. Пот щиплет глаза, словно каустик. Мариано больше не может идти. Он садится в рахитичной тени кустарника возле поросших шпажником скал и покачивается, идиотски улыбаясь. Я помогаю ему сделать несколько шагов. Он шатается и судорожно хватает ртом воздух. Прикладываю к его губам фляжку с пальмовым вином, и он тянется за ней ртом, рискуя захлебнуться. Беру у него из рук винтовку, снимаю с его пояса кобуру. Пинками поднимаю его и толкаю в том направлении, откуда доносится равномерный и неустанный звон мачете Рамона.

Мы отстали. Из всех, находящихся впереди, нам может помочь только Рамон, но он не подозревает, что здесь происходит. Остальные же еле передвигают ноги, глотают пальмовое вино и спотыкаются, словно мертвецки пьяные.

Вдруг Мариано, которого я поддерживаю правой рукой, — в левой несу винтовку, — поворачивается, выхватывает свой пистолет из кобуры, висевшей у меня на поясе, и в упор стреляет в меня. К счастью, мне удается вовремя отвести в сторону кисть его руки. Нечленораздельно рыча, он расстреливает всю обойму, а я, напрягая все силы, отвожу от себя дуло пистолета. Он ожесточенно бьет меня левой рукой и пытается вырвать из второй кобуры мой пистолет, особого, 38-го калибра. Я чувствую, что нахожусь на краю гибели. Быстро отскакиваю, хватаю винтовку за ствол и ударом приклада по голове сбиваю Мариано с ног.

Все испуганы. От ослепительного солнца Мариано сошел с ума. Рамон это понял сразу. Он обмывает голову раненого водкой из агавы, ставит его, как капризного ребенка, на ноги, подхватывает, взваливает на плечо и снова становится во главе нашей группы, чтобы прокладывать путь.

Мы как-будто онемели. Никто не решается произнести вслух то, о чем тоскливо думает: «Что за глупость отправляться в дорогу, когда пусты буле, когда выпита до последней капли дневная порция вина и свинцовое солнце может сжечь нас, как огонь керосиновой лампы ночных бабочек».

Досадно думать, что у нас, мужчин, так мало мужества. Рамон успокоил Мариано и ведет его осторожно, как невесту, по жесткой, раскаленной земле. Время от времени он подбадривает его: «Уже пришли… Вон там, под засохшими деревьями, стоят лодки».

Нас охватывает страстное, неодолимое желание убивать. Винтовка, которую я нес на плече, почему-то оказалась у меня в руках, и я нежно поглаживаю ее приклад. Вот оно, мое оружие, готовое на все, верное, как сын.

Угрюмые, умирающие от усталости, мы добираемся до протоки, где лодочники подготовили все необходимое. Наконец-то, вырвавшись из лап смерти, можно почти без сознания повалиться на скамейки лодок. Затем мы снова занялись Мариано, который все еще не пришел в себя.

Февраль, как жаркий май, дурманит мозг, придавливает тяжким зноем все живое. Ни дуновения. Не шелохнутся густые береговые заросли мангровых. Лишь изредка раздается негромкий плеск весел, ласковое журчание воды, бегущей к морю между высоко поднятыми корнями деревьев. Иногда блеснет рыбка, чертящая замысловатые зигзаги под зеркальной поверхностью воды. Кажется, здесь все застыло в полном покое.

Вдали поднимается дым лесного пожара. Он идет, пожирая сельву. Спастись от огня можно либо по мостику из перепутанных лиан, либо по деревьям, протягивающим с одного берега реки на другой ветвистые, с многочисленными птичьими гнездами кроны. Медленно пройдет опустошающий, беспощадный, очищающий и слепой пожар, а река на миг запечатлеет картины охваченного огнем леса, отчаяние спасающихся бегством животных, тревожные взмахи птичьих крыльев.

Входим в луговую протоку. Рамон останется здесь. Выражение его почерневшего потного лица какое-то печальное, гордое. Стоя на корме лодки, он нажимает на нее пружинящими ногами и таким образом приподнимает немного нос. Это позволяет нам проникнуть в заросли мангровых. Добираемся до твердой почвы и входим в пальмовую рощу. Рамон, обхватив руками и ногами ствол пальмы, быстро и уверенно взбирается вверх. Он срывает несколько кокосовых орехов. Луис и Начо срезают верхушки ударами мачете. Подняв лицо к солнцу, жадными глотками, не переводя дыхания, пьем, как дикие звери, живительный напиток.

Рамон покидает нас. Он останется здесь.

VII

Жена крестьянина Мены ничего не поняла. Стоя у дверей своей небольшой хижины, сооруженной из обмазанных глиной пальмовых стволов и сучьев, покоящихся на толстых «кедровых» балках^[8], она спокойно выслушала мою ложь, а пять ее сынишек испуганно разглядывали меня.

— Энрике отправился в Истлан. Очевидно, побывает в Гвадалахаре^[9]. У него срочное дело. Возьми эти квартильас^[10] до его возвращения.

Лицо крестьянки не дрогнуло. Засаленные лохмотья едва покрывали нанесенные на чахлой груди туземные символы. Пятна пеллагры со временем обесцветят бронзовый цвет ее кожи. Через много лет она скажет: «У меня испортилась кровь, и я побледнела». И больше ничего. И появятся на коже пятна печали. Поэтому пеллагру и называют печальной болезнью. Она лаконично произнесла: «Хорошо». И ее обезображенная тяжелой работой рука сжала деньги.

Затем, словно собак, шугнула детей, отмеченных печатью болезни и смотревших на меня как дикие зверята. Крестьянка стояла на пороге и не входила в хижину до тех пор, пока не убедилась, что я ухожу.

Весь приморский поселок уже знал, что Рамон Кордова расстрелян и повешен. Двое его убийц — носильщики из Медиа Луна и Масамитла, подозрительные субъекты, — напившись, рассказали о своем «подвиге». Не успели мы выпрыгнуть из лодок, как нас засыпали вопросами.

Предупрежденные мной, спутники ответили, что, очевидно, Рамона уже нет в живых. Я решительно поддержал их.

— Где он? — спрашивали нас.

— В лесу.

— Да, но в каком месте?

— Я пошлю своего брата отыскать эту прогалину.

Вот когда сказалась симпатия народа к Рамону. Жители поселка — рыбаки, лесорубы — недружелюбно поглядывали на убийц. Они должны были либо бежать, либо рано или поздно погибнуть под градом камней, ударами дубинок и мачете.

— Сволочи.

— А потому что богатые…

— Надругались над женщиной, а потом и его убили…

— Убийцы!..

Хромая, волоча негнущуюся ногу, пришла удрученная жена Рамона и с ней сын — копия отца.

— Мы уже знаем… — И глаза, когда-то прекрасные, наполнились слезами.

Я цыкнул на нее, как погонщик на быков, задумавших свернуть с дороги:

— Живешь в свое удовольствие.

— Нет, — ответила она, зарыдав.

Увидев ее горе, нахмурившегося мальчугана, уцепившегося за подол перкалевой юбки, я поступил как возничий, заметивший, что повозка неминуемо скатится в пропасть: пусть падает одна, без меня.

— Его убили из-за угла. Он был настоящий мужчина… — выдавил я в конце концов.

Ребенок смотрел на меня большими глазами, растроганный и благодарный. Жена Рамона резко отвернулась, как собака, кусающая себя за хвост.

— Все это случилось из-за меня, — сказала она прерывающимся голосом.

Она безутешно рыдала. Мне стало жаль ее. Вряд ли какая-нибудь женщина, изменившая мужу, предавалась большему отчаянию. На ее лице фиолетовой полоской выделялся шрам от удара мачете. Боготворивший отца ребенок пытался скрыть слезы, слизывая их языком.

Я положил руку ему на голову, приласкал и привлек к себе. Только один вопрос задал мне двенадцатилетний мальчуган.

— Ну, а ты сам видел? — спросил наследник этого сорвиголовы.

— Нет, не видел. Нужно еще уточнить…

И он успокоился, словно конь после трудного пути.

Через несколько дней вернулся мой брат и точно указал место, где висел труп Рамона.

В сопровождении нескольких человек туда отправился полицейский комиссар. Тропический зной и хищные птицы превратили тело в нечто распухшее, бесформенное, совершенно лишенное человеческого облика. После составления акта труп привезли в поселок.

Перед домом судьи толпа, сопровождавшая мертвое тело, остановилась. Казалось, все дальнейшее произошло случайно. Мы искали глазами врагов. Над выкрашенной яркой краской дверью висела траурная лента. Отвратительный запах разложения проникал, как проклятие, в створки обнесенного решеткой окна. И словно привлеченное этим запахом, к решетке прильнуло заострившееся, бледное, будто выточенное из дерева лицо старшего сына судьи. Высокий, худой, с лихорадочно блестевшими глазами, он наклонился, чтобы упереться локтями в подоконник, скрестив руки на груди. Его тонкие запястья были морщинисты, они как бы состояли из многочисленных колечек, как у дождевых червей. Сын судьи зловеще улыбался. Рядом, слегка оттолкнув его, встала седоволосая женщина, вдова судьи, которая долгие годы знала лишь одно: рожать детей, гнуть на работе спину и страдать от самодурства мужа.

Улыбочка Червя^[11] раздражала толпу. Кто-то схватил камень и метнул его в окно. Камень пролетел сквозь решетку и попал прямо в лицо вдовы. Она быстро наклонилась, оттащила сына в сторону и захлопнула створку ставни.

Изрыгая проклятия, мы пошли за похоронной процессией к кладбищу, разделенному на две половины: Лопесов и Пересов. На побережье ненависть не умирает. Те, кто были врагами при жизни, и на кладбище не могут лежать рядом. Это закон ненависти: дети, убейте того, кто умертвил меня. Хорошо, если им удастся выполнить завещание. А если нет? Тогда убьют их самих. Поколения Лопесов и Пересов враждовали много-много лет.

Во время весьма поспешных похорон сын Рамона не плакал, но жена его упала в обморок…

И — что бы ни говорили сплетники — она по-прежнему любила своего мужа.

Я проходил мимо дома судьи, когда на землю опустился вечер. Траурная лента исчезла — мы квиты.

VIII

Я — сборщик налогов Федерального финансового управления. Мне платят тридцать четыре песо в месяц, и государство возлагает на мои плечи высокую ответственность: мне доверяют ставить штампы уплаты различных налогов, взимать штрафы и даже принимать небольшие денежные взносы. Кроме того, я должен быть опытным во всяком «прочем»: например, знать архивное дело, разбираться в налогах на ренту, на почтовые отправления, на капитал, на водку, на лес, на пиломатериалы, на соль… помнить декреты и циркуляры, лишь запутывающие все эти законы. Как мне осточертели бюрократы из различных канцелярий! Первое извещение, второе, третье… Плохие показатели! Вот скоты! Я ни с кем из этих чиновников не знаком. Они никогда сюда не приезжают.

Но то, что здесь, все мое: жалюзи на окнах, письменный стол, словом, все. Все, за исключением печати. Печать принадлежит государству. В центре ее можно различить Тенохского орла^[12], севшего на сухой кактус и удерживающего в клюве змею, а внизу веточки лавра и дуба. Эта печать — символ моей должности и власти. За то, что она в моем ведении, меня называют начальником. В моих руках вся полнота бюрократической власти, и я даю почувствовать ее грошовым торговцам, мелким промышленникам и подобным им людям. Чтобы умилостивить меня, они убеждают управление в моем безупречном поведении. Так ведется везде. Тот, кто говорит о сборщике налогов правду, — обречен. Казначейство облагает его большими налогами, запугивает. Жалобщик попадает в порочный круг. Уголовники, политические заключенные могут быть амнистированы, но правдоискатель — никогда. Его обвиняют в нарушении пункта «А» раздела «В», статьи «С», главы «X» закона такого-то, привлекают к следствию. И ему нет спасения. Его допрашивают, с него взимают разные поборы, ему запрещают то-то и то-то, и он в конце концов разоряется. Нужно бежать, менять имя, фамилию. Смерть жалобщика не спасет его семью, ибо долги взыскивают с наследников…

Дремотный полдень в забытом богом приморском городишке. Марево на пустынных улицах. Страстное желание предаться лени, дремать, послав к чертям все постановления.

Взглянув в окно, я заметил, что вверх по улице идет балагур Карлос. В руках у него гитара. Ветерок играет его вьющимися волосами, воротом распахнутой на груди рубахи. Он веракрусец, но чувствует себя здесь как дома. Сначала до меня долетает его баритон, а затем и он — здоровый, смуглый — вваливается в комнату и падает в пальмовое кресло.

Ширится мелодия песни. Чувствую, что моя печаль постепенно уходит все дальше и дальше. Кажется, она остановилась на улице под ослепительным солнцем, подбоченилась, смотрит на меня с вызовом, надеясь вернуться, но потом исчезает бесследно.

Карлос беззаботен. Он — как полевой цветок, берущий от жизни лишь самое необходимое. Он поет, как ребенок, о том, что видит, что чувствует. Песня так же присуща ему, как и запах тела.

— Послушай…

Но Карлос не любит, когда его перебивают. Ловкие пальцы извлекают мелодию, а из горла рвутся алые, трепещущие, как петушиные гребни, слова. Вдруг он замолкает, лукаво смотрит на меня и снова, как одержимый, поет, быстро перебирая струны.

— Послушай…

Но чудесный голос льется широким потоком.

Его веселье захватывает и меня. Куплеты вырываются на улицу и заставляют шушукаться соседей: «Начальник пьян».

Я пытаюсь силой заставить его прекратить пение.

— Замолчи ты, Карлос. Уважай государственное учреждение.

Входит курьер. На затылке болтается соломенная шляпа. Я узнаю от курьера, что кляузник Даниель недоволен решением, которое вынесла хунта, но уже потихоньку развязывает суму — готовит деньги.

Формуляр 1-С-1! Да будь он проклят! Копия расписки… А если все это сжечь, вместо того чтобы посылать в Тепик?..^[13]

Мы с Карлосом выходим на улицу. Нас догоняет Перехетес. Он бежит по дороге, преследуемый мальчишками. Его шею и покрытую чесоточными струпьями грудь закрывает ожерелье из звенящих медальонов. У него мания воровать изображения святых. Он хранит их в своей каморке и вешает на шею. Весь сонм святых покоится на его безумном и счастливом сердце. Осторожно проникает он в дома и крадет только святых, и ничего более. Он мог бы равнодушно пройти мимо бриллиантов, не взяв ни одного из них. Когда Перехетес поспешно выскакивает из какого-нибудь дома, люди улыбаются и называют его сумасшедшим. Медальоны — его монополия, и он безмятежно дремлет в полдень в окружении святых. На полу своей хижины он нарисовал звезды, а на стенах — летящих ангелов. И вместо того чтобы сказать: «иду домой», — он убежденно твердит: «иду на небо». Сейчас Перехетес, сопровождаемый мальчишками, куда-то бежит и вскоре скрывается за пристанью.

Однажды Перехетес — безумное божество городка — поссорился с приходским священником. Вне себя от гнева он проклял попа. Священник — беспримерный интриган и скандалист, живущий днем с богом, а ночью с дьяволом, — начал страдать припадками страха, позеленел от разлившейся желчи, испугался и стал заискивать перед Перехетесом. И теперь дает ему хлеб и медальоны.

Здание таможни огромно. На галереях дремлет охрана и ее начальник. Бренчит на гитаре Карлос, от его песни все просыпаются и слушают, затаив дыхание. Здесь сплетничают, курят и пьют черный горячий кофе. Это называется «перемахнуть полдень». Иду на берег, чтобы с кривым Луисом передать несколько слов Рамону.

Неподвижные суда, лодки, вытащенные на песок и лежащие вверх днищем, пустынный берег. Море, волнующееся море, здесь ты не открываешь, а пресекаешь все пути.

Кривой Луис — владелец верткой и пузатой лодки. С ее помощью он кое-как кормится. Сейчас, усевшись на гребне прибрежной дюны, ремонтирует невод. Я прошу его: «Съезди и расскажи Рамону о том, как прошли его похороны».

Его единственный глаз блестит. Он кивает и откладывает сеть в сторону. Вдруг из-за спины кривого выскакивает Перехетес, прикрывая руками огромную гроздь медальонов на хилой шее. Проклятый слышал мою последнюю фразу и повторяет ее во весь голос, сопровождая истерическим смехом. Он бежит к пристани и повторяет ее там.

— Не езди, — приказываю я Луису.

Иду обратно, чтобы разыскать идиота, кричащего перед взволнованными, желтыми от малярии лицами:

— Расскажи Рамону, как прошли его похороны!

Этот вопль катится по улицам городка. За Перехетесом бегут мальчишки. Сын Рамона догоняет его и пинает в зад. Идиот бежит и кричит:

— Расскажи Рамону, как прошли его похороны!

IX

Под тенистыми деревьями, около «ночной красавицы»^[14], аромат которой окутывает небольшую площадь, украшенную тюльпанами, стоят скамейки. Здесь же маленькая эстрада, откуда по воскресеньям звучит музыка. Городок пахнет мылом, как только что вымывшийся человек, одетый во все ослепительно белое. Рано созревшие пятнадцатилетние девушки одеты в роскошный тюль, просвечивающий на пышных, похожих на виноградные гроздья упругих грудях. Они молниеносно вскидывают глаза на молодых людей, будто совершенно случайно задерживают на секунду свой взгляд. Легкий морской бриз, убаюкивающий шум волн. Электрический свет, желтый и слабый, при полной луне кажется здесь чуждым.

Мошкара, сплетни.

Продавщицы фритангас^[15] расположились на краю панели. Здесь Хуана — специалистка по приготовлению цыплят, Инес — по чиле и супам. Кипит на жаровне кофе, и остервенело подпрыгивает, словно выстукивая азбуку Морзе, крышка кофейника. На углу в таверне горит яркий свет керосиновых ламп, оттуда доносятся крики, стук бильярдных шаров. На другом углу площади лавочка китайца. Под небольшим навесом — лакомства: ломти арбуза, плоды папайи, ананасы, дыни, гроздья бананов. Немного дальше — светлая ночь и светлое море, музыка прибоя; вдали — очертания парусов.

— Ты слышала, что кричал парень с медальонами?

— Да. Но кто знает, откуда он это взял?

— Это сказал Начальник…

— Ну да?

— Будто Начальник это сказал Кривому…

— Ну да?

— Точно.

— Но ведь те, что убили Рамона, рассказывали, как это было.

— Не зря уехала отсюда семья Каналес, а с ними и Бесерро.

Катится клубок подозрений, сплетен и недомолвок, налетает на полицейского комиссара и отскакивает в судью. Этот жалкий тупица отчаянно, как утопающий, хватается за соломинку:

— Не может быть! Невозможно! Я его видел… Я хорошо знаю Рамона… Я не ошибся…

Секретные разговоры, шушуканье, бессонная ночь. Брезент раскладушки жжет меня. Я предвижу, что завтра начнутся интриги, дознания в муниципалитете и суде. Со вторыми петухами бужу брата, и мы выходим на улицу, навстречу раннему утру. В логове Перехетеса мерцает огонек каганца — ведь и солнце на небе никогда не меркнет. Смотрю в щель: он там, скрючившись, поджав ноги, лежит на груде своих медальонов. Я громко кричу в щель, так, словно разговариваю с кем-то. Я произношу третью фразу, когда идиот просыпается и прежде всего хватается руками за шею, чтобы защитить свои медальоны. Он поднимает взъерошенную голову, и я вижу его обросшее многодневной щетиной, изъеденное оспой лицо. Он замирает, прислушивается. Заметив это, я кричу, медленно и отчетливо произнося слова:

— Убитый не Рамон… Это…

Я повторяю несколько раз, пока он, окончательно проснувшись, не начал трясти лохматой головой и обводить глазами святых, испрашивая у них помощи. Мы уходим спать.

Утром ко мне пришел Кривой. Он разбудил меня и выложил свои опасения. Потом появился Карлос и все остальные.

— Говорите то же, что говорили раньше. То же самое.

— Но они хотят выкопать труп.

— Пусть копают.

— Все знают, что у Рамона были сломаны ребра, когда судно прижало его к пристани…

— Будем говорить одно и то же, и ничего больше.

Они уходят, задумавшись. Через некоторое время, прихрамывая, пришла жена Рамона.

— Так это неправда…

— Дай-то бог! Не зря же он расписал тебя мачете… — отвечаю я со злостью.

Она вся как-то сжимается и бледнеет.

— Сиди спокойно дома.

Уходит, всхлипывая.

Немного погодя, около десяти часов, в мою комнату доносится надтреснутый голос Перехетеса, выкрикивающего на бегу:

— Убитый не Рамон… Это…

Городок настораживается. Все испуганно бросают свои дела и появляются на пороге дома, чтобы взглянуть на лица соседей, услышать сенсационную фразу: «Убитый не Рамон. Это мамаша судьи».

В назойливых воплях идиота — звонкость трубы, модуляции победного марша, он упорно повторяет то, что слышал ночью. Все смеются. Узел распутался, гроза миновала, подобно рассеянной ветром весенней туче. Эх, голос идиота, до чего же ты хорош! «Это мамаша судьи!»

Сын судьи — Червяк, устремив на Перехетеса желтые от постоянной лихорадки глаза, преградил ему путь. Он пнул его ногой, разбил в кровь лицо кулаками, сбил с ног. А Перехетес — слава ему! — не переставал кричать, всхлипывая и собирая в пыли рассыпавшиеся медальоны:

— Это… мамаша… судьи! Это… мамаша… судьи!

Наконец Червяк ударил так, что Перехетес потерял сознание.

X

Заход солнца! Кто сказал, что земля круглая? Разве не видишь, что там, далеко, среди пылающих туч, солнце убирает свои сокровища в пещеру? Видишь? Оно снимает свою корону, складывает ее и прячет. Можно поклясться, что оно длинными руками-лучами трогает крышку своей огромной, похожей на сундук пещеры, очень, очень большой.

Раньше ночь наступала именно так. Но вот однажды пришел человек и сказал:

— Мир круглый. Земля вертится.

И она, чтобы не огорчать его, начала вращаться.

Вот так наступала сегодня ночь в городишке Святого Бласа^[16], искупителя грехов наших. Легкий морской ветер смахнул презренных насекомых, готовившихся завладеть всем воздушным пространством. Здесь, в лесу, окружающем нас стеной, не хватает лишь какой-либо системы освещения; ее, как кажется, могли бы заменить светлячки, насекомые, достигшие совершенства.

Над Плайа-дель-Рей и над Серро-дель-Кастильо огоньки маяка начали метать свои предостерегающие молнии. Эти молнии маяк бросает в Ла Пунтильа — волнорез, который начали сооружать еще во времена конкистадоров, но так и не закончили. Река Сантьяго, впадающая поблизости в море, намыла опасную отмель, закрывающую вход в порт. А ведь немного нужно для того, чтобы доступ в порт стал свободным, — лишь передвинуть чуть на восток камни волнореза. Но некому этим заняться.

На вершине холма старые пушки — остатки грозной крепости, одного из самых мощных сторожевых постов на побережье Тихого океана. Раньше город располагался там. Еще и сейчас видны развалины конторы для сбора морской пошлины и руины церкви, на камнях которой высечен герб Карла III. Рассказывают, что в этой церкви служил священником Меркадо, шутовской герой войны за Независимость^[17]. Он за всю кампанию ни разу не выстрелил из ружья. Но когда потерпел поражение, бросился вниз со скалы, не желая сдаваться.

Далее на север — причалы лесопилки компании «Рой и Титкомб». Сейчас они заброшены и кажутся какими-то чудовищными существами. Мы ждем, чтобы кто-нибудь пришел из-за границы и начал разрабатывать наши богатства. И они приходят, берут все самое лучшее и уходят. А мы остаемся на берегу океана, который иногда хмурится, иногда гневно вздымает свои волны, наблюдая, как мы, сложив руки, безрезультатно ждем милости от небес.

Я иду по влажному, мелкому прибрежному песку. Кругом остатки морских губок, раковины, устрицы, улитки и маленькие, разбегающиеся во все стороны крабы. А вот выброшенная на мель акула с гигантскими плавниками. Неяркое мигание маяка выхватывает из темноты ее белеющее брюхо.

За белой скалой на бросившей якорь утлой лодчонке опускают паруса и зажигают маленький кормовой фонарь. Я бы с удовольствием поднял ее паруса. Здесь невыносимо. Нас забыли. Шесть месяцев в году никто не может добраться к нам по суше. Дороги от Тепика и Сантьяго залиты после дождей. Никто не приезжает и не уезжает. Мы одни, всегда одни и те же, позволяем поедать себя москитам, шпионим друг за другом, ждем, кто первый сойдет с ума и бросится на остальных. Мы богаты. Все необходимое у нас под рукой, но мы погибаем от равнодушия, от забвения. Это не порт, это судно, потерпевшее кораблекрушение в волнах моря и сельвы.

Я беззаботно бросаюсь на теплый песок. Лежу до тех пор, пока мысли — продукты подсознательной деятельности мозга — не заставят прислушаться к ним и начать разговор с самим собой.

— Все это, в общем, нетрудно. Нужно подождать. Со временем забудут о Рамоне. Он может побродить по белу свету вместе со своим сыном, которого так любит…

— Коль скоро он умер, так нужно позаботиться, чтобы над его могилой не надругались. Будет лучше, если он воскреснет в другом месте…

— Такой маленький городок не сможет вместить столь большого чуда…

— Со временем он, может быть, найдет свое счастье…

— Он заслуживает его…

— Плохо, что тайна, которую знают многие, станет когда-нибудь всеобщим достоянием. На него нападут и убьют, как ягуара в зарослях…

— Нужно избежать этого…

То, что кажется дурной привычкой — разговаривать с самим собой, — лишь детский способ мышления, при котором мысль требует ответа. Фразы не обязательно произносить вслух. Так разговариваем мы, жители городка, привыкшие к тому, что у нас нет собеседника.

— Чтобы избежать этого, — снова возникают слова, — нужно вытащить его отсюда и увезти далеко-далеко.

— Так и сделаем.

С этим вполне согласно мое второе я. Оно заставляет меня бродить под звездным небом возле древнего и величественного моря и в конце концов отправиться к пристани и таможне, откуда доносилась музыка Карлоса и раскаты смеха.

Здесь все то же сборище: Карлос Дарио, Даниель, Мариано, начальник таможни, стражники Мигель и Габриель. Обычное ведро с вином, старый фонарь под потолком. Заметив, что я иду с берега моря, гитарист запел новый куплет.

И снова водка. Песни. Россказни. Стоит посмотреть на Карлоса Дарио, когда он откладывает в сторону гитару и начинает рассказывать что-нибудь. Он, как герои Панчатантры^[18], ради своего повествования готов забыть и гнев, и боль, и радость.

Приехали циркачи на ранчо и раскинули балаган. Под вечер около входа появился раскрашенный клоун, ударил с адским грохотом в литавры и барабан. Возвестил:

— Вход за десятку! Вход за десятку! Подходи, налетай! Женщина без пупка! Собака с крыльями! Туннель в Китай! Сумасшедшая лошадь! Осел-отгадчик! Говорящие птицы! Подходи, налетай! Вход за десятку!..

Но хозяева ранчо были бедными, и клоун напрасно кричал до хрипоты. На его отчаянные крики собрались грязные и оборванные ребятишки, пришедшие в восторг от того, что циркач опростоволосился. Взрослые смотрели на его кривлянья с любопытством и недоверием. Никто не подходил к балагану.

Внезапно клоуна осенило. Он швырнул литавры, поддал ногой барабан и начал кричать: «Подходи, налетай! За вход яйцо!»

И цирк быстро наполнился людьми, так как в этот день у всех хозяев неслись куры. Отсюда и пошло выражение, которое написал Даниель при входе в трактир дона Чема: «Вход задаром, как к циркачам на ранчо».

Веселье продолжается. Анекдоты, песни, пьяный угар. Нас бросили здесь одних, отрезанных от всего мира. Мы больше не можем жить в тоске и одиночестве. Нам кажется, что мы разрываем железные прутья нашей клетки, когда, охмелев от вина, проклятого вина, весело поем все, что взбредет в голову.

Наконец наша компания перебралась в сад. Здесь нам сообщают новость: из Тепика приехали два пьяных бездельника — Селестино и Панчо Мескал, а с ними доктор Парче — Начальник Всех Пороков, как мы здесь называем представителей органов здравоохранения. Карлос что-то бормочет про себя, а затем поет на всю площадь.

Все присоединяются к новой компании не ради треньканья Карлоса, а из-за страха перед одиночеством и начинают болтать, как одержимые.

Панчо Мескал — смуглый, толстенький — занимается выращиванием табака, остальные двое вновь прибывшие тоже славные ребята: доктор Парче «учился в Париже», Селестино — еврей, владелец винного погребка. Начальник таможни подсаживается к ним и тоже начинает тянуть водку. Спустя некоторое время Мариано и Даниель, напившись, раздеваются и, кривляясь, собираются купаться. И вот все мы разделяемся на две армии, воюющие пригоршнями песка при свете взошедшей луны. Наконец один за другим падаем в морские волны. Хохоча во весь рот, я оглядываюсь, и широкая улыбка на моем лице превращается в гримасу: над городком огромные языки пламени четко выделяются на свинцово-черном небе. Это похоже на театральную декорацию. Кто-то подбегает к нам — это Кривой. Он, задыхаясь, кричит:

— Скорей, горит управление…

Мы ничего не понимаем, и он повторяет:

— Да, начальник… ваша контора… и дом судьи…

Я отшвыриваю зажатый в кулаке песок, поспешно надеваю штаны и рубашку и бегу напрямик к огромному потрескивающему факелу, видному издалека. В доме судьи, расположенном рядом с управлением, начался пожар, и огонь уже охватил оба строения. Половина населения городка забрасывает огонь землей и заливает водой. Кажется, что крики и суета лишь раздувают пламя. Пока я соображаю, что к чему, мне сообщают:

— Пришел Рамон…

Здесь городской голова, секретарь, судья, доктор Парче, женщины. На земле бьется в предсмертных судорогах сын покойного судьи — Червяк. Страшный удар мачете рассек ему голову. Умирающего мучают галлюцинации. Седая мать придерживает его тощие руки, которыми он стремится взмахнуть как крыльями. Червяк бормочет бессвязные проклятия.

Возле огня нестерпимо жарко. Горит здание Управления финансов и народного кредита. Архив! Гнездо интриг всех и вся. Очищающее и испепеляющее пламя спасает несчастных, попавшихся в западню казны.

— Посмотрим, что уцелеет!.. — кричат некоторые.

Кривой Луис, обжигая руки, пытается вынести мебель, но безуспешно. Ничего уже не уцелеет. Этот пожар — спасение для многих. Лукавые мошенники выплескивают ведра воды, которые им передают по цепочке из колодца, мимо огня.

— Начальник, пусть себе горят бумажки…

— Нет, ребята! Меня самого поджарят, если они сгорят.

— Ну и пожаришься немного, ради тех, кого поджаривал раньше.

Никто не хочет уходить домой. Пожар покончил со всем, что было — это всеобщая амнистия виновных, хотя, к несчастью, временная. Она будет продолжаться, пока не нагрянут, как шквал, инспекторы, ревизоры и не начнется следствие.

Червяк изрыгнул последнее проклятие и умер на руках рыдающей матери. Теперь труп переносят в здание суда. Мариано шепчет мне на ухо, дыша винным перегаром:

— Рамон в доме Мена… Его собираются схватить…

Мгновение я остаюсь в нерешительности. Затем хватаю телеграфиста за борта тужурки, вытаскиваю из толпы и умоляю:

— Нужно срочно связаться с Тепиком, чтобы рассказать обо всем, что здесь произошло.

— Телеграф в Тепике закрыт в это время.

— Тогда я оставлю тебе телеграмму. Ты передашь ее потом, когда сможешь.

Мы входим в его контору, и я составляю послание:

«Из Сан-Бласа, Наярит, в Тепик, Наярит. 15 марта 1936 года.

Начальнику Федеральной финансовой конторы. Пожар полностью уничтожил отделение. Ничего не мог спасти. Все жители в восторге. Составляю акт. Искренне ваш

Начальник отделения Энрике Салинас»

Прежде чем уйти, прошу телеграфиста:

— Если ты почему-либо меня больше не встретишь, сам составь акт и объяснись с ними.

Тот не согласен, но я не обращаю на это внимания и быстро ухожу. Игривый морской ветерок весело раздувает последние головешки. Возвращаюсь к зданию суда. Мать Червяка требует у представителей власти поймать и казнить Рамона. Уступая ее настойчивым просьбам, судья раздает владельцам ранчо несколько старых ружей и направляется вместе с ними к дому Мена. Я бросаюсь туда через поля, напрямик, и опережаю судью.

Возле обмазанной цветной глиной хижины, причитает крестьянка, окруженная старухами. Один из ее сыновей-оборвышей показывает мне на убегающую от дома тропинку и кричит:

— Только что ушел…

Быстро бегу вслед за Рамоном. Вот он обернулся — в руке пистолет, в лунном свете блестит его нож. Рамон идет не торопясь, похоже, что он просто гуляет. Я догоняю его, и мы шагаем рядом. Он еще намерен вернуться, чтобы взять с собой сына, а если нагрянет судья, то забаррикадироваться и отстреливаться. Мне пришлось уводить его силой все дальше, пока он не успокоился.

XI

Мы прыгаем в пляшущую на волнах лодку и быстро отчаливаем, направляясь в сторону моря. Мы вынуждены бежать на этой чудом сохраняющей равновесие щепке. Рискуя перевернуться, орудуем шестами: он — на корме, а я — на носу. Отталкиваемся изо всех сил, до предела напрягая мускулы. Когда мы достигли леса, ушедшего в воду корнями, с берега раздались выстрелы и пули засвистели около лодки.

Вскоре мы скрылись за деревьями, но на душе легче не стало.

Рамон, хотя я его ни о чем не спрашивал, пояснил:

— Мне чертовски хотелось повидаться с сыном. Дьявол сыграл со мной злую шутку: когда я отправился разыскивать тебя, встретился с Червяком и не смог сдержаться.

С трудом прокладываем дорогу в непроходимых зарослях мангровых. Отталкиваясь шестами на мелководье, а на глубоких местах работая веслами, мы медленно скользим под ветвями, нависшими так, словно они собираются схватить нас. Душные объятия полузатопленного леса, гигантская паутина лиан, завалы и заслоны из ветвей и стволов на каждом шагу. Но под ударами мачете сельва покоряется, отступает. Так обретают свободу.

Иногда мы можем подняться во весь рост, но тотчас же снова вынуждены пригнуться до самых бортов.

Протока Асадеро!.. Река Сантьяго!.. Госпожа и повелительница широкой поймы, водопады — пульс твоей жизни, ты то разворачиваешь, то свертываешь кружева пены, ты стираешь с лица земли живописные уголки или же их орошаешь, то разделяешь, то своевольно соединяешь вновь, плавно и величественно выносишь к морю свои воды.

Река Сантьяго!.. Крестьянин, обитающий на твоих берегах, в радости или горе всегда поет. Он берет свои напевы из журчания твоих вод, поет всегда вместе с тобой: и когда запрягает упряжку, и когда, подгоняя мулов, возвращается с поля. Поэтому и трудно определить по его виду, счастлив он или нет. Но когда он валится в изнеможении на пол и засыпает, ему начинает сниться его жизнь, и тогда он не может сдержаться и рыдает во сне, ибо днем стыдно плакать, стыдно перед тобой, река Сантьяго, госпожа и повелительница, пенистая во гневе, орошающая пашни, которые он засеял песнями под нежное журчание твоих вод.

А вот и холм Креста!.. В его колючих кустарниках находят приют те, кто спасается бегством от разбушевавшейся стихии, когда воды реки хватают свои жертвы, смывают посевы и разрушают селения.

Холм Креста! Мы должны полюбить твои скалы, твои доступные утесы, спасающие объятых ужасом животных, бегущих в панике людей, кричащих и лязгающих от страха зубами, ибо наводнение грозит гибелью всем. И ревут в едином страхе детеныши людские и звериные: коров и женщин, лошадей и собак. Но ты не подвластен этому смятению. Твоим скалистым уступам знакомы картины отчаяния и радости. Река может внезапно превратиться в море грязи, заливающее и посевы, и селения. Но грязь не только предает людей, но и спасает их, отнимает и дает, обещает и не выполняет обещанного.

Ил это саван. Кто может предполагать это?

Видел ли ты когда-нибудь, как твои родители, братья, твой скот погружаются в воду, которая внезапно поднялась и превратилась в густую жижу, состоящую из твоей собственной земли? Если б ты видел это! Люди борются, бьются, как обреченные на вечные муки грешники. Прежде всего они хотят спасти дом, вернее, клочок земли, на котором его построили, — все свои надежды. Бесполезно. Затем бросаются к животным, которых уносит глухая к мольбам и проклятиям вода. Морды искажены ужасом. Люди беспорядочно мечутся и вдруг неожиданно понимают, что невозможно ничего спасти:

— Сюда, мама!

— Сюда, сынок мой!..

— Туда нельзя!

— А туда тоже!

— Боже мой, боже мой!

— Неужели бог не видит нас?

— Держитесь!

Бог — лишь дощечка, беспомощно плавающая по волнам, когда реки Сантьяго, Сан-Педро, Гуаристемба, Бехуко, Росаморада ломают все преграды и перемешивают землю всех полей до тех пор, пока не разольются до самого горизонта. На этом фоне и разворачивается трагедия тех, кто пожелал жить и умереть на илистых берегах.

Жить! Знаешь ли ты, что это означает здесь иногда? Плавать днем и ночью на стволе кактуса, уцепившись за его шипы, страдая от укусов ужасных термитов и чувствуя, что кровь понемногу превращается в ил. Ил реки Сантьяго, святой земли нашей. Жить! Знаешь ли ты, что это такое? Это песня над твоей, тысячу раз твоей землей, потому что она полита твоей кровью.

— А потом приходит богач и отнимает ее у нас, — говорит Рамон.

— Вот ему! — отвечаю я, показывая кукиш.

Рамон работает шестом, стараясь плыть вдоль берега, избегая фарватера. Это облегчает подъем вверх по реке. Впереди показалась отмель. На ней растянулись большие зеленые крокодилы, пепельные кайманы с открытой пастью, греющиеся на солнце. Они похожи на выброшенные волнами стволы деревьев. Заметив нас, они поднимают, как скорпионы, хвосты вверх, бегут к воде и ныряют. Здесь водятся кайманы-гастрономы. Они — настоящие разбойники: хватают свиней, а иногда и женщин, стирающих белье. И тогда крестьяне мстят кайманам: подкарауливают самку, когда она после встречи с самцом лежит брюхом вверх, вялая, беззащитная.

На берегах — колючие кустарники, ивы, цапли, черепахи. Возле излучины дель Чорро — межи полей, они протянулись от реки к сельве.

Сейчас март, и кое-где цветет ранняя фасоль. По тропинкам вдоль кукурузных полей с песнями возвращаются домой крестьяне. В мае все будет убрано.

Урожай — это чудо природы, буйные побеги на щедрой земле, желающей продолжения рода человеческого. На крохотные участки земли, слегка поцарапанные деревянным плугом, в который запряжены тощие быки, стоит бросить любое семя, и, смотри, оно уже проросло и побеги цветут. Урожай крестьянин продает раньше чем сожнет первый сноп, по той цене, какую ему пожелают дать, ибо если он не согласится, то не засеет участок вновь, а если не засеет — будет голодать.

Река становится узкой и мелководной. Здесь она разделяется на два рукава, омывающие небольшой островок. Чтобы немного размяться, мы вытаскиваем лодку на прибрежный песок и с жадностью съедаем брызжущую соком сердцевину арбуза. Пока катится колесница солнца, отдыхаем у брода Гуазима. Ночью продолжаем путь.

Когда показались поля Ла Тросады, мы вытащили лодку на берег около устья двух больших протоков, образовавшихся после недавно прошедших дождей, и вошли в селение Паночи. Очевидно, здесь была вечеринка или праздник — доносилась музыка. Вскоре мы увидели и музыкантов, окруженных девушками. Контрабас, аккордеон и скрипки сплели свои мелодии с бренчанием шестиструнной крестьянской гитары. Все танцевали. Нас сразу же заметили и подозвали:

— Подходите к нам, хотя все уже выпили. Что скажете?

— Нам нужно идти дальше.

— Значит, вы голодны — вот лепешки.

Крестьяне празднуют открытие сельской школы. Наконец-то они могут иметь школу. Учительница молода и красива; она с открытой душой идет навстречу страстному желанию людей побережья — научиться читать. Стоящее дело! Буквы, знаки препинания — это те западни культуры, в которые неизбежно попадались эти люди в течение многих лет. Теперь даже в отдаленных уголках начинают учиться грамоте. Приятно смотреть, как крестьяне большими неровными буквами выводят заветное слово: равенство.

В доме Качуа, сельского старосты — отца и брата всех крестьян, за грубо сколоченным столом, где живой светлячок керосиновой лампы освещает лица, сидят крестьяне. Они слушают Педро, с гитарой в руках поющего балладу о своем отце.

У Педро — сына героя баллады — мощный голос. Он поет старательно и громко, воздавая хвалу своему отцу. Керосиновая лампа освещает крестьянские лица, блестящие глаза. В черных зрачках певца вспыхивают грозные молнии горделивой отваги. Можно подумать, что они угрожают насильнику Мартину Гавика, черт бы его подрал. Непринужденно, под аплодисменты собравшихся Педро продолжает бренчать на гитаре и переходит к другому сюжету.

Снаружи, на освещенном луной дворике, раздаются песни, льются самые разные мелодии и выделывают замысловатые антраша танцоры.

— Качуа, нам нужны лошади, — обращаемся мы к старосте. — Тебе мы оставим свою лодку.

— Хорошо, ребята.

— Но немедленно.

— Вы так спешите?

— Сам видишь.

— Куда?

— В Сантьяго^[19].

Через несколько минут лошади готовы. Мы покидаем гостеприимных крестьян. Они радостны и счастливы, они имеют теперь новую школу, на белом фронтоне которой написано: «ЭМИЛИАНО САПАТА»^[20].

Мы делаем вид, что направляемся в сторону Сантьяго. Но как только минуем последние дома поселка, поворачиваем налево, к Сентиспаку. Вскоре вступаем в заросли палапара, в дикую сельву, по которой ночью не бродят даже боги. У страха глаза велики. Лошади дрожат, отказываясь входить в лес. Но это необходимо. Здесь, в заливаемой приливом низине Отатес, мы должны запутать свои следы, и тогда словно родимся заново.

XII

Во мрак погружается лишь тот, кто хочет победить его или уйти из жизни. Мы бредем в темноте, отыскивая путь к свободной жизни, но иногда чувствуем, что от такой свободы уж слишком сжимается сердце.

Если в сельве есть места, куда даже днем не проникает ослепительный солнечный свет, то что же можно сказать о слабом лунном? Мрак, кромешный мрак. Стараясь избежать ударов ветвей, грозящих выколоть мои ничего не видящие глаза, я пригнулся к луке седла и касаюсь виском жесткой лошадиной гривы. Мы как бы растворились в ночи. Кони сейчас знают лучше нас, куда идти. Гордая голова моей лошади касается вздрагивающего крупа той, что несет на себе Рамона. Она старается твердо и надежно ставить копыта. Изредка по ней проскакивают электрические разряды дрожи. Это и есть страх, леденящий кровь и туманящий сознание.

Здесь в эти ночные часы невольно вслушиваешься в робкий говор ветвей, колыхаемых редкими порывами ветра, рыдающие завывания которого вызывают внезапный испуг. Здесь, во мраке заколдованной сельвы, путеводной звездой становится сердце. Разумом руководят напряженные до предела органы чувств. Можно смело утверждать, что слух, обоняние, зрение и даже вкус сейчас материальны. Слух — как бы стремится приблизиться к месту возникновения звука и лихорадочно пытается определить расстояние до него; глаза — устремляются вслед за слухом и безуспешно стараются распознать причину шума: что это, змея или ягуар? Обоняние — сразу же хочет прийти им на помощь и почувствовать запах, выдающий нарушителя тишины. Но страх должен воплотиться в конкретную форму и осязание — это сказывается в осторожном ощупывающем движении: отыскивает что-то в наступившей тишине. И, наконец, в бессильном отчаянии хочется кусать притаившегося врага. Но он исчезает, и все начинается сызнова. Органы чувств и сознание бессильны, и лишь сердце стучит: я здесь!

В лесу закон: ночь для тех, кто не может существовать здесь днем. А мы нарушаем этот закон. Мы пробираемся в сельве ночью, как два слепых котенка, то и дело спотыкаясь, то тут, то там замечая просверливающие сплошной мрак глаза ночных животных, пробираемся, несмотря на твердые шипы, ощетинившиеся штыками кусты терновника, несмотря на невидимые полчища маленьких летающих врагов, жалящих так, что мы сжимаем зубы, чтобы не закричать.

Мало-помалу дрожащая фара луны отразилась в илистом дне заливаемой низины Отатес. Это был кусочек, круглый кусочек стекла, разбитый неуверенными шагами лошади. Спустя некоторое время, когда успокоилась вода, он, медленно, трепеща, словно нехотя, воскрес.

И снова лес, сельва, сельва. Рев ягуара, от которого замолкает даже хор лягушек. Все лесные звуки затихают, когда раздается его мощный голос. Лишь много времени спустя, после того как замрут самые далекие, подхваченные эхом раскаты его рычания, гремучая змея отваживается позвенеть своими погремушками и лягушки снова начинают квакать. Сельва ночная, сельва нескончаемая.

Когда зашла луна, мы вышли к хижине сборщика кокосовых орехов. Около нее полянка примерно двадцати метров в длину, где хозяин складывает собранные плоды. Там мы спешились, пустили лошадей пастись на длинном поводе, а сами на четвереньках забрались в хижину немного отдохнуть, чтобы остудить горящее от шипов и колючек тело и успокоить нервы.

Очень рано, когда еще не было слышно звонкого щебетания птиц, мы отправились дальше. Все дальше и дальше, пока не засверкали огни старого Сентиспака. И тогда мы повернули на запад.

Наступило утро, и солнечные блики засверкали на крупах наших лошадей. Мы покинули земли, залитые пресной водой, и вступили на побережье, затопляемое морем. Снова заросли мангровых. Немного дальше — равнина, серая, словно посыпанная пеплом, почти сплошь покрытая разноцветными пятнами солончаков. То здесь, то там жалкие хижины солеваров; возле них шалаши на ветвистых стволах какауананче, крытые пальмовыми листьями.

Когда в этих местах наступает пора наводнений, солевары ютятся в своих шалашах, совершенно изолированные от остального мира. В плетеных корзинах подвешивается к потолку все — и продукты, и одежда. Солевары стоически привязаны к своему жалкому очагу. Они используют этот период для посева ничтожного количества кукурузы на наиболее близких к ним пресноводных землях, куда отправляются на лодках. Они снуют по лагуне, а живут наверху, в шалаше, среди вонючей воды, счастливые, не знающие никаких треволнений.

В один прекрасный день вода начинает испаряться. Она исчезает внезапно, когда меньше всего этого ждут. И солевары спускаются в грязь, чтобы обработать влажную землю до того, как она высохнет. Быстро сооружается чан с решеткой внутри. Его устанавливают на рогульках приблизительно в двадцати сантиметрах от земли. Потом отправляются на лодках до Теаканана и привозят оттуда раковины, чтобы получить известь.

Затем выпалывают осоку и мангле на заливаемых морем берегах. Пока раковины обжигаются в импровизированном горне, под решеткой чана сооружают наклонный сток. Потом растирают жерновами известь до ослепительной белизны. Покончив с этим, отправляются на поля, чтобы добывать себе пропитание. Раз в год наступает время, вот как сейчас, когда побережье сплошь покрывается цветами, кажется, что они растут из каждой песчинки.

Отраженное солнце ослепляет нас. Около чана два человека роют железным ломом колодец. Это широкоплечие, коренастые индейцы — их тела едва прикрыты набедренными повязками. Блестят рваные засаленные сомбреро и потная кожа. Они так поглощены работой, что не обращают внимания на цокот копыт.

Вот этот старый, выжженный солнцем, с реденькой седой бородкой и мощными мускулами человек — Панчо Эстрада, Кайман Флориды, как его называют солевары, живущие в окрестностях Сан-Бласа, где он раньше добывал соль. Потом Кайман почему-то ушел из тех мест. Но на побережье он родился, здесь и умрет. Ведь без соли жизнь невозможна!

Сейчас он бросает железный лом в едва начатый колодец. Чтобы разглядеть нас, он должен стать немного сбоку, так, чтобы мы оказались справа от него. Всю жизнь ему приходилось смотреть на ослепительное отражение солнца, поэтому у него образовались бельма, и теперь прямо перед собой он ничего не видит. Бельма даже не на кристаллике глаза, они там, внутри, на сетчатке. Нам видны его зрачки, большие, чистые, ничего не выражающие. Он смотрит на нас уголком глаза, не узнает:

— Ребята, вы откуда!

— Мы из Тепика, ищем работу.

— Из Тепика? Разве там нет солеваров?

— Все может быть, старик. Мы не поладили на одном ранчо.

— У меня нет сейчас денег.

— Ну что ж, бог даст, будут. Мы хотим остаться здесь.

— Только на несколько дней. Но отправитесь на солончаки.

Мы соглашаемся не раздумывая.

— Лепешки у вас есть?

— Нет.

— Что ж так?

— А так получилось.

Мы отпускаем подпруги у лошадей и, стреножив их, ставим в скудную тень хижины. Их нужно напоить и отправить пастись. Здесь, у хижины, для них нет пропитания.

К одному из бревен, поддерживающих хижину, привязано изображение святой девы-хранительницы. Похоже, что она наказана.

— Что сделала тебе святая дева, Кайман?

— Эта, да? Она привязана потому, что не делает чудес…

И Кайман рассказал:

— Был конец ноября. Мы сидели наверху, — он показал на шалаш, — как цыплята на насесте. Вода поднялась до сих пор, — он поднял руку выше головы, — и тогда Мангос, помолившись деве, сказал: «Всемогущая божья матерь не допустит, чтобы вода поднималась». Я ему возразил, что в этих местах чудес не бывает. Вода поднимается и будет подниматься. «А вот не поднимется, Кайман». — «Поднимется, Мангос, не будь ребенком». И тогда он оскорбил деву, сказав: «Я привяжу ее на две пяди над водой, и вода не поднимется больше». И привязал. Наступила ночь, вода поднялась настолько, что едва не затопила нас. И утром дева оказалась намного ниже уровня воды, а мы не захотели отвязывать ее, чтобы напомнить, что чудеса надо иногда совершать… Вот почему она привязана.

— И ты в нее уже совсем не веришь? — ехидно спрашивает старика помощник, чтобы заставить его согрешить и поссорить с богом.

— Нет, конечно, — отвечает старик. — Все это глупости.

Коренастый работник Мангос разводит огонь. Через мгновение вспыхивает живой огонек. Мы бросаем в костер кукурузные початки и подогреваем фасоль. Фасоль и жареная кукуруза — единственная пища в этих местах.

— Спасибо, Кайман!

— Принесите-ка солончаковой земли. — И он показывает на сложенные в кучу около хижины грабли и сплетенные из лиан корзинки. И мы идем по белеющей от извести почве.

Соленая земля, как ты блестишь! Более выносливый, чем я, Рамон легко таскает свою ношу, и вскоре у чана вырастает целая горка соленой земли. Я едва успеваю сгребать ее в кучи.

— Ох, не могу больше!

— Сгребай быстрей, а то я завалю тебя! Посмотри, у меня кровь выступила на спине, и то я молчу…

Но вот куча становится большой, очень большой, но все же она несоизмерима с болью в глазах, усталостью, жужжанием и укусами мошкары.

Наступил вечер. С моря подул ветерок; болтливый и радушный Кайман попросил нас спеть Эль Алабадо^[21].

— Не умеем, — ответил сухо Рамон.

— Так-то вы хотите стать солеварами? — прошамкал старик.

Встав у груды железного хлама — мотыг, ломов, грабель, подняв незрячие глаза к небу, он и Мангос, окруженные роями мошкары, запели печальными голосами извечных рабов:

Восхвалим Иисуса И Святую Марию…

Их голоса неслись над безбрежной равниной, как мольба, как плач, как насмешливое проклятие:

Что нам дали здоровье Дожить до этих дней…

Прерия безмолвствует. Впрочем, она и не может ответить. Вверху, в небе, лениво летают темные цапли и мошкара, а внизу — раскаленный песок.

Снова кофе и жареная кукуруза. Затем мы переводим лошадей поближе к воде и траве, и проваливаемся куда-то в бездну: тяжелый сон под жужжание мошкары. Мы не видим, как всходит полная луна, такая красивая и белая, будто она, подлая, тоже из соли.

Когда отрыли колодец, Кайман разрешил мне окрестить ранчо. Я вытащил первое ведро воды и смочил солончаковую почву.

— Какое имя ты ему дашь?

— Будет называться Салумбре, Кайман.

— А что это значит?

— Цветок из соли…

Кайман колеблется. Он почти отвернулся, чтобы хоть как-нибудь взглянуть на меня. Потом нерешительно произнес:

— Это красиво, но не называй так. Это может послужить дурным знаком. Лучше назови его «Больше удачи», чтобы все шло у нас хорошо.

— Пусть будет называться «Больше удачи», Кайман!

— Так-то лучше.

Мы по очереди достаем воду ведрами, сгребаем землю и носим ее в корзинах на спине или бедре. Через решетку просачиваются первые капли. Вода темно-коричневого цвета стекает в сливной канал, а оттуда в чан. Рамон черпает ее ведрами и выливает на большие прямоугольные площадки.

И так изо дня в день. Когда мы сделали заслон из пальмовых листьев, чтобы защитить площадки, где сохла добытая нами соль, от приносимой ветром пыли, Кайман подозвал нас и дал несколько сентаво:

— Этого хватит.

— Прощай, Кайман, спасибо.

— Берегите соль, ребята!

Мы простились с ранчо «Больше удачи», просоленным нашим потом и омытым нашими слезами.

XIII

В лесу кедр, смоковница, секвойя, кирказон, сейба, венадильо, терпентиновое и черное дерево. Тысячи масляничных пальм. Многие загнивают. Самый привлекательный вид у папельо^[22] — цветистого, крепкого дерева, имеющего высокую крону правильной формы.

Мы шли через заросли напрямик, стремясь выйти к Месалтитану. Рамона там никто не знает. Там мы сможем наконец свободно вздохнуть и немного подработать. В тени двух фиговых пальм Рамон неожиданно остановил лошадь и вытащил нож. Со злобной гримасой он наотмашь рубанул побеги камичина, росшего среди травы и уже охватившего ствол дерева. Потом как ни в чем не бывало продолжал путь. Я еще раз отметил про себя, что Рамон великодушен и готов прийти на помощь всем обиженным.

Камичин растет около пальмы, нежно прикасаясь к ней, любовно обвивая ее. Это — настоящий империалист. Постепенно он овладевает ею, обволакивая густой сетью побегов. Покорив ее, сжимает, высасывает из нее все соки и, опираясь на желтые, поблекшие ветви, поднимается еще выше, становясь все величественнее.

Это хорошо знает сельва. И она, словно негодуя, поскрипывает стволами деревьев. Есть нечто странное в движении ветвей возле того места, где произошла трагедия. Слабые ветви испуганы, дрожат, как бы собираясь бежать, сильные протестуют энергичным покачиванием, будто желая вмешаться. И даже животные замедляют осторожный шаг, проклинают коварного победителя и царапают его ствол.

Люди, понимающие ход таинственной и яростной борьбы сельвы, наблюдают ее и потом рассказывают о ней другим.

Крестьяне знают о лесной жизни очень много, хотя не умеют читать.

Кажется, Рамон перелистал до последней страницы всю книгу леса: от древовидных папоротников, похожих на подвижных змей, до маленьких хвойных растений со спирально расположенными иглами, от густой кроны до еще не развившегося листка. Он гордится тем, что, установив раз навсегда запутанную номенклатуру растений, может придерживаться ее, не сбиваясь. Рамону не нужно смотреть на небо; органически присущее ему чувство ориентации ведет нас по правильному пути под сплошным лиственным шатром. Его мачете прокладывает нам путь к берегам Большой Лагуны, где обитают белые цапли. Около Пасо-де-Батанга брод Ремудас. Мы въезжаем в воду. Волны плещутся о крупы коней; иногда приходится плыть рядом с тяжело дышащей лошадью.

Но вот и Месалтитан — небольшой остров. Красные крыши домов горят в лучах заходящего солнца. Колокольня приходской церкви — центр деревни, окруженной со всех сторон водой. Возле колокольни четыре высокие пальмы. Они словно поддерживают тучу, готовую разразиться проливным дождем. От каждого дома к живописной лагуне сбегают изгороди, которыми обнесены лодочные пристани и небольшие участки земли для домашней птицы. На изгородях натянуты для просушки сети и одежда рыбаков. Во дворах кучи устричных раковин. А в лодках дети, они пробуют свои силы. Со временем они будут превосходно владеть веслами и острогами.

Выходим на берег. Лошади, встряхиваясь, обдают нас тысячами брызг. Мы на центральной площади деревни, от которой радиально, как спицы колеса, расходятся улицы. Жители деревни вышли взглянуть на нас. Мы идем по улице мокрые, растрепанные. Индейцы смотрят недоверчиво и подозрительно. На нашу просьбу показать, где находится постоялый двор, нам отвечают лишь молчаливым жестом. Наконец мы разыскали его, но там нам устроили допрос:

— Откуда вы?

— Из Сентиспака.

— Куда направляетесь?

— Хотим остаться здесь…

На нас смотрели с нескрываемой враждебностью, пока мы с жадностью поглощали соус из кукурузы и свежих креветок — татиуиль и пирожки из кукурузной муки. Когда мы отправились искать пастбище для лошадей, к нам подошел высокий, худой и надменный индеец:

— Зачем вы приехали сюда?

— Хотим работать.

— Где?

— Где угодно.

— Откуда приехали?

— Из Сентиспака.

— Зачем же выбрали такую дорогу?

Вот тут мы и запутались. Так и не смогли объяснить, почему направлялись через брод Ремудас. Индеец убедился в справедливости своих подозрений и ушел.

Вечером, когда мы чистили коней, появилась хозяйка постоялого двора и тоже стала нас расспрашивать. Она задала столько вопросов, сколько пришло ей в голову, и на каждый из них мы должны были дать исчерпывающий ответ. Но наши объяснения не удовлетворили ее. С сомнением хозяйка покачала головой. Наконец она заявила, что нам необходимо рассказать о себе все деревенскому старосте, чтобы попросить позволения остаться в деревне.

Староста — совершенно высохший бронзовый старик с редкой седой бородой. Его дрожащая рука сжимала символ власти — небольшую палочку с черной кисточкой на конце. Старосте стоило лишь показать эту палочку, чтобы прекратить любую ссору среди индейцев. Этот человек, видимо, сама справедливость — недаром природа позволила ему жить так долго. После его смерти преемником будет старейший из индейцев. Староста испытующе смотрел на нас. Он был одет в парусиновые сапоги, теплые войлочные штаны и серую, расстегнутую на животе рубашку. Большой красный платок прикрывал седины. Староста выслушал нас очень внимательно, затем холодно произнес:

— Что ж, я поговорю с остальными.

— А нам что делать?

— Ждать до восхода солнца.

Мы провели ночь на брезентовых походных кроватях. Спали каменным сном. Рамон проснулся первым. Его, так же как и меня, мучила неопределенность нашего положения. Рано утром мы вышли задать лошадям корм. Хозяйка все время наблюдала за нами: и когда мы были в коррале, и когда подавала на стол скудный крестьянский завтрак — хлеб и черный кофе.

С рассветом мы отправились на площадь. Индейцы уже были там. Хмурые, настороженные, закутанные в серые сарапэ^[23]. Мужчины и женщины сидели на бревнах, на скамейках или просто на корточках среди чудесных кустов роз. Они обступили нас, и мы почувствовали себя обвиняемыми. Похоже, что некоторым уже известно наше желание остаться в деревне. Нас внимательно рассматривали, так, словно измеряли рулеткой со всех сторон. Четыреста некогда обманутых, чудом уцелевших людей в полнейшей тишине пристально смотрели в наши побледневшие лица. Мы ощущали уколы их взглядов, стремящихся проникнуть в самую душу. Какой-то стыд, таящийся в глубине сознания, заставил опустить глаза в землю. Это был стыд от того, что мы родились на свет белыми, стыд за кровное родство с Нуньо де Гусманом^[24], уничтожившим эти племена. Этот стыд запрятан глубоко внутри нас и не зависит от нашего сознания, он нас гнетет, ранит наши сердца и заставляет дрожать от напряжения, как сотая корзина солончаковой земли, принесенная нами на окровавленной спине.

Индейцы перешептывались, делая скупые и многозначительные жесты. В центре, как святой, сидел староста со своим символом правосудия в руках. Иногда наши взоры обращались к нему. В тишине одна из старух резким, напоминающим крик птицы голосом начала рассказывать самую грустную историю сельвы:

— Однажды попугай проглотил черные семена камичина. Полетел и, задержавшись возле тенистых пальм, испачкал их своим пометом. А после дождя из помета выросло стройное растение — камичин. Оно попросило разрешения жить в тени сейбы, и ему позволили. Там распустились первые его побеги. Затем камичин притворился, что хочет приласкать сейбу, и глупое дерево позволило ему это сделать. Постепенно камичин крепко-накрепко опутал ее ветви, и эти объятия задушили сейбу.

Так погибло цветущее дерево…

Наступила небольшая пауза. Вдруг индейцы, сидевшие возле судьи, встали и произнесли глухими голосами:

— Камичин! Камичин!

— Камичин! Камичин!

И они один за другим все стали подниматься и уходить, произнося роковые слова:

— Камичин! Камичин!

Так нас изгнали. Так заявили нам, что мы должны уходить навсегда, потому что мы той расы, которая их обманула, эксплуатировала, обласкала вначале, чтобы задушить потом, расы, о которой они думают с ненавистью.

А мы остались на площади одни, ни в чем не повинные, растерянно поглядывая друг на друга.

XIV

В излучинах проток, около заливаемых морем берегов Пуэрта де-Теколоте, природа сохранила прежний идиллический характер. На волнах прибоя танцуют вырванные с корнем ирисы; лиловые цветы, венчающие зеленые султаны, застревают в больших, развернувшихся во всей своей красе листьях капомы^[25]. Над зарослями осоки парят темные цапли; обычно они летят медленно, но при появлении орлов стремительно обращаются в бегство.

От шума наших шагов взлетают, отчаянно взмахивая крыльями, попугаи, утки, цапли, журавли. Их здесь десятки видов. Птицы кричат со всех сторон, они прячутся в зарослях мангровых. Под ногами лошадей поблескивают рыбы: морские окуни, бычки. Они доверчивые, кроткие, почти ручные — стоит лишь наклониться, чтобы поймать их.

За нами плывет в каноэ индеец. Он хочет убедиться, что мы действительно уехали и его племя может быть спокойным. Когда протока стала сужаться, появились сети, поставленные для ловли креветок, и полупогруженные в воду верши, индеец покинул нас. Здесь было много рыбаков, собиравшихся возвращаться в селение. Всю ночь они бодрствовали, боясь как бы течение не унесло в море ивовые верши, которые прилив наполнил креветками. Всю ночь провели рыбаки в лодках, над ними вились тучи гудящей мошкары. Кажется, что они совершенно не замечают нас, хотя на самом деле внимательно, затаив страх и ненависть, следят за нами.

Просторы побережья… То здесь, то там лагуны, где море оставило толстые слои соли, которые разбиваются ударами лома. Просторы побережья — это либо черные земли, называемые «лошадиный зуб» и затвердевшие настолько, что на них ничего не может расти, либо пепельно-серая равнина, словно изрытая язвами или изъеденная белыми муравьями.

По временам нам встречаются чахлые деревья; мы проезжаем селения Эль-Пераль, Сан-Андреас, Искауатль, Почоте. Жалкие всходы фасоли, кукурузы. Здесь живут метисы, вечно задумчивые, унаследовавшие сильные характеры индейцев. Они постоянно погружены в свои мысли, даже тогда, когда погоняют упряжку. Они возвращаются к действительности, когда мимо проезжает в открытой колымаге всемогущий падре, раздающий благословения своим чадам и собирающий с них дань. Он подлинный господин и повелитель этих мест.

Мы провели много ночей под телегами с мачете вместо подушки, согреваясь у теплых боков наших лошадей, ибо никто не хотел открыть нам двери хижины. Небо было застывшим, надменным, недоступным. Рамон как-то сказал, что ему однажды во сне привиделась птица и поведала:

«Я раньше не умела летать. Но меня сбросили оттуда, вон с той синевы, с самого высокого места. Падая, я билась, билась до тех пор, пока отчаянные взмахи крыльев не прекратили моего падения. Так я научилась летать.»

— Не помню, — добавляет Рамон, — говорила мне это пестрая цапля или кроткая голубка.

Санта-Крус, Куамекате, Куаутла, Уамучиль, Сан-Кайенато, Новильеро… Воспоминания, как безостановочные морские валы, несут нас в покинутый Сан-Блас.

— Что будет с сыном? — хрипит Рамон.

— А что с тобой будет? — спрашиваю я, чтобы отвлечь его мысли от дома.

Пуэрто дель-Рио, Текуала, Акапонета. На площади в Акапонете праздничная толпа крестьян. Белые штаны и рубашки, сомбреро из пальмовых листьев, мешок через плечо. В палатках, где весело пьют и едят, продается фритангас. Посреди площади — мариачи — две скрипки, гитара, контрабас. Танцующие чередуют такты поторрико^[26] с глотками из буле. Музыке вторят завывания пестрой толпы, окружившей помост, на котором танцор в белых штанах жонглирует мачете. Ножи сверкают в ритмическом неистовом танце то под ногами, то над густой шевелюрой, то за спиной, то под коленями. Люди, окружившие танцора, забыли все. Они что-то кричат отчаянному парню, а он — смельчак или самоубийца — не замечает ран, из которых струится кровь на его белые штаны. Он счастлив и требует от музыкантов поддать жару.

— Хворост!

— Тушеный тростник!

— Лепешки!

— Булочки!

В чаду готовящихся кушаний — собаки и нищие. Попрошайки не стесняются веселиться на ярмарке, и, черт побери, если нужда заставляет просить милостыню, так почему же нужно грустить?

Возле стойки с напитками я заметил толстого Салинаса. Он в Акапонете примерно тот, кем был я в Сан-Бласе — раб управления и гроза жалобщиков.

— Что ты наделал, чудовище?! — кричит Салинас.

— Ничего. Только документы сгорели… — И я изложил ему свою версию возникновения пожара и моего бегства. — Разреши представить тебе Рамона.

— Так это Рамон? О нем говорят многое. Смывайтесь быстренько, а то сцапают. — Салинас запыхтел, отдуваясь, над стаканом, потом поднес его к губам, жадно выпил, прищелкнул языком и спросил:

— И куда теперь?

— Куда глаза глядят, — ответил Рамон.

— Будь я в твоей шкуре, я бы подался в горы, — посоветовал мне Салинас.

По складу ума он был закоренелым бюрократом, а потому считал, что я совершил тягчайшее преступление, ибо пожертвовал ради друга должностью служащего Управления финансов. Я посмеялся над его страхами, но это лишь усилило его опасения.

— Не смейся, — сказал он наконец. — Ты ведь знаешь: управление не прощает…

На следующее утро по чуть заметной петляющей тропинке направляемся к Эль-Тигре.

На окраине поселка группа молодых крестьян соревнуется в метании мотыги. Держась обеими руками за длинную ручку, они раскручивают мотыгу и бросают ее вверх. Мотыга должна сделать один оборот и воткнуться вертикально в землю. Это эмнате. Другие бросают так, чтобы мотыга перевернулась в воздухе шесть-семь раз и вонзилась в землю. Это марруча. Затем парни мечут мотыгу в ствол белого кедра, тень которого закрывает дорогу. Кедр в десяти шагах. Мотыга успевает сделать несколько оборотов и втыкается с сухим треском в середину дерева. Остальные бросают мотыгу таким образом, чтобы она вонзилась на той же линии или как можно ближе к ней. Под смех парней мотыги взвиваются в воздух, вонзаются в ствол дерева и несколько секунд дрожат.

Мотыга — непременная принадлежность каждого крестьянина, живущего на побережье, прилегающем к горному хребту Найар. Это орудие заменяет лом, кирку, лопату, мачете, нож, а в некоторых исключительных случаях ногти и зубы. Мотыга — и меч и щит в зарослях тростника.

Когда мы перешли ручей Педрас-Бланкас, нас покинул толстый Салинас, пытавшийся разыскать одного из жалобщиков, сбежавшего накануне. Он уселся на огромный, вполне подходивший ему камень и, фыркая, бормотал проклятия по адресу дороги, зарослей колючего чапарраля^[27] — пристанища муравьев.

Наконец мы попали в Уахикори. В хижинах тоскливо и жалобно пищали покинутые в колыбелях младенцы: их родители лихорадочно перерывали землю в поисках золота.

Эту обетованную страну открыл Хесус Баньуэлос Кантера. Получив разрешение у властей, он сжег индейские деревни и ограбил их рудники. Местные жители были изгнаны или уничтожены. Таким образом Кантера и сделался властителем этих мест. Он втридорога продавал золотоносную руду и быстро разбогател. Кантера прикуривал от сотенных билетов, в его владениях рекой лилось вино и гремела музыка. Но умер он в нищете, став, в свою очередь, жертвой такого же бессовестного грабежа.

В каждом дворике стоит тауна — маленькая дробилка для породы. Женщины, старики, дети вращают жернов: камень, ртуть, вода, золотоносный песок… Золото! Хижины, жалкие хижины. В поселке нет школы, рынка, водопровода, но есть церковь, построенная в начале XVIII века. Золото, лачуги, церковь! Разбогатевшие святые и ограбленный народ.

В церкви над главным алтарем в глубине ниши, окруженной восьмью золотыми колоннами и золотыми подсвечниками, в которых теплятся свечи, святая Дева Канделария. Эта маленькая куколка из потрескавшегося гипса, около сорока сантиметров высоты, стоит на постаменте из чистого золота. Ее венчает золотой нимб и золотое сияние; ее мантия расшита золотыми звездами по голубому фону. А у ее ног — стоящие на коленях индейцы, бывшие хозяева страны.

В 1907 году брат приходского священника сбросил святую Деву на пол и украл все сокровища. На следующий день священник, плача, уговаривал индейцев простить его брата и принести побольше золота. Золота, золото и нищета!

— Пойдем, — сказал Рамон, — а то на нас начнут косо посматривать.

XV

На перевале Палос Чинос-де-Камарота, что по дороге из Уахикори в Эль-Тигре, — четыре изрешеченных пулями трупа. Голубые глаза гринго Ланда жадно блеснули последний раз. И вот он, бездыханный, валяется на дороге с раскинутыми руками и ногами. Рядом с ним безжизненные, изуродованные тела двух метисов и индейца: Энкарнасьон Медина, Крус Медина, Томас Энрикес.

Дело было так. Девятого августа, в понедельник, мы выехали на Уахикори с восходом солнца. Через некоторое время на склоне горы догнали группу индейцев из племени кора: коренастые, загорелые, сильные тела, едва прикрытые лохмотьями; гладкие, коротко подстриженные волосы. Это рудокопы, затеявшие тяжбу с гринго из-за разработки богатейших месторождений золота. На перевале Палос Чинос-де-Камарота индейцы были шагов на двести впереди нас, когда навстречу выехали четыре всадника — Ланд и его приспешники. Узнав своих противников, они, не сговариваясь, поскакали к индейцам. Кора бросились в бой, выхватывая на бегу мачете. Ланд, на которого, как сущий дьявол, кинулся Томас Энрикес, выхватил ружье 30-го калибра и выстрелил. Но индеец ухватился за ствол ружья и едва не сбросил всадника на землю. Гринго выпустил из рук ружье, и Энрикес упал, тогда Ланд выстрелил в него из пистолета. Приспешники гринго тоже стреляли в индейцев. Смертельно раненный Энрикес — у него была перебита яремная вена — сбил гринго с лошади пулей, посланной прямо в сердце. Перестрелка и поножовщина длились всего несколько мгновений.

Невредимым остался только один метис, раненая лошадь унесла его бешеным аллюром в заросли кустарника.

И вот на дороге четыре трупа и шесть раненых. Педро Хервасио, очевидно вождь, держится с большим достоинством. Остальные индейцы, даже истекающие кровью, заботливо носят ему из родника воду. Он тяжело дышит — прострелена грудь. Иногда, когда ему удается открыть глаза, он движением век благодарит нас за то, что мы встали на их сторону. Педро сохраняет твердость и поразительную осмотрительность. Он приказывает своим двигаться дальше, а сам хочет остаться здесь, потому что не может идти; самое важное для него — спасти своих соплеменников. Наконец он разрешает посадить себя в гамак, подвешенный к седлам двух лошадей. Свернув с дороги, мы пробираемся таинственными тропами.

Девятое августа — дата незабываемая: мы отправляемся в странствие по совершенно не известному для нас миру. В этот день из героев детективного романа мы превратились в зрителей необыкновенного спектакля. Иногда мы принимали в нем участие и, даже не отдавая себе в этом отчета, переносились из партера на подмостки сцены, а оттуда — на последний ярус галерки.

В пути Рамон время от времени определяет направление нашего движения: юг, восток, запад, но даже он, хозяин и знаток сельвы, не понимает, куда мы идем вместе с индейцами. Это похоже на запутанные передвижения паука, ползающего вверх и вниз. Днем мы скрываемся в пещерах, а ночью во мраке, нередко под проливным дождем продолжаем путь среди сосновых и дубовых рощ. Ни одного стона, ни гримасы боли. Очевидно, исстрадавшиеся души индейцев как бы защищены плотным панцирем, а сознание подчинено стоической дисциплине. Из болеутоляющих трав, собранных по дороге, мы приготовляем для раненых компрессы и примочки.

На третье утро возле зарослей колючего кустарника и плакучей ивы, усеянной черными шишечками, мы нашли просторную пещеру: летучие мыши, скорпионы, глиняная посуда, лепные изображения животных, богов, людей. Хрупкие фигурки, намного пережившие их создателя, свидетельствуют о его божественной гениальности. Несомненно, пещера была священной: там мы увидели пьедестал для идолов и нечто вроде ящика для сокровищ.

В глубине на ровной площадке находились остатки какого-то сооружения, где, согласно поверьям, отдыхает Аскель — дух, хранящий сокровища. Индейцы подозрительны и недоверчивы, а потому они часто переносят в другие места свои символы традиций и веры.

Из Пикачос сюда привезли знахаря Анисето-Чето, который должен был вылечить Хервасио. Знахарь отнесся к нам очень недружелюбно. И когда мы, осмотрев своих лошадей, пасшихся в укромной ложбине, вернулись к пещере, он запретил нам входить в нее. Хервасио рассказал ему, какую мы оказали услугу индейцам, и тогда восьмидесятилетний знахарь позволил нам находиться в пещере. Вначале он отвергал нашу помощь, когда делал перевязки раненому. Но постепенно изменил к нам отношение. А через несколько недель уже доверял тайны черной магии:

— Если лентяй будет носить с собой косточки указательного пальца покойника, то станет трудолюбивым и угодным женщинам.

— Если хочешь стать невидимкой — убей черного кота и жабу; сожги их в безлунную полночь и натри кожу сажей. Твоя кожа так пропитается сажей и дымом, что ты станешь невидимкой.

— Когда захочешь погубить кого-нибудь, то постарайся увидеть во сне, что даешь ему пить. Как только тебе это приснится, тот упадет замертво.

Мы бродили с ним по лесу, отыскивая корни, кору, листья и плоды целебных растений. Однажды мы захотели отдохнуть под гигантским деревом. Но знахарь почему-то вдруг страшно разволновался и оттащил нас от этого дерева. Затем он объяснил, что тень от него вызывает неизлечимые язвы. Осторожно, стараясь не испачкаться в ядовитом соке и не входить в тень дерева, он сорвал большой плод, разрезал его ножом и извлек бобовидные семечки. В небольшой дозе они — превосходное слабительное, а большая вызывает смертельный понос. В тени этого коварного дерева не растет трава, под ним не пробегают животные, птицы облетают его стороной. Когда мы возвратились в пещеру, Чето произнес:

— Ахааумуа?^[28]

— Ахей уакате натуси^[29],— ответил Хервасио, словно вздыхая.

Полил дождь. Чето и Хервасио разговаривали на языке кора, а другие индейцы дремали с открытыми глазами, рассевшись вдоль пещеры. Я и Рамон сидели у входа в нее и смотрели на струи дождя.

Чето подошел к нам, поправляя завязанный под подбородком расшитый фигурами оленей плащ. Мы покуривали и смотрели на дождь. Он попросил закурить, и мы угостили его. Чето достал кукурузный лист, скрутил папироску, заклеил ее слюной и выпустил струю дыма. Вдруг он заговорил о спрятанных сокровищах индейцев. Это было так неожиданно и настолько противоречило его мудрой сдержанности, что мы сразу почувствовали подвох.

— Почти в каждой пещере в этих горах есть сокровища, — говорил знахарь. — Бумажных денег нет. Бумага гниет, а зарытое в землю серебро со временем приобретает ценность золота.

Мы поняли, что нам ставят ловушку. Старик хорошо знал белых и метисов, алчущих сокровищ, и хотел испытать нас. Мы молчали, равнодушно устремив свои взоры на завесу дождя, который с каждой минутой припускал все сильнее.

По-детски настойчиво он продолжал:

— Огненные знаки показывают, где хранятся деньги, много денег. А также камни, покрытые надписями… Если хотите, я скажу…

— Не хотим, — отрезал я с напускной горячностью, — потому что это сокровища твоих братьев, а камни принадлежат богам.

Мой ответ запал ему в сердце. Он долго еще курил и сплевывал, курил и сплевывал. Потом вернулся в пещеру и заговорил о чем-то с индейцами. Я был твердо уверен, что говорили о нас. С тех пор индейцы стали считать нас настоящими друзьями.

XVI

Мы идем, идем, идем. Горная цепь Найар с вершинами Синалоа, Дуранго, Сакатекас, Халиско. Идем, идем. Я не могу даже сказать, что было справа и слева от дороги. Одна мысль владела мною: только идти. Идти и идти.

Однажды кто-то из индейцев, заметив, что я делаю записи, спросил:

— Зачем чертишь воду?

— Это не вода, а бумага.

— Все равно. Разве не знаешь, что бумага гниет, а вечны только камни. Почему не чертишь на камнях?

Уичоли, кора и тепеуаны — около десяти тысяч обездоленных, надеющихся стать снова людьми. Сомбреро из пальмовых листьев, плащи, украшения и босые ноги. Они сеют, охотятся, ловят рыбу, курят, пьют маисовую водку и мескаль. Они рыдают и поют (весело или печально, кто знает?), под дождем, во мраке ночи или под лучами солнца, возле поверженных, но все еще могущественных идолов.

— И было так, что земля, небо, светила и звезды составляли одно целое — большое, крепкое и плотное. Боги и люди были равноправны. Вода, земля, огонь стихийно и мудро сочетались для того, чтобы служить этому единству. И было так, что все были счастливы в те времена, когда ночной мрак братался с солнечным светом, а зимний холод с летней жарой. И было так…

— А откуда же взялось все это? — допытывается Рамон.

— И было так, — шамкает невозмутимо татоуан,^[30] — мы все были равны до тех пор, пока не произошел раскол…

— Раскол? А как это случилось? — безжалостно настаивает батрак с большими бычьими глазами и детской душой.

— И было так, что пошел дождь. И бились боги, и бились люди.

— И за что же бились боги, если все были довольны?

Фиолетовые губы не спешат разжаться. Наконец сквозь приступ кашля мы расслышали:

— Об этом никогда не говорится, ибо это дело богов.

Татоуан нахмурил брови, и они сошлись у него на переносице. Некоторое время он молчит, затем снова начинает распутывать узелки своих мыслей:

— Теперь мы все разные. Мы ничем не походим друг на друга, разве только тем, что все — плохие. Быть плохим — это обычай с того дня…

— Какого дня? — настойчиво спрашивает Рамон.

— Есть дни, у которых нет даты, — веско изрек Хервасио.

— Быть плохим, — продолжал оракул, — это обычай с тех пор, когда ночь отделилась от дня и вода ушла с земли, чтобы вечно искать свое место, а огонь вознесся вверх, бесконечно разгневанный, и тогда боги, забрав свой скарб, поднялись на небо. Быть плохим — это обычай с тех пор… И вот поэтому мы отделились и стали скрываться за деревьями друг от друга, и одни выслеживали других и охотились за ними…

— Да, было так…

Он мог бы перечислить: Хесус-Мария, Сан-Франциско, Санта-Тереса, Сан-Хуан-Пейотан, Атоналиско, Эль-Висентеньо… А за что?

Идем, идем.

XVII

В Доме обычаев ранним февральским утром вокруг длинного стола, сделанного без единого гвоздя — на шипах, рассаживаются старосты, топили, старшие в роду, тонанчес^[31] и старейшины. Они начинают собираться еще до рассвета. Приходят по одному. Негромко приветствуют правителя племени, затем остальных, протягивая плоские ладони и стараясь никого не пропустить. Отвечают на приветствие здесь так:

— Будь добрым.

Каждый приносит свой дар, завернутый в большой новый красный платок. Правитель, не разворачивая, принимает его. В свертках табак, золотой песок, кукурузные початки, «глаза богов»^[32], чудесно расшитые шерстяные сумки, луки, стрелы, жертвенные сосуды. Если это цветы, то они должны иметь столько лепестков, сколько вершин у звезды.

Каждый, вручив свое подношение, удаляется, отыскивая у стены место, чтобы присесть на корточки. Тонанчес предлагают собравшимся табак и кукурузу. Старейшины молча подносят курильщикам сосновую головню, и те размышляют о боге — отце всех богов, о том, кто светит вверху и, вот-вот появившись на небосклоне, увидит воистину преданных ему, собравшихся здесь.

Дары лежат на длинном столе. Никто не должен дотрагиваться до них, развязывать узлы, чтобы посмотреть, что там находится. Узнает это только бог, если великодушно захочет принять скромные даяния. В полдень тонанчес подают новые белые миски — в них рисовый суп без соли и жира, атоле^[33] из черной кукурузы, подслащенное лесным медом, бобы и лепешки. Когда все поедят, остатки разделят поровну, и каждый поставит на пол рядом с собой небольшой глиняный горшок с едой для членов семьи.

Когда великий бог начинает скрываться за горизонтом, старейшина величественным жестом возвращает каждому принесенные дары. Ибо великодушный бог не желает брать ничего взамен благ, раздаваемых им, потому, что он творит добро ради самого добра. Тогда печаль опускается на лица индейцев. Так они встречают ночь — печальные-печальные.

Когда наступает тьма, старейшины выходят из хижины. За ними следует Малинче, девочка лет восьми, потом остальные — мрачные и молчаливые. Они предчувствуют, какая их ожидает судьба, если боги не смилостивятся и не примут их скромные подношения. Они идут по тропинке один за другим, совсем как призрачные тени. Кажется, что дорога освещается лишь белыми сомбреро.

Они подходят к священной пещере — земной резиденции божества. Замаскированный травой вход в пещеру настолько узок, что человек едва может в нее протиснуться. Лишь старейшинам дано безнаказанно проникать в обитель богов. Прежде чем туда войти, они зажигают свернутую из кукурузного листа сигару и пускают клубы дыма в пещеру. Ибо только дым способен все обезвредить. Самый старший из них карабкается вверх, исчезает в расселине и через некоторое время показывается оттуда. Тогда Малинче принимает узелки от индейцев и, как непорочная посредница, подает старейшине, который и вручает дары богам. Он принимает их по очереди, уходит в глубь пещеры, развязывает платок и кладет на соответствующее место содержимое свертка. В жилище бога много отделений; в одном — цветы, во втором — мед, в третьем, четвертом пятом — жареная кукурузная мука, золотой песок, деньги и белые черепа старейшин, скончавшихся более двух лет назад.

Когда положено последнее приношение, индейцы возвращаются в деревню, довольные и спокойные. Какое-то внутреннее сияние смягчает их души. В Доме обычаев каждый берет свой горшок и, улыбаясь, прощается с правителем племени и остальными братьями. Они расходятся по таинственным горным тропинкам, ощущая тепло любви в своих печальных сердцах.

Рамон смотрит, как они исчезают во мраке. Индианка с ребенком на руках и мешком за спиной тяжело шагает по склону, раздвигая траву. За ней верхом на тощем муле индеец, ее муж, покачивается на вьюках. В Рамоне вспыхивает негодование метиса:

— Скотина! Нужно женщину посадить на мула.

— Нет, — говорит Хервасио, — мул принадлежит мужу. Если бы он не был хозяином мула, то шел бы пешком.

Проклятый глагол собственности спрягается и здесь: я имею, ты имеешь, он имеет. Работай рука об руку со мной — и ты будешь иметь.

Рамон притворяется, что не понимает. Хитроватая улыбка появляется на его лице.

— Как бы не так! — презрительно произносит он.

XVIII

Боги тоже нуждаются в хороших людях. Чтобы отличить их от остальных, они берут этих людей к себе. Нам это приносит горе, ибо и нам нужны хорошие люди. Но боги знают, что делают, а мы не знаем и поэтому плачем. Один из старейшин навеки смежил свои очи. Он устал смотреть на страдания соплеменников. Он уже не откроет глаза, ибо зачем смотреть на невзгоды? Самый старший его родственник спешит к правителю племени и сообщает горестную весть: старейшина не желает открывать глаза и двигать руками. Топили собирают всех родственников в Дом обычаев. Приносят остывшее тело и кладут на длинный стол, покрытый толстым шерстяным одеялом, вытканным усопшим. Оно служило ему покрывалом при жизни и послужит саваном после смерти.

У изголовья покойника, готового отправиться в свой последний путь, горит одинокая свеча. На освещенном пространстве пола — три длинных красно-синих пера из хвоста попугая и три стрелы. Сочетание огненно-красного и небесно-синего цветов, цветов мудрости, — благодарность богам. Наконечники стрел покрыты белым пушистым хлопком.

Старейшина, похожий на взволнованного хирурга, делающего операцию, торжественными, плавными движениями совершает обряд: смазывает кокосовым маслом мочки ушей покойного собрата и окуривает неподвижное тело, словно вылепленное из пепельно-серой глины, затвердевшей и потрескавшейся от дождя и солнца.

Прислонившись к двери, барабанщик и скрипач бросают во тьму невероятнейшие звуки. Эту музыку описать невозможно — пронзительные взвизгивания проникают, кажется, в самую душу. Словно собрались все сироты мира и рыдают хором. Этим отчаянным тоскливым воплям индейцы внимают в полнейшем молчании. Они курят, наполняя Дом обычаев дымом. Здесь пахнет потом и немытыми лохмотьями. Колеблется пламя погребальной свечи, она роняет единственную слезу.

Утром, с первыми золотистыми проблесками лучей, совершается погребение. Труп опускают на дно ямы и рядом кладут предметы домашнего обихода и глиняные горшки с пищей, которая понадобится во время долгого пути к богам. Ибо нехорошо, если такой добрый человек будет голодать.

После погребения удрученные индейцы возвращаются в свои хижины. Чтобы облегчить путь тому, кто навсегда сомкнул веки, индейцы три дня постятся. Они переносят голод стойко и лишь изредка пьют настой из пейоте^[34]. Только тяжело больные едят раз в день. Проходит срок поста, и в Доме обычаев снова воцаряется тишина. Сюда приходят лишь старосты, следящие за тем, чтобы в помещении не сгущался мрак, чтобы все время дрожал оранжевый огонек свечи над перьями и стрелами. Через три дня племя собирается снова, чтобы избрать нового старейшину. Всем известно, кто им будет — самый старый из индейцев. По традиции он должен представиться племени.

Он появляется перед молчаливым собранием, проходит к столу и устремляет на него свой взгляд. Тонанче подает ему табак и кукурузные листья. Он сворачивает сигару, склеивает ее слюной и прикуривает от сосновой головешки. Затем погружается в размышление. По древнему священному обряду, в эти минуты боги должны облечь его полномочиями старейшины племени.

Перья, лежащие возле его ног рядом с горящей свечой, означают, что небо осветило его мудростью. Стрелы, наконечники которых прикрыты кусочками хлопка, грозят ему ядом, если он не сохранит тайн и чистоты обрядов племени. Значение символов хорошо известно всем, и каждый погружается в свои собственные мысли. Один из старост кладет новому старейшине в уши, нос, рот и на глаза кусочки ваты. После этого все немедленно покидают хижину, в ней остаются только два старейшины. Один из них сообщает посвящаемому в этот сан, что хранится в священной пещере и о чем никто не должен знать. Затем все индейцы снова возвращаются в хижину, и посвящаемый вынимает мягкие комочки хлопка изо рта, носа и ушей. Это означает, что он клянется никому не выдавать доверенные ему тайны. Снова, но уже не столь печально звучит скрипка и барабан. Взлетают в небо ракеты, оповещающие окрестные горы, что церемония окончилась и новый старейшина остался в Доме обычаев один, чтобы приучиться беседовать со своими мыслями. Целые сутки он находится в хижине; потом все снова собираются в Доме обычаев, убирают стрелы и перья, чтобы под покровом ночи отнести их в пещеру богов, и задувают свечу.

Через два года могилу умершего старейшины разроют в присутствии всего племени. Его преемник возьмет в руки череп и отнесет его при свете луны в пещеру богов, где то, что прежде было обителью добрых мыслей, обретет вечный покой.

XIX

Рассказывают, что однажды старейшина поднялся из могилы. Видели даже, как он разрывал землю, осторожно озираясь, не следит ли за ним кто-нибудь, поднимал руки, потягивался, оправлял землю, чтобы ничего не было заметно, и растаял во мраке ночи…

— Он бродит где-то здесь!

— Он бродит где-то здесь! Он кружит во тьме!

У суеверий тысячи глаз, и они видят, как он пробирается в ночи, то исчезает, то неожиданно появляется, чтобы снова растаять, сковав ужасом душу того, кто это заметил. Страх ловит странный шорох шагов, выхватывает силуэт призрачной тени из бесчисленного множества других.

— Посмотри!.. Вот он!.. Видишь? Вот он остановился и наклонился… Вот он смотрит сквозь щели внутрь хижины… Он страдает!.. Да, он очень страдает!.. Слышишь? Он плачет… Слушай… Смотри… Он присел на корточки и плачет…

Наверное, не хватило оставленных в могиле припасов для длинного пути в обитель богов, а может быть, он бродит неприкаянным потому, что не заслужил успокоения, так как много грешил?.. Или же он желает по-прежнему быть старейшиной племени?

Хуан Серахуан — колдун племени кора. У него птичьи черты лица и извивающееся, как лиана, тело. Он на равной ноге с богами и злыми духами. Внешне он как две капли воды похож на священника из Сан-Бласа. Колдун советует принести в хижину, принадлежавшую покойному, запасы еды: фрукты, овощи, копченое мясо, кукурузную муку — и затем всем удалиться, чтобы страждущая душа без помех выбрала то, чего не хватает ей для длинной дороги.

Если душа покойного вышла из могилы за тем, чтобы запастись пищей, то она пролетит легким ветерком и исчезнет. Если же она покинула могилу потому, что над ней тяготеет проклятие, то она скроется, приняв облик агути^[35]. Потому что, по поверьям индейцев, агути — это смятенная душа, которая копает норы в земле, ищет свое потерянное тело, чтобы соединиться с ним. Но если же покойный вернулся в поселок для исполнения своих прежних обязанностей старейшины, то ему будет предоставлено место в пещере богов.

Две ночи сидел Хуан Серахуан у хижины умершего старейшины, посреди круга, образованного воткнутыми в землю стрелами. В первую ночь ущербный месяц осветил склоненный силуэт старейшины, подошедшего к двери. Он не пожелал войти в хижину и заплакал. Хуан Серахуан услышал его плач и попросил взять пищу и с миром уйти, но тень пошла к Дому обычаев и там скрылась — остались светящиеся знаки на балке строения.

На следующее утро в поселке показалась процессия индейцев. Под аккомпанемент грохочущих барабанов они выкрикивали бранные слова, чередовавшиеся с просьбами, делали то дружеские, то угрожающие жесты, умоляли привидение и требовали от него исчезнуть и никогда больше не появляться.

На следующую ночь колдун Хуан Серахуан дежурил внутри круга оперенных стрел, но привидения не видел. Светлый ноготок месяца как нарочно спрятался в тучах. Он слышал лишь печальный голос, доносившийся подобно дуновению ласкового ветерка. Колдун, крича и размахивая руками, направился в ту сторону, откуда раздавался голос. Иногда колдун замедлял шаги и делал вид, что с кем-то борется. Затем, прикладывая ладонь к уху, к чему-то прислушивался и снова продолжал путь. Потом останавливался и снова боролся. Но тоскливые и печальные слова продолжали доноситься к нему с каждым новым порывом ветра, и Хуан Серахуан в отчаянии вернулся в образованный стрелами круг.

На третью ночь при свете луны Хуан Серахуан заметил на тропинке, ведущей в Дом обычаев, тень старейшины. Проскользнув мимо колдуна, она вошла внутрь круга, окаймленного стрелами, и здесь исчезла…

Утром принесенные в хижину умершего старейшины припасы оказались разбросанными и кое-чего не хватало.

Тогда опять собрались жители селения. Хуан Серахуан, шевеля своим остреньким личиком, как бы нанизывал слова одно на другое:

— Ему не нужно еды, он не хочет есть. Он страдает не из-за себя, а из-за нас. Он не хочет оставаться под землей, вместе со своим телом, и не хочет быть с богами, а желает остаться с племенем, охраняя его… Поэтому он исчез, как только вошел внутрь круга из стрел… Покойный старейшина ходит и плачет, ищет и не находит свой аскель.

Хервасио приказал построить аскель. Из шкуры оленя и жердей быстро соорудили ложе. Хервасио приказал отнести аскель в пещеру богов.

Следующая ночь прошла спокойно.

XX

Мы входим в Дом обычаев — просторную круглую хижину с коническим потолком. Стены глинобитные, двери выходят на восток. В верхней части южной и западной стен наподобие отдушин пробиты два отверстия. Дом несколько возвышается над крытыми пальмовыми листьями хижинами, окружающими выжженную солнцем площадь. Ни деревца, ни кустика. За постройками холм, за каменную почву которого цепляются кактусы.

В центре хижины на утрамбованном полу возле обрядового стола сидит, сжав руки между ногами, обнаженный подросток, жалобно плача и заливаясь слезами. Стоящая рядом на коленях мать пытается его успокоить. Но едва она отпускает сына, как охваченный приступом боли подросток начинает бить себя по ребрам, отчетливо выделяющимся на темной коже. Хервасио и Рамон наклоняются и берут исхудавшего, горько плачущего мальчика на руки.

Мне объясняют:

— Этот мальчонка в один холодный майский день почувствовал злокачественный жар, шедший изнутри^[36]. Оказывается, он сошелся с какой-то женщиной. И вот теперь он бледен, подавлен, разбит и жалуется на жестокие боли.

Сорванец даже не жалуется, он просто воет, сжимая живот обеими руками. Он бьется об пол головой, покрытой длинными нечесаными волосами. Его принесли сюда для осмотра.

Прошло уже много месяцев, как он заразился венерической болезнью, и она почти разрушила его организм. Послали за знахарем, но тот не спешит. А тем временем мать сопляка рассказывает на языке кора, что испытывал ее несчастный сын.

Наконец приходит уичоль, густо раскрасивший щеки красной краской. Его живописное одеяние скреплено тремя застежками. На голове небольшое сомбреро с невысокой конической тульей, почти скрытой черными орлиными перьями. С перьев свисает лента, унизанная колючками кустарника, они при каждом движении шевелятся и задевают друг друга. На куртке, расшитой аллегорическими фигурами — оленями и птицами, — висят три изящно раскрашенных мешочка. На поясе традиционные семь маленьких шерстяных сумочек разного цвета и рисунка^[37], нанизанных на веревке. Штаны ниже колен и рубаха, рукава которой завязаны на локтях, вышиты разноцветными нитками. Колдун — единственный среди индейцев, позволяющий себе пышность и расточительность. Он входит молча. Женщина и Хервасио идут ему навстречу. Колдун внимательно выслушивает мать, рассказывающую на языке кора о несчастье сына. Когда колдун чего-либо не понимает, Хервасио переводит слова матери на язык уичолей. Это Андрес Уизтита — наиболее знаменитый и могущественный уичольский колдун. Травами он не лечит, а воздействует лишь силой заговора. Его власть над заболевшей душой признана в горах всеми.

Выслушав объяснения, он подходит к столу и кладет на него сомбреро и мешочки. Затем знаками просит всех отойти от простертого на полу больного, которого он словно не замечает. Присутствующие садятся вдоль круглой стены. Начинает вечереть.

Колдун вытаскивает из мешочков завязанные узлом платки. Один из них развязывает и расстилает на столе. В нем талисман — перья королевского орла, птицы, летающей очень высоко, и потому все видящей, все слышащей, все знающей. Из другого мешочка он, словно фокусник, желающий удивить публику, вытаскивает оперенные стрелы: ими он и хочет умертвить злого духа. Взяв стрелы в правую руку, а перья — в левую, он направляется к двери, смиренно опустив взор. На пороге колдун останавливается и на миг застывает в религиозном экстазе, затем поднимает руки, предлагая стрелы и перья небу, освещенному заходящим солнцем. Устремив взор ввысь, он несколько мгновений балансирует на грани, отделяющей величественное от гротеска. Такой позой он как бы испрашивает у богов разрешения применить свою мудрость.

Потом колдун сплетает украшенные золотыми браслетами руки и опускает их, пристально всматриваясь в перья. Он касается перьями груди, рта и, наконец, лба. Перья всезнающей птицы наделяют его мудростью, ибо боги разрешили ее применить. Затем он четко и торжественно поворачивается так, чтобы подойти к больному с востока, откуда восходит по утрам солнце — прародитель всего сущего на земле. К больному он не притрагивается, а только удивленно смотрит на него, словно обнаружил совершенно случайно. Так бог ненароком бросает взор на ничтожные человеческие невзгоды. Теперь он уже не отрывает взгляда от больного. Он смотрит сначала с любопытством, затем с интересом и, наконец, с состраданием. Колдун идет направо, в ту сторону, где стою я, и медленно описывает вокруг мальчика правильные круги, плавно покачивая нацеленными на него перьями мудрой птицы. Эта церемония состоит из пятнадцати поворотов: числа дней, необходимых луне — матери бессмертных, чтобы стать полной, круглой и, поднявшись высоко в небе, засиять как можно ярче.

У матери ребенка и Хервасио в глазах затаился страх, ибо они уверены, что рядом находится либо бог, либо злой дух. Рамон смотрит презрительно, но никто из всех троих не может остаться бесстрастным: первоначальное любопытство теперь превратилось в волнение.

Мы стали жертвами предрассудков. Колдун подчиняет наше внимание размеренному ритму своих движений, которые постепенно убыстряются. Он загипнотизировал нас своими магическими стрелами и перьями. Постепенно его движения превращаются в демонический танец. Мы видим, что его согнувшееся тело как-то уменьшается, словно погружается до пояса в землю. Затем колдун будто выходит из-под земли, чтобы вытянуться до невероятных размеров, коснуться головой стропил крыши. Он то скрещивает руки, то выпрямляет их, то извивает наподобие буквы S, то передвигается с необыкновенной быстротой… Слышно его тяжелое, как у работающего человека, дыхание, а когда он замирает, пот блестит на его лице, словно сделанном из тонкого медного листа. Колдун снова вздымает руки вверх, как бы собираясь поймать птицу.

В этот момент стоны больного затихли. Он закрывает глаза. То же самое делают мать подростка и Хервасио, ибо можно ослепнуть, когда выходит злой дух. Я тоже прищуриваю глаза и вижу, что колдун подходит к больному, почти касаясь перьями простертого безжизненного тела. Он водит ими вдоль торса юноши, бормоча непонятные слова, будто умоляя или предостерегая кого-то. Это — приказ злому духу, сидящему в теле юноши. Кажется, что злой дух слышит приказ и хочет выйти, но застревает в задыхающемся горле больного. Движения колдуна становятся все более и более настойчивыми, энергичными. Но все напрасно. Злой дух не хочет оставить свою жертву. Тело юноши дрожит как в припадке эпилепсии. Колдун взмок от пота, он дышит хрипло, со свистом. Его бормотание становится невнятным и неистовым. Постепенно он достигает апогея своей волшебной силы. Больной, словно помогая колдуну, широко открывает рот. Колдун шепчет, что злой дух сидит вот здесь и отказывается выйти, несмотря на колдовские слова, жесты и чудодейственные заговоры. Внезапно колдун падает на колени, припадает ко рту больного и жадно, лихорадочно сосет. Через некоторое время колдун печально и медленно поднимается, отрицательно качает головой и отступает назад, не спуская глаз с одержимого дьяволом. Снова четко, торжественно делает поворот, доходит до порога, поднимает свое лицо и устремляет взор ввысь. Он молчаливо объясняет небу, что злой дух отказывается выйти, но это уже не его вина.

Выйдя из оцепенения, он величественно подходит к столу, заворачивает стрелы и перья в платки, перекидывает через плечо веревочки, на которых укреплены мешочки, надевает окаймленное перьями сомбреро на копну черных волос, затягивает ремешок шляпы под подбородком и в сопровождении Хервасио и женщины выходит. За дверью они обмениваются несколькими словами. Кажется, своими темными глазами колдун показывает на нас и говорит, что мы виновники его провала…

Мы выходим на свежий воздух и с наслаждением глубоко дышим. Хервасио помогает женщине взвалить на плечи безжизненное тело ее сына. В полнолуние колдун снова попытается изгнать злого духа. И если тот заупрямится и не захочет выйти, то боги придут за юношей.

Я замечаю, каким странным взглядом смотрит Рамон на мать, которая, сделав из своей накидки нечто вроде колыбели, уносит в ней сына. Рамон провожает взглядом индианку, пока она проходит вдоль хижин и твердыми шагами взбирается на холм. Он о чем-то думает, вероятно о своем мальчугане.

Уходит и могущественный колдун Андрес Уизтита, погоняя отелившуюся корову — плату за его услуги. Силуэт колдуна вырисовывается на фоне убогих крестьянских полей.

XXI

Апрельское солнце жаркими лучами клевало пашни. Год, который по всем приметам обещал быть дождливым, принес с собой запоздалые шквальные тучи; солнце то появлялось, то исчезало в них. Поэтому-то Хервасио и сказал, что солнце как бы клюет землю.

Везде царило какое-то беспокойство. Татоуаны, топили, старейшины и все братья-коры казались чем-то озабоченными. Это беспокойство проявлялось днем в бесконечном хождении по дорогам и тропинкам, а вечерами в суетливой возне в хижинах. Все о чем-то шептались с Хервасио. Эта озабоченность все усиливалась, наконец индейцы стали совсем мрачными.

Однажды поутру с холма около Сабинос у бугра, поросшего кактусами, что на правом берегу реки Хесус-Мария, мы заметили маленькое облачко пыли на тропинке, ведущей к Халиско. Хервасио некоторое время пристально всматривался в него и вдруг радостно сверкнул глазами.

Это была группа уичолей во главе с Андресом Уизтита. Я едва узнал колдуна без его пышного одеяния. Индейцы подъехали к Хервасио, жестами выражая удовлетворение и восторг, пожалуй, несколько сдержанный из-за нашего присутствия.

Отойдя шагов на сто от нас в тень гигантского можжевельника, уичоли принялись что-то обсуждать. Они приехали для того, чтобы попросить разрешения у правителя племени кора посетить пещеру богов и условиться о сборе пейоте. Индейцы договорились обо всем очень быстро. Хервасио указал, куда следует идти, и уичоли отправились испросить у богов милости.

Постепенно индейцы селения стали успокаиваться. Вечером Дом обычаев кишел как муравейник; отовсюду слышались дружеские приветствия и пожелания удачи. По традиции племя кора поручило племени уичолей посетить обитель богов и помолиться об успешном сборе пейоте.

Пейоте!.. Хикори!.. Забвение, сила, спокойствие! Панацея от всех бед!

Рамон умоляет Хервасио и всех татоуанов разрешить ему идти вместе со всеми. Его просьбу приняли чрезвычайно холодно. Индейцы как бы смутились от этой просьбы. Кажется, они боятся, что произойдет нечто страшное, если они уступят настойчивым просьбам метиса, и в то же время избегают категорического отказа. Рамон в отчаянии. Ему очень хочется удовлетворить свое любопытство. Когда вернулись уичоли, Рамон поспешил к Андресу Уизтита. Колдун был в хорошем настроении: боги обещали ему помочь…

— Возьми меня, могущественный колдун. Я буду помогать тебе, я буду выполнять все твои приказания. Я буду делать то, что ты пожелаешь, — умолял Рамон.

Лицо Уизтиты исказила гримаса ужаса, и он произнес:

— Не могут этого делать метисы, не могут!

— Ты увидишь, что я смогу…

— Не сможешь, метис, не сможешь…

— Возьми меня, возьми с собой…

— Невозможно. Если я возьму тебя, то лишусь покровительства богов…

В полночь, тайно от нас уичоли ушли.

Хикори!.. Пейоте!..

Племя кора, племя уичоль с волнением ожидают чуда. Оба племени готовятся к нему с благоговением. Каждое племя молится своим богам и верит.

Андрес Уизтита, вернувшись в селение, собрал около пятидесяти самых крепких и серьезных юношей. Женщины засуетились, собирая припасы, и ранним майским утром сборщики пейоте отправились в паломничество.

Одни идут в сторону Сан-Луис-Потоси, другие — в сторону Дуранго, Чиуауа, Сеастекас по тропинкам среди круч Сьерра-Мадре; эти тропинки известны только индейцам. Они идут и идут. Последний привал они делают на трех утесах, где никогда не бывают белые. Когда забрезжит рассвет, сборщики пейоте исповедуются в своих провинностях перед татоуаном. Он выслушивает их и отпускает прегрешения.

— Я обокрал Хуана.

— Я обманул Педро.

— Я убил Луиса.

— Я тебе прощаю… Я тебе прощаю… Я тебе прощаю…

Но тот, кто скроет какой-нибудь постыдный поступок, тот, кто лжет, не сможет найти пейоте, как бы он ни старался.

Старейшина, посоветовавшись с Уизтитой и облачившись в обрядовые одежды, делит горные кручи на полосы. Каждый отправляется к выделенному участку. Индейцы ходят взад и вперед, ищут, шарят, высматривают пейоте. Это растение имеет несколько разновидностей. Наиболее ценна для индейцев та, у которой корень наподобие клубня — слегка выступает среди камней. Они переворачивают всю каменистую осыпь и, войдя в азарт, сбивают в кровь руки, обламывают ногти. Но, не обращая внимания на боль, продолжают неистовые, страстные, яростные поиски, оставляя на камнях следы окровавленных пальцев.

Первый найденный корень необходимо показать солнцу. Нужно обязательно возблагодарить самого могущественного бога, у которого пейоте — возлюбленный сын; только так можно умилостивить бога. Как только найден первый корень, сборщики начинают вести себя по-другому. Они ищут пейоте спокойнее, делают более расчетливые, точные движения. Поиски приобретают некоторую торжественность, и отдельные движения индейцев напоминают танец. Первый корень пейоте съедается, индейцы продолжают переворачивать камни, безразличные ко всему, кроме предмета поисков. Они похожи на священнослужителей, совершающих таинство.

Когда солнце зайдет, сборщики пейоте соберутся в лагере. И если кто-нибудь из них не сумел найти то, чего так страстно искал, — это верный признак, что он утаил на исповеди какое-то прегрешение, и поэтому боги им недовольны. На несчастного жалко смотреть: горемыка беспомощно разводит руками, не отрывает взгляда от земли и хочет продолжать поиски, несмотря на ночь. Сострадательные братья предлагают ему свои корни, но принимать их он не должен. Это запрещено. Если неудачник осмелится нарушить традицию и съест предложенный ему корень пейоте, то должен умереть. Несчастный громко кричит о своих грехах, в которых раньше не хотел шепотом признаться. Неистовство овладевает им. Он рвет на себе одежду, царапает тело, бьется до крови о камни и в конце концов бросается на острые уступы скал, чтобы лишить себя жизни.

— Это наказание послано богами, — с ужасом говорят индейцы.

Довольные собранными запасами корня забвения, уичоли возвращаются в селение. Встречают их ликованием. Вернувшись, они сразу же отправляются к Хервасио. Традиция обязывает снова испросить разрешения посетить обитель богов, ожидающих изъявлений благодарности в священной пещере Меса-дель-Найар. Уичоли платят дань клубнями пейоте правителю племени кора, чтобы он разрешил следовать за ним в пещеру. Эту дань племя кора распределяет поровну. Старейшины сопровождают уичолей и оставляют в обители богов початки кукурузы, миниатюрные кастрюльки из стекловидной глины, маленькие обрядовые стрелы, «глаза богов» и один корень пейоте — один, не больше, чтобы сын солнца всегда находился рядом со своим отцом.

Пусть всегда будет корень пейоте в его дорожной сумке!

Съев пейоте, можно перенести любую боль, успокоить нервы, сделать неутомимыми мускулы. Имея пейоте, можно легко переносить самые длительные лишения, голод, жажду, любые несправедливости, утомительные переходы, такие, что не могут выдержать и животные. Пейоте притупляет влечение плоти и очищает душу, как это и надлежит делать доброму сыну солнца. Но ни в коем случае он не должен храниться там, где его может увидеть женщина, ибо ее добродетель, подвергшаяся искушению, может иссякнуть.

XXII

С татоуаном Леандро мы стали друзьями. Залогом нашей дружбы были не пригоршни чакирас — бисера, не таблетки, которые мы давали, когда он мучился головной болью, не наше желание ему угодить и даже не уважение его интересов и веры. Всему этому он не придавал никакого значения — его недоверие к нам было безграничным. Он благодарил нас полуулыбкой, прикрыв глаза морщинистыми веками, и молчал. С Рамоном он был несколько проще, чем со мной: их сближал цвет кожи. А сколько раз замолкал Леандро при моем приближении! Разговор либо менял направление, либо прекращался, и все погружались в молчание, тяжелое молчание индейцев. А у меня холодом сковывало сердце, тем холодом, что рождается недоверием.

Но теперь мы друзья. Об этом говорит открытый взгляд Леандро, его сердечная улыбка. Вечером, вернувшись с кукурузного поля, Хервасио и я, искупавшийся в заводи, отправляемся к своей одиноко торчащей на холме покосившейся хижине. Я взбираюсь на холм в сумерках наступающей ночи и нахожу Леандро. Он сидит на корточках, покусывает и посасывает свернутую из кукурузных листьев сигару и выпускает голубоватый дымок. Я сажусь рядом с ним у реки на один из трех валунов, обычно занимаемых мною и Рамоном, чтобы немного побыть вместе. Мы сидим и наблюдаем, как опускается вечер. Я чувствую, что мы стали друзьями, что Леандро мне доверяет. Это заливает мою душу радостью, наполняет всего меня тихим ликованием, делает чуточку счастливее.

Я и не знаю, как пришло это доверие. Оно свалилось на меня, словно манна небесная, в тихий светлый вечер. Я рад, словно мальчик, которому подарили игрушку, о которой он давно мечтал. И вот оно у меня в руках, я удивленно рассматриваю его, любуюсь им, испытываю за него огромную признательность.

Я сказал, что его доверие упало на меня с неба, и это действительно так. Однажды мы вот так же сидели и смотрели на вечернее небо, исчерченное стремительными полетами ласточек. Леандро спросил меня, сильно ли я страдаю от приступов малярии, и я, чтобы успокоить его, ответил, что они стали слабее, хотя на самом деле не мог иногда заснуть от сильного озноба и пота. Несколько дней назад он порекомендовал мне средство от малярии и теперь улыбался, полагая, что оно мне помогло. Наши думы снова обратились к ласточкам, реющим перед нашими глазами. Они то стремительно взвивались высоко в небо, то падали почти до самой воды.

И вдруг одна ласточка упала к нашим ногам. Она, видимо, не рассчитав свой замысловатый полет, разбилась о выступающие из воды камни или же внезапно умерла во время стремительного виража. Мы молча наблюдали эту маленькую трагедию, а потом взглянули в глаза друг друга. И этими взглядами сказали все: он прочитал мои мысли, а я его.

— Татоани^[38] Леандро, вот так взлетают и разбиваются наши мечты.

— Так разбиваются, беленький, так разбиваются.

И снова мы погрузились в молчание, ощущая тепло внезапно возникшей дружбы. И вот теперь с его уст вместе с голубым дымком сигары слетают слова, сливающиеся с моими мыслями.

— Татоани Леандро, а ты знал Лосаду?

Мне показалось, что я, вместо того чтобы пожать протянутую руку, стегнул ее кнутом. Обычно он поворачивался торжественно и важно. Но тут он, как филин, быстро повернул ко мне свое лицо, даже чересчур быстро для его лет, и взглянул на меня. Какой глубокий взгляд! Какой проницательный, какой долгий! Затем он словно притоптал, погасил языки пламени, взметнувшиеся в глазах, подобно человеку, затаптывающему угрожающий дому огонь. Помедлив немного, он произнес хриплым, шедшим, казалось, из самой глубины его существа голосом:

— Еще не развеялась его слава. Да, я помню.

На некоторое время я оставил его в покое, чтобы он спустился в пещеру воспоминаний и извлек оттуда что-нибудь ослепительное.

— Много лет назад в этих горах жил сеньор. Он пришел сюда из Сан-Луи^[39] и имел много скота. У него был вот такой маленький сын, — индеец показал рукой на ладонь от земли, — которого мы звали Мануэль Гарсиа. Так он и жил, и все было хорошо. Но вот однажды он захотел вернуться на родину и решил продать стадо. Он позвал своего приятеля Марилеса — полное имя его я сейчас не помню — и попросил помочь отогнать на побережье скот для продажи. Марилес не желал, чтобы отец брал с собой сына, но мальчик очень просил об этом, и отец решил исполнить каприз ребенка. Итак, они поехали на побережье втроем и продали там скот.

На обратном пути Марилес захотел завладеть деньгами. Он был сыном метиса и уичолки, но унаследовал черное сердце и решился на убийство. Ночью он нанес спящему несколько ударов мачете, но убить сразу не сумел; отец закричал и разбудил сына. Убийца хотел зарезать и мальчика, но тот скрылся в темноте, вернулся домой и рассказал о злодеянии.

Мой отец говорил, что больно было смотреть на отчаяние осиротевшего ребенка. Мальчика приютил отец Хервасио, и мы, все племя кора, полюбили его, ибо он был работящим и послушным. Так он и рос. У него было много друзей среди индейцев племени кора, но один был самым близким. Мой отец говорил, что его звали Луис.

Ну и вот, за тем поросшим соснами холмом, который ты видишь, есть еще два, а за ними пещера, посвященная двум богам. Одного мы называем Пастух, а другого — Сила и Мужество. В эту пещеру мы ходим просить помощи, и боги нам всегда помогают, если наша просьба разумна. У Пастуха мы просим денег, потому что у него их много. Но если ты просишь денег на покупку скота, а потратишь их на что-нибудь другое, или молишь о какой-то сумме, чтобы заплатить долги, и не сделаешь этого, тогда заболеешь и умрешь. У бога Силы и Мужества испрашивается то, что означает его имя, и от него зависит, доведешь ты до конца трудные и сложные дела или нет. Войдя в пещеру, ты излагаешь свою просьбу, и один из богов тебе скажет, как ты должен поступить. Если же тебе не ответят, то это очень плохо…

Мануэль горел желанием отомстить убийце своего отца. И больше того, он заявил отцу Хервасио, что сможет вернуть индейцам свободу. Отец Хервасио поверил ему и рассказал, где находится пещера богов. Несчастный сирота пошел туда. Он сказал там о своих желаниях. Боги велели пять дней поститься, не выходя из-за стола, стоявшего на вершине холма, и после этого снова прийти в пещеру и повторить просьбу. Об ответе богов Мануэль рассказал своему другу Луису, попросил его принести через пять дней немного кукурузной муки, а сам отправился к столу, за которым ему нужно было поститься. Когда через пять дней к нему пришел Луис, он почти умирал. Сделав несколько глотков молока и съев немного кукурузной муки, он пришел в себя и снова отправился в пещеру.

— У меня убили отца, который был добр со мной и с моей матерью, — сказал он. — Боги видели, как я страдаю, но я никогда не роптал, так как был не мужем, а ребенком. Но теперь я достаточно силен. И несправедливо, если убийца будет жить.

Тогда заговорила пещера:

— Ты пришел сюда только ради этого?

— Нет, не только, — ответил он. — Я вижу страдания моих братьев, и я мечтаю освободить их. Но прежде всего я должен наказать убийцу моего отца, а потом и мои братья станут свободными.

И тогда боги приказали:

— Поднимись на вершину де Лас-Ольяс. Возле скал, около ущелья де Лас-Энсинас, увидишь красный камень. Поверни его и войди внутрь пещеры. Иди по длинному подземному ходу.

И тут боги смолкли.

Мануэль поступил так, как ему приказали. Он нашел красный камень, скрывавший вход в пещеру, вошел туда и заметил блуждающий огонек, который вел его то вверх, то вниз по узкому лабиринту, расширявшемуся в самой середине холма. Он оказался у подземного озера, одна половина которого была красной, другая — синей. На берегу пасся белый конь. Что он ел, разглядеть было невозможно. Он опускал голову, щипал невидимую траву и жевал ее.

Тогда сказала красная вода:

— Возьми этого коня. Вырви из гривы волос, и он превратится в мачете. Но этот мачете потребует крови белого ребенка, прежде чем ты обагришь его кровью того, кто убил твоего отца…

Мануэль вырвал из гривы волос, и в руках юноши оказался блестящий клинок.

Тогда сказала синяя вода:

— Садись на коня и поезжай по пещере туда, где виднеется свет. Наточи мачете о камни Гуако у берега Гуайнамота.

И случилось так, что он вышел из пещеры около Гуакамайас, возле Долорес. На холме Гуако наточил о камни свой мачете. Отправился в Гуайнамота, по дороге встретил белого ребенка пяти лет и снес ему голову. Кровью ребенка омыл свой нож и умастил свое тело. Правда, этого боги не советовали ему делать. Потом отыскал Марилеса, убийцу своего отца, и убил его^[40]. Мануэля преследовали, но не могли поймать, ибо невозможно было даже заметить, когда он успевал вскочить на своего белого коня.

Он собрал народ и начал воевать в горах де Лос-Куатрос. Постепенно приобрел власть. Вернулся в пещеру с деньгами, заплатить долг, но услышал ответ богов:

— Еще не свободны твои братья. Этот долг поважнее. Заплати его!

Он снова стал воевать и правил долго, очень долго, но боги разгневались на него потому, что он не освобождал своих братьев. Тогда они отобрали у него белого коня, сломали мачете и допустили, чтобы он понес поражение и был убит.

Последнюю фразу татоани сказал быстро и резко, словно произнес приговор. Ночь окутывала нас неясными тенями холмов, деревьев, хижин. Мгла сгустилась над рекой, заблестели звезды.

Скоро взошла луна. Ее лик отразился в воде. Татоани смочил слюной кукурузный лист, вытащил табак из маленькой круглой коробочки, висевшей у него на боку, склеил сигару. Сильно затянувшись, он выпустил в лунные блики огромные клубы дыма.

— А ты, татоани, что думаешь о его смерти?

Индеец долго молчал, обдумывая ответ. Он как бы взвешивал его на чаше весов своей совести, справедливости, убеждений.

— Я не могу плохо думать о богах. Но, пожалуй, они не дали ему достаточно времени…

— Он был у власти тринадцать лет, — перебил Рамон.

— Правильно, — ответил индеец глухо. — И правильно то, что в течение всего этого времени он не освободил нас…

— Но он все-таки возвратил индейцам земли, до него никто и не думал этого делать…

— Но освободить индейцев, это значит сделать так, чтобы ушли белые, чтобы они оставили нас одних, такими, какими мы были до их прихода. Если же они не захотят уйти — истребить… Он дал земли своим приятелям: Сан Луису и Сан Андресу. Нам он послал немного тканей, семян, кое-какой скот… Но освободить нас!.. Это пытался сделать Золотая Маска и не смог^[41].

— Послушайте, татоани, Лосада хотел создать независимое государство индейцев, государство для своих кора и уичолей^[42], но потерпел поражение^[43].

— Это случилось потому, что у него отняли белого коня и сломали мачете. Боги никогда не ошибаются… Он был уже за одно с вами!

Рамон мрачно взглянул на меня и тихо шепнул мне:

— Это был контрабандист, действовавший по указке англичан.

Татоуан услышал шепот, но не смог разобрать слов и бросил в нас последний камень.

— Он, по вашему мнению, глупец…

Татоани подбирает лежавшую у наших ног мертвую ласточку и нежно гладит ее.

XXIII

Мало-помалу нам удалось ввести новый обычай. После изнурительного труда на полях и купания в реке наступал час беседы. Хервасио согласен, что беседовать о том, что случается в жизни, или о том, что может случиться, весьма полезно. Сначала он приглашал на беседу живших поблизости стариков. Но потом к нам потянулись и индейцы из близких и далеких селений. Находчивый Рамон брал инициативу беседы в свои руки. Собравшиеся, присев на корточки под деревом и закутавшись в сарапэ, начинали курить так, что дым, казалось, шел у них даже из глаз.

— Санта-Тереса понемногу пустеет. Когда-то это было многолюдное селение, а теперь почти опустевшее ранчо, — начинает Рамон.

Татоуан Аусенсио, носивший красивую бороду и имевший привычку говорить короткими фразами, нашел повод для обвинения:

— Метисы вмешались…

Хервасио пояснил: индейцы превратили это селение в довольно большой городок, потому что хотели, чтобы там жило много людей. Туда приехал метис, торговец Бенито, и открыл лавку. Индейцы потребовали, чтобы он убирался прочь, но он отказался. Индейцы собрались вышвырнуть его вон, но пришли солдаты во главе с Майором. Тогда братья-индейцы ушли, и вот теперь в Санта-Тересе остался один Бенито.

— Как же он остался там, если у него нет покупателей?

— Он не продает, а дает в долг.

— Деньги? — спрашивает задира Сантьяго.

— Что придется: кукурузу, фасоль, упряжки волов. Дает одну меру, а получает пять.

— Так пусть не платят ему втридорога, — подзадоривает Рамон.

— Заплатишь. Не хочешь, а заплатишь. Ведь у него в компаньонах Комета. Если не уплатишь Бенито, то Майор с солдатами все заберет у тебя.

Торибио поясняет:

— Майор — воинский начальник сьерры. Кометой его зовут потому, что майорская звездочка ослепительно блестит на его фуражке. А поскольку он сдвигает головной убор почти на самый нос, то концы звезды торчат как рога, готовые пронзить любого. И из-под фуражки — прямые, как кобылий хвост, усы. Рожа у него прыщеватая и вечно красная от водки. Он известен тем, что необычайно быстро выхватывает пистолет и без промаха стреляет в индейцев. «Самый лучший индеец — это мертвый», — его любимая поговорка. Предание гласит, что если по небу летит звезда и за ней стелется растрепанный хвост, — жди беды, и это очень похоже на звезду и усы майора. Что могут противопоставить ему индейцы? Они прячутся, когда на тропе раздается цокот копыт темно-бурого скакуна, идущего танцующей иноходью, и показываются пресловутые рога майора. Мы уверены, что нас ожидает какая-то беда.

Пока говорил Торибио, индейцы смеялись, хотя следовало бы рыдать. И Торибио тоже почему-то смеялся. Торибио — это особый тип. Он был пастухом и резчиком тростника на побережье. Он вернулся оттуда больным: с распухшей селезенкой желто-зеленым, цвета болотной воды, телом. Вылечили его куаксиоте^[44], цикутой, «бородой» молодых кукурузных початков, настоенной на лапах сверчка. И это не пустая болтовня — вот он сидит передо мной, толстый, старый и болтливый. Обычно, начиная свою речь, он произносит «вот те на». Так мы и зовем его — Торибио Воттена. Он славный парень, и хотя заядлый говорун, но способен пожертвовать жизнью ради правды, сказанной прямо в лицо. Он — ось, вокруг которой вращается колесо наших бесед. Хервасио относится снисходительно к его выходкам, внимательно и с уважением выслушивает.

Трудно было ввести обычай собираться только за тем, чтобы поговорить. Но помаленьку, да потихоньку это вошло в привычку, и наши собрания стали обыденным явлением. Не так-то просто можно было заставить индейцев раскрыть рты. Поначалу Рамон и я чертили на земле на расстоянии пяти шагов одна от другой две параллельные линии и бросали медные монеты от одной черты к другой. Эта игра заинтересовала индейцев. Через некоторое время мы стали играть на сигары до тех пор, пока не скрывался пылающий диск солнца и мы не оставались в потемках. Тогда индейцы молча усаживались на корточки. От них исходил запах сырой соломы, дымной хижины и горячей глины.

Бесконечная покорность светилась в их взорах, устремленных в пространство.

Обычно Рамон начинал говорить первым, пока не включался Торибио. Мы говорили о земле, дожде, скоте. Братья-коры сидели, погрузившись в свои мысли, задумчивые и молчаливые, пока наконец тема не задевала их за живое. Тогда они роняли несколько слов и снова погружались в молчание. Но Рамон скоро нашел их слабое место: ругать Майора. Когда он напыщенно произносил, что Комета такой-сякой разэтакий, все собравшиеся зло посмеивались. И для того чтобы они поделились своими заботами и печалями, нужен был небольшой шаг, который обычно ловко делал Торибио.

— Ты знаешь, Торибио, кто новая любовница Кометы?

— А ну!

— Хозефина, учительница из Сан-Франсиско.

— Послушай-ка, ведь и с ней, как со всеми, может случиться какая-нибудь беда.

Присутствующие смеются.

— Но это дрянная девка, — хмурится батрак с большими глазами навыкате.

— Словно фиолетовый скорпион, — поддакнул Торибио.

Индейцы осклабляются от удовольствия. Они не могут убить Майора и довольствуются тем, что всласть ругают его.

Торибио, улучив момент, рассказал о том, как Хозефина издевалась над индейцами во время выборов младшего судьи и комиссара. Выборы проводятся ежегодно первого января.

— Вот те на, — произнес он, раскуривая сигару и выпуская бесконечную струю дыма. — В день выборов поселок голосовал за Хуана Андреса. Ты помнишь, Хервасио, Хуана Андреса, ослы которого пасутся вот там, ниже ясеневой рощи?

Торибио ждет, пока Хервасио ответит, и продолжает:

— Так вот, выборы состоялись, но, боже мой, что тут случилось! «Не допущу! — каркала баба, как ворона. — Не допущу! Этот — нет! Любой другой… Эй ты, судья, назначай новые выборы».

— «Не могу, учительница». — «Нет можешь, индеец. А если не можешь ты, то могу я. Объявляй выборы недействительными. Этот, как его там, не будет судьей».

«Его выбрал весь поселок». — «Все равно он не будет судьей. Вы хотите, чтобы я послала за Майором? Назначайте новые выборы…»

Только что избранный комиссар осмелился пролепетать:

«Я собрал всех, чтобы обсудить… Я считаю…» — «Здесь обсуждаю я! Я считаю, что ты не имеешь к этому никакого отношения», — отрезала учительница и устроила грандиозный скандал. Она металась так, что только юбки развевались. Затем, сославшись на приказ своего любовника, велела посадить судью в каталажку… Парни думали было сопротивляться. Но она чуть не взбесилась от ярости. Скандал завершился тем, что один из ее приспешников поскакал по направлению к Хесус-Марии на поиски Майора. Итак, вновь избранный судья сидит в подземелье, приговаривая, что его уши превратились в рога, а фавориты Хозефины, чтобы дать работу суду, накладывают первые штрафы… в свою пользу.

Торибио замолкает, а забияка Сантьяго презрительно роняет, поблескивая глазами:

— Это стерва-баба. Но не будь Кометы, такого бы не случилось.

Все беззвучно смеются, оглядываясь, словно остерегаясь кого-то. Пауза — и снова смех, тишина — и снова смех, они как бы казнят осужденного, который принимает забавные позы, развлекая своих палачей. Так проявляется их ненависть.

После долгого молчания Рамон снова начинает:

— Послушай, Торибио, а что случилось с врачевателем Хесусом Мелчором?

Главные участники беседы, словно быки, снова тянут вверх по склону колесницу разговора.

— Вот те на, — произносит Торибио, закуривая новую сигару, и рассказывает следующую историю.

Врачеватель Хесус Мелчор поднакопил довольно много денег. Он прослыл богатым человеком, и его арестовали. Две ночи каталажки облегчили его на триста песо. Поэтому его выпустили на несколько дней, дней на пять, не больше, а потом снова сцапали и заявили, что его следует расстрелять:

— Тебя к стенке.

— Но у меня кое-что есть… — бормочет несчастный.

Он отдал двести песо и пять коров. Попытался уйти.

— Нет, нет, тебя мы так просто выпустить не можем…

— Однако…

— Ты должен бежать из тюрьмы, чтобы никто ничего не подумал.

— Но все же…

— Вот осел! Двери каталажки будут открыты…

Врачеватель удрал в ту же ночь. Когда забрезжил рассвет, комиссар сделал вид, что узнал о его побеге, и разослал во все стороны своих людей, чтобы схватить лекаря. С тех пор он живет на скалистом перевале. По ночам навещает больных, лечит, кое-что зарабатывает и платит за то, чтобы его не арестовали. О своем бедственном положении он никому не говорит, ибо ему пригрозили расправиться с ним. Невозможно его заставить написать жалобу. Никто не может его убедить, что преступники могут быть наказаны. Его преследуют несправедливости, он проглатывает оскорбления и считает себя обреченным.

— Все комиссары отдают половину штрафов Комете, — заявляет Сантьяго, человек корыстолюбивый, а потому в его словах звучит зависть.

— Больше! — ворчит Аусенсио, татоуан с седой бородой, привыкший молчать — речь ему дается с трудом.

Рамон безжалостно погоняет быков беседы.

— Послушай, Торибио, а что произошло с маленьким кора Фелипе Лопесом?

Бык налегает на ярмо:

— Вот те на, Хервасио, ты еще того не знаешь: у Фелипе Лопеса было много коров в Агуаскальентес. Последние дни своей жизни он очень тосковал — у него угнали скот. Он стал следить и захватил вора — метиса Мануэля Рамиреса. Фелипе бросился к Майору, уличил грабителя, но вор продолжал грабить как ни в чем не бывало…

— А что стало с Фелипе Лопесом?

— Не знаю. Он же и оказался виновным.

— И вы не встали на его защиту? — горячо восклицает Рамон.

— С чем? С голыми руками? Если бы у нас было оружие!

Комета — это символ всякого рода несправедливости, на него и обращена ненависть индейцев. Но Хервасио невозмутим. Вождь хранит абсолютное молчание — он чувствует себя бессильным.

Если он скажет хоть слово — оно станет приговором Майору.

— Вот и теперь нас снова притесняет Комета, — добавляет внезапно Воттена. — Разве не он начал раздавать в горах земли каким-то пришельцам за полцены? Разве не он заставляет нас платить за сухой валежник, что мы берем на растопку?

— Ну ведь не вся земля принадлежит ему… — вздыхает Хервасио.

— Хорошо, — говорит Торибио, обращаясь к Аусенсио, — а что бы ты сделал, если бы тебя захватил на дороге Комета…

Вопрос ударил седобородого, словно камень в спину, и он, опустив голову, бормочет:

— Лучше я спрячусь…

— Ты спрячешься?.. А куда? — допрашивает Торибио. — Вот и плохо, что некуда. Лягушка спряталась однажды, да мул ее раздавил.

— Я не лягушка! — восклицает татоуан.

— Ну так хотел спрятаться мул, да его сожрал ягуар.

— Я не мул, — протестует старик.

— Лучше всего быть ягуаром, — подзуживает батрак с бычьими глазами.

— Нет! — вскакивает Рамон, — и ягуара бьет из ружья белый.

— Лучше всего стать белым, — поддакивает Хервасио.

— Да-да, вот-вот… — поддерживают многие взволнованно.

Но у слов есть жало, и оно больно ранит.

— А как же мы можем стать белыми?

— Хи-хи-хи, — смеется седобородый. Затем поясняет: — лучше всего иметь винтовку и патроны.

— Вот, вот! — кричат все задорно и решительно, словно они сделали удивительное открытие. — Вот! — И кажется, по горам раскатывается эхо выстрелов. — Вот! Во-от, во-от! Иметь винтовку с патронами!

— Да знаешь ли ты, что значит иметь винтовку? Человек и винтовка составляют одно замечательное целое!

— Итак, все ясно: нужно отнять винтовку у белого, — говорит Торибио.

Индейцам кажется, что они уже вооружены, их взгляды не выражают покорности. Они мечтают об оружии и добудут его любой ценой: в обмен на коров, на овец, на кукурузу, в обмен на все, что угодно. Они готовы вступить в контакт с синими или с верховным правительством, только ради того, только ради того, только ради того, чтобы иметь оружие, пусть старое, пусть заржавленное, но оружие!

— Вот! Вот!.. Добудем у них ружья…

Стоит посмотреть, как чистят они свое оружие, старые шомпольные и фитильные ружья, и — присмотритесь-ка внимательно — один карабин 30-го калибра. Какими ласковыми, нежными становятся их грубые, одеревеневшие, потрескавшиеся руки, когда они ласкают оружие, как нервно дрожат их пальцы, когда они смазывают колесной мазью механизм и чистят ствол.

И вздыхают, вздыхают, словно вздохами можно разоружить белых. Винтовка! Она имеет одно замечательное свойство — воскрешает надежду. Свободу можно добыть только через прорезь прицела.

— Вот! Вот! — Их голоса, как залпы, разрывают воздух и будят сельву.

XXVI

Наша дружба молчалива. Как всегда, Рамон, Хервасио и я встречаемся ранним утром и вместо приветствия улыбаемся. Улыбка индейца, как роды, — тяжелая и вымученная. Узкий рот и сомкнутые губы напоминают зарубцевавшийся бледно-фиолетовый шрам. Может быть, поэтому он улыбался мало и как-то особенно мудро. Но страдальческое выражение возмещается блеском глаз, говорящих на особом языке. Он улыбался глазами и порой только так отвечал на наши неразумные вопросы. Взглядом он предостерегал нас от чрезмерного любопытства, и очень часто в них отражались глубины его души. Обычно наши встречи протекали в тишине и братском единении. Слова звучали лишь тогда, когда наше сознание, сознание белых, было не в состоянии без них обойтись.

Мы бывали у водопада. Смотрели, как разбиваются о каменное ложе сверкающие струи кристально чистой воды, слушали шепот ручья, впадающего в реку, уходили далеко в горы, чтобы оттуда, с высоты, осмотреть гребни гор, волнообразную панораму горных хребтов, лысых вершин, ущелий, заросших сосной и пихтой. Мы словно председательствовали на собрании горных вершин, заполнивших весь горизонт, горевших как факелы, зажженные закатом в полумраке незабываемых сумерек. Вон та — огромный одинокий камень, нацелившийся в бесконечность, кажется, подняла руку, требуя слова. Ее соседка, как будто что-то отрицая, трясет колеблющейся гривой сосен. Остальные молчаливы и серьезны, замкнувшиеся в своем равнодушии, они совершенно безразличны на этом собрании древних мощных гигантов.

Здесь, у подножия скалы, венчающей самую высокую вершину гор Найара, среди аромата майорана, лаванды и ладанника^[45] мы лежали ранним утром, омытым ливнем из бежавших туч, и наблюдали за восходящим светилом, когда нас разыскал Антонио. Не глядя в глаза, словно стыдясь, поздоровался с нами, опустился рядом с Хервасио и начал что-то горестно шептать ему на ухо.

В любовной игре он потерпел поражение. Жена обманула его. Он рассказывал об этом у глубокого ущелья шепотом, с невыразимой грустью, в час, когда всходило солнце. Мы удалились, чтобы не стеснять его своим присутствием, и никогда не узнали, о чем говорили индейцы во время этой продолжительной беседы.

Антонио ушел, скорее сбежал, даже не попрощавшись с нами. Когда мы подошли к Хервасио, взгляд его был непроницаемым.

Затем все вместе мы пришли в Дом обычаев, и Хервасио занял место на возвышении, приняв облагораживающую его величественную позу. Он положил руки на стол и застыл в священном оцепенении, похожий на изваяние из тусклой меди. Всякий, кто увидел бы его здесь, в глубине большой круглой хижины, подумал бы, что это какое-то божество, призванное вершить правосудие.

Через некоторое время вошла прекрасно сложенная женщина из племени уичоль. Молодая, высокая, стройная, смуглая, она обладала редкой непринужденностью и своеобразной манерой вскидывать взгляд. У нее были длинные черные, как вороново крыло, волосы, ниспадающие на белую блузку. Лоб она повязала шерстяной ленточкой с вышитыми на ней голубями. Это была Энагуа де Флорес — жена Антонио. Она вошла необычайно мягко и поздоровалась на языке кора. Хервасио ответил ей с той же мягкой приветливостью. Можно было подумать, что они встретились на празднике и начнут сейчас любезно разговаривать. Но потом лицо вождя помрачнело, словно тропическое небо, безоблачную синеву которого внезапно затмевают черные тучи. Он начал допрос. Индианка выслушала вопросы внимательно, без всякого страха. Мелодичным голосом, не запинаясь, поведала правду: она любит другого мужчину, и с достоинством рассказала о своих невзгодах:

— Я люблю другого, он — моего склада, ибо он умеет мечтать. Антонио это знает. Я рассказывала о нем. Но Антонио предпочитает, чтобы я обманывала его, а я не хотела обманывать. Меня захватила любовь, всю меня, и вот я как игрушка, как дождевая капля на ветру. Что я могу поделать? Я хочу сопротивляться, но она меня побеждает, хочу работать, но она мне мешает, хочу бежать — она меня держит, даже во сне я твержу его имя: любовь, любовь, любовь. Может, и правда, люди говорят, что у меня внутри дьявол. А может, и правда то, что кажется мне — в меня вселилось божество…

Ее руки цвета обожженной глины тоже принимают участие в этой чистой исповеди: как испуганные голубки, то взвиваются вверх, чтобы укрыться от опасности, то спешат назад, чтобы защитить свое гнездо.

— Я уже давно сказала Антонио правду. Ведь он овладел мной неожиданно, когда я купалась в реке. Я не успела ни убежать, ни оборониться, а он оглушил меня ударом палки по голове и взял мое тело, когда я была в обмороке. Но я любила другого — тот, другой, уже возложил венок на мою голову, а я отвечала ему улыбкой^[46]. И я люблю его и сейчас. Мы не можем смотреть друг на друга, не чувствуя, как растет в наших душах любовь. И он, и я — мы оба сказали Антонио, что любим друг друга. Но ему очень нравится мое тело, и он не отпускает меня, сторожит, ревнует и отравляет мне жизнь… Что мне делать? Вчера мы не смогли этого избежать. Мы встретились у реки, оплакивая наше горе, и удовлетворили наше желание, подавляемое столько времени…

Пришел Антонио и увидел правду в моих глазах. Ибо со вчерашнего дня мне кажется, что во мне горит какой-то свет — он озаряет и жжет меня. Антонио спросил меня: «Что это светится у тебя в глазах». — «Это любовь!» И я рассказала ему все. Он рвал мои волосы и протащил меня по хижине, крича мне в лицо: «Вирша! Вирша!»^[47] Но не уничтожил любовь, а только сильнее раздул огонь, который был у меня внутри. Потом он пошел к тебе жаловаться… Что должна сделать я?

Хервасио — идол, отлитый из темной меди, — даже не переменил своей позы. Я уверен, что эти слова тронули его сердце, исполненное благородства. Но он ничем не выдал своих чувств. Этот человек мог быть богом. Он не просто погрузился в раздумье, он был в каком-то оцепенении, поглощенный решением моральной проблемы. Он сопоставлял факты с нерушимым, жестким, продиктованным предками законом, гласящим: жена принадлежит мужу, как звезды небу. И если допускалось, что звезды могут упасть в грязь, то грязь должна исчезнуть.

Все, что говорила женщина, было понятно и человечно. Но закон еще сохранял свою силу: в центре семьи — как солнце на ясном небе — мужчина. Только тогда, когда он пожелает, можно разрушить семью, точно так же, как и все смертные остаются в потемках тогда, когда этого захочет наш отец — солнце.

Энагуа де Флорес поняла, что наступил решительный момент. Она подумала, что можно еще как-то изменить не подлежащий обжалованию приговор, и добавила с тоской и дрожью в голосе:

— Еще девочкой мечтала я иметь сына, и вот, посмотри: мое чрево пусто. Луны проходят одна за другой, а я все одна. Все это так, я работаю и страдаю, но должна же я когда-нибудь любить. А у меня никого нет. Много нежных слов хранится в моей груди. Кому же я скажу их, если у меня никого нет? Ветер унесет их. Много нежности у меня на губах, но кто возьмет ее?.. В моих руках священный трепет, и некому его унять. Ты не знаешь, вождь, что такое для женщины иметь сына, когда по-настоящему его хочешь, когда каждый день мечтаешь о нем!

И тогда идол изрек:

— А тебя осмотрел шаман?

— Он должен был бы осмотреть Антонио. Я не могу этого доказать, но чувствую всем сердцем. Антонио не может иметь детей. Он проклят. Это воля неба, воля богов. Он уже давно сказал, что подарит мне сына, и вот до сих пор я не затяжелела ребенком, и никто не играет с моими волосами, и нет никого, кто бы спал или смеялся у меня на груди. Что же я должна делать?

Наступила глубокая, ужасающая тишина, и она проникла в душу. На улице нещадно палило полуденное солнце. Из сеней доносилось жужжание мошкары. Тощий пепельно-серый пес по очереди обнюхал всех нас, поднял заднюю ногу около полого чурбана, служившего барабаном, и, задрав хвост, удалился.

Хервасио острыми, как нож, безжалостными словами прервал тишину:

— Твой муж хочет, чтобы тебя наказали…

— Наказали? — переспросила она, словно не понимая. — Наказали? И как?

— Очищением.

Нам показалось, что женщину ослепила молния: она прикрыла глаза руками и испуганно вскрикнула:

— Он хочет?!

— Твой муж этого хочет.

Она опустила голову, разглядывая груди и бесплодное чрево, и в такой позе выслушала приказ — сухой, точный, обжигающий, как пламя:

— Раздевайся!

Я взглянул идолу в глаза: они стали холодными, темными; губы были плотно сжаты и более чем когда-либо походили на шрам. Никакого волнения не отразилось на лице, ни один мускул не дрогнул. Это камень, твердый камень, покрытый плесенью времени. Это воплощенный обычай, который нельзя изменить, он должен быть всегда одинаковым, несгибаемым, слепым, глухим, немым, жестоким.

Мечтательница хотела было зарыдать, но сдержалась. У нее задрожали губы, будто она хотела что-то сказать, потом сжала их, словно съела горькие плоды, что идут в пищу в голодное время.

Пока она раздевалась, в ее глазах все больше и больше отражался ужас наказания. Сначала она сняла широкий холоте^[48] и обнажила круглые груди, упругие и изящные. Она посмотрела куда-то поверх наших голов, гордо и равнодушно. Затем после минутного колебания развязала тесьму длинной юбки, которая скользнула по круглым и крепким бедрам. Женщина предстала перед нами полностью обнаженной. Она перешагнула упавшую на пол юбку, подняла ее, колыхнув упругими грудями, подошла к Хервасио и отдала ему одежду. Он бесстрастно и мрачно заметил:

— Еще волосы!

Тогда женщина развязала ленточку с голубями, охватывавшую ее волосы, и вручила ему. Этой ленточкой Хервасио и связал ее одежду.

— Идем.

И человек, казавшийся идолом, необъяснимым образом встал на ноги. Фигура из темной меди обрела признаки жизни. Он взял за руку Энагуа де Флорес, и они пошли медленно и размеренно. Возле двери, когда на индианку упали солнечные лучи, она запнулась и не смогла сразу выйти на площадь, окруженную хижинами. Мечтательница поняла, что все жители поселка, предупрежденные ее супругом, смотрят на нее из-под навесов, из-за каменных изгородей. И она не выдержала. Ее напускная гордость была сломана, самонадеянность растоптана. Она опустила голову и шла, связанная по рукам и ногам обычаем, который безжалостно, торжественно и медленно вел ее через огромную, пышущую зноем площадь к полуприкрытой двери хижины, на пороге которой ее поджидал муж — холодный и равнодушный, словно чуждый всему происходящему. Подведя ее к нему, Хервасио сказал:

— Возьми ее!.. Она наказана и очищена…

Муж взглянул на обнаженную, рыдающую жену полунежно, полупрезрительно. Он взял узелок с жалкой одеждой, толкнул дверь хижины и воскликнул торжествующе: «Хорошо!». Пропустил в дом свою очищенную жену и вошел вслед за ней.

Когда Хервасио подошел к нам, он уже сбросил маску идола. Он словно потерял что-то. И в его черных, нежных, выразительных глазах был какой-то блеск, похожий на слезы.

XXVII

Небо уже давно стало печальным — черные тучи и дождь. Почти все братья-коры, пригнав нераспроданную скотину, вернулись с побережья, довольные тем, что у них появилась новая одежда — несколько метров грубой материи и кое-какие безделушки. Земля, благословенная земля, была готова принять влагу осенних дождей. Семена ждали ее в бороздах, а в душах теплилась надежда. И вот потоки воды хлынули с серого неба.

Но они не в силах были загасить пожар в горах: все время тлеют искры, зароненные Хуаресом^[49]. После конфискации имущества церкви последовала регламентация культа, а теперь наступил черед упорядочения воспитания наших детей. Но жалкие, рахитичные реформы лишь подливают масла в огонь, и мятеж вспыхивает ярким пламенем. Церковь, чувствующая, что теряет свою власть над людьми, обнажает свое оружие. Закрыли двери нескольких церквей для того, чтобы в темных уголках и приходских церквушках твердить, что еретики из правительства приказывают закрывать храмы. Усатые монахи благославляют мятеж, вешают наивным людям ладанки, продают индульгенции и пропуска на тот свет для тех, кто умрет во славу божию, защищая веру:

— Когда попадешь на небо, позовешь сеньора Сан Педро и покажешь эту бумагу от меня, и готово — тебе откроют райские врата.

— Да ну?

— Конечно же. Ты усомнился в вере?

— Нет! Никогда!

— Ну, так чего ж ты…

— А ну, отче, давайте, давайте вашу бумагу.

Остерегающиеся правительства влиятельные касики^[50] — метисы, извечные союзники церкви, толкают молодежь в пламя пожара:

— Не худо бы подняться на защиту веры. Вы слышали, о чем говорил падре во время проповеди?

— Да, хозяин.

Подстрекаемые в исповедальнях бабы шипят повсюду: когда пекут хлеб, и готовят обед, и когда болтают на базарной площади, и даже во время любовных свиданий:

— Масоны из правительства преследуют веру… Какой же ты мужчина, если не дашь им сдачи…

— А что ты не идешь в горы, чтобы защищать твоих детей и твою веру? Убирайся из поселка!

— А горы для чего? Осени меня святой Сантьяго! Конечно, по-твоему, лучше жить и умирать без бога!

И крестьянин из Альтос, сутулый, мужественный, великодушный, настораживается, хватает ружье, наполняет флягу, вскакивает на коня — и вот уже кричит:

— Да здравствует Христос, наш король!

— Да здравствует Верховное правительство!

— Поможем ему немного!

— Зададим им!

И бросается проклятый в рукопашную схватку.

До нас долетает весть о Падре де Вега, снимающем головы с плеч даже у кукол. Галопом скачут жаждущие отпущения грехов в заломленных сомбреро, в пончо, с гибким мачете. Рамон то брюзжит, как иконоборец, то впадает в монашеский экстаз. В нем перемешалась и бурлит кровь двух рас. Индейцы, когда узнают о том, что религиозная истерия поднялась в горах, уродуя души и тела, презрительно пожимают плечами — к чему это? У них есть все: земля, солнце и дождь!

Метисы заискивают перед мятежниками, идут на компромиссы и выжидают, чем все это кончится.

Бродит в горах мятеж. Со всех сторон стекаются испуганные братья-коры, рассказывают о своих бедах:

— Мне преградили дорогу синие^[51], когда я гнал скот. Я прыгнул в овраг, чтобы спасти свою шкуру, а они угнали мой скот.

— Я шел по гребню Лa-Пульги, когда меня захватили правительственные войска и стали пытать, чтобы выведать, не шпион ли я.

Хервасио покачивает головой, не зная, что ответить. Наконец советует:

— Оставайтесь здесь. Спрячьтесь до конца мятежа.

Оставшись наедине с нами, он с горечью жалуется:

— Вот так. Мы, индейцы, оказались меж двух огней, наши ряды редеют, и мы не знаем, за что нас убивают и почему.

Как загнанные охотниками звери, индейцы прячутся на дне ущелий, карабкаются на растущие по склонам сосны, забираются в пещеры и ждут, когда пройдет мимо цепь стрелков. Если один из них падает, сраженный врагом, то притаившийся индеец хватает ружье, прицеливается и стреляет до тех пор, пока не кончатся патроны. В кого стрелять — безразлично. Затем прячет оружие…

— Да, это так, — говорит Хервасио. Для нас что регулярные войска, что мятежники — все равно.

— Да, — отрезает Рамон, — потому что индеец это бык меж двух оглобель.

Хервасио поражен, что Рамон понимает его и продолжает:

— Они разделились на две партии, чтобы воевать между собой, а нас используют как приманку… Поэтому мы остерегаемся и тех и других, мы всегда в проигрыше.

Из Хесус-Марии прибыли беженцы. В это селение вошли мятежники и опустошили его: вырезали крестьян и изнасиловали девушек, ограбили амбары. Учителю отрезали уши. Потом селение заняли правительственные войска и снова залили его кровью:

— Долой воинов христовых!

— Долой евреев!

Приехал раненый Леон Контрерас — начальник сельской обороны в Хесус-Марии. Из его шестидесяти парней в живых осталось только четверо.

— Я устал и измучен. На братьев-индейцев больно смотреть. Мы позвали их в поселок, чтобы они сражались вместе с нами. Они храбры в бою и знают, что на синих надежды мало. Их семьи голодали, они рисковали посевами и скотом. Когда вернулись домой, раненые и измученные походной жизнью, их жены и дочери оказались обесчещенными. Не пощадили никого, даже старух. Мы запасаемся лепешками и кукурузной мукой — нужно продержаться в горах как можно дольше.

Горе согнуло Леона Контрераса. Он рыдает по-мужски, без гримас и жестикуляции. Его глаза блестят от слез, а голос дрожит от ненависти.

Рамон — житель побережья — говорит:

— Одни сбрасывают и чистят кокосовые орехи, а другие пьют сок.

— И даже хуже того, — вставляет слушавший рассказ Контрераса Торибио. — Они теперь захотели разоружить ребят. Но лучше сразу отрубить им головы или расстрелять, чем отнимать оружие. Впрочем, пока они требуют коров, овец и кукурузу.

— Да у нас ничего нет, — стонет Леон. — Мы все отдали Майору. А если ему нужно оружие, пусть приходит поищет…

Несмотря на крайнюю усталость, четверо уцелевших при обороне горят желанием сохранить свои ружья. Они твердо произносят:

— Пусть возьмет!

Запыхавшись, прибежали наблюдатели, посланные на вершину горы.

— Со стороны Гуакамайс движутся правительственные войска. С другой стороны видны отряды синих, они тоже движутся к нам. Скорее всего стычка произойдет здесь, у выхода на плоскогорье.

Поднимается невообразимый гомон. Одни хотят сражаться с правительственными войсками, другие с мятежниками. Понять ничего невозможно. Хервасио вынужден вмешаться, прибегнув к своему авторитету. Наконец отряд сформирован, и мы выходим группами по два, три человека в направлении оврага Агути. Мы скрываемся за камнями и деревьями от дозорных лазутчиков обеих сторон. Там, в овраге Агути, разбиваем лагерь, поджидая противника. Счастливый обладатель ружья — Торибио Воттена наводит последний блеск на ружье и бормочет проклятия, в которые вкладывает всю свою ненависть.

Овраг Агути — огромная впадина, заросшая высокой травой, — вдоль извилистого ручейка спускается к подножию Пещерной горы. Деревья растут только на склонах гор, словно взятые в плен сплетением лиан, зарослями высокой жесткой травы и колючим шпажником. Эта местность изобилует пещерами, и поэтому ее назвали Агути. Если в дождливое время года посмотреть с гор в долину, она кажется огромной плантацией сахарного тростника. Зимой она похожа на щетинистое растрепанное жнивье, настолько высокое, что, вероятно, скрыло бы с головой всадника, если бы сюда смогла пройти лошадь.

Все исцарапанные, мы пробираемся наконец в пещеры, чтобы выждать, пока уйдет от нас пламя мятежа.

Торибио Воттена чистит ствол ружья, изредка приговаривая:

— Кто знает, может, когда-нибудь пригодится…

А из свинцового неба — нескончаемый дождь.

Сокращенный перевод с испанского А. Цинкевича Мигель Менендес и его повесть

Вдоль тихоокеанского побережья Мексики тянутся отроги Западной Сьерра-Мадре. Тропические заросли перемежаются с бесплодными солончаковыми пустынями, поросшими кактусами. Здесь, в бассейне реки Сантьяго, и находится штат Наярит, где развертываются события, описываемые в повести «В лесах и горах Найара» (в подлиннике «Найар»).

Автор — известный общественный деятель, писатель и журналист Мигель Анхел Менендес. Он исколесил всю Мексику, видел городские трущобы, глухие провинции, побывал в диком царстве сельвы — первозданных зарослях тропического леса. Со страниц провинциальных и столичных газет, с трибуны конгресса, в стихах и прозе, политических трудах он страстно выступал в защиту человеческих прав миллионов мексиканских рабочих и крестьян — белых, индейцев и метисов.

Его повесть «Найар», вышедшая в 1941 году, встретила восторженный прием и была удостоена Национальной премии. Это не случайно. В ней Менендес в художественной форме продолжает отстаивать идеи, защите которых он посвятил всю свою жизнь. Перевод этой повести на русский язык — заслуженная дань уважения и признательности тонкому и своеобразному писателю, преданному сыну мексиканского народа.

Необычен и многолик талант писателя. В своей повести он выступает и как блестящий публицист, и как тонкий бытописатель, и как человек, бесконечно влюбленный в природу родного края. Его пейзажи, картины ночной жизни сельвы написаны с таким проникновением, так взволнованно, что можно, не опасаясь впасть в преувеличение, сказать: природа — одно из действующих лиц произведения. Повествование ведется от имени Энрике Салинаса, начальника налогового управления провинциального городка Сан-Блас. Но центральная фигура повести Рамон — метис с заметным преобладанием индейской крови. «Цвет кожи Рамона — это цвет рассвета над заводями в тот час, когда ночь уступает дню». Образ Рамона — образ мексиканского крестьянина, бесправного, забитого, но трудолюбивого и мужественного, стремящегося разорвать цепи рабства.

Сюжет повести несложен. Рамон мстит одному из чиновников за поруганную честь жены и, вынужденный скрываться от правосудия, бежит из родного городка. Вместе с ним в путь отправляется и читатель повести.

Как тонкий лирик, чувствующий красоту родного края, Менендес нашел для описания природы Мексики особые слова и образы. Многое он почерпнул из богатейшей сокровищницы индейского фольклора. «Кто сказал, что земля круглая? Разве не видишь, что там, далеко, среди пылающих туч, солнце убирает свои сокровища в пещеру? Видишь? Оно снимает свою корону, складывает ее и прячет. Можно поклясться, что оно длинными руками-лучами трогает крышку своей огромной, похожей на сундук пещеры, очень, очень большой. Раньше ночь наступала именно так. Но вот однажды пришел человек и сказал:

— Мир круглый. Земля вертится.

И она, чтобы не огорчать его, начала вращаться».

Менендес прекрасно знает леса и горы Найара с их животным и растительным миром, звуками и запахами. Многие страницы повести воспринимаются как восторженный гимн природе Мексики. Но ее описания несут и большую смысловую нагрузку. Сама природа встает здесь на сторону порабощенного человека, как бы протестуя против социального зла и насилия. «Ах, если бы ствол этой сейбы мог пробудить свои оцепеневшие корни, раскинуть ветви, сбросить с себя звонкий груз птиц и тяжелыми шагами, под таинственным покровом ночи, двинуться на поиски людей, повесивших труп на его ветвях. За сейбой пошла бы вся сельва, исполненная давней жаждой мести».

Яркой вереницей проходят перед нашими глазами образы мексиканцев. Обездоленные крестьяне и их голодные оборванные дети, батраки, местная интеллигенция, солевары с «голосами извечных рабов и со спинами, на которых выступил кровавый пот». Им противостоит мир самодуров — «майоров», плетью и пистолетом утверждающих свою власть, продажных судей и интриганов-священников. Страстным протестом против социальной несправедливости звучат слова автора: «Золото! Хижины, жалкие хижины. В поселке нет школы, рынка, водопровода, но есть церковь, построенная в начале XVIII века. Золото, лачуги, церковь! Разбогатевшие святые и ограбленный народ!»

Лучшие страницы своей повести Менендес посвятил индейцам племен кора и уичоль — коренным обитателям этих земель. Автор создает яркие картины жизни индейцев, загнанных в труднодоступную, обособленную горную местность. Глубоким уважением к индейцам и их культуре проникнута вся повесть. Перед глазами читателя встают суровые будни индейцев, испытавших в течение нескольких столетий постоянные преследования и жесточайший гнет. Автор смотрит на индейцев не как праздный турист, любитель экзотики; для него индейцы кора — братья, сумевшие сохранить родной язык, традиции и обычаи и тем самым свое человеческое достоинство и веру в лучшее будущее.

Но автор показывает, что, изолированные от очагов культуры, индейцы сохранили и родоплеменные формы управления, первобытные религиозные верования, прежде всего культ солнца и культ предков, нормы обычного права, обрядности. Как и столетие назад, индейцы вымаливают у богов хорошие урожаи, здоровье, удачи на промысле и другие блага. По-прежнему полузнахарь, полуколдун в шаманском экстазе пытается выгнать «злого духа» из тела больного. О том, насколько велика власть суеверия и невежества у индейцев, красноречиво свидетельствует трагическая концовка повести, не вошедшая в публикуемый сокращенный вариант. Обвинив в неурожае колдуна, индейцы кора, по обычаям предков, решили сжечь его на костре. Рамон, попытавшийся помешать этому, погибает от пули.

Хотя в Мексике уже длительное время действуют различные институты по изучению культуры и быта индейских групп, принимаются меры к ликвидации их неграмотности, ознакомлению индейцев с достижениями в области медицины, сельского хозяйства и т. д., но в жизни мексиканских индейцев осталось еще многое от тяжелого прошлого.

Писатель резко критикует реакционную помещичью верхушку, всячески препятствующую прогрессивным начинаниям в Мексике. Аграрная реформа, начатая демократически настроенным президентом Карденасом, еще больше обострила противоречия между латифундистами, высшим католическим духовенством и крестьянством. Для защиты своей собственности латифундисты привлекали банды наемников — «синих», кристерос, — боровшихся с оружием в руках против правительства и всех прогрессивных начинаний, будь то аграрная реформа, национализация иностранных нефтяных компаний или реформа в области образования. Они убивали членов аграрных комиссий, учителей и государственных служащих, взрывали мосты, пускали под откос поезда, терроризировали целые области. Индейцы были в числе первых жертв политического террора, царившего в стране. Они подвергались насилию не только со стороны кристерос, но и со стороны федеральных войск.

Как страстный борец за свободу мексиканского народа, Менендес не мог обойти молчанием и эксплуатацию страны монополиями США. Словно чудовищные существа, которые приходят, берут все и уходят, высятся вдоль берегов лесопилки американских компаний «Рой и Титкомб». До сих пор американский империализм обирает мексиканский народ, наживает миллионные прибыли.

Но простые люди Мексики — белые, метисы, индейцы — уже начали понимать, что сложа руки свободу не завоюешь.

Мигель Менендес верит в творческие силы своего народа, в его лучшее будущее. Ему он посвятил свою жизнь и свой труд.

С. Федорова

Наконец-то! Вот она — Антарктика, Южный полярный круг!.. Почти два месяца наш рефрижератор догонял китобойную флотилию. Все это время, неустанно работая гребным винтом, маленькой точкой шла наша «Одесса» под огромным небом в огромных далях.

На днях встретимся с китобазой.

— Вахтенные, привыкайте стоять на крыле, одевайтесь и привыкайте: скоро должны быть айсберги! — эти слова капитана прозвучали еще до появления первой заблудшей льдины. Потом мне впервые в жизни приснился кит…

Через несколько дней, выйдя на палубу и вдыхая холодный, как в позднеосенней Москве, воздух, разглядел в стороне на горизонте туманную полоску айсберга. Вскоре они стали попадаться часто, как путевые столбы.

Обидное чувство привычности испытал я поначалу, когда близко прошла, покачиваясь, высокая обрывистая ледяная гора. Видишь никогда тобой наяву не виденное, хочешь что-то почувствовать, ничего не чувствуешь, и только думаешь: вот на такую гору, поставь ее в Подрезково, съезжалась бы вся лыжная Москва. Но, прислушавшись к себе, я понял другое: уловил сначала неясное, однако растущее с каждой новой встречей нечто беспокоящее меня, как сожаление.

Было вроде бы жаль вылизанные волнами и ветрами утесы и плато за то, что ни разу не ступала на них нога человека и не ступит: гора идет умирать в теплые края. Так и растает со своими впадинами, уступами, трещинами, вышками. Угрюмоватая белизна и голубизна айсбергов словно одушевляла их самих, приписывала им мои чувства. Каждый выступ, каждая площадка звала к себе — прикоснуться, подняться, пройтись, жадно обшарить глазами, и чем больше вглядывался, тем сильней ощущал этот зов. Неужели зря возник и этот голубоватый и тот зеленоватый цвет, и эти туннели, арки, клыки, фигуры, знаки? И это, однажды мной увиденное в сумерках нежное сияние айсберга, мягко и сильно поразившее меня своей мгновенной дымчатой красотой? — голубое, оно стало белым и вскоре потухло.

Иногда какие-то ледяные выступы, ступеньки напоминали созданное человеческими руками, и лед, волнуя чувства, превращался в уплывающую тайну…

Сутки за сутками — постепенно снова я стал думать и чувствовать проще: лед и лед, очень много вокруг льда, грозящего кораблю и людям. Иногда за айсбергами, вроде шлейфа, тянутся целые поля битых льдин — серые, ярко-белые. Когда встречаются льдины побольше, капитан Багрин (сизые, выбритые, щеки, узкое длинноносое лицо, холодные глаза) предупреждает рулевого:

— Не подпускайте близко, может задеть подошвой.

«Метко!» — молча восхищаемся мы, когда рулевой Лева Синицын проводит судно меж двух льдин — они отходят от бортов, отброшенные взрезанной волной, колыхаясь, сталкиваются с другими, недовольно бормочут.

Синицын — этакий верзила с живым лицом, притворно строгими блестящими глазами и копной волос, прикрывающей даже брови, — подмигивает тем, кто в эту минуту показывает ему большой палец.

Льды идут гуще, и случается все-таки, что льдина, задев, царапает и скребет дно судна.

— Вот это зря, — довольно мирно говорит Багрин, держась правой рукой за подбородок и хмурясь. Хмурится он от боли. Можно подумать, что у него болят зубы, но он морщится и растирает рукой грудь и левое плечо. Да и глаза у него грустные, как у больного человека.

— Пусть лучше льдина бьет в «зубы», чем в «скулу», — наставляет он рулевого.

Сегодня давление воздуха снизилось до 714 миллиметров, и у всех такое самочувствие, как при легком гриппе. Но капитану, кажется, тяжелее всех. У него со здоровьем в последнее время совсем плохо. Говорят, это его последнее плавание — шестьдесят лет человеку.

Багрин, ослабев, прижимается лбом к стеклу иллюминатора и, раздраженно отдав несколько распоряжений предупредительно вежливому, сияющему здоровьем и благополучием старпому, уходит наконец к себе в каюту. На следующие сутки он уже наверху не появляется. У капитана усилились приступы грудной жабы…

Здесь все неожиданность. Сейчас ясное небо и даже яркий закат. Но вот уже пурга, ветер стремительный, хлещет сочный, горизонтального полета снег, лепясь на встречных препятствиях и иллюминаторах; расходились валы.

Звуки такие, словно в нас ударяет взрывная волна — мощный таран ленивого океана. Судно вздрогнет, дробно и глухо ухнув, затем приподнимет «голову», вздохнет (вздох ветра: «х-х-х-х!») и снова ударится «зубами»: «тр-р-р-р!» Сейчас впередсмотрящие на крыле мостика глядят во все глаза и ничего не видят, а Гриша-радист стоит, наверно, у радиолокатора: не напороться бы на айсберг. Радио хрипло и неразборчиво, с какими-то всхлипами сообщает о пожаре на танкере в водах Бискайского залива, почти на другом конце света. Метнулись за окном бокового иллюминатора незнакомые, неугомонные, словно люди, птицы. Канули в белое. Пурга…

Работы в морозильном цехе (всякие там приборки, подгонки, наладки) приостановлены: слишком сильна качка. Но безделье, пожалуй, хуже качки. Всем осточертело работать в четверть силы. Ведь за время плавания уже все переделано и подготовлено для погрузки замороженного мяса с китобазы и принятия свежего для собственной заморозки.

Все повесили носы, не унывает только один матрос-морозильщик — Сережка Здор.

Времени много, работы мало — самое для него раздолье.

— А чего работать? Мы же не китобои, а туристы. Мне хочется посмотреть погоду в Антарктике. Я — романтик.

Романтик, слегка потрепанный морской болезнью, похудел, оброс чернющей бородой и стал походить на загримированного под турка подростка из кружка художественной самодеятельности. В последнее время он является на работу, закатав до колен брюки (они у него длинные, а подшить лень), с ногами-спичками в больших ботинках. Его хитроватая, до ушей улыбка и поджарые икры вызывают смешки и подтрунивания:

— Идет папа Карло!

Почему «папа Карло»? Впрочем, само звучание этого прозвища ему подходит и передразнивает его гортанный голос.

— Видели капских голубей? — сообщает Сережка. — В Антарктике их до чертиков, особенно они за китобазой увиваются. Я много их переловил. Наберу в рот масла и начинаю капать за борт. Голуби подлетают, а я их рукой раз — и готово!

— Масло? В рот? Ха-ха, капаешь? На мозги! — смеются матросы.

— Вот народец! — сокрушенно пожимает плечами Здор. — Не верите? Другие по-своему ловили, а я так. Покапаю масло цепочкой…

— Мюнхгаузен! — надежно прилипает к нему и это имя.

Я всегда рад Сережке Здору, его круглоглазому лицу, с носом как у филина. Его вид скрашивает мне жизнь новичка в морском деле. Его бы в нашу каюту вместо одного из моих соседей — Дяглова, которого я в душе прозвал Пасмурным Индюком!

Вот он пришел, этот самый Дяглов. Он ходил к капитану. По лицу можно угадать, что Багрин попросту выставил его за дверь. У Дяглова диплом штурмана малого плавания, сюда он смог поступить только матросом-морозильщиком и надеется перевестись в рулевые, чтобы ему рейс засчитывался как практика. Старпом обещал, однако Дяглов сам себе напортил, сразу же после такого обещания отказавшись от работы в рефрижераторном цехе.

— Эй, «штурман», смотри не сбейся с курса! — кричат теперь Дяглову, когда он тащит мешок с картошкой или ящик с консервами.

Жить с Дягловым в одной каюте — требует выдержки. Он тяготит своей раздражительностью. Повернет к тебе опухшее, щекастое по-кошачьи лицо, прицепится взглядом — и словно перетечет в тебя маленькая капля его дурного настроения.

Поначалу, пока я обращал внимание, Дяглов особенно преследовал меня: скрипну дверцей шкафчика — взглянет, подпою песне или постучу пальцами в такт музыке — взглянет, сяду рядом на диван — тоже взглянет. И все так, словно выжидая, когда это кончится. Лева Синицын, живущий в нашей каюте, долго и добродушно терпел Дяглова, жалея «дурачину, который сам себе враг», но однажды все же подержал его за ворот рубашки, приговаривая:

— Пожалей себя, друг…

У Левы прекрасные руки — сильные, умелые. Они крепко держали Дяглова до тех пор, пока он не буркнул, разыгрывая примирение:

— Отпусти…

Лучше Дяглов не стал, но больше к нам не цеплялся, хотя мы, особенно Лева, злим его своей жизнерадостностью.

— Пойдем в снежки! — вваливается Лева в каюту после вахты. Глаза у него красные: он стоял впередсмотрящим и, конечно, только что проклинал этот снег. — Такой, черт, насыпал, хорошо лепится! — И все мы, за исключением Дяглова, стуча в двери соседних кают, высыпаем на главную палубу, где снежки разбиваются о трапы, углы лебедочной площадки, свитеры моряков или улетают за борт. И это антарктическое лето: снежки!

После снежков в столовой веселый шум, повисшие носы куда-то на время исчезают, аппетит — что надо, и никому не портит настроение вывешенное на завтра меню.

— А завтра будет каша манная! — напевает Лева и, побалагурив с девушками, тянет меня в красный уголок — готовить стенгазету к Новому году. Лева — редактор.

Если снег или дождь не мешают, Лева любит, разложив на палубе мат, устраивать соревнование в подъеме и подбрасывании шестнадцатикилограммовой гири.

Первые недели плавания чаще всего Лева уступал в этом матросу Лозе — парню из породы ленивых здоровяков. Но стоило Льву несколько раз побить рекорды Лозы, как тот сдался, и теперь Лозу нелегко заставить тягаться с Синицыным.

— Слыхал я, — подзуживает иногда Лева Лозу, — был у вас тут один Поддубный с вот такой «будкой»! — Лева вписывает свое лицо в трапецию с широким основанием, получается похоже на Лозу. — Где вы его посеяли?..

Лева Синицын такой человек, с которым всегда хочется быть рядом. У него много друзей на судне, среди которых мне особенно нравятся его старшие друзья — плотник Тихой и старик лебедчик Белянкин.

Два спорщика

На корабле знающие люди скажут: некитобою, может быть, и легче — уходит в море ненадолго, чаще с женой обнимается, с детишками возится. Совсем иное дело — китобой. Пожалуй, из моряков только краболов дольше него бывает в плавании. Порой случается так, что человек пять-десять лет мотается по океанам, а там, дома, у него все проедят, проживут, потом последнее заберут — и прощай: мы, мол, тебя дома почти не видим, муж и отец ты никудышный!

Так сложилась судьба и у плотника Тихого.

До войны Тихой был рабочим, в войну — разведчиком, после войны в должности матроса-резчика отправился к Южному полюсу на китобойном флагмане.

От флотилии Тихой получил двухкомнатную квартиру, купил мебель, одел жену и дочку — заработки были очень хорошие. Но тут он узнал о неверности жены, все бросил, все ей оставил: пусть хоть дочка ни в чем не нуждается. Да еще медкомиссия нашла что-то с нервами, на несколько лет закрыла ему ворота в Антарктику. Стал скитаться по углам, ничего не имея, потом устроился перегонять новые суда во Владивосток.

Через три года женился, жена забеременела, жить негде. Дом построил, залез в долги, весь прошлый рейс мебель мастерил: купить не на что!..

Мне с первого взгляда полюбилась его маленькая мастерская, где приятно, свежо пахнет струганым деревом, над верстаком на щите развешаны инструменты и где доброго гостя приветливо усаживают на какой-нибудь ящик. Я обычно молча сижу у него — изредка мы переговариваемся. Он не любит, когда его отвлекают: «Бранчливый я в работе, нервный, ты уж не обижайся».

С красным лицом, густыми рыжими бровями и полным ртом золотых зубов, плотник стоит у верстака, поглаживая в минуту затруднения затылок. Тихой в белой чистой рубахе (только обшлага выпачканы), в светло-синих брюках, заправленных в яловые сапоги с подвернутыми голенищами. Он подпевает движениям литых из красной меди рук, глаза веселые и словно пьяные, с губ не сходит улыбка, тонкий карандашик, остро заточенный стамеской, торчит за ухом.

Меня все еще волнует мое первое знакомство с океаном, я ищу выхода своим чувствам. Сидя как-то в плотницкой, спросил у Тихого:

— Когда вы на берегу, вас тянет в море?

— Эх, поздно я родился у старичков, — заговорил Тихой после улыбчивого молчания, — не успели дать мне образование! Если б мне жилось немного полегче, занялся бы я одним хорошим делом! Но что я на берегу заработаю? Так что, вот как тянет море, так уж тянет к себе, прямо деться некуда, а ты толкуешь!

Кто бы со стороны подумал, что «одно хорошее дело» у плотника — то, над которым он сам в присутствии моряков посмеивается, радушно объясняя каждому:

— Что делать по вечерам? Вот и балуюсь.

Скажет — блеснет зубами и одним глазом сбоку глянет на тебя; в глазу хитринка и вопрос: «Что ты за человек, за кого ты меня считаешь?»

Тихой мастерит кораблик — маленького близнеца нашей «Одессы».

— Они считают меня чудаком! — признался он как-то. — Пока не догнали флотилию, сколько свободного времени у каждого! Ну, а чем после вахт многие занимаются? «Козла» забивают.

Голос у него беззаботный, но чувствую — переживает.

Чудак он или не чудак, однако любопытствующий народ в его плотницкой не переводится, хотя ни от кого не дождешься одобрительного слова. Кто-нибудь придет и обязательно скажет:

— Чего ты дровами занимаешься? И печку-то истопить не хватит! А хорошо ли горит?

Хуже всего, когда начинают хватать то рубанок, то дрель или нацелится кто ножовкой на модель. Плотник отнимет ножовку, выругает.

— Тихой, а Тихой? — не унимается посетитель.

— Ну что?

— Знаешь, как тебя Раиса расписывает? Ой, говорит, глаза у него хитрые, брови рыжие!

Толстушка Раиса — это матрос второго класса, уборщица.

— Хм! Глаза хитрые, брови рыжие? — Тихой прищурит глаза, но не оторвется от работы. — Правильно. Передай, пусть не заглядывается, для нее опасно!

Чаще других приходит к нему и затевает споры худощекий, с жилистой шеей старик Белянкин, обладающий даром комического актера и несносной для Тихого привычкой критиковать. У старика пушистая белая голова, по-детски простодушные глаза, между глубокими морщинами кожа обвисает складками. Когда его лицо неподвижно — видишь одинокого душой человека. Но стоит ему заговорить — невольные ужимки делают смешной в первую минуту даже его обиду, грусть, раздражение.

Вся его жизнь прошла на военной службе и в плавании.

— Посылали меня в Москву учиться, дружки подбадривали: станешь актером! Документы были готовы, да отговорили — отец, мать, девушка… Молодой был, дурной, никуда не ездил, испугался. Потом женился — и-и-и!.. — В этом месте исповеди старик всегда машет рукой.

Я заметил, что Белянкину дорого внимание Тихого, но, завидуя умелым рукам плотника, он самолюбиво докучает ему советами.

— Вот так надо, Иван.

— А я не знаю? — плотник блестит зубами. — Сам ни шута не делает, не может, а указывает!

— Я ведь могу уйти! — старик поджимает губы, надувается. — И я не приду, ты меня знаешь! Если меня обидеть. Только на тебя я обижаться не могу. Ты ведь чокнутый.

Старику явно не хочется уходить.

— Все равно ты делаешь по-моему, — подкалывает он Тихого.

У плотника трескается в руках лимонная фанерка.

— Да иди ты! — выпаливает он. — Времени нет, а ты тут под руку лезешь! Доктора бы сюда: это тебя надо проверить!

Когда Белянкин, подняв подбородок и подмигнув нам с Синицыным, уходит, Тихой качает головой:

— Он сильный работяга на палубе. А вечерами слоняется. И еще обижается: «Я не такой, как ты, мне мое здоровье дороже!» Поздно со старика спрашивать…

С каждой неделей плавания Белянкин становится непонятно почему все более нервным, обидчивым. Видно, уже трудновато старику в море. Как-то Тихой заработался и забыл про ужин, Белянкин принес ему воблу и два пряника — плотник и про них тоже забыл, не съел. Этого оказалось достаточным для ссоры.

— Значит, пренебрегаешь моим вниманием! — сказал Белянкин, схватил воблу, пряники и, выйдя на палубу, выбросил их за борт.

После ссоры он перестал разговаривать с Тихим, здоровался отвертываясь. Лицо его при этом было таким неприступным и смешным, что Тихой не мог на него смотреть, боясь рассмеяться и обидеть еще больше.

— Э, что это у них как нехорошо! — сказал мне Лева Синицын, узнав об этом. — Давай составим с тобой план, как помирить их.

И мы составили план. Он был прост, потому что учитывал психологию.

Мы знали, что Тихой не любит выслушивать советы от Белянкина, а наши замечания кое-как терпит. Мы нашли изъян в его макете «Одессы» и убедили, что надо немного переделать. После этого упросили Тихого, что когда приведем Белянкина, пусть Тихой говорит только «да, да», а если не в силах, то пусть молчит и кивнет хоть разочек.

— Алексеич, — сказали мы Белянкину. — Этот самый Тихой никак не хочет нас слушать. Помогите нам!

— Не хочу на него глядеть!

— Алексеич, он же испортит прекрасную вещь! Ведь он только делает вид, что вас не слушает. Он еще как слушает!

Старик замялся. Этого нам было достаточно!

Вечером мы сидели в каюте Тихого, пели песни, жалели, что нечего выпить по такому случаю, ели воблу и называли Белянкина «товарищ консультант»…

Накануне страды

Самый конец декабря. От Гриши-радиста мы узнали, что идем к танкеру. Будем бункероваться — брать запасы топлива и воды, после чего пришвартуемся к китобазе, она уже отбункеровалась.

И вот, упруго покачиваясь на «пружинах» из льда и воды, «Одесса» вошла в разреженное белое поле, уходящее за горизонт, к континенту. Под прикрытием льдов мы смогли спокойно стать бок о бок с танкером.

Что стало с серой Антарктикой и ее темной водой? Небо тускло-голубое, но чистое. Солнце светит матово и будто прислушивается к этой дикой и обманчиво ласковой тишине. Летит белый голубь, и от этого белая тишина кажется огромной, в ней затонул этот южно-полярный край, два стальных корабля, прижавшихся друг к другу, маленькие человеческие фигуры.

Мерный глуховатый шум машин, толстые шланги с неслышным потоком в них темной крови для мощных дизелей, голоса людей — все кажется вызовом этой тишине, колыханию льдин, голубым и оранжевым переливам воды. Я так долго стою на палубе, что рукава брезентового ватника становятся холодными, а кожаный верх шапки-ушанки теплым на ощупь. Покой в природе обычно оглушает. Покой в Антарктике не дает ни на минуту забыть, как далеко мы и, в сущности, одиноки: сюда быстро доходят только радиоголоса и очень долго идут корабли.

— Еще немного, начнется настоящая работа. Так я и не закончил кораблик, — говорит Тихой. — Ну леший с ним, до обратного рейса… Слышишь? Визжат, мореплаватели!

Через открытый в корпусе танкера иллюминатор доносится визг поросят. Пронесся по мосткам над трубами, гонясь за кошкой и звонко заливаясь на всю Антарктику, щенок овчарки. У нас смех:

— Да у них там Ноев ковчег, ребята!

Рыжеволосая девушка быстро пробегает по мосткам с открытой головой и поднятым, прижатым на шее пальцами воротником стеганки.

— О, у них тоже бабы есть! Эй, покажись, рыженькая!

Как всегда, находятся знакомые. Лева Синицын, обрадованный нечаянной встречей, перекрикивается с приятелем, матросом танкера — детиной в синем свитере, а толстушка Раиса, стоя рядом с Левой, начинает в шутку поругивать соседа:

— Я замерзаю, хоть бы мне чего предложил: у тебя ватник, фуфайка!

— Не только это, глазастая! Смотри: еще душегрейка. Иди ко мне под ватничек! — Синицын привлекает к себе Раису и стягивает петли с пуговицами.

Детина в синем свитере крутит головой, видно, как причмокнул, заулыбался, стал пальцем показывать: к нам, мол, ее давайте!

У нас снова хохот: позавидовал! А Раиса выскользнула из ватника и, став спиной к борту, закраснелась…

Уже к вечеру мы встречаемся еще с одним судном — с китобойцем. Наш радист вызвал его, когда заметили первых китов.

Я как раз в это время выходил на палубу почистить сапоги и услышал: вдруг что-то фыркнуло за бортом, точно лошадь. Глянул — по левому борту рядом с судном показались выгнутые спины двух огромных животных. Медленно и дружно поворачивая тело, как колесо, они погрузили спинные плавники в воду, подержав напоследок над водой обвислые лопасти хвостов. Остались только две воронки, превратившиеся в овальные зеркала, окруженные рябью.

Киты резвились, заныривали под днище «Одессы» и не спешили исчезнуть, слишком занятые друг другом, — это их погубило.

Через полчаса после вызова охотника мы увидели, как под углом к нам, медленно надвигаясь на судно, шел китобоец «Громкий». Между нашим бортом и его носом, на котором явственно чернела гарпунная пушка, показывались из воды и снова скрывались коричневые спины китов. Гулко и крепко ударил выстрел. Через несколько секунд стало видно, как натянулся линь: кит пошел в сторону и накренил китобоец на левый борт.

«Громкий» некоторое время так и стоял в наклоне, словно растерянно размышлял. Кит держал его, часто пуская фонтаны и, подобно фонтану, сильной струей выбрасывая из раны перемешанную с пеной кровь. Рядом с загарпуненным бок о бок шел другой кит — должно быть, самец. Только когда самка стала затихать, самец отстал. Но китобоец, развернувшись, ударил и по нему.

После этого наше судно заработало винтом и стало медленно удаляться, оставив «Громкий» качаться на поднятых нами волнах.

Конечно, все сразу заговорили о китах, пингвинах, тюленях… Плотник Тихой и старик Белянкин вспомнили, как на китобазе однажды поймали маленького пингвина. Тот пошел по палубе, проявляя свое любопытство, и неожиданно свалился в горловину жиротопенного котла, да и сварился бедняга!..

…Сейчас белая ночь, не спится. Бессонно это зеленое на восходе небо; там, чуть отступая от горизонта, замер силуэт высокой бокастой китобазы, рядом — маленький китобоец. Завтра нас подпустят к борту флагмана. Ветер доносит к нам что-то вроде запаха жареной печенки. Говорят, этот запах жироваренного завода, если подойти поближе, может вызвать тошноту и только усиливает впечатление от китобазы как огромного жиро- и мясокомбината. Ничего романтичного, если кто гонится за романтикой.

Новогодняя ночь

Я ожидал, что флагман флотилии будет выглядеть грандиозным кораблем, плавучей «Малой землей», но утром увидел что-то вроде длинного и высокого, но не кажущегося в океане огромным, многоэтажного дома. Настолько длинного, что база была как бы составлена из двух кораблей.

Дымный и мощный плавучий завод с экипажем в шестьсот человек — китобаза сверху вниз взирала на подходившую к ней «Одессу». И чем ближе — тем больше, пока не оказалось, что капитанский мостик нашего судна и разделочная палуба китобазы находятся на одной высоте. А чтобы увидеть на крыле командного мостика базы широкую фигуру капитана-директора в оранжевой куртке, его толстое лицо и большую с крабом черную фуражку, надо было задирать голову.

Все, что было для меня прежде чужой жизнью и работой особенных, двужильных людей, — вот оно здесь, рядом!

К корме флагмана подходит китобоец, гремят мощные лебедки, туши китов поднимают по наклонному слипу на кормовую разделочную палубу. Свинцово-тяжелые длинные пласты сала отдирают при помощи лебедок, отслаивают и разрезают ножами. Дальше — уже на центральной разделочной палубе — туши «разбирают на части», и все исчезает в дымящих горловинах котлов.

Разделочные палубы большие, как площади городов, но людям там тесно. Они карабкаются по тушам с фленшерными ножами (на длинном древке стальной полумесяц лезвия), держа эти ножи, как винтовки, на изготовку. Они копошатся возле туш. Они управляют механизмами. В нос мне ударяет запах с китобазы, кажущийся теперь густым и душным, от него после свежести океана мутит. «Ого, — подумал я, — полсуток такой страды зададут жару!»

…Вечером того же дня, за шесть часов до наступления нового года, с нашей смены началась погрузка китового мяса в трюмы рефрижератора.

Все, что было раньше, представилось мне забавой: и то, как мы драили палубы, занимались покраской, и то, как готовились к погрузке, осваивали новое морозильное оборудование. Все равно что шутливое крещение новичков в «купели» при прохождении экватора!

Двенадцать часов подряд шли и шли с китобазы на наши головы бумажные мешки с мороженым мясом — по шестьдесят в каждой грузовой сетке. Мы набрасывались на них и растаскивали, укладывая штабелями. Из пятнадцати ртов вырывался пар: в трюме все время удерживался искусственный мороз, хотя в широкий люк, дымясь, входил более теплый, минус три, антарктический воздух. Судно качало. Вместе с сеткой к нам спускался огромный крюк, за ним тянулась железная цепь и вращающееся металлическое ядро — грузило, величиной с голову. От качки ядро то спускалось, то взлетало над нашими головами. То и дело звучали окрик или шутка.

— Берегись!

— Не бойся, ядро пуховое!

Втянувшись в работу, моряки даже чудили: свистели, весело покрикивали друг на друга, запевали озорные песни, устраивали «массовый хохот» — такой, что он, может быть, долетал из трюма до мостика. Больше всех хохотал и шумел Сережка Здор. Даже ворчливый лентяй Лоза и тот вплетал свой громогласный гогот в общий азарт. Один лишь Дяглов кисло морщил свою помятую физиономию, будто кот, которого щелкнули по носу. Взлетающее ядро не пощадило его первым — оно опустилось возле самого его носа, Дяглов отшатнулся. Мешок выпал из его рук, твердым ребром ударил по ноге.

— Пустяки, — стискивая зубы, проговорил Дяглов. Он начал хромать, но таскал и таскал мешки, явно боясь, что его могут обозвать симулянтом. Вскоре он так стал кривиться от боли, что я, не утерпев, посоветовал:

— Не шути с этим, иди к врачу.

Он будто этого и ждал, сразу полез наверх, провожаемый неприязненными взглядами товарищей.

— У него нога распухнет, — сказал я.

— Он сам давно весь распух, — ответили мне.

Видно, его спесь так набила всем оскомину, что никому не хочется быть к нему справедливым и ему посочувствовать.

Вслед за Дягловым пострадали еще два матроса. Одного из них ударило крюком по голове. Ушанка смягчила удар, но из рассеченного надбровья брызнула на мешки кровь.

— Ребята! — крикнул плотник Тихой. — Больше не подходи к мешкам, пока не поднят гак! Чуете, качка усиливается.

Беречься, впрочем, было некогда: чем заметней качало, тем быстрей надо было работать. Антарктика хорошей погодой не балует, надо успеть как можно больше. Сверху все чаще раздавались свистки Белянкина: «Идет груз!» На базе темп работы убыстрился. Электрокран начал подавать сетки через каждые шесть минут. Шесть минут — шестьдесят мешков. Народу на китобазе много, они там часто меняются. Нас же сменить некому. Трюм заполнился туманом. Мы мелькали в нем как тени.

— И зачем это чертово мясо? — крикнул Здор, когда ему надоело таскать эти неудобные сорокакилограммовые плиты. — Для колбасы? Я эту колбасу не покупаю!

— А для зверосовхозов? Сколько скота сохранится! — возразили Здору. — Главное, через него не передаются болезни. Самое лучшее мясо для зверосовхозов — это китовое и тюленье.

Кто-то подшутил:

— В старину китов били из-за уса, лампадного масла, ерунды всякой, а теперь: пищевой, медицинский, технический жир, мясо, витамины, лекарства, питательная мука. Теперь китам нельзя на нас обижаться!

— Лекции читаете? Будто я сам не знаю! — уныло отозвался Сережка, вытер вспотевший лоб и подогнал неповоротливого Лозу: — Ишь ты, хитрован! Бери, бери мешок, а потом уж я! — когда Лоза охотно и даже услужливо посторонился, чтобы дать Здору подход к мешкам. — А то вдруг тебе не хватит!

Лоза, здоровый, как бегемот, недовольно надул губы и медленно поднял очередную ношу. Возле него в это время стоять опасно: может свалить мешок тебе на ноги. Когда он тащит — толкается, ни на кого не глядит, один раз чуть не сшиб кого-то с ног. Все стараются огибать Лозу, как судно айсберг.

К полночи уже не «играли в смех», но еще продолжали подшучивать. Я к этому времени, на удивление самому себе, еще не потерял способности смеяться — от нервного возбуждения, должно быть. Это немного помогало в работе. Но у меня уже ныло под коленными чашечками, а моим рукам никак не удавалось ухватить мешок поудобней — все выходило тяжело. Мешки теперь выстроились стенками и обиндевели, от этих стенок спускались ступени, тоже из мешков. Приходится переступать и подниматься с одной скользкой ступени на другую, держа в руках плиту, бьющую по коленкам.

— Да ты не спеши так, — советовал Тихой, видя мое напряжение. — Выдохнешься.

Мне было трудно, но я не мог себе в этом сознаться: ведь это только начало! Потуже затянул поясной ремень. Решил ни за что не отставать от товарищей. И постарался выбросить из головы мысль о времени.

Когда я во время коротких перерывов изредка поглядывал вверх из трюма, закидывая голову и следя за далекими светлыми облаками белой ночи, я забывал, что сейчас не двенадцать часов дня, а почти двадцать четыре часа по судовому времени.

К двадцати четырем часам мы приняли половину спусков. Как в награду всем нам принесли праздничные радиограммы. И тут же объявили:

— Разбейтесь на две группы: одна отправится в столовую, другая будет продолжать работу до ее возвращения.

Моряки начали карабкаться наверх. Среди оставшихся были плотник и я.

— Ну что? — переговаривались и пересмеивались между собой моряки. — Как жена?

— Любит: дорогим назвала и целует!

— Тогда порядок!

— Полундра! — раздался сверху голос и свист старика Белянкина.

Новая сетка, наполненная шестьюдесятью мешками, спускалась в трюм…

Так мы встретили первую минуту Нового года там, где, как шутят китобои, Земля на китах держится!.. «Все равно чужое время! — подумал я, отдуваясь и забывчиво снимая шапку с разгоряченной головы. — Для нас настоящий Новый год наступит позже, когда о нас вспомнят за праздничным столом и скажут: „За тех, кто в Антарктике!“»

Впрочем, это все же не помешало нам новогодние десять минут провести вполне по-земному.

Я принес в столовую несколько бутылок минеральной воды — остатки выданного нам в тропиках. Белянкин достал воблу и банку варенья — из запасов, имеющихся у него благодаря заботам его старушки. Тихой положил на стол большой кулек с яблоками. Жаль, не было с нами нашего Левы Синицына — он работал в другую смену и сейчас спал.

Праздничный стол был застелен чистой скатертью и, можно сказать, ломился от яств: курица, рыбный холодец, икра, сыр, салат… С других столов дежурящая сегодня официантка Татьяночка проворно убирала грязную посуду. Мы все посмотрели на нее.

Татьяночку у нас любят и оберегают от грубостей. Она кажется хрупкой, но ловка и лучше других девушек переносит качку. Даже в жестокий шторм, прижимаясь бедром то к краю одного, то другого стола, она умело балансирует подносом с тарелками. Быстры ее картавые и мягкие ответы горластым мужчинам:

— На здорловье!

— Сейчас вам будут вторлые.

Еще забавней звучит ее голос, когда она в камбузе напевает любимую песенку:

Карламба, Синьорлы, синьорлы…

На шутки Татьяночка всегда улыбается, но их так много, что, наверное, она устает от своей улыбки. На целый рой любезностей она отвечает терпеливым вздохом:

— Как же вы мне надоели, господи!

Сейчас старик Белянкин галантно приглашает ее к столу.

— Татьяночка, садись к нам, у нас клубничное варенье!

Девушка молча скользит между столами, поправляя тыльной стороной ладони выбившиеся из-под косынки льняные пряди. Руки у нее тонкие, но округлые, вся она — светлая. Подсела, обрадованная, праздничная в своем белейшем халатике, улыбнулась:

— От варленья никогда не откажусь.

— Далеко дочка от мамы, чтобы мама могла угостить! — сказали мы. — Ну, с Новым годом! — выпили по сто граммов спирта за тех, кто далеко от нас, и запили «боржоми».

— И чтобы им ничего не угрожало, никакие ракеты, — проговорил Тихой. — И чтобы всем поскорей вернуться к семьям…

— Эх, сидеть бы сейчас в некачающейся комнате, ждать гостей!.. — мечтательно сказал один из морозильщиков.

Я съел две столовые ложки сахарного песка (никогда раньше мои мышцы так явственно не просили сахара). Глянул в иллюминатор.

Смещаясь то вверх, то вниз, колыхались лиловые и белые волны, они отражали белое и ясное до озноба ночное небо. Вдали, похожий на темное облако, бело дымился от снежного бурана на его склонах один из обледенелых необитаемых островов Баллени. Раньше я даже не знал, что есть такая группа островов и что она помечена на любой карте южного полушария. Этот остров чужд нам своей безжизненностью. Для нас он, пожалуй, не столько сама земля, сколько воспоминание о ней…

В нашей столовой тепло, уютно, стоит зеленая фанерная елочка, выпиленная и покрашенная плотником, увешанная игрушками (девчата сделали), — если прищуриться, похожа на настоящую. Но, глядя на эту елку, о чем только не задумаешься — правда, всего на минутку. Ведь внизу, в трюме, тебя ждут товарищи, а за переборками столовой слышен надсадный стон базовского электрокрана!

Выпив, старик Белянкин вдруг загрустил и стал припоминать обиды — как над ним подсмеиваются молодые матросы.

— Я доволен, что еще могу залезть даже на мачту, но мне давно пора этого не делать, а какие-то сопляки плохо со мной обращаются!

Мы стали его успокаивать и за оставшиеся в нашем распоряжении пять минут кое-как развеселили.

— Уйдешь на пенсию, — сказал Тихой, — кто будет моим критиком?

— Ты без меня свое дело знаешь, — одобряя и все так же завидуя, возразил старик. — Только нос не задирай, может, пригожусь! — Лицо старика стало одновременно печальным и лукавым, и все рассмеялись. Татьяночка схватила Белянкина за руку и потянула фотографироваться.

Сережка Здор все успел — и выпить, и закусить, сбегать в каюту и вернуться оттуда с фотоаппаратом.

— Моментальное фото! — возвестил Сережка и запечатлел «для истории» официантку Татьяночку под руку с улыбающимся стариком лебедчиком на фоне фанерной елки.

Вынужденный перерыв

Пока не прошла белая ночь, мы посматривали на циферблаты часов через каждые полчаса — и каждые полчаса казались часом. Но к утру, окрасившему в оранжевое облака, каждые десять минут стали тянуться как полчаса. Настолько мы потеряли реальное представление о времени.

Все чаще наше судно вздрагивало от смягченных кранцами ударов о борт китобазы (кранцы здесь — туши убитых китов).

Лоза уже ворчал, бубнил, ругался не переставая. Парня выводило из себя, что его торопят и клюют за нарочитую медлительность и отлынивание. Он пробовал уйти на палубу, пристроиться под команду боцмана, но его оттуда турнули. Даже Здор, под конец снова повеселевший, стал высмеивать Лозу:

— Он досачкуется! Жалуется на один радикулит, а заработает десять радикулитов! Аж посинел от холода, а не работает. Эй, Лоза, давай шевелись! Для чего, думаешь, мы работаем? Чтоб согреться!

— То смеялись, пели, а то ругаться из-за тебя стали. Кончай! — кричали Лозе.

К концу смены я уже с трудом доносил до места подряд три мешка вместо должных четырех-пяти и невольно старался уложить поближе или дотащить волоком. Хочешь одной ногой стать на мешок-ступеньку, но с трудом удерживаешь равновесие на другой ноге. У бывалых ребят и то ноша чуть не вываливается из рук — это они отвыкли: еще раза два так поработать, и все втянутся, а через две недели смогут сделать в два раза больше!

Моряки стали работать хмуро, все молчком; только у Тихого в тумане весело посвечивают золотые зубы да глаза под рыжими бровями.

— А ты здорово держишься, — подбадривает он меня. — Тебе в новинку, а ты — ничего!

После его слов оказывается, что у меня еще есть в запасе смешинки.

В шесть утра нас сменили. Мы приняли более ста нагруженных сеток — около трехсот тонн мяса. Мы выдержали темп, заданный моряками китобазы. Багрин остался нами доволен.

Выйдя на палубу, я с радостным удивлением почувствовал, что еще никогда не был так жадно внимателен к «скучным» цифрам труда и не ощущал их так наглядно своими набухающими и начинающими побаливать мускулами, как в это новогоднее утро.

Лева Синицын, которого я встретил идущим на вахту, сказал:

— С крещением!.. Кстати, по данным бюро прогнозов нашего судна (он имел в виду барометр), сегодня ожидается шторм!

Я еще спал, когда разгулявшаяся непогода прервала грузовые операции и «Одесса», чтобы не зря болтаться в открытом океане, двинулась помогать китобойцам — разведывать китов.

И вот за бортом — ветер в девять баллов, словно сорвавшийся с тормозов. Мы быстро привыкаем к его грохоту и перестаем его замечать.

Океан в шторм, как утверждает Синицын, еще подростком работавший бетонщиком, — это стройплощадка царя Нептуна.

А ведь похоже! Все бессистемно разрыто, все в траншеях, буграх и ямах, все возникает на миг, рушится и вновь возводится бестолковым строителем. Не тот строительный материал! Пена шипит, как струи песка из пескоструйных аппаратов. Поле океана кажется накренившимся от горизонта к нам — будто вся водная махина заваливается, грозя перевернуться в тартарары!

Но в такую погоду мы быстро оказываемся как бы на оживленной морской трассе — стоит только нашему радисту сообщить, что киты обнаружены. Тогда издалека на нас надвигаются торчащие из водяных бугров мачты, и приземистые китобойные суда выходят на китовую трассу.

У китобойцев мученический вид. В шторм они кажутся медлительными и усталыми. Они натужно вздымают свои полубаки с наклоненными пушками, будто стараются разглядеть китов через пушки, как через подзорные трубы. Они от носа до трубы закрываются облаками брызг, но все же время от времени видишь за пушкой маленький силуэт гарпунера, а после удачного выстрела по переходному мостику на полубак бегут палубные матросы.

Что они делают — не видно. Однако не работать в шторм и смотреть, как другие, по крепкому выражению Синицына, «уродуются», — тоска. Это еще хуже, чем безделье на переходе!

Леве позавидуешь. Лева Синицын возвращается после вахт продрогший, но довольный, звенит эспандером, чтобы покрепче себя утомить перед сном и чтобы не снились женщины, заваливается на койку, задергивает занавеску и, засыпая, бормочет в ответ на наши вопросы: «Один кашалот… Два сегодня… Три кита!..»

Он и еще несколько моряков во время подвахт с биноклями в руках по очереди дежурят на верхнем мостике «Одессы». Конечно, нужен наметанный глаз, но и мы пригодимся.

— Идем? — предлагаю я Сережке Здору. — Лучше, чем киснуть до окончания шторма. Хватит подметать морозилку да протирать оборудование!

И мы идем к старпому. Нам тоже хочется искать китов!

А шторм продолжается неделю… потом вторую… Неизвестно, когда он кончится…

…Мокрый холодный туман опустился над ущельем. Беснующиеся грязно-серые воды реки лизали края рваного облака, и весь мир, казалось, погрузился в один гигантский котел, где нет границы между воздухом и водой, между водой и скалами, между скалами и людьми. Да, людьми. Как и везде в мире, здесь тоже есть люди. Высоко над уровнем реки в почти отвесной скале зияют темные дыры. Из некоторых тонкой струйкой стекает в реку мутная вода. Узенькая тропка, искусно спрятанная в складках ущелья, ведет к этим кротовым норам. Это тайный рудник богдыхана Срединного царства^[53]. Раз в год маленький караван из трех верблюдов и нескольких особо доверенных людей, пройдя древней караванной тропою через Таримскую впадину и головокружительные кручи Гёздарьи, останавливается на пороге голубых льдов. Молчаливые люди спускаются сверху. Один из них несет небольшой ящичек. Два начальника показывают друг другу фирманы с тайными знаками. Затем содержимое ящичка бережно перекладывается в несколько карманов, незаметно сделанных под кожей верблюжьих горбов. Через полчаса в полном молчании караван уходит обратно в свой тяжелый многомесячный путь. Молчаливые люди недолго провожают его взглядами. Они поворачиваются и, ловко помогая себе копьями, начинают подъем по леднику. И снова остается равнодушное солнце на синем небе, и белые льды, переходящие в черные камни.

Тихий, монотонный звон раздается внутри скалы. Позеленевший от сырости колокол возвещает о конце двенадцатичасовой смены. Почерневшие согнутые фигуры выползают из дыр и, пересчитываемые надсмотрщиками, медленно, стараясь хоть лишнюю минуту побыть на вольном воздухе, двигаются к более широкой дыре. За ее черным зевом три выдолбленные пещеры. В самой дальней проходят следующие двенадцать часов их жизни. Когда-то великий богдыхан повелел ссылать на этот рудник (откуда еще ни один человек не возвращался) опасных преступников и вольнодумцев. Но преступники и особенно вольнодумцы часто бывали отважны и не хотели заживо умирать, добывая богатства богдыхану. После двух или трех дерзких побегов, когда с большим трудом удавалось настичь и убить беглецов, было решено использовать рабов, купленных на знаменитых базарах в Самарканде и Бухаре.

Шли годы, десятилетия. Иногда из корзины, в которой спускали пустую породу в реку, выбрасывался длинный предмет, завернутый в лохмотья. Это не грозило раскрытием тайны рудника. Бешеные воды реки, дробящиеся о камни, уже через три-четыре километра превращали труп в ничто. И снова колокол звал на работу, и темных согнутых фигур было уже на одну меньше.

Раз в год приходила новая партия рабов с завязанными глазами, восполняя убыль…

Но и в этих грязных холодных штольнях, где никогда не разводили огня из-за сырости и недостатка кислорода, горели искры свободы. Наутро готовился побег. Это был необычный побег, когда, обезумев от невыносимого труда и медленного угасания, человек бросался в реку, тщетно надеясь выплыть ниже по течению, или пытался подкупить часового на тропе бесценным рубином, утаенным от надсмотрщика. Нет, это был смелый и продуманный побег, когда убежавший должен был добыть свободу для всех. Поэтому в подготовке принимало участие много рабов.

Необычен был не только замысел побега, но и человек, который шел на это. Это был чужой человек из далеких северных стран. Он поклонялся чужому богу, чей непонятный символ всегда висел у него на груди. Неверный! Но у него была большая и светлая душа и исполинская сила, которую он еще не растратил, несмотря на восемь месяцев каторжного труда. А самое главное — он знал искусство, которым не владел ни один дехканин Хорезмских и Мервских оазисов, ни один охотник и пастух суровых гор. Он умел плавать. На пути его побега будет много бурных и опасных рек, начиная с этой, что глухо стонет, сотрясая стены пещеры. И он сказал, что сможет их одолеть. Все было готово, обсуждено и спрятано. Зоар-хан — сын могущественного правителя Северного Кашмира, для которого уже шесть лет мир сосредоточился на двух стенах ущелья, — дал ему карту с нанесенным на ней путем побега и тайным знаком в углу, знаком, увидя который, его отец подымет лучших своих воинов и заоблачными тропами придет сюда, чтобы разгромить рудник и дать свободу рабам. В руки Степана передано огромное богатство — мешочек с темно-вишневыми камешками, невзрачными, пока их не коснулась волшебная рука гранильщика.

Каждый из рабов в этих темных норах был богачом. Иногда удавалось утаить рубин, который прятался в тайнике, известном лишь хозяину. С годами тайник становился все больше, а надежда увидеть свободу — все меньше. Потом раб умирал, завещая, как правило, тайник своему ближайшему другу. У многих нынешних узников были тайники, сменившие несколько хозяев. Сейчас оттуда доставались лучшие камни. Это дар воинам отряда, который освободит их. Все верили в успех и честность Степана, ведь он дал клятву на чужом языке перед символом своего бога. Два самых больших рубина были положены в шкатулку вместе с картой. Один — для аллаха, он будет оставлен в древнем родовом святилище ханской семьи, другой — подарок правителю от давно исчезнувшего сына. Этот рубин мог бы составить гордость сокровищницы богдыхана, но Зоар-хан поклялся, когда нашел его, что лучше выбросит в воду, чем передаст в руки надсмотрщика.

Последнюю ночь проводил Степан в пещере, и грустные мысли теснились в его голове. Небогатый итог подводил он своей прошедшей жизни. Сегодня ему исполнилось тридцать шесть лет. А что оставил на грешной земле ты, раб божий Степан, перекати-поле? Помнишь, как морозным утром вышла благодарная Москва к своим избавителям, ты стоял у стремени Козьмы Минина, как самый храбрый его лучник. А потом ссора с боярином — донос, опала. Бегство на юг в вольницу к яицким казакам, а вместо воли татарский аркан в плавнях под Астраханью. Снова побег и снова плен, деревянное ярмо на шее и невольничий базар в Ургенче. Убийство хозяина и отчаянная попытка уйти на север, к родным местам, а судьба несет тебя все дальше. Бухара, Коканд и скользкий, как угорь, одноглазый агент-вербовщик.

— Хорош рус, горы не видел? Увидишь. Работы много будет…

Завтра снова ты бежишь. Теперь уже на юг. Там, кажется, свобода ближе. А потом как, если даже и дойдешь? В Индию? Эх, Степан, Степан, не слишком ли много для одного человека выпало тебе путей-дорог…

Утром стражник на тропе был привлечен горестными криками двух рабов, упустивших корзину с породой в реку. Указав выскочившему надсмотрщику на провинившихся, он безразлично отвернулся…

Ледяная вода обожгла тело. Корзина на секунду погрузилась в кипящие струи и понеслась по течению, кренясь и крутясь. Надутый бурдюк под Степаном поддерживал его на воде. Руки судорожно вцепились в тонкую корзину. Еще немного, вот поворот ущелья, за которым скроется стражник. Теперь два рывка к берегу. Уже освобождаясь от корзины, Степан увидел, что берега не было. Были две стены, справа и слева, и слепая стихия, бушевавшая между ними. Как все нелепо. Ведь никто не знал, что там, ниже по течению, но всем хотелось думать: будет осыпь, а может быть, даже плес. И все-таки руки судорожно держались за бурдюк. Дважды его перекидывало через валуны, но удачно, на сильной струе воды. А впереди совсем черно. Обе скалы нависают и сближаются. На правой какое-то светлое пятно. Это же солнце! Значит, слева щель. Только бы успеть. Раз, два, еще гребок. Вот осыпь. Ну еще. Не успел! Пальцы царапнули по мокрым камням и сорвались. Но впереди скала. Это выступ. Его занесло между конусом осыпи и выступом скалы. Здесь течение намного слабее. Медленно выносит бурдюк снова в основное русло… Он гребет изо всех сил и все-таки стоит на месте. Нет, кажется чуть-чуть ближе, еще ближе. Выдержи, голубчик. Выдержал!

Ноги еще были в воде, но Степан выиграл последний шанс у смерти. Руки совершенно занемели от ледяной воды. Скорее вверх, к солнцу. Он полез по темным камням, по щебню, постепенно приходя в себя. Осыпь, вначале такая пологая и приветливая, сужаясь, постепенно переходила в каменный желоб. Мешал бурдюк, Степан спустил его и спрятал в мешке за спиной. Здесь же был маленький самодельный лук и три стрелы, украденные у стражников. Немного сухарей в промасленной тряпке, горсть соли и нож, сделанный из наконечника кайлы.

А желоб все лез вверх, казалось, нет ему конца. Но вот сверкнуло солнце и показалось голубое небо. Небо и солнце, которых он не видел восемь месяцев. Зеленый склон неширокой террасой уходил к западу. Туда ему и идти сегодня. Вот вдали снег, это первый его перевал. Солнце уже клонилось к западу, когда он вступил на плоскую вершину черной горы. Где-то в ее глубине, в двухстах саженях ниже, товарищи долбят скалу, увеличивая чужое богатство и сокращая свою жизнь. На этой высоте ему нечего было бояться стражи, но с замиранием сердца прошел он несколько сот шагов. Растительность постепенно исчезала, уступая место осыпям. Уже решив остановиться на ночлег, Степан заметил какие-то странные загородки. То ли камни так скатились, то ли кто-то стеночку от ветра сложил. И ведь правильно сложил, от снежных склонов отгородился. Осторожность взяла свое, и Степан прошел еще с полверсты, прежде чем устроился по-звериному, в камнях, на свой первый вольный ночлег.

Что-то разбудило его. Он не мог понять что. Над головой было черное небо, усыпанное неподвижными, немигающими звездами. Знакомые рисунки созвездий, сильно сдвинутые к горизонту, напоминали о далекой завьюженной стороне, где, покосившись к обрыву, стоит маленькая изба. А может, и не стоит уже… Сон не возвращался, и Степан решил сделать поглубже свою ямку в камнях.

Внезапно странный печальный крик вошел в тишину гор. Начинаясь на глухих, вибрирующих тонах, он постепенно переходил почти в песенное причитание, затем снова мужал, приобретая металлический отзвук, и внезапно обрывался. И еще дважды звучал этот неведомый зов. Казалось, кричавший хотел высказать что-то большое и грустное, но не мог. Прижав к себе ноги, с бешено колотящимся сердцем сидел Степан, глядя в ночь. Это не был голос человека, он мог поручиться. И в то же время что-то человеческое было в его тембре. Зоар-хан много рассказывал ему о страшных и диковинных зверях, населяющих его страну. Но она была еще невообразимо далеко, за горами и пустынями. Самое страшное, что крик донесся с юга, куда ему предстояло идти. Спать теперь было невозможно. Скорее бы рассвет.

Солнце показывало полдень, когда Степан почувствовал, что кружится голова и не хватает дыхания. Никогда он не забирался так высоко. Снежные пустыни простирались окрест. Справа, верстах в сорока к северу, неприступной ледяной крепостью высился горный хребет. Его вершины, как белые призраки, тянулись в облака, прорезая их. Сверху нестерпимо жгло солнце, слепя глаза, снизу мороз уже схватывал пальцы ног. Помня советы друзей, Степан еще затемно обвязал глаза куском конского хвоста. Его хорошо снарядили, предусмотрев даже это. И все же глаза болели. Эх, скорее бы перевалить, а то ведь сердце может лопнуть без воздуха. Солнце уже начало растапливать снега. Глубоко вязнут ноги. И спать хочется, в ушах звон, зевота. Это ту-тэк — болезнь гор.

— Берегись ту-тэка, — вспомнил он советы Заор-хана, — не поддавайся сну, думай о нас, о родине дальней, о тех, от кого беды имел. Злой будешь — не возьмет болезнь, добрый будешь — в снегах останешься.

А мысли путаются в голове; пять шагов — остановка, три шага — остановка… Вот наконец и гребень. Выше облаков забрался русский. Вон пелена их ползет по ущелью. И вся страна впереди как на ладони. Далеко на юг уходят хребты, продольные и поперечные, степи сухие между ними. А там, где глаза не различают землю от неба, снова стеной незыблемой белые горы стоят, небо подпирая. Поднял руку Степан, и тень исполинская, в сотни верст, пала на земли далекие — до самых гор белых, до Индии. Туда и путь тебе держать, человек!

Уже затемно спустился к зеленым лужайкам. Непуганые жирные птицы разбегались из-под ног. Не пришлось даже стрелять из лука. Степан набил их камнями на сегодня и на завтра. Наломав сухого колючего кустарника, он, все еще опасаясь погони, развел маленький, костерок в яме и испек на угольях жирное, с горчинкой темное мясо. На этот раз уснул крепко и до самого рассвета. Весь следующий день под палящими лучами солнца он шел к западу.

Необычный блеск появился на окружающих валунах и скалах. Словно облитые темно-коричневым блестящим медом стояли они. Неужто солнце так плавит их — вот еще диковина заморская!

К вечеру, иссушенный горячим ветром, изнывая от жажды, Степан вышел к огромному озеру. Вбежав, прямо как был в одежде, в холодную воду, он окунул в нее лицо и глубоко глотнул, но тут же выплюнул обратно. Горько-соленая влага обожгла горло, вызвав спазму.

— Горше, чем в море Хорезмском^[54], вода-то! Где же питье найти? Так и умереть недолго.

Желая хоть как-нибудь освежиться, он разделся и поплыл вдоль берега к белой кайме, выступавшей невдалеке, у воды. Это был ноздреватый лед, прикрытый сверху камнями и землей. Крупные волны долбили в нем причудливые гроты, и ледяные сосульки с тихим звоном рушились вниз.

С наслаждением прижав голову к ледяной стене, он вдруг почувствовал на губах вкус пресной воды. Лизнул лед, взял в рот сосульку. Да, лед был пресный. Пресный лед в соленой воде! Это было непонятно и страшно. Но льда все же наломал. Снес на берег, на теплых камнях растопил его и напился. Потом лег у обрыва и с тоской смотрел на черные волны, набегавшие на берег. Ветер крепчал, и росли белые барашки у волн, сливаясь в полосы пены. Серые тучи узким клином спустились к середине озера и где-то там встретились с водой, поднявшейся им навстречу. Последний луч солнца, прорвав облака, осветил радугу над черной бездной и бушующее месиво воды и пара. Потом луч ушел, и от всего мира остались только тяжелые удары волн о берег да угасающее розовое пламя на далеких снежных вершинах…

Еще двое суток шел он на юг, сначала вдоль озера, а потом по горячей земле, изборожденной извилистыми, как змеи, трещинами. Уже скрылись за перевалом далекие белые хребты на севере и казавшееся отсюда небесно-синим озеро. Новые, еще более дикие и угрюмые картины вставали перед воспаленными глазами. Черная пустыня лежала внизу, зажатая меж двух хребтов. На восток, в сторону Срединного царства, уходила чуть заметная тропа, присыпанная белым налетом.

Спустившись вниз, Степан увидел, что это кости. Бесчисленные скелеты лошадей, ослов, верблюдов усеивали тропу. Мертвые караваны веками лежали вдоль древнейшего пути, соединявшего Запад с Востоком. Здесь было очень сухо, и часть трупов не разлагалась, а высыхала. Странные мумии с оскаленными зубами безнадежно смотрели пустыми глазницами вдаль, на миражи оазисов, до которых им уже никогда не дойти.

Тонкий пронзительный звук заставил тревожно поднять голову. Пел черный песок, перекатываясь по земле, собираясь в маленькие вихри. В небе солнце затягивалось тусклой багровой пеленой. Чувствуя, что надвигается нечто страшное, непоправимое, Степан побежал к скрывающимся в мареве склонам. Он бежал не обратно, а вперед, хотя обратно было значительно ближе. Безжалостный ветер плетью стегал раскаленную пустыню. Вот под этими ударами возник черно-серый крутящийся волчок, разросся в ширину и высоту, вбирая в себя все новые массы песка, и громадный черный смерч заплясал по камням, понесся к далеким скалам, упираясь в дымное небо и раскачиваясь во все стороны своей расходящейся вершиной. На этой же полосе возник второй, за ним третий, и грозный строй черных исполинов справлял теперь тризну по всей долине. А человек с развевающимися волосами все бежал вперед, уже ничего не понимая и ничего не боясь. Потом упал. Сил больше не было. Оставалось ощущение чего-то горячего и плотного, бьющего по голове… Когда он открыл глаза и, повернувшись, освободился от небольшого бархана, наметенного перед ним, было уже тихо. Дорога смерчей пролегла в полуверсте от него, и он понял, что и на этот раз избежал смерти.

Теперь снова впереди был снежный хребет, и обломки скал больно терзали ступни даже сквозь шкуры архара, в которую были обернуты ноги.

В этих краях было сытно. Толстые неповоротливые сурки ростом с мелкую собаку отличались изрядным любопытством и сами лезли под стрелы.

Что-то похожее на чуть хоженую тропку проглядывало меж камней. Или это кажется? Больно ты, Степан, боязлив стал. Заходя за выступ скалы, чутьем охотника он понял, что не надо было делать последнего шага, но было уже поздно.

Зверь стоял на камне, нависающем над подобием небольшой берлоги. Он стоял на задних лапах и был коренаст, как дуб. Длинные узловатые лапы спускались ниже колен. Темно-рыжая шерсть, особенно густая на ногах и животе, к плечам редела. Сплюснутый в лепешку нос и круто уходящий назад лоб делали морду его беспощадно лютой. Он стоял неподвижно, и большие, широко посаженные глаза внимательно и настороженно смотрели на пришельца. Будь это вепрь или шальной после спячки медведь, Степан не дрогнул бы, честно приняв бой. Но это был не зверь, это был оборотень в образе косматого человека.

Тонко просвистела над головой зверя-человека стрела, посланная дрожащей рукой. И тогда зверь закричал. Протяжный крик был теперь уже не печален, а грозен. Дойдя до высокой ноты, крик оборвался, и зверь начал бить себя кулаком в грудь. Гулким барабаном загудели удары. Отражаясь от стен ущелья, они проникали в мозг человека, лишая его мыслей и воли. И человек забыл себя, забыл страшную клятву в пещере. Он бросился бежать назад к своим палачам. А победный рев зверя вознесся к ночному небу и затих, затерялся в светлых облачках, окружавших диск луны. Человек бежал, шел и снова бежал. Когда забрезжил рассвет, он далеко впереди над темными еще холмами увидел черное щупальце, уходящее в небо. Смерч лениво двигался к востоку, навстречу светилу. Человек сел на камень и заплакал.

Уже солнце дошло до зенита, а Степан все сидел и думал. Он потерял не только два дня. В этом ночном бегстве он потерял бесценный мешочек с рубинами, бурдюк, две оставшиеся стрелы — словом, почти все содержимое мешка за спиной. Особенно угнетала потеря рубинов. Но никакая сила не заставила бы его пойти назад. Посмотрев на карту, он решил делать обход страшного места с запада. Ведь хребет шел поперек пути, и не все ли равно, в каком месте он перейдет его. А стрелы он бы сделал, да не из чего. Ни одного дерева не растет на этой чужой земле. Остались у него лук и нож да шкатулка на груди с двумя рубинами и картой. Он может пробыть без пищи три-четыре дня, за это время он должен сделать хоть одну стрелу во что бы то ни стало. С этой мыслью он встал и пошел вдоль отрогов хребта на запад, вслед за солнцем.

Только на третий день после страшной ночи перебрался Степан через хребет. Лишь небольшой снежник был на перевале, но, измученный голодом, он чуть не скатился по нему на гладкие, будто отполированные камни, обрывающиеся в пропасть. Теперь он шел по дну высохшего озера, испещренному следами зверей. Вот архарьи копытца, а рядом осторожные петляющие следы большой кошки — снежного барса. С тайным трепетом оглядывался Степан, ища один след. Только бы не здесь, не сейчас. Он не видел никогда этого следа, но чувствовал, если увидит — узнает сразу.

Ущелье, по дну которого текла ничем не примечательная речка, спускалось все ниже и ниже. Остались наверху пышные луга с неведомыми и пряными цветами, снова пошли осыпи и скалы. Осыпи были живые и коварные, но Степан уже научился обманывать их. Как можно быстрее проскакивал он опасные места, а вслед за ним уже безвредные сыпались сверху камни и вся грузная масса осыпи сползала в реку.

Сейчас тяжело бежать, голод подтачивал силы. Все чаще он присаживался отдохнуть. Встав однажды с камня, Степан посмотрел вперед и закрыл лицо. Начинался мираж, хорошо знакомый ему еще со времен побега в хорезмской пустыне. Смочив лицо водой из реки, он решительно глянул вперед — мираж не исчез. Тогда он осторожно, боясь спугнуть видение, пошел вперед. Он подошел вплотную, и мираж не дрогнул, не рассеялся, а приветливо кивнул ветвями. Давно покинутая, но не забытая родина стояла перед ним в образе стройной кудрявой березки. Как она родилась в этом суровом краю, какими ветрами занесло сюда родное семя? Степан гладил ее тоненькие веточки, слизывал сок, светлыми каплями стекавший по стволу, смеялся и плакал. Потом, мысленно попросив прощения, вырезал из ее веток две хорошие стрелы, заботливо перебинтовав нанесенные березе раны кусками своей полуистлевшей рубахи.

Уже через малое время он пожалел об обиде, нанесенной березке. Появились другие деревья, более высокие, с шумящими, как в настоящем лесу, кронами. А вот целый куст берез, пять их растет из одного мощного корня, свисающего со скал над водой. Скоро стены ущелья раздвинулись, и долина широкой реки открылась перед ним.

Это была сказочная страна, спрятавшаяся за снежными горами и черными пустынями. Полоса деревьев тянулась вдоль реки, перемежаясь изумрудными заливными лугами. Кусты шиповника, усеянные розовыми и белыми цветами, соперничали по росту с вечнозелеными деревьями, отдававшими запахом лавра. Крупный заяц выскочил из-под ног и уселся в пяти шагах, почесывая бок. Тут же он стал жертвой березовой стрелы, и Степан по-волчьи жадно хлебнул теплой крови зверька. Потом запалил костер и впервые за четыре дня наелся дотемна в глазах.

Утром проснулся от шелеста крыльев над головой. Большая, нестерпимо синяя птица сидела на ветке, кося на него бусинку глаза. Улыбнувшись, он хлопнул в ладоши и вскочил. Солнце было высоко. Лес шумел, соперничая с гулом реки. Он знал теперь место по карте. Знал эту реку. Уже недалеко святилище, ему теперь надо забирать влево, ведь сделан большой обход. Он вздрогнул, опять вспомнив ту ночь и залитый светом луны облик оборотня. Пройдя по лесу, подстрелил еще двух зайцев, выбежавших прямо на него. В одной из мелких проток заметил какое-то серебристое сияние в воде. Это был густой косяк рыбы. Завалив камнем узкую горловину протоки, Степан начал прямо горстями выкидывать на берег живую рыбу. Он никогда не видел такой. Ее брюхо было шире спины, и большая голова составляла почти треть туловища.

Рано утром завтра он двинется вверх по реке и переплывет ее выше. Там, у святилища, она должна быть менее полноводна и опасна. Убив еще одного зайца, Степан двинулся к своему ночлегу. И тут на мокром песке он увидел следы. Это были его следы. Он владелец этих мест. Волосы зашевелились на голове Степана. Первая мысль — в реку, на тот берег. Но он поборол себя на этот раз. У места ночлега кресало и огниво. Озираясь по сторонам — за несколько секунд он из хозяина превратился в жалкого вора, — бросился Степан к дереву. Запихав в мешок зайцев и рыбу, плотнее притянув лук, он без оглядки выскочил на берег и, не думая об опасности, ждущей его в холодных желтых волнах, прыгнул в реку…

С любопытством, смешанным с гордостью, смотрел Степан на маленькую хижину в тени деревьев у родника. Вот оно святилище. Это первые следы рук человека, увиденные им за восемнадцать дней скитаний. С некоторой опаской вышел он из-за укрытия. И не напрасно. Что-то белое шевельнулось у родника, и рука Степана, сжимавшая нож, напряглась. Высохший старик с реденькой бородой в зеленой богатой чалме лежал на коврике. Его тусклые глаза скользнули по настороженному лицу пришельца. Степан опустился рядом.

— Откуда ты, ференги?

За годы скитаний Степан подучил персидский язык — язык невольничьих базаров Азии. Он промолчал, хотя знал, что так называют европейцев на Востоке. Видно, старик тоже издалека.

— У тебя темные мысли в голове или плохие дела в жизни, почему ты молчишь?

— Я иду далеко, чтобы выполнить просьбу людей твоей веры, — сказал Степан. — Они просили поклониться этому святилищу, а теперь я пойду дальше за помощью для них.

— Я верю тебе, ференги, послушай моего совета. Оставь аллаху какую-нибудь драгоценность в этом святилище и своему богу оставь что-нибудь. Оставь добрые подарки, и они оба помогут тебе. У меня сохранилась еще тушь и кисточка, напиши им что-нибудь.

Степан взял тушь и кисточку и вошел в прохладный полумрак святилища. Чистые белые стены, крохотный родничок в углу. А в середине на полу огромная груда монет. Большие и маленькие, круглые и бесформенные, золотые и медные. Века и народы проходили этим краем, оставляя свои дары. Степан осторожно оторвал часть карты — путь, уже пройденный им, — и написал на обратной стороне:

Потом, подумав, вынул один, меньший рубин из шкатулки и завернул все в кусок пергамента, взятый вместе с тушью у старика. Осторожно раскопав гору монет, он положил дар обоим богам в середину. Уходя, хотел оставить пищу старику, но тот отказался.

— Меня принесли сюда из далеких земель умереть на святом месте, но вот уже десятый день аллах не хочет взять меня в свои сады. Иди, ференги, не думай обо мне. Да будет легким оставшийся тебе путь.

А путь действительно, по рассказам Зоар-хана, отсюда был уже легок. Да и сам Степан скоро понял это. Мрачные ущелья, черные пески, снега и пропасти сменились травянистыми равнинами. Плоские холмы окаймляли широкие сухие долины. По утрам появлялась изморозь на травах, а к полудню все оживало под лучами солнца. И все же было холодно и не хватало воздуха, особенно по ночам. Это действительно был Памир, подножие неба. Одежда на Степане совершенно истрепалась, он походил в ней на огородное пугало. Отросла лохматая борода. Теперь основной пищей его были сурки. Не всегда удавалось найти сухого хвороста для костра, и Степан приучился вялить мясо на солнце, вешая куски сурка на день себе за спину.

Как-то в облаке пыли он увидел вдали трех всадников в островерхих белых шапках. С тех пор двигался только по ночам. Он отдал слишком много, чтобы теперь, когда свобода была близка, вновь потерять ее. Он стал очень осторожен, но все однажды чуть не погиб. Перевалив небольшой хребет, он увидел чудесное лазурно-синее озеро. Решив обойти его с востока, он дошел почти до края, но уперся в скалы. Другой берег был в каких-нибудь ста локтях, и Степан, не раздумывая, бросился в воду. Когда оставалось плыть совсем немного, резкая боль свела ноги. Чувствуя, что они не повинуются ему, Степан отчаянно заработал руками и, уже теряя последние силы, почувствовал тугой толчок в онемевшие ступни. Дно. Задыхаясь, он выполз на берег из мельчайшего песка и замер. Потом начал щипать и колоть ножом ноги, пока не вернулась чувствительность. Повернув случайно голову, он заметил неподалеку в камнях струйку пара, поднимавшуюся в небо.

Никаких признаков человека не было в этой пустынной местности, и все же он с большой опаской подполз к камням. Горячая вода била прямо из-под земли, образовав большую яму и весело сбегая через ее края. Дно и берега ямы были покрыты слоем красно-желтого ила. Пахло серой. Вода была горяча, но Степан, не раздумывая, разделся и плюхнулся в яму, подняв облако красной мути. Он так и заснул в теплой воде, утомленный пережитым. Проснувшись, почувствовал необычную бодрость и силу. Вечерело. Быстро одевшись, Степан снова направился на юг, к теперь уже близким снеговым хребтам.

Этим вечером ему попались какие-то особо ленивые и нерасторопные сурки, он заколол одного прямо ножом и подивился, до какой лени может довести зверя обжорство. Еще раз ему повезло: нашелся сухой куст какой-то колючки. Скоро он с наслаждением уплетал заднюю ногу сурка; такого вкусного мяса давно не попадалось. Всю ночь он шел, ободренный целебными водами. Уже на рассвете заметил сурка, дремавшего возле норы. Это было странно. «С женой, что ли, поссорился?» — пошутил он про себя и легонько пнул зверька ногой, спеша насладиться его испугом. Но сурок тяжело поднял голову, сделал попытку встать и не смог.

Растерянно подняв глаза, Степан увидел неподалеку еще одного сурка, лежавшего у норы. Теперь он хорошо видел все пространство вокруг. Сурки были везде; иные чуть шевелились, большинство же лежало неподвижно. Страшная догадка мелькнула в голове. Сурки чем-то отравлены, а он ел их мясо. Сунув пальцы в рот, Степан опорожнил содержимое желудка и в ужасе бросился бежать, наступая на трупы сурков. Он бежал, пока не попался на пути ручеек. Напившись, он снова сунул пальцы в рот, пытаясь промыть желудок и хорошо понимая, что уже поздно. Потом, не ложась спать, прошел целый день в какой-то безнадежной апатии, ожидая смертельных схваток. К вечеру снеговой хребет заметно вырос, разделился на вершины, обозначились ущелья и перевалы. Болей не было, и Степан понемногу стал приходить в себя. Кажется, на этот раз оба бога выручили его.

Через два дня исполинский хребет уже упирался в небо совсем рядом. Но впереди должна быть еще река, последняя река и озеро. Так говорил Зоар-хан. Вот местность пошла под уклон. Скальные стенки появились как-то незаметно сбоку, а вниз вела узкая темная щель. Раздумывая, не поискать ли более спокойного и открытого спуска, Степан стоял у щели, как вдруг сзади он услышал топот коня и гортанный крик. Не оглянувшись даже, он бросился вперед и вниз, в темноту. Это было ущелье, даже крохотный ручеек полз под ногами, но ширина его была не более сажени. Степан шел, держась руками за оба его края. Отвесные скользкие стены уходили вверх, где сияла голубая щель — небо.

Постепенно свет наверху мерк, стены становились все выше, дно все круче уходило вниз. Иногда сверху валился камень, оглушительным гулом наполняя пространство. Степан не знал, сам ли он упал или сброшен рукой того, кто кричал сзади. Вскоре щель наверху совсем исчезла. Наверное, искривились стены. Настала почти полная темнота. Степан шел, стиснув зубы, вперед. Внезапно нога не встретила опоры, и он поехал вниз. Ступенька была невысока — метра три, но, встав и попробовав рукой камень, он почувствовал, что назад пути уже нет. И он снова пошел вперед с упорством обреченного. Невозможно было поверить, чтобы такой ручей мог пропилить в скале эту дьявольскую щель.

Он уже не чувствовал, сколько прошло времени, когда ему показалось, что тьма впереди как-то поблекла. Еще через несколько десятков шагов явно забрезжил свет. Выход. Там солнце, небо и, кажется, река. Да, это река. Последняя. За ней владения того, к кому он идет за помощью. Он подошел к берегу и оценил силу реки. Вспомнились слова Зоар-хана:

«Если реку не перейти вброд, иди влево к востоку до озера; если она мала, иди вправо. Переправляйся у озера, оттуда есть тропа».

Река была трудна для брода, и он понял, что слишком забирал к западу в последние дни. Теперь Степан стал особенно осторожен. Вдоль реки шла старинная тропа и, по словам сиахпуша^[55], одного из пленников рудника, были даже крепости. На исходе второй ночи он наконец вышел к озеру. Весь его южный берег был основанием гигантской горы, целиком от подножия до вершины закутанной в снега. Ее холодное дыхание морозило щеки. Голубоватые льдины плавали в спокойной воде озера. Не надеясь на свои уже раз отказавшие в холодной воде ноги, Степан лег на льдину и, гребя руками, объехал устье реки, где она сразу же уходила вниз водопадом. Он сошел на берег и медленно сел на камень. Вот и все. Озеро как бы отгородило весь огромный путь, пройденный им за последние тринадцать лет. Впереди была неизвестность, а за ней путь вокруг света к родным берегам. Но радости не было. Какая-то смутная тоска сидела в нем. Сегодня ему вообще было не по себе. Почему-то болело под мышками…

Тропа показалась скоро. Это была давно нехоженая тропа. Но опытные глаза Степана хорошо ориентировались в ее изгибах. На другой день удалось подстрелить молодого орла, и снова у него была пища. Еще через два дня тропу перегородил синий плоский камень. Это было, по-видимому, надгробье. Незнакомая вязь покрывала полированную сторону. Степан достал карту. Письмена совпадали.

На следующее утро он проснулся от сильной боли. Болело в паху и под мышками. Холодный пот покрывал лицо и грудь. И все же он встал и, шатаясь, побрел вперед. А что ему было делать? К полудню тропа исчезла, начинались овринги. Ему говорили на руднике об этой последней опасности в пути. В отвесные скалы кое-где были забиты прогнившие деревянные клинья, от клина к клину, где подвязанные ссохшейся веткой, где просто свободно лежали бревнышки. Иногда они опирались на выступы скал или на подложенные камни. Степан чувствовал себя так плохо, что, боясь упасть, пополз по оврингам, повернув лицо к прохладной, местами поросшей рыжим мхом скале.

К полудню появился последний ориентир — гигантский острый пик в окружении трех меньших братьев. Оставалось верст пятнадцать. Слева от пика в начале зеленого ущелья он увидит крепость. Там ждут его признательность, удивление окружающих и покой. А покой был нужен сейчас. Каждое движение отзывалось в голове и груди. Начало сводить спину. Внезапно один из кольев затрещал. У Степана не хватило сил перескочить на следующее бревно, и он пополз вместе с клонившимся бревном вперед, потом соскочил с него и упал, тяжело ударившись грудью, на выступ скалы метрах в трех ниже овринга. Бревно поехало дальше и, перекатившись через край уступа, скрылось в пропасти. Звук упавшего бревна донесся через продолжительное время.

— Высоко, — безразлично подумал Степан.

К оврингу вела небольшая щель. Несмотря на слабость, он сможет проползти по ней. Вот только полежать надо, отдышаться. Он распахнул рубаху, чтобы немного освежиться, и увидел на груди и животе как бы идущие изнутри светло-красные величиной с вишню пятна. Судорожно сдернув одежду, осмотрел подмышки. Там тоже были пятна, они казались уже багровыми и чуть выпуклыми. Картина мертвого поселения сурков на мгновение мелькнула перед глазами и исчезла. Это был красный мор! От него подохли сурки, заразив и его. Теперь он был обречен. Доползи он даже до крепости, первый же воин или крестьянин убьет его. И он ничего не успеет сказать, не зная языка. Беспощадный закон стран, где знают эту болезнь, требует немедленного убийства любого чужеземца, даже посла, занесшего красный мор. Иначе погибнет все государство, десятки и сотни тысяч людей.

Теперь можно было отдохнуть… Еще два-три дня, и его труп сам свалится вниз от порыва ветра. С начала и до конца побега он был один в этом чужом и суровом мире. И не было ни свидетелей, ни судей его подвигу и его вине. Он не сдержал слова, данного во тьме пещеры. Своей неосторожностью обрек на смерть три десятка людей. А ведь они всю жизнь будут ждать помощи…

Еле слышное цоканье копыт возникло из забытья. Далекие, неясные тени показались в ущелье. Вскоре они исчезли, и снова все стало тихо. Только чуть слышно пел ветер в скалах, да еле видные в синеве продолжали свой бесконечный брачный полет орлы. Туман снова пеленой покрыл глаза и сознание. Потом зрение вернулось. Трое людей, держащиеся за хвосты лошадей, стояли перед разрушенной частью овринга. Один из них, с черной курчавой бородой, в белоснежной чалме и дорогой одежде, видимо кто-то из местных военачальников, встал на колени, внимательно всматриваясь в лицо лежащего Степана. Несколько секунд Степан колебался. Что делать?.. Надо передать карту, но как велика опасность заразить встреченных страшной болезнью, и кто эти люди? В чьи руки может попасть карта и судьба пожизненных рабов рудника?

Глаза незнакомого военачальника были суровы, но благожелательны. Смуглое лицо без признаков монгольской крови красиво и надменно. Решение пришло неожиданно. Страх исчез вместе с болью в груди. Воин и руководитель воинов не мог не понимать карт. Но понять карту — еще не значит понять смысл ее: знак в месте тайного рудника. И все же это был последний шанс, последний и для Степана, и для пославших его людей. Медленно — страшная болезнь уже тронула мышцы рук — Степан начал расстегивать рубаху, добираясь до спрятанного на груди мешочка с картой и рубином. Резкий, гортанный вскрик наверху полоснул как удар плети. Вздрогнув, Степан глянул на овринг и понял — конец. Искаженное страхом и гневом лицо военачальника и один из его спутников, снимающий с плеча лук. Они заметили красную смерть, запятнавшую его тело. Степан лихорадочно разворачивал карту, молча глядя на натягивающуюся тетиву лука и поблескивающий вороненой сталью наконечник тяжелой стрелы. Все решали доли секунды.

— Стой! — отчаянно крикнул Степан, расправив карту и выставив ее вперед, точно щитом заслоняясь от дрожавшей стрелы.

Глаза военачальника равнодушно скользнули по карте, лицо еще более потемнело, отрывистые слова приказа как приговор глухо прозвучали в тишине.

— Зоар-хан! — крикнул Степан, прощаясь с теми, кто послал его, и видя медленно разжимающиеся пальцы лучника.

Тонко свистнула стрела, оцарапав плечо. В последний миг неуловимо быстрое движение рук старшего сбило прицел лучника.

— Зоар-хан?!

Столько надежды и боли было в крике военачальника, так стремительно встал он на колени, чтобы быть ближе к карте, что Степан понял — этот человек знал Зоар-хана. Отрывочные слова сверху приказывали, просили, умоляли. Степан не понимал их, но чувствовал — человек спрашивает: где Зоар-хан, что с ним, жив ли он?

— Здесь он, здесь, — твердил Степан, — показывая на знак в верхнем правом углу карты, и слезы катились по его исхудавшим заросшим щекам.

Радость одержанной победы, огромное, ни с чем не сравнимое чувство выполненного долга затмило недавний страх умереть не дойдя, предав тем самым товарищей. Еще что-то спрашивал его человек с овринга, но Степан уже плохо слышал, неумолимая черная стена забытья росла перед глазами. Собрав последние силы, он показал жестами работу с лопатой и кандалы на руках пленников рудника. Взволнованные голоса наверху затихали, как бы отдаляясь, хотя Степан по-прежнему видел возбужденные лица почти рядом…

…Вечерние тени скрыли ущелье, когда сознание вернулось к Степану. Рядом лежала расшитая золотом сумка с пищей и маленький бурдюк. Люди исчезли. Овринг был пуст. И овринг был уже не тот. Около десятка саженей его было разрушено. Выдернуты даже клинья из скал. Уходя, незнакомые люди надежно обезопасили свой край от алой смерти. Без овринга этих скал не сможет одолеть и полный сил охотник.

Глаза Степана равнодушно скользнули по гладким скалам. Он не осуждал ушедших людей. Смертельная опасность, которую представлял он для живущего в этих ущельях племени, делала их поступок единственно правильным. Никакая благодарность со стороны военачальника к умирающему не могла пойти дальше оставления продуктов и воды, которые, впрочем, и не понадобятся ему.

Постепенно боль в мышцах затихала, состояние мира и покоя овладевало Степаном. С таким, наверное, чувством умирали на его невообразимо далекой родине смертельно раненные на поле боя люди, глядя вслед уходящему с победой войску.

Пройдет два-три дня, и топот копыт разбудит сонное ущелье. Отряд вооруженных людей промчится другой горной тропой на выручку далеких пленников. И лишь немногие посвященные окинут быстрым любопытным взором дальнюю скалу у разрушенного овринга, приметив маленький, сливающийся с ней неподвижный силуэт…

Гью Оранмор провел утро, осматривая руины Помпеи, пока разгружали «Кастелламаре». После обеда в тот же день он отправился в Посилипо. Чувство одиночества вдруг охватило его. Крики уличных разносчиков и нищих раздражали.

Он проходил вдоль Порто-гранде, потом свернул на Пиацца дель Мунисипио. Вдруг что-то сверкнуло у него перед глазами. Что-то ярко-желтое и красное. Афиша! Наклеенная на круглое брюхо киоска. Яркая, кричащая, сырая, но для Оранмора прекраснее, чем любая картина Тернера^[64].

Ее имя! Ее имя, выставленное напоказ всему свету. Красными буквами на желтом фоне! СИНЬОРИНА ФРАНЧЕСКА ДАЛЛИН! Френсис на итальянский манер, но ее имя! Несомненно!

Буквы росли и росли, пока Оранмор глядел на них. Они расширялись и удлинялись. Их уже словно заволокло туманом. Они умчались поверх крыш домов вдаль, к заливу.

Оранмор вдруг очнулся. Буквы приняли прежнюю форму и стали на свое место: СИНЬОРИНА ФРАНЧЕСКА ДАЛЛИН!

Итальянский язык Гью знал слабо, но текст афиши с ее именем был ему ясен. Френсис Даллин выступала в этот вечер в театре Сан-Карло! В роли Маргариты из «Фауста»! Она будет петь в большом театре, вмещающем пять тысяч человек!

Гью Оранмор быстро зашагал по улице Мунисипио. Яркие краски мелькали у него перед глазами. Слух наполнился музыкой. Аромат цветов доносился до него. По улице Сан-Карло он подошел к театру. Протолкался сквозь толпу, собравшуюся под аркой и шумно что-то обсуждавшую. Во рту у него пересохло, когда он очутился у кассы. Легкая дрожь охватила его.

— Uno biglietto.

— Stasera, signore?^[65]

— Stasera? Сегодня вечером? Ну конечно, сегодня! Что он — совсем дурак, ничего не понимает?

Он указал на афишу напомаженному карлику, сидевшему в кассе, и прочитал:

— Signorina Francesca Dallin.

— Si, si, signora. La signorina Ynglesa!^[66]

Карлик повел глазами и облизал жирные губы.

— Очень красивая, — пробормотал он. — Очень красивая. Да, да!

И он поцеловал кончики своих пальцев.

Гью Оранмор не входил в театр, а, казалось, летел на крыльях. До него доносились слабые звуки невидимых музыкальных инструментов, мелодично отзывавшихся в его душе, и он с каким-то содроганием переступил порог храма песни.

Черноглазая девушка протянула ему программу и застыла в ожидании. Гью сунул ей в руку бумажку в пятьдесят лир. Она нервно стала искать сдачи, по он махнул рукой. Девушка, спотыкаясь, зашагала вдоль фойе со слезами на глазах: мать ее была больна, и она не знала, откуда взять денег.

Своим подругам — билетершам — она указала на Оранмора. Святая Урсула, несомненно, послала ей этого великана, этого красивого англичанина! Si, Si!

Неприятный приглушенный шум, висевший в воздухе, наконец оборвался: она появилась на сцене. Ее голос мгновенно покорил Оранмора, голос, от которого задрожало все его существо. Затаив дыхание, он внимал ее свободно лившейся песне. Снова видения встали перед ним. Окрашенные в пурпур миры, проносившиеся в бесконечном пространстве, миры, которые рассыпались морской пеной перед его глазами.

Замерли последние звуки. Сидевшие в партере, рядом с Гью Оранмором, задвигались, и это вывело его из оцепенения. Человеческая волна понесла его к выходу и вытолкнула в теплую неаполитанскую ночь.

Вслед за другими он устремился к артистическому подъезду. Поверх голов многочисленных зрителей он увидел ее, стоявшую на каменных ступенях. Лицо ее было освещено электрическим светом, и на одну секунду она задержалась, чтобы взглянуть на человеческое море внизу.

Гью показалось, что она посмотрела на него. Колени его задрожали. Он что-то пробормотал. Затем выкрикнул ее имя, но его слова потонули в рукоплесканиях толпы. Словно юная королева, спустилась она по ступенькам и направилась к поджидавшему ее автомобилю.

Гью обозвал себя дураком, когда бросился вслед за автомобилем. Ее имя звучало у него в ушах, пока он бежал: весь Неаполь говорил о ней.

Она остановилась у Бертолини. Оранмор стоял в парке Грифео и глядел на окна гостиницы, размышляя о том, какой из этих освещенных прямоугольников обозначает ее комнату. А слова ее песни были подобны золотым плодам гранатового дерева, пронзавшим ночь…

Он бродил по улицам до утра, пока не открылся рынок. На рынке он купил букет огромных ярких роз, изливавших чудесный аромат. И отыскал также пучок сосновых шишек: какая-то старуха насобирала их на склонах Камальдоли. Трогательный маленький пучок шишек…

Встретив на рынке веселого, подвижного мальчугана, он поручил ему доставить розы и шишки в гостиницу. Приношение от неизвестного лица. Без карточки…

Мрачный, с болью в сердце вернулся он в порт.

Два часа спустя капитан Гью Оранмор на своем «Кастелламаре» вышел в море, держа курс на юго-восток в погоне за грузами. Аден, Бомбей, Мадрас и другие жаркие отдаленные порты.

В этом человеке жили два Оранмора. Один — практичный морской капитан, который заполнял свою жизнь морскими картами, логарифмами, знанием песчаных отмелей, приливов и морских течений. Другой — безрассудный, романтически настроенный парень, который смотрел на сосновую шишку и отдавался своим мечтам.

«Послушай, — говорил практичный Оранмор, — ты в самом деле думаешь, что она тебя помнит? Представь себе ее, окруженную импрессарио, галантными кавалерами, артистами, художниками, людьми высокой культуры! А ты кто, черт возьми? Шкипер старой грязной посудины, которая смердит, как разработки гуано в Чили! Ты имеешь дело с вонючими кожами, а она — королева песни!»

«Но она помнит меня! — воскликнул Оранмор-романтик. — Помнит! Помнит!»

«Ты безумец! — отвечал другой. — И я должен тебя сейчас покинуть. Становлюсь на вахту… Черт возьми, как швыряет это старое корыто!.. Но придет время, и я получу настоящий корабль…»

В конторе агента у бухты Колльер в Сингапуре Гью Оранмора ждало письмо от матери. В нем находилась записка, предназначенная ему и присланная в адрес отца. Записка, отправленная из Неаполя. Неаполь!

Глазами искал он уютный уголок. Быстро зашагал по набережной в сторону аллеи Коннот, крепко сжимая в руке голубой конверт.

Раз десять посмотрел на адрес, читая вслух:

Она знала, что он получил корабль! Да, да, она знала это. И написала на конверте — «капитану»… Он покраснел, взглянув в сторону пристани Джонстона, о бока которой терся его облупленный корабль.

Не может быть, чтобы она когда-либо видела «Кастелламаре»! Нет, нет!

В тихой аллее он развернул записку. Отчетливый почерк, круглые, тщательно выведенные буквы. Он пожирал глазами слова:

«Сегодня утром я получила букет роз и сосновые шишки, Гью Оранмор! Несомненно, это от вас!.. Около служебного входа у меня мелькнула безумная мысль: я видела ваше лицо в толпе. Действительно ли то были вы? Вы были? Вы?»

Ее письмо превратилось для него в чудесный сонет. Музыка звучала в нем. Снова и снова напевал он слова: «Сегодня утром я получила букет роз и сосновые шишки, Гью Оранмор! Несомненно, это от вас!..»

— Очень хороший парень Оранмор, — повторял директор грек. — Не пьет, не знается с женщинами, работает как черт. Парень хоть куда. Дадим ему корабль получше.

Капитан Гью Оранмор получил «Бандунг», старшего брата «Кастелламаре». Такой же грязный, такой же старый, но с большей вместимостью брюха.

— Ты еще совсем молодой человек, — сказал грек. — Но ты любишь трудиться. Придет время, и ты получишь большой красивый корабль. Корабль Мечты…

Оранмор не любил грека, но слова директора запали ему в душу. Со временем он получит Корабль Мечты! Со временем! Корабль столь же веселый, как морская яхта «Марино Фальеро». А пока он будет плавать на «Бандунге». От Марселя до мыса Доброй Надежды. Калао, Сидней, Левука, Банджермасин, Пенанг. Вокруг света и обратно. Набить грузом «Бандунг» до отказа — и в добрый путь! Скрежет лебедок и скрип снастей. Жара, грязь, дым. Бесконечные разговоры, споры… Но перед мысленным взором капитана Гью Оранмора маячил Корабль Мечты. Стоять на мостике в мягкие теплые ночи. Плыть по небесному фарватеру. Заходить в порты на всем протяжении Млечного Пути…

В сожженных солнцем портах он покупал лондонские газеты, превращавшиеся в тряпки в ожидании покупателей. У себя в каюте он дрожащим пальцем водил по столбцам, отведенным музыке.

Время от времени он находил в них сообщения о Френсис. Она выступала то в одном храме Орфея, то в другом. Милан, Париж, Берлин. Критики прочили блестящее будущее. Оранмор, читая этих критиков, втайне молился, чтобы их пророчества сбылись. Их щедрые похвалы глубоко его трогали.

Иногда ему попадались фотографические снимки Френсис Даллин. Бережно вырезал он их и вставлял в рамки. И она плыла с ним вместе по фосфоресцирующим морям при легком бризе и в опасные дни шторма.

Порой он казался самому себе безумцем. Однажды «Бандунг» по заливу Бенин вошел в Лагос. Оранмор купил экземпляр «Comedia» и нашел в нем извещение:

«Мадемуазель Френсис Даллин, очаровательная английская артистка, исполнит роль Джильды из оперы „Риголетто“ в театре „Grand-Opéra“ во вторник 21 января».

Со всей тщательностью Гью Оранмор принялся вычислять разницу во времени между Парижем и заливом Бенин. Он точно установил, когда она должна появиться на сцене. Проверил это двадцать раз.

Он поджидал в своей каюте. Поджидал ее выхода. Оранмор закрыл глаза, когда минутная стрелка на его часах подползла к точке, обозначавшей время ее появления на сцене, в городе, отстоявшем от него на расстоянии двух тысяч миль, если считать по прямой… Легкое покачивание судна стало еле заметно… Тишина спустилась на мир… Тишина, навеянная с севера. Пронесшаяся над Провансом, через Пиренеи, Средиземное море, через пустыню Сахару, и опустилась на грузовой корабль в заливе Бенин!

Тишина, порожденная любовью! Любовью преданной и всесильной.

И в этот огромный телескоп, созданный любовью, он увидел ее! Увидел во всей ее красоте! Услышал ее голос. Дрожащие нити золотого звука окутали и вознесли его высоко…

Громкие рукоплескания замерли при стуке костлявых суставов в дверь его каюты.

— Первый помощник шлет вам, сэр, свой привет и просит подняться к нему на капитанский мостик.

Наступил день, когда однажды в зимнюю пору грузовой корабль, омытый водами семи морей, вошел в устье Темзы. Истощенный капитан наблюдал, как пришвартовывался корабль, затем стер с лица влагу от тумана и поспешил в каюту побриться и сменить одежду. А пока послал молодого буфетчика за такси.

Капитан Гью Оранмор сидел в огромном зале Ковент-Гардена. Нервно наблюдал он за прибывающими зрителями. Они заполняли зал, и их белые лица казались вылепленными из снега масками. Буржуазия, упитанная, благополучная, оплот благопристойности. Выводок Мидаса^[67], украшенный брильянтами и лисьими хвостами. Изящные, пропитанные духами женщины с кошачьими повадками.

Гью Оранмор ждал с такой душевной жаждой, что становилось больно. С жаждой, от которой в его немигающих глазах вспыхивали огоньки. Но вот, когда нетерпение превратилось в нервную пытку, появилась она.

Он, Гью Оранмор, был Рудольфом^[68], к чьей двери она подошла! То был он, кто предложил ей воды и вина! Он, который зажег ей свечу и отыскал ее ключ! И она пела только для него!..

Потом он бродил по городу. И здесь и там, на углах безмолвных улиц, он слышал ее голос! Он изливался на Гью, как тончайший аромат розы!..

Утром на рынке Ковент-Гардена он купил букет роз, и ему посчастливилось отыскать гирлянду сосновых шишек. Отослав этот анонимный подарок куда следует, он поспешил в гавань, на свой корабль.

Три дня спустя «Бандунг» отшвартовался и снова вышел в море. В тридцати ярдах от гавани волной от корабля была опрокинута лодка, в которой находились два мальчика. И капитан Гью Оранмор бросился к ним на помощь. Он поддерживал их на поверхности воды до тех пор, пока не спустили шлюпку. «Вымок? Да, но это беда небольшая… Нет, мне не холодно. Наоборот, жарко, как в аду. Жарко, как в аду…»

В Белизе агент вручил Оранмору записку от нее, адресованную на имя агента.

Записка оказалась короткой, но волнующей:

«В следующий раз, когда будете покупать розы и сосновые шишки, капитан Гью Оранмор, доставьте их мне в ваших собственных крепких руках. Пожалуйста! Пожалуйста! В следующий раз!»

В следующий раз! Когда же это будет? Неужели она на самом деле хочет встретиться с ним? Но ведь старый Джон Даллин всегда препятствовал ее желаниям. «Просто преступление, — говорил он. — Просто преступление».

«Бандунг» был отправлен на сломку. Оранмор получил другой корабль — «Коралл Куин».

— Хороший парень Оранмор, — говорил директор грек. — Хотел бы я знать, что его держит таким честным и трудолюбивым? Не пьет, не играет в азартные игры, не глядит на женщин. Странно. Очень странно.

И вот в один прекрасный день в Сингапуре капитан Гью Оранмор получил каблограмму из Лондона с указанием принять команду на корабле «Силвер Игл», капитан которого умер от солнечного удара в Пенанге. Глаза богов подметили постоянство Гью Оранмора…

«Силвер Игл» было островным судном, плававшим в жарких водах Малайи, перевозившим грузы и пассажиров, когда таковые случались. Голландских купцов, миссионеров, торговых агентов, натуралистов, разных островных бродяг. Довольно значительный пароход в зеленой гуще островов архипелага и невзрачный пакетбот в других морях.

В Джакарте агент взошел на борт, чтобы поговорить с капитаном Оранмором. Он сказал, что знатная дама и ее горничная желают попасть на «Силвер Игл». Дама эта не направляется в какое-то определенное место, а просто совершает морское путешествие, чтобы поправить здоровье.

Капитан Гью Оранмор считал, что его судно не для таких важных особ. Для них есть пароходы получше. Суда компании «Бернс и Филипп» и других. Но агент прервал речь Оранмора. Дама видела «Силвер Игл» в гавани Танджунгприока, ей понравился пароход, и больше тут говорить не о чем. Агент криво улыбнулся.

Капитан Гью Оранмор находился на палубе, когда на борт взошла пассажирка. Одно мгновение, когда она стояла у сходней, он подумал, что сходит с ума. Широко раскрытыми глазами глядел он на нее. При ярком солнечном свете она казалась совершенно нереальной, каким-то привидением. Что-то бормоча, задыхаясь, он ринулся вниз по сходням и схватил протянутую руку.

— Вот мы и встретились наконец, — сказала она спокойно. — Вы помните, как я сказала, что мы когда-нибудь встретимся?

Помнит ли он? На глазах у него чуть не выступили слезы, когда он сопровождал ее по сходням.

Он предоставил в ее распоряжение свою каюту, несмотря на все ее протесты. Он проклинал судно, которым командовал, считал его грязным островным ползуном, недостойным для нее. В позолоченной яхте ей бы плыть по зеркальной поверхности малайских морей…

— Ваше судно как раз то, что мне надо в данный момент, мой друг, — пробормотала она. — Я была больна, и мне нужен отдых. — После долгой паузы она добавила: — Некоторое время я не смогу петь. Нет сил.

Кровь бросилась в голову Оранмору. Сердце забилось так, что, казалось, он вот-вот задохнется. Страх овладел им.

— Но вы будете еще петь! — вскричал он. — Будете! Будете!

— О да! — ответила она. — Когда восстановлю силы.

Опять наступило молчание.

— Я буду петь для вас, — сказала она мягко, — когда наберусь сил. Только для вас.

Ее слова испугали капитана. Он должен вернуть ей силу для пения! Он должен дать ей эту силу!

Гью Оранмор нервничал, недоумевал. Знала ли она до того, как взошла на борт, что он был капитаном? Случайно ли она попала на его корабль, или же она искала встречи? Он не мог знать…

Ее близость смущала его. Он робел, не знал, что сказать, когда встречался с ней лицом к лицу. Исподтишка наблюдал за ней. Он вызвал кока китайца к себе в каюту и дал ему указания. Новой пассажирке с милым лицом надо готовить специальные блюда. Подкрепляющие блюда. Какого рода? Всякого рода. Супы, бульоны, разные лакомства, которые возбуждали бы ее аппетит. Кок сам должен все это знать.

В Макассаре, куда зашел «Силвер Игл» за пассажирами и грузом, Оранмор последовал за ней и ее горничной, когда она сошла на берег. Следил за ними издалека, когда они проходили по узким улицам. Снова и снова повторял он про себя, что он, видно, сошел с ума.

Стоя вдали, он наблюдал, как она болтала с китайскими торговцами. Она накупила белых кебаев^[69] и полосатых малайских саронгов^[70]. Небольших безделушек из перламутра, перьев райской птицы.

Оранмор сопровождал ее на обратном пути на корабль, неся покупки. Френсис Даллин расспрашивала его, но он был молчалив, сдержан и отвечал односложно. Она заговорила о своих необычных покупках.

— Я хочу иметь их в своем доме в Бристоле, — сказала она, поясняя. — Глядя на них, я буду мечтать, Гью. Буду думать об этом путешествии, о том, как мы встретились. Буду видеть перед собой Яванское море и ваш… ваш пароход.

В ту ночь «Силвер Игл» прошел Макассарский пролив. Прошел его в глубокой тьме, висевшей над судном, словно мокрый ковер из верблюжьей шерсти.

Оранмор, стоя на капитанском мостике, тревожно всматривался в темноту ночи. Что-то назревало. Морские бесы где-то там, в Целебесском море, задумали барраж^[71], который может потрепать даже самый мощный корабль. Нечто дьявольское, омерзительное обрушится на этот опасный узкий пролив, по которому пароход продвигался с предельной осторожностью.

Сильные порывы ветра, казалось, предостерегали «Силвер Игл».

Но Оранмор гнал пароход вперед. Другого выхода не было. В ближайшем порту, Паре-Паре, настолько мала гавань, что в ней не укрыться от жестокого шторма; вернуться назад, в Макассар, — об этом не могло быть и речи…

Наступило затишье. Гробовая тишина, заставившая Оранмора крепко стиснуть зубы, и затем стая морских овчарок, рычащих, кровожадных, смертоносных, обрушилась на корабль. Непрерывные молнии чертили мрачное небо, на мгновения освещая потоки воды, льющейся сверху.

«Силвер Игл» задрожал при первом налете шторма. Старший механик, сбавив обороты бешено вертящегося винта, с беспокойством подумал о просроченном страховом полисе, о жене и двоих детишках в Глазго. Команда, набранная в разных портах, на полдюжине языков бормотала молитвы; Гью Оранмор крепко держался за поручни на мостике, огромные волны окатывали его с головы до ног.

Волна за волной с ревом набегали на «Силвер Игл», и корабль то взлетал на гору, то скользил вниз в зияющую пропасть. Когда нос корабля погружался в пропасть, его корма вздымалась на такую высоту, что, казалось, винт его никогда больше не коснется воды.

Ни секунды передышки, ни малейшего спада атаки. Старый корабль тяжело барахтался в волнах, словно в люльке, пока его грузы не сорвались с места. Если он не затонет в водовороте, то морские бесы подготовились к тому, чтобы выломать у него ребра, швыряя из стороны в сторону громоздкие, тяжелые грузы.

Котел для сахарного завода в Донгале, порвав крепления, начал прыгать по трюму, как железный носорог. Он стал похож на огромного демона. В слабо освещенном трюме он казался страшным красным дьяволом, сорвавшимся с цепи.

Помощник капитана и пять матросов должны были укрепить котел. Испуганными глазами глядели матросы на это чудовище, а помощник кричал на них, обзывая трусами. Котел стал словно живой. На минуту он застывал на месте, а затем со страшным грохотом устремлялся на них. Подпрыгивая, делал крутой поворот и бешено катился то в одну, то в другую сторону.

Это был какой-то ужас! Чудовище, сверкающее красными боками при свете качающихся фонарей.

— Скорей! — вскричал помощник, когда котел ударился о палубную подпорку и на секунду застыл на месте. — Бросайтесь на него! Охватывайте тросом! Быстро, ребята, быстро!

Все пятеро кинулись к котлу. Помощник попытался прижать его к стенке запасной балкой. Но котел рассердился на такую детскую попытку поиграть с ним. Он устремился на помощника, когда новый морской вал потряс корабль. Помощник хотел увернуться, но чудовище действовало как нечто живое. Оно преградило человеку отступление, чтобы прижать его к стенке и превратить в бесформенную массу.

Помощник вскрикнул. Он споткнулся и упал. Железный носорог прокатился по его ногам и загрохотал дальше.

Матросы вынесли изувеченного помощника на палубу. Страх, охвативший их, передался и капитану, стоявшему на своем мостике. Дьявол поселился на его корабле! Дьявол, который вышибал ребра из «Силвер Игла» при каждой новой волне!

Оранмор, по пояс в воде, ринулся с капитанского мостика. Корабль был в опасности! Ее жизнь была в опасности! Когда она назвала его Гью, это отозвалось в его сердце. В ее каюте были разные диковинные вещицы, купленные на восточных базарах. Миниатюрные кинжальчики, слоны с окрашенными в кошениль ногами, отделанные серебром кебаи и красочные саронги. Она везет их домой. Домой в Бристоль! «Клянусь, что ей это удастся!» — воскликнул он.

Что-то сверхчеловеческое пробудилось в капитане Оранморе. В его жизни настал решительный момент. Оранморы испокон веков вели войну с морем. Со страшным морем. И вот теперь эта война надвинулась на него — ЕЕ жизнь была в опасности!

Железный дьявол поджидал Оранмора. Он стал еще более бешеным. Научился новым приемам. Ни одна дикая кошка не могла бы сравниться с ним, с его шалостями. Он катался, и кружился, и ходил ходуном. Он грохотал, как стадо горилл, бросаясь из стороны в сторону.

Он сразу ринулся на Оранмора и его людей. Матросы взвыли и кинулись врассыпную. Он опрокинулся на нос, когда корма старого судна внезапно бешено вздыбилась, и затем с такой силой ударил в борт, что вздрогнул весь корабль.

Оранмор заметил, что один матрос не убежал, а остался рядом с ним, выжидая удобный момент. Коренастый парень, вступивший на корабль в Макассаре, так же как и Оранмор, понимал, что котел надо одолеть и как можно скорее.

Обезумевший «носорог» начал не на шутку крушить корабль. Он приналег на палубную подпорку, мешавшую его прыжкам. Стальная подпорка согнулась от его ударов. Котел рассвирепел, встретив сопротивление. Он откатился назад и со страшной быстротой снова нанес удар. Подпорка была сорвана с плиты, прикрепленной к палубе наверху.

Оранмор закрепил петлей троса трехфутовый лом и бросился к котлу. Чудовище на миг замерло на месте. Оранмор подскочил к жаровому отверстию в котле, матрос из Макассара был с ним локоть к локтю. Он сунул лом в брюхо чудовища и повернул его наискось к отверстию.

Котел оказал сопротивление. Чудовище снова покатилось по трюму. Матрос и капитан уцепились за стальной трос. Но, катясь быстро, котел отбросил их, словно клочки ленты, поднесенные к работающему электрическому вентилятору!

Котел кружил и кружил их, катаясь по трюму. Он ударялся о стенки корабля, ослабляя хватку моряков, пока не отбросил их в сторону. Чудовище попыталось броситься назад, словно намеревалось раздавить капитана и матроса, но Оранмор уже вскочил на ноги, крепко держась за трос. Его крик пронзил рев бушующего шторма:

— Закрепите трос, вы, трусы! Закрепите его вокруг столба! Дружно!

Но котел нанес последний удар. Сделав небольшой крен, он прижал к стенке коренастого матроса, не успевшего отскочить…

Гью Оранмор подхватил тело, прежде чем котел мог прижать его еще раз. Шатаясь и держа раненого на руках, он отошел подальше. Красный дьявол оставил след в последнюю минуту своей свободы…

С трудом Оранмор добрался до капитанского мостика. Зловещий желтый свет, озаривший небо на востоке, дал ему возможность разглядеть Френсис Даллин. Она пробралась сюда из своей каюты и наотрез отказалась вернуться назад. И тогда второму помощнику пришлось для безопасности привязать ее к поручням на мостике.

Оранмор кинулся к ней. При этом странном, причудливом свете он глядел ей в лицо. Губы ее шевелились, а в больших черных глазах, в которые он смотрел, светилась безграничная радость. На мгновение, когда он склонился над ней, дьявольский ветер прекратил свой волчий вой, и он услышал ее голос! Она пела! Пела песнь триумфа! Пела ему, как обещала когда-то! Шторм вызвал нервную силу, которой нужно было найти выход. И она запела!..

Френсис Даллин протестовала, когда Оранмор знаками показал ей, что отнесет ее назад в каюту. Она твердо ответила, что останется здесь: ей хотелось быть возле него. Он плотно закутал ее в дождевик и занялся своими делами. «Силвер Игл» не могли победить никакие морские бесы, поскольку им противостояла храбрость человека. Что о нем сказал грек? Придет время, когда он получит Корабль Мечты. «Силвер Игл» стал теперь Кораблем Мечты! Ослепительной мечты…

Утро наступило, и «Силвер Игл», помятый и побитый, но торжествующий плыл по мрачному морю, держа курс на Донгалу. Он храбро выдержал борьбу. Моряки на цыпочках ходили вокруг койки, на которой умирал матрос, и шепотом говорили о капитане. Господи, какая сила, какая выдержка! И ничто его не пугает! Снова и снова рассказывали они о его борьбе с сорвавшимся с цепей котлом, о том, как он сумел укротить это чудовище.

Капитан Гью Оранмор подошел к двери каюты, куда он часа три назад отнес любимую женщину. Он постучал и, когда Френсис Даллин появилась на пороге, сказал ей:

— Матрос, который был ранен этой ночью, умирает. Спойте ему, Френсис! Спойте! Он был храбрым человеком.

Не говоря ни слова, она последовала за ним. Прошла вместе с ним на полубак. Стоя подле койки, на которой, тяжело дыша, лежал умирающий матрос, и держась за руку Гью Оранмора, чтобы крепче стоять на ногах, Френсис Даллин запела:

Прощай, моя родина! Север, прощай,— Отечество славы и доблести край. По белому свету судьбою гоним, Навеки останусь я сыном твоим! Прощайте, вершины под кровлей снегов, Прощайте, долины и скаты лугов, Прощайте, поникшие в бездну леса, Прощайте, потоков лесных голоса^[72].

Чудесный голос заполнил весь тесный полубак. Он осиял темные углы радостным светом, утолявшим боль умирающего… Матросы с неописуемым удивлением слушали певицу. Им никогда не приходилось слышать ничего подобного. Ее голос возвышал их, пробуждал в них что-то неизъяснимое, срывал грязь и накипь с их бедных, изголодавшихся душ и уносил на мгновение в царство мечты…

Раненый матрос умер с улыбкой на лице. Гью Оранмор утешал плачущую женщину.

— Он прожил большую жизнь, — сказал он. — Жизнь, за которую всегда боролся. И он любил эту жизнь до последней минуты…

— Но, Гью, дорогой, страшно умирать так… как умер он. Без друзей! Один!

Ее голос превратился в тихий шепот.

— Мы умрем вместе… — сказал он, крепко обнимая ее. — Да, вместе! Когда-нибудь в ночную пору, когда морская стихия победит нас, мы умрем вместе, моя возлюбленная! Но этот день еще так далеко-далеко!

Сокращенный перевод с английского П. Охрименко

В Вилкове дружелюбный и не очень занятый прохожий взялся проводить меня до рейда наших судов. Вдвоем мы и отправились путешествовать по этому удивительному городку, который часто называют украинской Венецией. Не знаю, действительно ли так красиво в Венеции, но Вилково мне очень понравилось. Вместо улиц в этом маленьком рыбацком городке довольно широкие каналы-ерики, вместо тротуаров узенькие мосточки-кладочки, иногда только в одну-две доски. Кое-где они довольно ветхие, так что, если попадался кто-нибудь навстречу, приходилось прислоняться к штакетнику забора, и тогда из садочков, в которых прячутся рыбацкие домики, особенно явственно доносилось благоухание роз и виноградного листа, вина и жареной рыбы.

На берегу, против рейда судов, я простился со своим провожатым и стал ждать перевоза вместе с большой компанией моряков, которых я с любопытством разглядывал. При первом знакомстве они показались мне отчаянно лихой и бесшабашной вольницей; формы никто не носил, одеты были все очень тщательно, но как-то разношерстно: тут можно было увидеть и морские клеши, и плечистые пиджаки сельского пошива, и костюмы из последнего номера журнала мод; здесь были семнадцатилетние пацаны, и могучие «дядечки» средних лет, и седовласые «сорокоты»; здесь окали по-вологодски, выпевали по-южному, сыпали десятками каких-то неслыханных флотских, армейских и местных, бессарабских, словечек. Моряки показались мне здоровыми, загорелыми, такими разными и все-таки чем-то похожими друг на друга. Впечатление это рассеялось впоследствии, и, может, поэтому я так и не мог вспомнить потом никого из первых своих знакомцев, кроме радиста Кузьмы, который стал моим другом. В тот памятный вечер он отвел меня в сторону и долго и трогательно уговаривал никогда, никогда в жизни не пить, а потом вдруг прочитал мне на память строк пятьсот из Есенина.

Наутро я вылез из каюты на палубу, залитую горячим апрельским солнцем. Было очень рано и совсем тихо. Слышалось лишь какое-то нежное переливчатое верещание, похожее не то на пение птиц, не то на скрип деревянного колеса. Моряки, привыкшие уже к этому звуку, не замечали его, а прислушавшись, говорили разное: мол, это землесос на Дунае или бесчисленные лягушки в вилковских ериках.

— Смотри, — шепнул мне вахтенный, стоявший у борта. — Папа. Дышит воздухом.

Я поднял глаза и увидел на верхней палубе огромную фигуру начальника экспедиции капитана Наянова, который в Москве принимал меня на работу. Там, в Москве, за письменным столом в своей конторе, затерявшейся среди сотни учреждений старинного дома в Зарядье, он казался просто очень полным и добродушным человеком, вполне подходящим для такой обстановки. Но теперь я обнаружил, что место его именно тут, на шлюпочной палубе. Мне вспомнилось, что он сорок лет плавает на всяких судах и уже в год моего рождения командовал на Севере сотнями таких вот парней. А для меня на палубе все было чужим и непривычным. Простое перильце у борта и то называется звучным моряцким словом «леер», и на него, как сразу обнаружилось, даже нельзя облокотиться. Наянов ходил по палубе, наверное, радуясь свежему ветерку и солнцу, а может, просто тому, что он не в конторе, а на палубе. Потом он остановил какого-то парня, пробиравшегося с соседнего судна, стоявшего с нами борт к борту, то есть лагом, и я услышал их неторопливый разговор.

— А, здравствуй, здравствуй! Ну как тебе работается?

— Ничего, Федор Васильевич.

— Ты ведь опять боцманом. Хорошо, хорошо. А учебу не бросил?

Парень помялся и сказал, что было бросил, но осенью будет снова сдавать экзамены.

— Учись, учись. Неученому теперь грош цена. А мы тебя тогда старшим помощником. Ну, а с семьей-то наладилось?

— А что с семьей? Все нормально.

— Ну и хорошо. И молодец. Давай, давай, учись…

Парень пошел дальше, отчего-то смущенно улыбаясь и качая головой. У трапа он остановился и сказал вахтенному:

— Вот папа: вроде бы и не знает кто что, а сам помнит, что было и сто лет назад. «С семьей как?» — говорит. Да уж, папа…

Он сказал это без досады, и мне подумалось, что Наянов и вправду похож на дотошного и заботливого папу. Я вспомнил слышанные еще в Москве рассказы об этом огромном капитане-полярнике и представил себе, как он во время шторма у Русского Заворота ложился на борт и, обхватив ногами чугунный кнехт, вытаскивал из ледяной воды моряков с разломившейся пополам перегонной баржи…

А к Наянову тем временем подошли люди, они стали показывать ему какие-то круги на карте и спорить о чем-то.

— Насчет отхода спорят, — сказал мне вахтенный. — Это синоптики из Одессы. Отход Наянов не дает, четыре балла в Азовском… Подумаешь, четыре балла…

Я еще раз взглянул на красивые стройные суда нашего каравана и подумал, что они совсем не такие уж маленькие, а четыре балла ненастоящий шторм, и Азовское ненастоящее море… К счастью, я никому этих соображений не высказывал, и справедливости ради отмечу: у меня и тогда уже была мысль, что Наянову, наверно, виднее.

В тот же день меня отправили на мое судно: длинную красную самоходку румынской постройки, а официально — сухогрузный теплоход «Табынск», где после сытного обеда я вступил во владение отдельной каютой, которую галацкие судостроители щедро увешали красными бархатными балдахинами: пусть, мол, и простой матрос поживет среди бархата.

Назавтра с утра нам дали отход. Мы тронулись к устью Дуная и, пройдя узенькую и мелкую дунайскую Прорву, где еле-еле пролезли трехдечные чешские «пассажиры», вышли в Черное море.

Так начался перегон судов и первый его этап — «хождение за два моря». Мы перегоняли суда, построенные по советским заказам в Чехословакии, Венгрии и Румынии, в реки Средней России и Восточного бассейна. В море они сразу перестали казаться большими, а когда нам попался навстречу обыкновенный морской «сухогруз», горой проплывший по борту, мне стало ясно, на каких жалких коробочках пустились мы в плавание. Однако Черное море отнеслось к нам милостиво, и все, кто были свободны от вахты, высыпали на палубу любоваться волнами, дельфинами и крымским берегом. Даже могучий моторист Виля вылез из «машины», вытирая ветошью руки. Он привязал к бросательному концу свои выходные суконные брюки и выкинул их за борт, предоставив морю заботу об их стирке. Потом он повернулся к нам:

— Ну что, понаедали будки и дышите морским воздухом?

— Твоей будки на троих бы хватило, — отозвался рулевой Борька, который не позволял никому себя переговорить.

Потом мы пошли в штурманскую рубку, где я проводил почти все время: наш капитан Валерьян Дмитриевич Торадзе и ребята-рулевые учили меня стоять на руле. Это оказалось совсем нетрудным, особенно в море. Да к тому же мы шли кильватерной колонной: дергай себе за ручку электроштурвала, и баржа поворачивается куда нужно. А куда нужно, капитан скажет:

— Право на борт! Одерживай! Так держать!

Так мы и держали «в корму» шедшему впереди «Жданову» весь второй день плавания, и я частенько думал, что прав был Виля: дышим себе морским воздухом…

А наутро, проснувшись, я в первую минуту не мог понять, что случилось. И койка, и пол каюты ходили ходуном. Кое-как одевшись, я выбежал на палубу. Судно валило с боку на бок. Накануне я прочитал в матросском учебнике, что качка — это переменный крен судна. Определение было мудрым и олимпийски спокойным. Нас действительно кренило с боку на бок, а волны бросались на баржу с остервенением, точно цепные собаки. А потом я увидел нечто совсем странное: длинная, чуть не стометровая, палуба вдруг выгнулась, как спина драчливой кошки, ударила носом по воде, взлетели брызги, и палуба прогнулась. А вокруг было свинцово-сизое, затянутое тучами небо и такое же свинцово-сизое море, Азовское море, то самое, которое было мне по колено и которого так опасался Наянов, совещаясь с синоптиками.

Я бросился в рубку. Навстречу мне попался Генка.

— Пошли завтракать! — закричал он. — А хорошо! Правда?!

Капитан явно не разделял Генкиного восторга и не находил во всем этом ничего хорошего.

— Я-то думал: большие суда, маленькое море, ничего страшного, — сказал я.

— Э, в том-то и дело, что большие, — сказал Торадзе. — Были б маленькие — подняла волна, опустила волна. А так смотри: две волны поднимают судно, а оно речное, слабое, крак! — цхе — пополам… Смотри, как нос ходит, палуба, смотри…

Капитан огорченно замолчал и приставил к глазам, бинокль. Но натура у него была южная, и скоро он заговорил опять:

— Ты посмотри, как эти пассажирские набок кладет. У них же осадка небольшая, подводная часть — метр двадцать, а «парусность» большая, высокие они. Вот их и кладет. Ой как кладет!..

Он даже дал мне бинокль посмотреть на эти несчастные двухдечные «пассажиры». Уже в Ростове капитан Горный, командовавший таким двухпалубным «Вилюем», рассказывал, как им досталось. Он был маленький, подвижный, краснолицый, в потертой кожаной курточке, с вечным фотоаппаратом через плечо. Матросы зовут его почему-то «капитан Кук», не знаю даже, отчего знаменитый англичанин представляется им таким. Капитан рассказал, что во время шторма у них укачало повариху, и они остались без обеда, потом во всех салонах «ожила» мебель и, что хуже всего, стал ездить по салону огромный рояль.

— Вот тут-то и началось… — рассказывал капитан. — Мы, конечно, изловили этот рояль и загнали его в угол. Потом удалось его стреножить, завернуть в ковры и привязать. Только тогда затих…

Летом этот «Вилюй» уже плавал по Волге и, кажется, по Каме. И теплым летним вечером какой-нибудь мечтательной пассажирке, отстукивавшей в салоне «Времена года», наверное, и в голову не приходило, что совсем недавно этот достопочтенный рояль носился по салону, как дикий зверь, вырываясь из рук у молодых матросов, боцмана, мотористов и самого капитана…

Азовское море нас «прихватило», но оставалось всего несколько часов ходу. Караван пошел переменными курсами, обманывая зыбь: сперва под косу Ельнина, потом резко на норд, на Жданов. А ночью мы оказались в Донском канале, в общем-то целыми и невредимыми. Но мне теперь уже кое-что было известно о морском перегоне.

Под утро мы пришли в Ростов-на-Дону…

Над моей койкой еще висит старательно переписанный рукой старпома перечень «Обязанностей матроса по тревоге», но на «Табынск» уже пришли его настоящие хозяева — речники из Камского пароходства. Теперь они сами доведут самоходки. Но наша работа не кончена.

Мы идем на берег прощаться с ребятами: они возвращаются в Измаил за новыми импортными судами, а я стану матросом перегонного рефрижератора, который идет на Север.

— Эй, жакильмент, вставай. Вставай же, завтрак готов!

Это дед Гаврилыч, мой коллега. Матросов второго класса нас только двое на этом длинном белом рефрижераторе киевской постройки, который мы перегоняем из Херсона в Салехард. Василий Гаврилыч не обижается, когда его зовут дедом, потому что он и впрямь годится всем нам в отцы и в деды. На рефрижераторе почти одна молодежь, даже капитану меньше сорока, а старпому только двадцать три. И все любят поспать. Одного Гаврилыча мучит бессонница, и, поднявшись в пять утра, он успевает приготовить к подъему истинно джентльменский судовой завтрак: хлеб, масло, чай.

Вот уже три недели идем мы на север, к Архангельску, где должны встретиться с другими перегонными судами. Пока плавание просто идиллическое: мы не спеша прошли Дон, Волго-Донской канал, Волгу. Шлюзы везде удобные. На Волге вообще-то теперь не речное, а скорее морское плавание; только штормов не пришлось испытать. С большой осторожностью ведем мы к северу свой новенький рефрижератор, который кажется у речных причалов таким большим, красивым и белоснежным, что ребята с чьей-то легкой руки стали называть его «бразильским крейсером». Свободного времени хоть отбавляй, и мы сходим на берег почти во всех больших портах, читаем, занимаемся, крутим пластинки. Их в радиорубке уже собралось великое множество, всяких: от рентгеновских пленок с музыкой из «Человека-амфибии», изготовленных бойкой ростовской фирмой, до записей Баха и Генделя, которые приобрел в светлую минуту старший механик Толя, решивший приобщиться к серьезной музыке.

А судно, как ни медленно мы идем, все дальше продвигается на север. Прошли бурное Рыбинское море и к ночи пришли в Череповец. Когда окончилась швартовка и стихли «двигуны», все мало-помалу выползли на палубу из кают, из «машины», из рубки — посидеть на крышке трюма и подышать свежим воздухом. Здесь, на этой излюбленной крышке, мы долго «травили», а потом кто-то, взглянув на часы, ахнул:

— Ба, одиннадцать, а светло совсем…

— Так то ж Север, — сказал наш капитан Евгений Семенович Рожков. — И спать нисколечко не хочется. Чем бы заняться? Может, пулечку распишем?

— Давайте лучше английским, — предложил радист Димка, и все побежали за тетрадями.

Английским мы начали заниматься все вместе еще на Дону. Старательнее всех занимались наши студенты-заочники, то есть почти половина команды: Толя, матрос Володя и механик Юра учились в Херсонском мореходном училище, Димка в институте связи, а капитан решил вдобавок к «мореходке» окончить и педагогический институт. И вот теперь все, галдя и дурачась, собирались на внеочередное полночное занятие.

— Почему не у всех тетради? — строго спросил прилежный Димка.

— Я потом перепишу, — сказал капитан.

Евгений Семенович был законченным скептиком, он сомневался в возможности заочного изучения английского языка.

— А у меня нет тетради, — виновато моргая, сказал добродушный боцман Толя Копытов.

Старпом Алик Роганов молча кутался в пеструю «рекламную» рубашку, под которой поблескивал на цепочке амулет — якорек (ох, и пижоны эти молодые штурманы!).

Так начался урок. Мы изучали заднеязычные и добросовестно давились спинкой собственного языка. И если бы не дружные взрывы хохота, то рыболовы, сидевшие на берегу, и влюбленные парочки, тщетно искавшие здесь убежища в белую ночь, наверняка подумали бы, что на палубе кого-то душат…

Все воскресенье нам пришлось простоять в Череповце. Главная улица из-за дождей, ливших в то лето чуть не каждый день, утопала в грязи. На боковых улочках непривычно для меня прозвучал перестук каблуков на деревянных тротуарах. Так бы и уехали мы, сохранив пренебрежение к «Черепку», если б вечером не пошли все вместе на танцы в тенистый городской парк и если б не вызвались потом провожать высокую веснушчатую Люсю, которая приехала сюда из Белых Ручьев и работала «в заводе» — на ЧМЗ. Вот тут-то, гуляя по светлому ночному городу, мы и попали в совершенно новый Череповец. Здесь были широкие асфальтированные улицы, хорошо спланированные зеленые скверы и огромные новые дома, светившиеся иллюминаторами круглых окошек в лестничных клетках — точно большие корабли. Это были еще одни Черемушки — десятые, а может, и пятнадцатые Черемушки на нашем пути.

А назавтра, после современных череповецких проспектов, мы попали на узкие водные проселки старинной Мариинской системы. По берегам Шексны темнела густая зелень лесов и лугов, низко нависали облака, готовые, уж в который раз за день, пролиться дождем, чернели потемневшие деревянные срубы изб и древних шлюзов, таких узеньких, что в них едва помещался наш рефрижератор. Темные бревенчатые строения системы удивительно гармонировали со здешними избами, лесами, узкими речушками. И везде бревна, бревна, бревна… Бревна, угрожающе плывущие навстречу судну («А, черт, попадет в насадку!» — сердито кричит Евгений Семенович); бревна, сваленные кучами на берегу; бревна, вынесенные водой на отмели и побелевшие, как кости древнего гигантского животного; бревна сосновые, осиновые, березовые. Когда-то этим путем пробирались на Волгу новгородцы — вверх по реке Вытегре, потом волоком до Ковжи, по Белому озеру и по Шексне. Петр Первый задумал устроить судоходный канал и сам прошел по лесам и болотам от Вытегры до теперешнего Анненского моста. И все сооружения этого старинного (и совсем неплохого для своего времени) водного пути напоминают о неукротимом Петре, потому что здесь, как было начертано на старом обелиске, «Петрову мысль Мария совершила».

Льет и льет дождь, а Мариинка несет свою службу, пропускает суда. Вон девчонки-школьницы садятся на попутную баржу. Вон две женщины в негнущихся плащах крутят допотопный ручной ворот, закрывая шлюзовые ворота. Мы с Аликом Рогановым прыгаем на берег помочь им: смотреть на это кручение просто нет мочи. На будке диспетчера висит выцветший плакат: «Дорогу рационализаторам!» И мы с Алькой решаем, что чуток рационализации здесь, и правда, не помешает. И все же красиво тут. Когда попадается большой промежуток между шлюзами, я поднимаюсь в рубку к Евгению Семеновичу.

— Ну и река! — говорю я с восхищением.

— Дрянная, Боря, река, — отвечает он раздраженно.

Постояв полчаса в рубке рядом с боцманом Толей Копытовым, который, не успевая утереть со лба капельки пота, крутит, крутит, до мозолей крутит штурвал, я убеждаюсь, что дела наши и впрямь плохи. Шексна петляет без конца, а из-за поворотов узкой реки то и дело появляются верткие буксирчики с рыбьими названиями — «Сиг», «Карп», «Ерш». За ними тянутся лихтеры и неповоротливые длиннющие плоты — звеньев на сорок. Перегородив речушку по диагонали, плоты прижимают нас к берегу. Толя отчаянно крутит штурвал. Рефрижератор вздымает бурую грязь: здесь совсем мелко. Эх, как беспомощно судно на этом мелководье и какой он неповоротливый, этот допотопный плот.

— Порвем, порвем плот, — говорит капитан, — их составлять-то знаешь каково… — Потом добавляет спокойнее: — Так, все. Сели на меляку.

Теперь мы на мели и можем пропустить плот. Он медленно тянется мимо нас. На одном из его последних звеньев шалашик с резным коньком, костер. У костра лежит молодой бородатый парень в телогрейке, плаще, резиновых сапогах. Он словно не замечает дождя, покуривает.

— Откуда? — кричит ему Димка.

— Из Белых Ручьев. Из леспромхоза.

— И долго будете плыть?

— Да с месяц…

— Ну и работенка, — говорит боцман Толя, которому тоже сейчас приходится невесело на руле.

Он у нас лучший рулевой, пожалуй, не только у нас, но и во всей экспедиции, и вот крутит теперь на этой Мариинке рогатую баранку штурвала до остервенения.

Плот прошел. Мы долго баламутим мелкую речушку, пускаем машины «враздрай» и, наконец, с трудом сползаем с мели.

— Видел, Боря, — говорит охрипший Евгений Семенович, — вот она какая, твоя красота.

Мне надо бежать на нос. Мы с великаном Митей все время на швартовке: подаем конец, швартуемся, принимаем конец. За сегодняшний день прошли уже с полдесятка шлюзов. Митя впервые в экспедиции, до этого шоферил в Измаиле. И в такие дни, как сегодня, он клянется, что больше его калачом не заманишь на этот проклятый перегон. Зато когда нам удается быстро пришвартоваться, а дождь вдруг перестает, хотя бы ненадолго, Митя весьма ощутимо хлопает меня по спине и кричит: «Не плачь, мы еще тé будем с тобой морякухи, настоящие мариманы!»

Но им конца нет, этим тесным деревянным шлюзам, а на десятом какая-то самоходка вышибла шлюзовые ворота, и получился простой. А потом все эти самоходки и буксирчики с лихтерами и плотами засуетились, норовя пролезть первыми в ворота, потому что здесь не было диспетчера, который возвышался бы над всеми в своей стеклянной башне и ставил всех на свои места громовым радиоголосом, как в новых шлюзах у волжских морей. Какой-то нахальный буксиришко «Байкал» воткнул нам в фальшборт неповоротливую баржу-лихтер, и от этого все стали еще злее: берегли-берегли судно, и вот помяли какие-то нахалы, а нам еще до Салехарда его гнать. Мы с Митей совсем измотались на этой бесконечной швартовке. Но тут прекратился дождь, и на бревенчатой стенке шлюза какая-то румяная девчонка в большом плаще, огромных брезентовых рукавицах и в сапожках, обтягивающих полные ноги, приняла у нас швартов. Митя сразу ожил:

— А что, солнышко-коченька, и много у вас еще этих шлюзов, чтоб ихней маме столько… И правда это, коченька, что тридцать девять штук?

Девчонка смеется в ответ на Митин измаильский политес и машет рукой.

— Да ну вас. И совсем не тридцать девять — уже десяток под воду пошло, а на их месте два новых построили…

Но тут сверху что-то кричит Евгений Семенович, мы с Митей беремся за дело, «мастер» не в духе, и шутки с ним сейчас плохи.

На следующем шлюзе мы начинаем выспрашивать бабку с крынками молока. Она говорит, что, и правда, затопят, а куда переселят народ, она не знает. Да это вроде бы и не особенно беспокоит ее.

— Затопют, милые, — говорит она, по-вологодски окая. — Море будет, Волго-Балт. Вон начальник-то шлюза, он скажет, он у нас молодой да ученый…

Начальник выходит из своей избушки на курьих ножках и охотно рассказывает, что еще год-полтора — и исчезнут под водой все эти древние живописные шлюзы и деревушки тоже, а возникнут новые моря: вот тут, к примеру, Череповецкое море. Проляжет новый канал — Волго-Балт, с большими современными шлюзами, гидроузлами и даже гидростанциями. Вот тогда широкой водной магистралью соединятся пять морей, и пойдут по ней настоящие суда, а не только эти — с мелкой осадкой. Оказывается, в Череповце пока еще грузы переваливают с озерных судов на другие, с меньшей осадкой, и двигаются они страшно медленно, так что по Мариинке провоз обходится дороже, чем по железной дороге.

— Но скоро этому всему конец, — говорит начальник. — Наш Волго-Балт — главный канал семилетки, комсомольская стройка, вот на Ковже увидите. — Он как-то по-мальчишески задирает нос, и нам становится ясно: он, как и та девушка в сапожках и бабка, ничуть не жалеет, что уйдет под воду эта прибрежная красота. — Вы, как матросы, учтите, тут вместо тридцати девяти малых шлюзов будет всего семь больших.

— Страшное дело! — радостно говорит Митя и хлопает меня по спине. Будто это и не он недавно клялся, что в первый и последний раз перегоняет суда.

За день мы так устали, что ночью никак не удается уснуть. Я поднимаюсь в рубку. Евгений Семенович на вахте, и я сообщаю ему все, что узнал про Волго-Балт. Капитан сейчас вроде бы отошел немного, подобрел, и мы оба любуемся извилистыми берегами. Ночное небо призрачно-белесое, и темная кромка леса, избы, островки, ходовые знаки — все отражается в глади реки, словно вырастает из ее черной глубины и живет своей сказочной жизнью.

— Здорово все-таки, что затопят это все, — говорит Евгений Семенович и потом, взглянув на мое расстроенное лицо, добавляет: — Нам же плавать нужно, а ты пока смотри на эту старину, запоминай… Только не забывай швартоваться.

Капитан все время посмеивается над моим туристическим любопытством. На Волге он иногда будил меня криком: «Боря, вставай, церковь!» А сейчас он начинает доказывать, что на Севере нет и никогда не было ни единого туриста. Но я все еще надеюсь доказать ему обратное: не может не быть туристов, раз такая красотища вокруг.

Назавтра мы снова шлюзуемся и шлюзуемся без конца, расходимся с плотами на поворотах узкой речушки, садимся на мель. Мы с Митей снова «уродуемся» на концах. Здесь когда много работы, то уже не «вкалывают», а «сражаются» или «уродуются». А мы, по Митиной классификации, даже «уродуемся как карлы».

Но успеваем смотреть по сторонам. Прошли Горицы. У пристани белеют стены женского монастыря шестнадцатого века, куда была сослана Ксения Годунова. Говорят, километрах в семи отсюда Кириллово-Белозерский монастырь. Вот бы где нужна стоянка. Но боюсь, капитану сейчас не до памятников старины.

За Белым озером начинается широкое устье Ковжи. Пряно пахнут луга, мимо плывут живописные села. Вон какое-то Конёво, настоящая северная Венеция, на худой конец северное Вилково. Избы выходят прямо к Ковже, у маленьких причалов бьются на приколе лодки. А возле многоквартирного дома особенно много лодок, по ним можно сосчитать число живущих здесь семей, как в Подмосковье по антеннам телевизоров. А вот «Красный уголок» с причалом и еще «Ларек», тоже с причалом. Для полноты сходства с Венецией от ларька отплывают с пением двое «гондольеров». Пешком тут, видно, вообще не ходят.

Говорят, что по берегам Ковжи еще сохранились тропки — бечевники, по которым брели бурлаки, тянувшие баржи.

Пока плавать по Ковже еще труднее, чем раньше, потому что всю ее взбаламутили и перерыли строители. По пути все чаще попадаются землечерпалки и длинные щупальца труб землесосов. Нам машут чумазые белозубые ребята в высоких резиновых сапогах. Я вспоминаю, что сказал начальник: комсомольская стройка. На Вытегре строителей еще больше. За знаменитым своей красотой Девятинским Перекопом, в древних Девятинах, где мы с капитаном искали почту, каждый встречный отвечал на наши расспросы: «Не знаем, не здешние, мы строители».

В Девятинах и дальше, в Анхимове, нам довелось увидеть деревянные церкви редкой красоты. Особенно хороша была многоглавая анхимовская, построенная без единого гвоздя.

— Вот это действительно стоит посмотреть, — сдался наконец капитан.

А вскоре после Анхимова показался новый большой шлюз, настоящий современный шлюз Волго-Балта, заменивший сразу пять тесных мариинских «деревяшек».

Когда мы пришвартовались, наконец, в Вытегре, наступила уже белая ночь; старинные лабазы отражались в тихой заводи, а в конце ее чернел деревянный первый шлюз Мариинки, оставленный для Вытегорского музея.

Евгений Семенович спустился с мостика, небритый, с покрасневшими глазами:

— Ну что, Боря, умаялись? — сказал он. — Так что вам сегодня с Аликом и Димкой, наверное, и про невест толковать не захочется? Как, и на танцы в Вытегре не пойдете? Ай-яй-яй, как нехорошо, ай, жестокая Мариинская система. Что, и правда на танцы не пойдете?

Мы мрачно молчали, и капитан понял, что мы сегодня почти не воспринимаем шуток, но его собственного запаса юмора хватило еще надолго.

Пройдя по новому участку канала, наш рефрижератор вышел в Онежское озеро, и тут открылась широченная водная гладь, черная вблизи и синяя вдали, окаймленная лесистыми берегами, скалами, поросшими сосной — «славное великое Онего», «страшное Онего страховатое». Оно было великолепным и могучим, воистину великим, и о нем хотелось говорить какими-то особенными окающими северными словами, похожими на заклинание. Но плыть по нему и вправду было немного «страховато», потому что лоцмана мы в Вытегре не достали: они нынче на вес золота, а впереди из воды торчали какие-то каменные лбы.

В Повенец мы пришли в полночь. Повенец — у северо-восточного конца озера, словно конец чего-то знакомого и начало настоящего Севера, «Повенец всему свету конец». Пока вставали на якорь, солнце спряталось, но темнее не стало: по-прежнему льется отраженный, какой-то призрачный свет, и от этого все — и стройные силуэты судов, и ярко-зеленый домик диспетчерской, и камни, и лес, и створы — ясно отражается в воде. И опять никому не хочется ложиться спать, все высыпают на палубу и снова обсуждают, чем бы заняться. На берегу тоже как будто день. Ребята с «Ижоры» играют в волейбол, матрос с «Ломоносова» жалуется «кокше» на порядки в местном клубе водников. Стук мяча, доверительный говорок матроса и звонкий смех «кокши» далеко разносятся над водой…

С утра мы входим в первый шлюз Беломорско-Балтийского канала. Нам с Митей особенно достается на швартовке: тут девятнадцать шлюзов, но большинство из них двухкамерные, то есть по существу не один, а два шлюза. И подавать нужно сразу два конца: до водораздела — два на носу, после водораздела — два с кормы. Мы ворчим: к чему эти предосторожности. Хриплый радиоголос предупреждает о том, чтоб следили за швартовами — началось заполнение. И тут мы убеждаемся, что предосторожности были ненапрасными: здесь устаревшая система лобового заполнения шлюза; мощным потоком устремляется навстречу судну черная вода, того и гляди оборвет концы и воткнет судно кормой в шлюзовые ворота. Приходится то убирать слабину, то, наоборот, отпускать конец.

— Руки, ноги, Боря, береги, — говорит капитан в свой рупор.

Я знаю, что для капитана несчастный случай на судне — служебная неприятность, но все же приятна его заботливость. И мы с Митей стараемся быть осторожней: пригодятся еще и руки, и ноги.

— Быстро все же ББК устарел, — говорит лоцман. — Недавно еще писали — последнее слово техники. А теперь и заполнение не так делают, да и вообще не то. Вот с Апатита руду уже будут по Волго-Балту только возить, через Медгору (Медвежьегорск, значит), через Онежское озеро.

— Да что там, — говорит капитан. — Вон наши трехдечные «пассажиры» уже в шлюзах не помещались, приходилось привальник отпиливать, а то и солидолом его смазывать, чтоб проскользнуть.

Лоцман попался нам образованный, совсем молодой. Рассказывает про маленький и пестрый деревянный Повенец. О нем еще Пришвин писал, что там коровы гуляют по улицам. Но с постройкой канала городок ожил. А в войну плотина была взорвана, и первые семь шлюзов затопило. Поднялась девятиметровая волна и начисто смыла Повенец. Тот, что мы видели, отстроен заново.

Проходим сплошь покрытое островами и островочками Волозеро, потом каменный коридор в скалах, соединяющий его с Маткоозером. По обе стороны мрачноватый лес. На него можно смотреть без конца, но ступить под его своды не хочется.

— И правильно, — ехидно говорит Евгений Семенович, — туристов ты там не встретишь московских.

Мы с Митей все считаем пройденные шлюзы. А сколько их всего от Ростова до выхода в море нужно пройти? Кто говорит восемьдесят семь, кто больше. Ого, мы переглядываемся с Митей. «Не зря хлеб ели, Боречка», — говорит он.

Чем дальше на север, тем прекраснее, хотя и мрачнее, становится канал. Но характерными для пейзажа по-прежнему остаются три элемента, отмеченные Пришвиным в «Царе природы», — лес, вода и камень:

«Так бывало и скажет отец: — Лес, вода и камень!

А когда завидит Осудареву дорогу, если только руки свободны, непременно шапку снимет и скажет: „Что тут народу легло!“»

В шведскую войну Петр согнал на эту дорогу местных жителей, потом прошел тут посуху с войском и двумя фрегатами от самого Белого моря до Онежского озера, но след дороги кое-где исчез под водами канала.

Выгозеро встретило нас ощутимой бортовой качкой. Свинцовое небо совсем низко нависает над землей, волны бьют в берега островков, моросит дождь. Проходим десятый шлюз, прорубленный прямо в скалах, здесь уже Нижний Выг.

В Беломорске нас догоняют «омики» — «озерные москвичи». По беломорским мосточкам гордо ходят молодые парни с шикарными бородами, какие чаще всего отпускают практиканты и студенты. Так и есть, это ребята из МГУ и МВТУ, поступили на «омики» матросами в поисках пейзажей, жизненного опыта и летнего заработка. Можно не сомневаться, что они все это получат. А пока ребята драят палубу, моют переборки, стоят вахту. Вернутся они домой другими людьми.

Поеживаясь от холода даже в телогрейках, мы бредем вдоль канала, а навстречу нам попадаются пионеры, которые вместе с вожатым идут купаться. Чего же им терять солнечный денек в разгар коротенького северного лета, которое когда-то называли и не летом вовсе, а «меженью»?

Ага, я торжествую: привалившись к стенке, у канала отогревается группа московских туристов. Туристы бродят по Северу, мерзнут и мокнут на катере, перебираясь на Соловки, ходят между Кижами и Кемью, Каргополем и Кандалакшей, небритые, в закарпатских шляпах со значками, беретах или шерстяных шапочках с помпонами, искатели нехоженых земель и северной русской красоты. Я заговариваю с ними, и мы сразу находим общих московских знакомых. А еще через четверть часа я представляю их Евгению Семеновичу. Туристы удивили его: и тем, что бродят под дождем где-то в самых глухих северных уголках, и тем, что так просты, веселы и неприхотливы.

В Беломорске Толя Копытов с Володькой соорудили отличную мачту: без второй мачты Морской регистр мог не выпустить нас в море. Толя с Володькой что хочешь могут сделать, хоть целый корабль! Володька маленький, сильный, подвижный — энергии на десятерых, куда до него даже огромному Мите. Коротенькие волосы у Володьки всегда дыбом, на подбородке часто отрастает щетина, и кто-то из ребят прозвал его «морским ежом». Великолепный работник и добрейший наш боцман Толя. Но у них на двоих — один тяжкий грех. Когда они срываются, капитан их пилит, они обижаются: ага, мол, ничего хорошего не помнят! Володька пишет заявление об уходе, за ним Толя… Ну а потом «входят в меридиан», и лучше тогда матросов не найти.

Пройдя по Белому морю в кильватере у морского буксирчика, мы входим в устье могучей Северной Двины. Лесовозы, лесовозы — ливанские, шведские, английские, болгарские, греческие, норвежские, немецкие, наши. Город леса, моряцкая столица Архангельск, последний большой порт на нашем пути.

Прилетел Наянов и теперь совещается с синоптиками и Леонидом Михайловичем Колесниковым, начальником Архангельского бюро погоды, который каждый год ходит с нашей экспедицией. Здесь прогноз погоды еще важней, чем на юге: предстоит выйти в моря Северного Ледовитого океана. Говорят, в этом году ледовая обстановка сложная. Пока даже ледоколы с трудом проходят проливом Вилькицкого.

Дел у нас по горло: нужно получить продукты, спасательное оборудование, буксирные тросы и так далее. А тут еще получка и последний большой город: надо же попрощаться. И опять Володька обижается и пишет заявление…

Отход! Отход! Караван собирается в Чижовке, где у тихих низких зеленых берегов Северной Двины чинно дремлют «иностранцы» — немецкие лесовозы «Марта Росс» и «Хельга Росс», норвежец «Рудгерт Виннен», какой-то англичанин. Рядом с ними наши перегонные суда кажутся букашками. И все же это мы, а не они пойдут в Карское море! Мы появляемся с музыкой. Димкина радиорубка взрывает тишину летнего вечера.

Настроение все же, пожалуй, тревожное. Разговоры все чаще переходят на северный перегон, на позапрошлогоднюю проводку, когда ледоколы во главе с «Лениным» протащили огромный караван через сплошные льды. Стармех Толя рассказывает, какой трудный был год:

— Ледокол, что ему? Он как рысак, и попер, и попер. Он ведь морские суда привык проводить, а тут самоходочка — триста сил. Ледокол прошел, за ним воду сразу схватило, а от атомохода такие кусочки летят, что как ни удар, так сразу и пробоина… В общем, когда на чистую воду вышли, только шпангоуты торчали, как ребра у цыганской лошаденки. Да… А тут с веста штормяга, баллов семь-восемь. И деться некуда. Обратно во льды не пойдешь. Стоим у кромки, аварийных судов полно: то подварить, то подлатать надо, а куда денешься? Шторм!.. Все-таки днем чуть подремонтировались, а ночью снялись. А в середине ночи такой штормина пошел, думаем, не пришлось бы шлюпочку спускать. Повариха тетя Паша купила себе и снохе швейные машины на Диксоне, она их на палубу вынесла и, как квочка, вокруг бегает: «Ой, что будет? Господи!..»

Алик с Димкой смеются, вспомнив тетю Пашу.

У боцмана Толи за ту проводку грамота якутского Совета Министров: что-то латали, ставили какие-то цементные ящики.

— Да ты, может, еще и сам увидишь, хотя я этого, конечно, тебе не желаю. Но посмотрим, подождем… — говорит боцман.

А ждать нам пришлось меньше, чем думал кто-нибудь из нас.

Рано утром седьмого августа мы вышли в море, пока еще довольно спокойное, серое, даже немного белесое.

Под вечер опустился густой туман. Я сидел в каюте, и вдруг упала белая пелена, будто кто-то снаружи занавесил иллюминаторы. По радио передали, что 735-я самоходка, «немочка», сразу сбилась с курса и полезла на «Беломорский-11». К счастью, на этом «сухогрузе» финской постройки стоял наш локатор, и аварии не произошло. К ночи туман рассеялся, но качать стало сильней. Караван наш представлял в ночи красивое зрелище: растянувшись двумя колоннами и чуть покачиваясь на волне, суда поблескивали белыми и красными огоньками и отражались в черноте моря, точно троллейбусы в дождь на московских улицах.

С утра снова сгустился туман, а когда он рассеялся, мы вышли к Канину Носу и встали лагом^[73] с другими судами. Там дальше ждало нас беспокойное Баренцево море. Оно каждый год преподносит какой-нибудь сюрприз нашим караванам. Во время первого перегона, пятнадцать лет назад, оно переломило пополам баржи, а сейчас тоже прогноз плохой. Нужно бы отстояться за Каниным Носом. Но нет, слышны сигналы: короткий — длинный — короткий. По радио передали, что решено выходить: с юга надвигается ураган. В три часа дня мы вышли в море, и почти сразу же началась бортовая качка. Нас швыряло и клало с боку на бок, и больше уже не было спасения ни в каюте, ни на палубе, ни на мостике. Работы у меня на судне никакой не было, но это еще хуже. Только ночью удалось забыться на часок.

Проснулся от толчка. Рефрижератор содрогается, а потом дребезжит, точно старенький двухвагонный трамвай на стыке рельсов. За иллюминаторами взлетают хлопья пены. Шатаясь, выхожу на палубу. А палуба-то изгибается — как тогда на самоходке в Азовском море. Только там зыбь была меньше. Вот снова прошла судорога по стальному корпусу судна, снова выгнулась палуба, повис над водой нос, стукнулся о волну, взметая вверх пену, — и задребезжало все. Кажется, судно вот-вот рассыплется. Другим судам достается не меньше. Спасатель «Бравый» мотается как поплавок, а эти рыбацкие ПТС, предназначенные для озера Зайсан, чуть не на дыбы встают. Но «Бравый» — морской буксир, а рыбацкие суденышки поднимаются на одной волне, с ними ничего не случится. А вот что будет с «Беломорским», с самоходками? С теми, что поднимаются на две-три волны? По какой-то ассоциации вспоминаю Ломоносова, родившегося в здешнем краю:

Песчинка как в морских волнах, Как мала искра в вечном льде, Как в сильном вихре тонкий прах…

Потом вспоминаются вполне прозаические рассказы Наянова о том, как одну за другой ломало баржи у Русского Заворота и как наши торопились вытащить людей, потому что долго в такой воде не продержишься: три-четыре минуты — и тогда судороги, и конец. Чего только не полезет в голову от такой качки и от безделья. Лучше пойду на камбуз, сварю ребятам черный кофе покрепче. На камбузе причитает тетя Сима, наша новая повариха, из Архангельска.

— Ой, дура я, погналась за длинным рублем!

Время от времени, прерывая свои жалобы, она подбегает к борту. Гаврилыч ведет себя как истый джентльмен и не оставляет тетю Симу в беде.

— Ну, что ты причитаешь, — говорит он. — Может, еще и не утонем. Давай я кашу помешаю, а ты иди в каюту.

Я тащу кофе на мостик. Там сейчас и стармех, и боцман, и Евгений Семенович, и Алька, и новый старпом Альберт Днепровский. Они говорят, что уже полопались направляющие рельсы крана на комингсах трюма. А в форпике у нас мертвый балласт — сорок тонн, так что судно испытывает сейчас деформацию на излом где-то в районе первого трюма. Алька сменяется с вахты — он теперь второй помощник, и мы с ним поселились в одной каюте. «Спать буду, — говорит он. — Хорошо в шторм спать, когда знаешь, что ничего не случится». Я хочу спросить, откуда он это знает, но Алька уже храпит. В полночь ему на вахту. Я не сплю и без конца езжу по койке. Вот, говорят, на «Ленине» по две койки у каждого — для бортовой качки и для килевой, перпендикулярно друг к другу установлены. Впрочем, бессонница мучит меня недолго. Я заснул тяжелым сном и проснулся оттого, что кто-то сильно тряс меня за плечо и дергал за ногу.

— Подъем! Скорее вставай, скорее! У нас уже воды полтрюма! — Это Альберт Днепровский, наш новый старпом.

Еще ничего не соображая, сую ноги в сапоги, накидываю на плечи телогрейку и выбегаю на палубу, прихватив по дороге брезентовые рукавицы. Ох, и пакость же на палубе. Мотает из стороны в сторону, обдает холодными брызгами — дождь, волны, пена. У форпика и первого трюма суетятся ребята. Бегу туда, скользя по мокрой палубе. Стармех Толя и Юрка налаживают мотопомпу, она отсырела, фыркает, чихает и не заводится. Внизу в первом трюме Володька и боцман Толя рубят настил, чтобы опустить шланг мотопомпы. Да, вода плещется в трюме. А море беснуется, и дождь такой холодный и мерзкий. «Что делать?» Володька вылезает из трюма:

— Вот так, Боря, вода в трюме.

— Что делать?

— Быстро за пластырем, — командует Альберт.

Мы снимаем тяжеленный ковер пластыря. В трюме вода… Значение этого деловитого синонима отчаянному «тонем!» пока еще не доходит до моего сознания. Кряхтя, тянем пластырь. Надо заводить его под киль, но неизвестно, где пробоина. Дно первого трюма скрыто толстым термоизоляционным настилом, а уж там, под этим настилом, где-то пробоина, может быть, не одна, потому что вода прибывает быстро. Мы суетимся, прикрепляя концы к пластырю. «Осторожно, в воду не смайнайся», — твердит Евгений Семенович. А вода все прибывает. Боцман поднимает к нам мокрое от пота красное лицо, в трюме уже по колено. Мы и сами промокли до нитки под дождем.

С борта подходит спасатель «Бравый». Значит, Димка уже связался с радистом на флагмане. Вон на мостике Наянов и его заместитель Клименченко. Спасатель подошел совсем близко. Димка говорит, что они предлагают нам свою помпу. Волны швыряют спасатель из стороны в сторону. На мгновение он вырастает над нами черной громадой — кажется, еще чуть-чуть, и он обрушится на рефрижератор всей своей тяжестью. Евгений Семенович машет: «Отходите!» При таком волнении спасателю не подойти, а мы не можем поймать на лету девяностокилограммовую помпу. Оглушительно стрекочет наша мотопомпа, но вода убывает медленно.

— Евгений Семенович! — кричит в микрофон Клименченко; голос у него встревоженный. — До Колгуева сорок миль. Сорок миль до Колгуева! Продержитесь?

Откуда мы знаем? Капитан только машет рукой: «Отходите!» Того и гляди волны положат на нас «Бравый». Спасатель отходит. Мы остаемся одни… Нет, конечно, не одни: радист Кузьма передает с «Бравого»: «Следуем рядом!» Это тот самый Кузьма, что читал мне Есенина в Вилкове. В полутора кабельтовых за нами следует и одесская самоходка Вахтина: на всякий случай. Волны бьют и бьют в скулу рефрижератора. Нос качается — «дышит», его теперь тянут вниз и вода, и балласт. А под настилом хлещет вода и, небось, лопаются шпангоуты и флоры. Мы все возимся и возимся под дождем, но что можно сделать, если не знаешь, куда заводить пластырь. Ребята молчат, никто сегодня не шутит, и мне тоже становится ясно, что дело плохо. Море покрывается красноватым налетом — к рассвету. Вода все прибывает в трюме. Мы давно уже промокли до костей.

— Ну что ж, — говорит капитан. — Идемте ко мне в каюту, согреемся, а то заболеете.

Он достает спирт, выданный перед уходом в Арктику на случай вот такого веселья. Мы садимся на койку. Пока он наполняет стаканы, я засыпаю. Через час или два кто-то трясет за плечо: «Вставай. Чуть не проспал царствие небесное». Прямо перед нами низкий и точно ножом обрезанный западный берег острова Колгуева. Значит, продержались. Продержался наш вконец разломанный и, как выяснилось, всерьез тонувший рефрижератор. Мы дотянули до берега сорок миль, но в трюме уже на полтора метра воды, и ее многотонный груз ломает судно. Холодно и неприютно. Моросит дождь.

Мы спускаемся в трюм. Вода. Настил вспучен. «Рыбины», какие-то щепки и палки плавают по трюму. Мы начинаем вскрывать весь теплоизоляционный настил. Была бы простая самоходочка, а это — рефрижератор, какой тут сложный и толстый настил на дне трюма: битум, сетка, потом доски, куски войлока, фольга, пакеты какие-то, потом снова доски, брусья. Все это мы рубим топорами, разворачиваем ломами. Воду удалось откачать быстро: мы стали лагом с «Бравым», а у них электропомпа.

Ох, и страшный у нас трюм. Мы продолжаем ломать настил; сколько же он стоил — тысячи, десятки тысяч? Но необходимо найти пробоины, и нужно ломать. На месте дорогостоящего настила растут груды мусора. Все наши ребята в трюме — ломаем свой береженый «бразильский крейсер». Алик с Володькой рубят доски и металлическую сетку. Мы таскаем мусор. Здесь и Толя-боцман, и Толя-стармех, и старпом Альберт, и Димка, и Митя, и Миша с Генкой. Сейчас нет старпомов, механиков, «мотылей», матросов. Все мы — команда аварийного судна: аврал. Проходит час, два, три. Обедаем наспех — и снова в трюм. Потом ужин — и снова в изуродованный трюм. Где там Митя? Ага, вон он, тащит что-то… Вот в такие дни и родилось, наверное, это его словечко «уродоваться».

Наконец открылось днище: вон трещина, а вон и вторая, третья. Ого, разломало нас море как следует. Толя-боцман с Альбертом и Володькой начинают заделывать трещины паклей и клиньями: они все умеют. А мусора горы: таскать не перетаскать. В трюм спускается Потапыч, боцман с «Бравого», этот тоже все умеет, настоящий моряк.

Ночью пошли поспать. Еле бредем с Алькой к себе в каюту. Пресная вода на исходе, а соленой руки не отмываются. Скинув телогрейки, ложимся и засыпаем, едва коснувшись подушки. Сквозь сон слышу, что зашел в гости радист Кузьма, его судно стоит с нами лагом. Кузьма что-то говорит мне. Потом берет со стола пишущую машинку, наклоняется и кричит мне в ухо: «Я тебе рычаг припаяю. А ты спи. Устал». «Рычаг. Машинка, — думаю я. — Зачем мне машинка?»

В два часа ночи меня будит Володька. Они с боцманом и не ложились. Иду в трюм. В половине четвертого выхожу на палубу. С моря дует ледяной ветер, ворошит волны, покрытые красным налетом рассвета. Где-то на юге просвет в облаках, словно окно в летнюю Россию, в знойный август. После завтрака — снова в трюм. Артур Швенке со спасателя варил здесь всю ночь швы, накладывал угольники. Он и сейчас такой же румяный, как всегда, улыбается в русые усы — ничего ему не делается. Весь день таскаем мусор. Под вечер с трудом передвигаем ноги. По нашей палубе задумчиво расхаживает Наянов, начальник экспедиции. Он узнал меня:

— Значит, сразу попал на аварию. Это повезло. А по-честному, испугался? — он с любопытством ждет ответа, а я напрягаю память.

— Пожалуй, что и нет.

— Ну, это ты просто ничего не понял, — говорит он словно бы обиженно. — Просто ты моря не знаешь. Вообще-то, конечно, бояться нечего, мы б вас ни за что не бросили. Спасли б.

Евгений Семенович говорит то же самое: «Это ты по недомыслию совсем-то не испугался. Так вот дети не пугаются опасности, которой не понимают. Солдат может не испугаться в море, а моряк должен. Не то, чтоб растеряться, а просто понять, что к чему. Но для этого море нужно знать, а ты не моряк еще».

Ладно, это дело прошлое, теперь знай таскай. Приехали на подмогу бородатые парни с «омиков». Один все время чешет запущенную бороду и вроде бы уже сыт романтикой, а остальные молодцом — все о Енисее говорят, куда их «омики» пойдут.

Сутки идут за сутками. Мы обживаем изуродованный трюм. Золотые у нас ребята, «сражаются» сутками, и хоть бы кто пискнул. А кому же не хочется, наконец, отдохнуть? Ставим «цементные ящики» — то есть устанавливаем ящик без дна на аварийное место и заливаем его цементом с жидким стеклом.

В трюме теперь снова слышатся шутки, смех: ребята успели обрести былое чувство юмора, во всяком случае на первые два-три часа после обеда его хватает. А сколько же все-таки дней продолжается аврал? Два, три. Нет, четыре. С пресной водой туго, и все обросли щетиной.

Когда и куда мы двинемся, пока неизвестно, вряд ли наш рефрижератор сможет теперь дотянуть до Оби.

Ночью усилился ветер, и нам пришлось сниматься с якоря и менять место стоянки. Едва отошли — усилилось волнение, потом упал густой туман, такой, что даже на палубе ничего нельзя было разглядеть. Суда тут же разбрелись. Рядом с нами пылал прожектор ленского рефрижератора. Выручил локатор «Бравого»: спасатель нашел вход в бухту Ременку, собрал суда и вывел их к якорной стоянке против ненецкого становища Бугрино.

Работы в трюме у нас в основном закончены, но уйти из-под Колгуева теперь нельзя: волнение. А погода отвратная: с неба все время сыплется что-то — дождь не дождь, туман не туман. Как писал один араб-путешественник в четырнадцатом веке об «окраине Севера»: «…там беспрерывный дождь и густой туман и решительно никогда не встает солнце». И хотя мы солнцем не так избалованы, как тот араб, но самочувствие у нас тоже неважное.

Стоянка выматывает даже тех, кто утверждает, что плохая стоянка лучше самого хорошего плавания.

«Сколько еще простоим?» — спрашиваю я у Альки, который лежит на койке, перечитывая старые письма.

— Волнение… Может, неделю; может, две; может, три…

Как-то бот с рейсового теплохода подбросил Митю, Алика и меня в Бугрино. В становище большие деревянные дома под железной крышей, есть магазин, больница, школа. Зеленеет мокрая трава. Ненцы ходят в оленьих малицах и пимах прямо по лужам, ездят в запряженных оленями санках по траве и ромашкам. Ребятишки в красивых, расшитых пестрыми квадратиками шубках играют возле дома и катаются на качелях, словно не замечая дождя; у них на щеках странный северный румянец, малиновый, точно ожог. Вместе с нами приплыл на боте бухгалтер Кириллов — когда-то он здесь работал лет десять, потом уезжал, сейчас снова приехал работать. По его мнению, здесь большое хозяйство можно устроить — не четыре, как сейчас, а все двадцать тысяч оленей.

Митя приходит в восторг от оленьих рогов и решает закупить партию на вешалки.

— Сколько? — спрашивает он старика ненца.

— Рубль, — спокойно говорит ненец.

— Давай две пары на рубль.

— Давай.

— А три?

— Давай, — спокойно говорит ненец, попыхивая трубочкой.

— Тогда уж вот и эти возьму, ладно?

Старик молча кивает, пряча деньги, а Митя забирает рога, очень довольный сделкой. Мы снова выходим на мостки улиц. Рога валяются здесь кучами, сушатся на веревке. Рогов сколько угодно, совершенно бесплатно.

— Эх ты, торгаш, — смеемся мы с Алькой.

Митя, весь увешанный грязными рогами, злится.

Рога эти не дают представления об изумительной красоте живого оленя, доброго, ласкового работяги-оленя. Ненцы говорят: «Оленя нет — человека нет». Вон олени мокнут под дождем, за домом. Молодой оленевод Иван Варницын хлопочет возле упряжки. Мы знакомимся с хозяином, а ребята фотографируются с оленями. Потом заходим в дом. Здесь много народу, но все спят — большинство прямо в малицах. В опрятной кухоньке, попыхивая трубкой, сидит бабка.

Мы заходим в клуб, здесь все двери открыты, но никого нет. На столе гора патефонных пластинок, приготовленная к вечеру кинокартина «Поет Ив Монтан», плакат о развитии песцового хозяйства на острове за семилетку…

…Наконец-то отход. Раннее утро. Солнышко. И волнение совсем небольшое. Как будет вести себя наш рефрижератор? Пока все идет как по маслу. Но волнение усиливается. В открытом море снова начинает ломать. На судне с нами механик-наставник Маркин. Он бегает по трюму, смотрит. Нет, дела плохи, опять все по швам ползет. Наянов спрашивает по радио, дойдем ли мы до Оби. «Не дойдем», — отвечает совсем расстроенный Евгений Семенович. «Нет, не дойти», — подтверждает Маркин. Мы лезем в трюм. Маркин приказывает нам ставить подпорки в трюме, и сам берется за топор.

Мы работаем вчетвером: сварщик Артур Швенке, боцман Толя, Маркин и я. Во время перекура в полутемном гулком трюме Маркин вдруг начинает вспоминать про немецкий лагерь. Он попал туда с другими моряками, оказавшимися к началу войны в немецких портах, — всех потом согнали в лагерь Вильцбург. Там много было наших перегонщиков — Клименченко, Козадеров, Дальк, Нерсесьян, Вахтин… Рассказывает Маркин просто, без громких слов: как он раздобыл для своих голодных товарищей буханку хлеба, а тут обыск. Вот натерпелся страху, думал: сейчас найдут и шлепнут. Но буханку не нашли… После войны тоже за этот лагерь натерпелся. Так и живет все время рядом с опасностью, в неизменной своей телогреечке. Вчера вылез ночью из трюма, сложил ее на сдвинутых стульях в кают-компании и заснул.

Вскоре мы подошли к Поворотному бую, что у самой Печорской губы. И тут стало совершенно ясно, что дальше оба рефрижератора вести нельзя, они должны повернуть в Печору и уйти на завод для ремонта, а уж на будущий год — на Обь. Что ж, некоторый отсев бывает при каждом перегоне, это не лишает его экономической целесообразности. Рефрижератор мой попал в отсев, и плавание для него кончилось — теперь Нарьян-Мар, Печора, завод. А мне хотелось еще поплавать по морю и увидеть вечные льды. Пришлось проситься на новое судно, и Наянов приказал мне пока пересесть на флагман до Диксона, а там перейти в новую команду.

Мне было очень грустно прощаться с ребятами. Все звали зимой, после перегона, в гости, даже старик Гаврилыч…

Не знаю даже, чего я ожидал от Диксона. Просто всю жизнь слышал: Диксон, Диксон… Тысячи километров проходят моряки, добираясь до Диксона: «Вот уж придем в Диксон!» Одним нужна фотопленка, другим просто хочется истратить деньги, третьим не терпится «по капочке» вина, четвертые мечтают увидеть, наконец, живую девушку, пятым, вообще, надоели вода и лед. И, конечно, все без исключения рвутся на почту — там скопились письма за месяц, за два, за три.

И вот воскресным утром мы приходим в Диксон. Рядом с нами стоит какой-то морской транспорт, а за ним — «Ермак». Да, тот самый «Ермак», дедушка ледокольного флота, удивительный и легендарный «Ермак». На берегу, у самого нашего борта матросы с «Ермака» ловят пузатых рыбок, похожих на бычков. В жизни не видел такой удивительной рыбной ловли. В черную воду они опускают леску с крючками без всякой наживки и через полминуты подсекают и вытаскивают рыбешку, а то и двух. Но нам сейчас не до «Ермака» и не до рыбок — мы бежим в Диксон.

На портовых воротах величавая надпись: «Арктический морской порт Диксон». Неподалеку среди бурых и черных обомшелых камней небольшой надгробный памятник из рыжего местного камня с прожилками. На нем белая доска и надписи по-русски и по-норвежски. Это могила Тессема, одного из тех, кто погиб, осваивая Арктику.

Фотографируемся у памятника. Подходит какой-то паренек в мичманке и кожаной куртке, наверное с «Ермака».

— Этот чудак был с Амундсеном, норвежец…

Чудак — звучит совсем не обидно, а даже очень по-дружески.

— Когда ихнюю «Мод» затерло во льдах, — продолжает наш добровольный гид, — то Амундсен послал его за помощью. И он девятьсот километров протопал. Один! Сильный был человек. И замерз, уже тут, около Диксона. Даже огни ему были видны. Обидно, верно?

Я смотрю на худощавого парнишку в куртке, который так сочувственно вспоминает беднягу Тессема. Совсем еще пацан, но успел повидать, наверное, другому на жизнь хватило бы. Из племени «водоплавающих», как говорил на рефрижераторе стармех Толя. Почему-то вспоминаются и беды нашего рефрижератора. Да, кто в море не бывал…

От памятника Тессему открывается великолепный вид. Там внизу, в бухте, наши «омики», паромы, самоходки, танкеры и установленные на лихтеры «Ракеты» — те самые, что мы перегоняли через Черное и Азовское.

Идем в гору к «центру» Диксона по деревянным мосточкам. Маленький зеленый домик — райком комсомола, потом магазин с романтической надписью «Диксонторг». Два десятка двухэтажных деревянных домиков. Вот и весь город. Из-за оттепели городок утопает в грязи, но по деревянным мосточкам и по камням вполне можно передвигаться. Почта закрыта по случаю воскресенья.

Парни с «Ермака» приглашают нас осмотреть ледокол, и мы, конечно, охотно соглашаемся. Старикашке «Ермаку» уже шестьдесят четыре, и ходит он до сих пор на угле. Говорят, его не сегодня-завтра «переведут на пенсию» и поставят рядом с «Авророй». Его рубка украшена орденом.

В кают-компании «Ермака» — красное дерево. Старинная фотография: спуск на воду «Ермака», построенного в Ньюкасле в 1898 году. Мы лазим по уютным каютам комсостава, а потом попадаем в общий кубрик: в большом зале двухэтажные койки — вагонки. Это для кочегаров, их на судне шестьдесят пять человек, и для матросов. Одни спят после вахты, другие собираются на вахту. Зачем же столько кочегаров? Мы идем в котельную — ба! Да это настоящий морской музей, действующая модель корабля прошлого. В котельной гудят десять огромных котлов, отверзты десять топок, расположенных на уровне груди. Четким отработанным движением кочегары поднимают на лопате уголь и толкают в топку. Другие подвозят уголь на тачках, многие раздеты до пояса, и все обливаются потом. Значит, вот как это: «Дверь топки привычным толчком отворил…» А ему и правда пора в музей, этому «Ермаку» с прожорливой топкой и каютной иерархией.

Мы перебираемся к себе на судно. Федор Васильевич и Клименченко только что вернулись из штаба ледовой проводки. Сюда, на остров Диксон, где расположен штаб, стягиваются нити от всех караванов, ледоколов, метеостанций. У Севморпути работа совсем иного рода, чем у обычного пароходства. Там обеспечили судно всем необходимым, помахали фуражкой, и «Счастливого плавания!» А здесь с судами все время нужно нянчиться. Ледоколы пробивают им путь во льдах, тащат, выручают из беды. Самолеты дают ледоколам карту ледовой разведки, оказывают еще много разных услуг. Метеостанции и суда ледово-гидрологического патруля снабжают сводками и самолеты, и ледоколы. Все сводки поступают в штаб. Здесь их переносят на одну большую карту — карту сражения с Арктикой. И штаб решает, когда и как действовать, куда бросить силы.

Наших сразу взяли в работу.

— Надо немедленно выходить! — сказал начальник штаба Кононович. — Вот ознакомьтесь с ледовой обстановкой, забирайте хлеб, воду, продукты, что там еще? — и снимайтесь к Тыртову.

Он объяснил, что, по данным последней ледовой авиаразведки, у берега остается узкая полоса чистой воды, по которой и нужно пройти, воспользовавшись затишьем. Кроме того, метеорологи предсказывают поворот ветра к норду в ближайшие сутки-двое.

Таковы были рекомендации штаба, и флагман назначил отход на завтра, пока еще не затянуло льдом полоску чистой воды, пока не поднялся северный ветер, пока ждут нас ледоколы.

Я получил назначение — матросом на самоходку «Смоленск», построенную в Красноярске и перегоняемую на Лену. Она пришла с Енисея в Диксон и дождалась нашего каравана. Капитан, механики, мотористы и радист на «Смоленске» экспедиционные. А матросы — из Красноярского речного училища, все молодые, румяные, веселые и работящие. Перегонщики — мои старые знакомые. Второй механик — Женька Бажин — потащил меня к себе в каюту, приспособил какой-то лежак и сказал, что будем жить вместе. А боцман обрядил меня в новый ватник, сапоги и выдал все остальное, «что положено». Женька совсем не такой, каким я помнил его по югу. Там мы виделись чаще всего на берегу, и он бродил там неприкаянно по феодосийским бульварам, не зная, куда себя деть. А здесь Женька все время торчит «в машине», озабочен судьбой «двигунов», форсунок и еще чего-то там. Работяга он, оказывается, каких мало. Двигатели на самоходке мощные, шкодовские, и, вообще, самоходка здоровенная, как раз для такого плавания. И корпус у нее довольно крепкий — это утешительно.

Старпом здесь полный, добродушный южанин Иван Илларионович, а капитан из Ленинграда — Репин, уже немолодой, седовласый, неразговорчивый и вроде бы все время чем-то недовольный. Но Женька говорит, что «мастер ничего».

Сразу выпала работенка: подошли к спасателю «Капитан Афанасьев» и приняли на борт масло, сметану, лук, сухое молоко — какие-то ящики, бочки, коробки. Это для «Ленина». Значит, мы идем на соединение с атомоходом. И значит, наш «Смоленск» подойдет к «Ленину», и мы сможем посмотреть знаменитый атомный ледокол. Мы перемигнулись с Юркой Колмаковым и стали грузить быстрее. Юрка — курсант Красноярского училища и у нас идет тоже матросом. Сам он из какого-то таежного села, где он с родичами до армии «старал» золото. В море Юрка впервые, и ему, конечно, очень хочется посмотреть атомоход.

Когда вышли в Карское море, стало холоднее. Но у нас с Женькой в каюте тепло. После обеда всей палубной командой делали «мокрую приборку». Я работал вдвоем с боцманом. Он поливал из шланга палубу и мостик, а я драил их щеткой. Уж чего-чего, а такой работы на судне хватает.

На второй день плавания стали появляться небольшие льдины. Они были размыты водой и напоминали то лесных зверьков, то лебедей, то рыб. А под вечер льдины стали побольше, и вода под ними зазеленела, как в городском бассейне. Глядя на эти картинные льдины, почему-то вспоминаешь кафе «Мороженое».

Вскоре крупнобитых льдов стало совсем много. У них массивная подводная часть, и они нещадно лупили нас то по правой, то по левой скуле. Суда маневрировали, стараясь по черным разводьям обойти самые крупные льдины. В конце концов разбросанные в беспорядке суда каравана встали среди льдов. Затерло. Подходит на помощь спасатель «Капитан Афанасьев»: штаб проводки срочно послал его нам на выручку. Вместе с «Бравым» они выводят нас на чистую воду. Сколько уж раз стукало нас этими льдинами. Беспокоимся, не погнуло ли насадку. Корпус у нас довольно прочный; вот танкерам тюменским хуже: у них обшивка, как на рефрижераторе, — всего четыре с половиной миллиметра.

В полночь я заступаю на вахту. Называется она очень выразительно — «собачья вахта», с двенадцати до четырех утра. Стоять ее трудно, а утром тоже не дадут выспаться. Предыдущая, которую называют «прощай, молодость!», и то лучше. Стоим мы вахту с Женькой и капитаном.

Около двух часов прошли остров Белуху. Наш молчаливый капитан вдруг разговорился и рассказал, что тут, у Белухи, был потоплен «Сибиряков», мирный ледокол, герой Арктики, совершивший еще тридцать лет назад сквозное плавание всего за шестьдесят пять дней. В Великую Отечественную войну немецкий карманный линкор «Адмирал Шеер» прорвался в Арктику, обогнув с севера Новую Землю, и в Карском море встретился с «Сибиряковым». И тогда сибиряковцы решили задержать линкор, чтобы предупредить наш караван, стоящий у пролива Вилькицкого. Бой был, конечно, неравным, и в конце концов на пылающем ледоколе пришлось открыть кингстоны. Вот где-то здесь, у Белухи, его могила.

А вскоре мы снова вошли во льды. Снова стали петлять по черным разводьям, уклоняясь от льдин, у которых угрожающе зеленела мощная подводная часть. И все же мы задевали льдины боками и даже налезали на них и таскали под форштевнем. Капитан часто бегал на корму посмотреть, не забилась ли в насадку льдина: мог «полететь» винт. Льдины вылезали из-под корпуса судна в ссадинах, в черных и красных пятнах. Капитан отобрал у меня руль и сам стал маневрировать между льдами.

Мы замедляем ход до самого малого, даем задний ход. Скрежет железа, трущегося о льды, удары в скулу… Как там держится корпус?

Льдины стали сиреневыми, на черных разводьях появились багровые отсветы. В облаках встает багровое солнце. По правому борту медленно проплывает остров Ударник. И вдруг впереди между льдинами показалась черная голова. Это нерпа. Очень странно видеть живое существо, спокойно, и словно бы распарившись, плавающее в ледяной воде. Издали кажется, что это девушка с черными распущенными волосами. Нерпа не обратила никакого внимания на неповоротливые скрежещущие железные чудища — белые, черные, красные.

С полудня против острова «Правды» льды снова начали бить по корпусу. Потом с час идем по чистой воде, и опять крупнобитые льды. Снова трут, зажимают, берут в тиски. За полсуток мы прошли миль пятьдесят. И это еще хорошо.

Вот так, говорят, наши перегонные суда и бродят во льдах иногда по полмесяца. А перед этим столько же стоят в порту, ждут «обстановки». Пресная вода подходит к концу, все на свете успевает осточертеть. И бриться неохота, а то и некогда. А льды терзают суда. А потом ледяная вода, цементные ящики, стынущие на морозе помпы.

Все это вспоминаю, стоя с капитаном на вахте. Он опять сам на руле — никому сейчас не доверяет. А мы с Женькой мерзнем в телогрейках: красноярские строители забыли отопление провести в рубку.

Не задул бы только северный ветер, а то начнется сжатие льдов. Что там наши речные коробочки: эти льды морские транспорты давят и даже ледоколы. Потому и следят все время за ветром. Потому и щебечут круглые сутки морзянкой метеостанции, колдует над картами штаб ледовой проводки, кружат над льдами самолеты. И все это для того, чтобы мы могли дерзко идти среди льдов на речных самоходках.

Под вечер снова заступаю на вахту. С наступлением сумерек льды стали синеть. Потом кровавое солнце сплющилось, как ртутный шарик, и — бульк! — нырнуло в море. Начинается чистая вода, и наш неразговорчивый мастер уступил мне руль. Потом заступил на вахту Иван Илларионович, веселый и добрый южанин. С ним одно удовольствие — что-нибудь да расскажет. Книгочей он страстный и знает разные разности. И про полярные воды, и про звериные нравы, и про эпоху Возрождения. И весь он, Илларионыч, какой-то ухоженный и устроенный. И хотя мы сейчас все ежимся от холода в Ледовитом океане, чувствуется, что там, на юге, у Илларионыча есть солнечный садик, домик, и заботливая жена, и умные книги, и, может, запас сухого вина. А Женька, стоящий рядом со мной, как птица: где сядет, там ему и дом. Оба они хорошие люди, хотя неприкаянный Женька мне чем-то ближе.

Идем сейчас в кильватер «Бравому». Льдов нет, все спокойно. Штаб проводки передал, чтобы мы двинулись на соединение с «Лениным», не заходя на Тыртов. «Ленин» уже где-то недалеко, и у нас, конечно, только и разговоров, что об атомоходе. Те, кто участвовали в позапрошлогоднем перегоне, уже видели его. Он тогда с другими ледоколами протащил во льдах сорок наших судов.

— Махина! — вспоминает Женька. — А все же, Илларионыч, зачем нужен именно атомный ледокол?

— Автономность плавания, понял? — говорит Илларионыч. — Ну и мощность тоже. Ледоколу средней мощности нужно семьдесят тонн топлива в сутки. Значит, заходи бункероваться в порт каждый месяц, а то и чаще. Усвоил? А уж если застрянешь без топлива вдали от порта, пиши пропало. А тут ведь порты редко: вот от Диксона до Тикси, а там еще Амбарчик и Певек, и уж тогда до самого Провидения. А этот атомоход ходит уже третью навигацию на своем топливе. Ходит на станцию СП-10 и на восток. Вот, что такое автономность…

Женька кивает, готовя новые вопросы старпому.

Сменившись, иду спать. Но спать пришлось мало. Разбудил Максимка:

— Вставай. Побежали на нос. Швартоваться будем к «Ленину». И это… Слышь… Прихвати фотоаппарат!

А как же, обязательно — исторический момент, красноярская самоходка швартуется к «Ленину». Я прячу аппарат поглубже в карман ватных штанов. Капитан не любит, когда я щелкаю: матрос есть матрос, а чем ты занимался раньше, его не интересует, да он, к счастью, и не знает этого.

Хлопнув тонкой дачной дверью (полетят эти двери в первую же навигацию!), я выбегаю на палубу. Вот он, атомоход, огромный, толстобокий, и надстройка у него многоэтажная, такая гордая, и грот-мачта, как великан с расставленными ногами, а на верхней палубе два вертолета. Он смотрит всеми своими иллюминаторами на нашу самоходку и, наверное, очень удивляется — откуда взялась такая малявка. А ребята на наших трехсот- и тысячесильных суденышках задирают голову, глядя на эту громадину, стоящую тут, у края холодного моря, с полным сознанием своей мощи, равной сорока четырем тысячам лошадиных сил. Это совсем другой мир, непостижимый, атомный.

И вдруг все стало постижимым и даже близким. Капитан приказал дать атомоходу бросательный конец, и на «Ленине» подошли к борту, такие же как у нас, двадцатилетние парни. Они приняли у нас конец и долго возились с ним, закрепляя на кнехтах, совсем как мы с Юркой. А в бесчисленные иллюминаторы, несмотря на ранний час (еще не было пяти по-местному), высовывались русые, черные и рыжие головы. И все с откровенным любопытством рассматривали нас, потому что мы были незнакомыми, новыми людьми, а в таком «автономном» плавании видишь все время одних и тех же. Наше судно пришвартовалось, и не успел еще никто из начальства опомниться, как мы подали трап и первыми перебежали на борт «Ленина». Пока матросы с ледокола перегружали свою сметану, пока Федор Васильевич и Клименченко вырабатывали с капитаном «Ленина» Соколовым план проводки, мы с ребятами облазили весь атомоход.

А потом оказалось, что «Смоленск» должен идти как раз за «Лениным», и мы приняли буксир. За нами, тоже на буксире, шел «Дивногорск», такая же самоходка, как наша, и два тюменских танкера. А «Бравый» и «Афанасьев» взяли на буксир всю мелочь — одесскую самоходку, рыбацкие ПТС и СЧС. И ледокол «Ленин» потащил нас, осторожненько, не спеша, в четверть силы…

Проходим острова Комсомольской Правды. Лед разреженный. Кое-где разводья затянуло корочкой льда — это «молодик». После мыса Челюскин — самой северной точки нашей страны — повернули к югу.

В конце дня над атомоходом появился самолет. Схватив багор, я бегу на палубу — вдруг придется ловить вымпел. Вот он спускается, красный, на веревочке. Там в пенале карта ледовой разведки. Но ловить мне не пришлось — молодцы-летчики угодили точно на мостик «Ленина».

В восемь вечера сменяюсь с вахты, и мы целой оравой, почистившись немного, перелезаем на атомоход «Ленин». Чувствуем себя не совсем удобно: по коврам и цветному линолеуму топаем в кирзовых замасленных сапогах.

В столовой ледокола кино: выменяли на «Афанасьеве» «Фому Гордеева». Мы тоже входим в темную столовую смотреть «Фому». Иногда ощущаю, как содрогается корпус судна: это ледокол разбивает перемычки льда. А как там наши самоходки и особенно танкеры? На атомоходе толстый ледовый пояс и все-таки, говорят, гнется, а на танкере обшивочка четыре с половиной миллиметра. После очередного толчка я окончательно убеждаюсь, что эта ледовая механика меня сейчас интересует больше, чем искусство Марка Донского. Деликатно шаркая сапогами, выхожу в коридор.

Тут же ко мне подходит невысокий круглолицый человек в белом чепчике. Дружелюбно заглядывает в лицо.

— Новенький? А, с перегонного… Будем знакомы — Алексей. Я здесь электриком. Раньше на «Литке» плавал, а теперь тут, в ПЭЖе. ПЭЖ-то видел?

Я не знаю, что это за ПЭЖ, но на всякий случай говорю, что не видел.

— А можно?

— Факт. Пошли.

Так я попал в ПЭЖ, пост энергетики и живучести — в самое сердце атомохода. Здесь светят лампы дневного света и работают молодые парни в белых и синих халатах, как в любом научно-исследовательском институте.

— Вот этого, с залысинами, как зовут?

— Этого? Олег Гегелов.

Я его определенно где-то встречал: может, в МВТУ; может, в московском кафе «Арктика», что так далеко от Арктики, на улице Горького.

От самого входа по стенам тянутся какие-то стойки с кнопками и лампочками, пульты, экраны телевизоров, рычажки — весь фон для научно-фантастического романа. После паровозного века «Ермака» я попал совсем в другой, атомный век. Мой провожатый обращается к какому-то начальнику.

— Константин Владимирыч, вот тут парень с перегонного. Интересуется…

— А? Ну что ж, Юрий Кузьмич! Введите товарища в курс — в пределах, так сказать…

— Понятно.

Юра Степанов, высокий, бледный парень — впрочем, тут при этих лампах все кажутся бледными, — показывает мне свой пульт:

— Вот это схема реактора. Голубые лампочки — это ГЦН, циркуляционные насосы; где горят красные — это значит, задвижки закрыты, а этими ручками задают мощность реакторам.

Я сообразительно киваю.

— У нас три реактора. Там урановые стержни. Это наше топливо. Плаваем с ним уже третью навигацию.

Потом ребята расспрашивают о нашем перегоне. Олег восхищенно вздыхает:

— Эх, столько портов: и Волгоград, и Феодосия, и Ростов… Эх-эх-эх. А опасное дело, да?

Я отрицательно качаю головой: «Чего там…» Но сам, конечно, думаю про себя: «Это вам не на атомоходе, где можно в узконосых ботиночках всю полярную зиму проходить. Вот на нашей „лайбе“ во льдах поползайте!»

Когда я выхожу из ПЭЖа, на атомоходе все уже спят, кроме вахтенных, конечно. В коридорах пусто. В столовой на стульях разложены джазовые инструменты. Полусвет музыкального салона. Линолеум отливает мрамором. На шахматном столике — отложенная партия.

А корпус ледокола гудит. «Ленин» ломает льды, и трофеи его битв, смыкаясь с кормой, бьют в бока наших самоходок и танкеров…

С утра опять подморозило. На леерах иней, длинный-длинный, точь-в-точь как наклеенные реснички московских девчат. Только иней красивей, потому как естественный.

Прилетел вертолет, доставил на «Ленин» почту. Мы как раз сидели у них на солнечной палубе с их матросами. Здесь все время что-то подкрашивают, подмазывают — игрушка, не ледокол.

Ребята их мечтают о стоянке в Диксоне. Очень они в этом автономном плавании скучают по портам. Коля, мой новый знакомый, говорит:

— Вот уж в Диксоне заживем! Там чудачек навалом!

Хотел было я его разуверить, но передумал. Пока чего-нибудь ждешь — скорее время идет.

А лед все плотнее, уже десятибалльный. Льдины трутся о корпус самоходки, и звук от этого какой-то садняще-скобяной. И вода журчит среди битых льдин, напоминая о пробоинах.

По радио передали, что на 122-м танкере пробоина в районе грузовой марки. Другой танкер тоже получил повреждения. Эх, там сейчас «уродуются» ребята. Клименченко по радио запрашивает: «Как дела? Мы за вас беспокоимся». Еще бы! На танкере воды уже чуть не на два метра в трюме.

Дела наши не особенно хороши. Началось сжатие льдов. Атомоход пробивает канал, но он тут же заполняется льдами.

Опять слышал по радио разговор Клименченко с капитанами танкеров (рулевая рубка у нас теперь радиофицирована, а все суда на одной волне с флагманом работают). Они приспособили помпы, которые стоят на танкерах для приемки топлива, и откачали почти всю воду. Теперь ставят цементные ящики.

— Подбивайте клинья. Откачивайте воду. Молодцы, молодцы, — все время подбадривает Клименченко.

«Ленин» и так шел осторожно, а теперь пришлось снизить скорость до минимума.

Мы уже в районе бухты Марии Прончищевой. Все чаще попадаются моржи — огромные, неподвижные, ленивые. Некоторые неторопливо слезают в воду при подходе «Ленина». Это самые нервные. На льду остаются от них треугольные проталины. Остальные и ухом не ведут.

То и дело туман накрывает все вокруг, и тогда не видно даже соседних судов. Только «Ленин» сияет в своем электрическом ореоле. Без него нам сейчас пришлось бы туго.

Около восьми всех нас подняли на аврал — перетягивать буксир на корму, на случай шторма, ведь мы идем сейчас втугую.

Потом заступил на вахту. Илларионыч велел драить спардек. Кому он нужен в тумане и мраке этот обледеневший спардек? Ладно, драил. Но потом, уже когда наш рейс окончился, Илларионыч признался, что приборка и, правда, на этот раз имела лишь воспитательное значение («Просто, — говорит, — решил посмотреть, как справляешься»).

Погода отвратная — изморось, туман. А ребята на танкерах все «сражаются».

Первое сентября. Дети пошли в школу — в Москве, в Архангельске… Даже не верится, что где-то есть города…

«Ленин» с утра стоит. Дальше идти опасаются, чтобы не изуродовать танкеры и самоходки. Лед стал совсем сплоченным. Ждем на подмогу «Ленинград» и «Красина». «Капитана Афанасьева», который давно уже ушел на запад, штаб проводки тоже посылает нам на помощь.

Ледоколы подходят под вечер. «Ленинград» — красивое судно финской постройки, похож на «Ленина», только поменьше. «Красин» — толстобокий, с двумя высоченными трубами — легендарный корабль. Он чуть моложе «Ермака», года на два. Когда-то назывался «Святогором»; в 1928 году «Красин» снял со льда потерпевших аварию участников экспедиции Нобиле. А около тридцати лет назад «Красин» провел в Тикси караван транспортных судов, доставивших груз. Вот тогда и было доказано, что обычные морские транспорты могут идти во льдах в сопровождении ледокола. Что ж, теперь он должен отвести в Тикси караван речных судов, и это уже стало обычным делом. Экспедиция Наянова уже в который раз проделывает этот смелый эксперимент.

Караван перестраивается. «Ленин» уходит вперед. Он будет производить разведку и прокладывать канал. За ним пойдет «Ленинград». За «Ленинградом» — «Красин», а наши «Смоленск», «Дивногорск» и 120-й танкер — на буксире у «Красина». Дальше «Капитан Афанасьев» с аварийным 122-м танкером и СЧС на буксире. И, наконец, «Бравый» с одесской самоходкой на буксире. В общем, мы — за «Красиным».

Обстановка тяжелая — лед плотный. Идем еле-еле.

Ребята послали меня на «Красин» к старпому. Мы пришвартовались вплотную к ледоколу, так что лазить туда легко. На «Красине» меня встретили хорошо, отыскали механика, устроили для нас киносеанс. Смотрели «Девять дней одного года».

Идти становится все труднее. Скорость упала до двух миль — пешком быстрее. Со 122-го танкера сообщили, что там от ударов льда погнулись рулевые тяги — теперь самостоятельно двигаться они не смогут. Идем с большой осторожностью.

Я заступил на вахту в четыре часа утра. Льды мощные, старые, грязные. «Красин» словно стоит на месте, вздрагивает, и по бокам его из труб охлаждения льется вода. Льды смыкаются и за «Лениным», и за «Ленинградом», и за «Красиным», нещадно лупят наши самоходки. Вот это и есть десятибалльный. Каждую минуту можно ждать беды.

Капитан то и дело посылает меня в трюм: «Проверьте водотечность!»

В нашем обширном трюме гул и грохот. Точно кто-то бьет в дно корыта, и оно с шумом прогибается. Воды нет, пока сухо. Держит самоходочка. Пробираюсь обратно к люку. Вдруг с отчаянным скрежетом льды сжимают корпус. Какое-то учрежденческое словечко лезет в голову — «затирают».

Утром «Ленин» и «Ленинград» уходят на запад. У них много работы. Атомоход за эту навигацию уже больше полусотни судов провел, и ему еще, кажется, идти на СП-10.

Вахту стоим теперь по двое — проверяем состояние судна. Снова и снова лезем с Максимкой в трюм, стучим по железным бокам самоходки, ищем течь. Самоходка пока молодцом, даром что неказистая.

Ночью мы наконец вышли на чистую воду. Все. Проскочили льды.

Я как раз стоял на руле, когда кончился лед. Чистая вода… Идем к Оленекской протоке — самому западному рукаву Лены. Оленекской наши впервые провели суда еще несколько лет назад. Там пойдем и в этом году. В пять часов утра перевели стрелки часов еще на час вперед. Мне повезло: вахта сократилась на час. А в Москве сейчас полночь. Там еще многие и не ложились спать. Ох, и далеко же Москва!

Мы гуляем по Тикси. Ленские суда пришли на Лену, ледовая проводка для них окончилась. Здорово все же: речные суда прошли через десятибалльный лед. Значит, не зря корпели над картами в штабе проводки, не зря летали самолеты и мощные ледоколы ломали перемычки.

Мы ходим по Тикси с Маркиным.

— Зайдем в райком, — говорит он, — тут у меня приятель якут — товарищ Тен.

Тен худенький, в аккуратном синем пиджачке с пединститутским значком.

— А, Маркин, старый друг, — говорит он. — Что пригнал?

— Что пригнал? — повторяет гость Тена, приземистый, смуглый, рябой мужчина в синем флотском кителе. — Что пригнал, Маркин?

Это старый ленский капитан Николай Александрович Дьячков.

— Ну-ка опиши им «Смоленск», — говорит мне Маркин.

Я рассказываю.

— Ай, хорошо, — говорит Дьячков, — то, что нужно.

Приятно, что мы им привели то, что нужно.

Тен разворачивает карту:

— Я ведь теперь отдел строительства, знаешь? Смотри, какое строительство в Якутии: тут, тут, тут. И тут… Ой, выручил, друг Маркин.

— Мы-то вас всегда выручаем, — говорит Маркин. — Не то, что вы.

— А что мы? Что мы? — горячится Тен.

— Что мы, что мы… У нас успешная проводка, а у вас в Тикси — сухой закон…

Все смеются.

Я смотрю в окно. Сопки серовато-белые, уже заснеженные. Слева в затоне — рыжее болото бревен, а прямо, в бухте, — на серой глади наши суда. Ох, и далеко отсюда Москва.

— Далеко? — говорит Федор Васильевич Наянов, — ничуть не далеко. Проводку кончили. Если в Ленском пароходстве работать не хочешь, лети в Москву, завтра, послезавтра и лети…

Заметив, как меняется выражение моего лица, Наянов смеется:

— Ну понял, понял. На первый раз полгода в плавании хватит. Можешь сегодня лететь.

Все видит — недаром он «папа»…

Аэровокзал в Тикси захудалый. Зато на поле роскошь: огромные ИЛ-18, с синенькими значками — аэрофлотские, с красными — полярной авиации.

А пассажиров полно. В каких портах они только не сидели, бедолаги, в ожидании погоды. Скоро полетим. Все что-то возбужденно обсуждают и вдруг разом смолкли: прошла загорелая девушка с полной сеткой красных помидоров. Есть же где-то загорелые девушки и помидоры тоже. Шум становится еще громче: посадка — летим на Москву.

Стюардесса представляет нам командира лайнера:

— Известный полярный летчик Петров.

Это высокий и красивый краснолицый мужчина с немного надменным выражением лица.

Интересно, это тот самый Петров, который помогал проводить наши суда два года назад? А может, и не тот: здесь, на Севере, много знаменитостей. Внизу, под крыльями самолета, замелькали замерзшие реки, тундра, щеточки мелколесья.

Хатанга просит, чтобы мы сели: нужно забрать моряков.

В здании аэровокзала я вижу знакомые лица: ба! да это ребята с ПТС. Правильно. Они ее для хатангских рыбаков гнали. Вон и старпом Юрка Галицкий, а вон их бородатый радист «маркони». Юрка говорит, что рыбаки были им очень благодарны за судно и приняли их очень гостеприимно. Ой как гостеприимно! Атмосфера рыбацкого гостеприимства ощутима даже на расстоянии. Ага, Петров тоже заметил.

— Стоп! — говорит он. — Все понимаю. Но возьму только самых стойких. Остальные — следующим рейсом. Желаю успеха.

Юрка оказался в числе «стойких». Он летит с нами.

Прав был Федор Васильевич. Москва совсем не далеко. Считанные часы, и мы идем на посадку. Шереметьева не видно — туман. Ничего, Петров посадит по приборам.

Вот и аэропорт — кусочек Москвы. А людей-то сколько! И цветы еще цветут. Даже странно, сколько девушек, «навалом», сказал бы Колька с «Ленина». Как вы там сейчас, ребята? Среди льдов?

…Всю зиму я получал письма. Веселые и смешные, грустные и жизнерадостные. Алик поступил в заочный институт: на зимовке времени для занятий много. Капитан сдавал экзамены в своем пединституте, а стармех Толя в мореходке. Толя прислал мне контрольную по английскому — перевести текст о дизелях.

И я словно снова услышал Толин голос: «Тебе это как слону груша, так что переведи». Димка подробно написал о стоянке в Печоре, о своих экзаменах. Все звали снова в плавание, и все-таки то, что произошло весной, было для меня почти неожиданным.

Как-то я зашел в перегонную контору, узнать об одном парне, с которым вместе плавали.

— А сам-то как? — спросил Федор Васильевич Наянов. — Межнавигационный отпуск кончается.

У меня были другие планы, но тут я подумал, что увижу Кузьму, и Димку, и Евгения Семеновича, и Алика, и Женьку, что будет суета отхода, и будем «стоять на концах», и «уродоваться», и «травить» на крышке трюма, и ходить на берег все вместе…

— Ну? — спросил Федор Васильевич, — писать тебя?

— Конечно, — сказал я торопливо. — Конечно. Когда отправляться, в апреле?

Территория Японии — это девятьсот тихоокеанских островов. Четыре больших острова и огромное число маленьких. Все острова — вулканического происхождения.

В Японии и сейчас больше тридцати действующих вулканов. Гора Фудзияма тоже вулкан. Знаменитая Фудзияма, самая высокая, самая прекрасная, самая любимая японцами гора. Зона Фудзи наиболее сейсмичная, а поэтому Фудзияма не только самая любимая гора, но и самая беспокойная. Здесь очень часты землетрясения — этот страшный бич японцев.

Каждый день в Японии отмечается несколько слабых толчков, и они непрерывно напоминают японцам, что 1923 год может в любой момент повториться. А тогда, в 23 году, землетрясение за несколько часов оборвало почти сто тысяч жизней в Иокогаме и Токио. Произошла потрясающая катастрофа!

Но Японию терзают не только землетрясения. Тайфуны, пожалуй, еще страшней и разрушительней. Ураганный ветер и тропический ливень сметают все на своем пути; огромные приливные волны обрушиваются на густонаселенное океанское побережье и производят невиданные опустошения.

В общем, природа оказалась слишком щедрой на катастрофы для японского народа. Зато она скудно одарила японцев различного рода ископаемыми: нефтью, рудами, минералами. Их в японской земле очень мало, и все нужное для промышленности, по существу, ввозится из соседних стран.

Да и почва-то в Японии не первоклассная. Хорошо, если плодородной земли, пригодной для земледелия, наберется процентов пятнадцать от всей площади. Остальная же часть — это горы да камни!

Такова Япония. Наша маленькая восточная соседка, которую через два-три дня мне предстоит увидеть.

А почему, собственно, маленькая?

Площадь ее равна 372 тысячам квадратных километров, население составляет почти сто миллионов человек. Следовательно, по площади она равна обеим Германиям и больше, чем Англия, Италия, Югославия. А по численности населения она всего лишь вдвое меньше таких признанных гигантов, какими являются Советский Союз и Соединенные Штаты Америки!

Так что название «маленькая» к ней совсем не подходит. И применяется, очевидно, только потому, что в Японии большая плотность населения. Ведь равнинных земель там всего двадцать процентов, а живет на этих землях восемьдесят процентов населения…

2. Первое знакомство

Под самолетом огни ночного Токио. Бесконечное море огней. Больших и маленьких, ярких и тусклых, белых, желтых, разноцветных. По этим огням в синем мраке ночи угадывается огромный город, границ которого не видно даже с такой высоты!

Самолет снижается. Огни быстро растут и делаются необычайно яркими.

Вот они уже проносятся близ иллюминаторов и, кажется, готовы ворваться в салон самолета…

Наконец огненный вихрь замирает. Самолет приземляется, и я ступаю на японскую землю. И тут же возникает вопрос: как-то встретят меня японцы?

Должны бы встретить хорошо, потому что я и мои спутники, специалисты железнодорожного транспорта, приехали в Японию по приглашению. Но могут же найтись и любители испортить не только встречу, но и все наше пребывание в этой стране.

На память приходят тридцатые годы, когда газеты и радио приносили одно за другим сообщения о массовых арестах рабочих, зверских расправах с коммунистами, о военных путчах и непрерывных сменах правительства. Тогда японские монополисты рвались к власти и устанавливали милитаристскую диктатуру. Они умело использовали самурайские традиции для воспитания солдат и создавали армию, слепую и покорную, готовую на все во имя императора и каких-то «высших идей».

Милитаризм тогда победил, и Япония стала самой агрессивной страной, рвущейся к сырью и рынкам, жаждущей мирового господства. Япония вторглась в Монголию, Китай и совсем недвусмысленно простерла свои лапы к нашим землям. Разыгрались памятные события у озера Хасан и реки Халхин-Гол.

…А в сороковых годах японская военщина развязала войну в районе Тихого океана и сто тридцать миллионов жителей Филиппин, Сиама, Бирмы, Индонезии превратила в своих рабов.

…Но наступила развязка. И народу пришлось расплачиваться за необузданную алчность милитаристов. «Великая империя» лишилась самостоятельности, потеряна армия, разорена промышленность, погублены миллионы человеческих жизней…

Все это было.

Но с тех пор прошло двадцать лет. И нужно думать, что за это время в Японии произошли большие изменения.

Так ли это — я скоро увижу.

…К самолету спешат работники посольства и большая группа японцев — сотрудников «Ассоциации содействия развитию международной торговли». Это уже хорошее предзнаменование. Ни субботний вечер, ни поздний час не остановили японцев от встречи. Знакомимся и, как всегда бывает при первом знакомстве, незаметно приглядываемся друг к другу…

Японцы держатся очень просто. Вместе с тем они очень любезны, внимательны и предупредительны. Все это производит на нас приятное впечатление.

Контакт устанавливается очень быстро, и разговор принимает оживленный характер. Я уже здесь, в аэропорту, узнаю, что нам предстоит путешествие по стране. Мы посетим Осаку, Киото, Нагою, Кобе, Хиросиму… Очевидно, увидим много интересного. Конечно, я очень доволен и считаю, что лучшей встречи трудно было и ожидать…

Но вот проходят пятнадцать, двадцать минут. Полчаса. Возбуждение от первой встречи исчезает. Жизнь входит в спокойное русло. Даже в прозаическое русло, свойственное скучным пограничным процедурам.

Японцы, разговаривая с нами, почему-то продолжают улыбаться. И меня это несколько озадачивает. Мы привыкли видеть улыбки на лицах тех людей, которым весело и радостно, у которых хорошее настроение. Улыбка, по нашим понятиям, — это символ счастья и веселья.

Облик японских городов неоднороден. Есть районы, имеющие вполне современный вид, как, например, этот район города Осака…

…и есть районы весьма неприглядные, где одноэтажные домишки тесно жмутся друг к другу, а улицы представляют собой настоящие щели

Вот официантка современного ресторана. Ее кимоно выглядит здесь как маскарадный костюм

Реклама очень украшает город и придает ему праздничный вид. Вот как, например, выглядит улица японского города из окна автомашины

Торговые кварталы, где сосредоточены сотни магазинов, выглядят еще красочней

Японцы — величайшие мастера искусственных «уголков природы». Так называемые японские дворики имеют мировую славу и даже экспортируются (вывозятся преуспевающими туристами)

Город Киото — бывшая столица Японии. В живописном парке города расположен старый дворец императора

Если бы камни могли говорить, то это здание много рассказало бы о хиросимской трагедии. Оно является единственным свидетелем атомного взрыва и сохраняется теперь как памятник ужасного прошлого

Привычны для нас улыбки и при встречах. Даже поцелуи. Какие же действительно могут быть встречи без улыбок и поцелуев?

Но если улыбки не сходят с лиц и после встречи? Или если они появляются на лицах и тогда, когда видимых причин для этого совсем нет? Что же тогда означают улыбки? Пока не знаю. Во всяком случае, не радость встречи, не счастье и не веселье.

И началось необычное…

Дальше я замечаю, что японцы говорят очень тихо. Так, как будто бы боятся кого-то разбудить или кому-то помешать думать. Я начинаю понимать, что если буду продолжать разговаривать так же громко, как говорил дома, то внимание японского общества мне будет бесспорно обеспечено. Могу, пожалуй, даже прослыть здесь крикуном и скандалистом. Тем более что смысл моих слов большинству японцев будет непонятен.

И наконец я обнаруживаю, что японцы говорят не только тихо, но и на редкость невыразительно. Без каких бы то ни было интонаций.

Речь японца так же монотонна, как речь оратора, читающего не им самим составленный текст. При этом речь может быть и правильной, и содержательной, даже красивой. Но обязательно будет какой-то мертвой речью. Поэтому очень трудно понять, что чувствует говорящий японец. Являются ли его слова искренними, или это просто словесная шелуха. Об этой манере говорить и о том, что в основе ее лежит отличное умение управлять своими чувствами, я знал и раньше. Но я не знал, что ее, эту манеру, никак нельзя назвать приятной. Она как-то настораживает и совсем не располагает к откровенности…

Итак, первое знакомство состоялось.

3. Токио

Токио встретил меня дождем. Тем знаменитым японским дождем, о котором «сведущие» люди говорят, что он не имеет конца и может поэтому ввергнуть в уныние любого оптимиста. Действительно, мелкий дождь лил на редкость старательно и при безветрии выглядел совсем миролюбиво. Поэтому, накинув плащ, я отправился бродить по городу. Кстати, было воскресенье, и очень хотелось как можно полнее использовать свободный день.

Улицы города были многолюдны, и дождь, видимо, нисколько не портил японцам праздничного настроения. Зато я очень скоро почувствовал себя «не в своей тарелке». Туфли мои промокли, потому что на тротуарах стояли лужи. Костюм напитался моей собственной влагой, так как в плаще было нестерпимо жарко…

Я возвратился в отель. День был безнадежно испорчен.

Да, дождь оказался действительно коварным, способным ввергнуть в глубокое уныние. Примитивный европейский подход к дождю, что в плаще он не страшен, был, конечно, недопустим. Теперь я это хорошо понимаю, как и многие туристы, испытавшие прелесть купания в «собственном соку». А японцы к таким дождям уже приспособились.

Лужи не пугают их, так как в период дождей они носят невысокие резиновые сапожки. От жары их спасают тетроновые рубашки и костюмы из «тропика», предельно легкие и способные пропускать испарения тела. От дождя защищают огромные зонты. В дождь все японцы одеты одинаково. Так же оделся и я. И сразу почувствовал, насколько эта форма одежды разумна и целесообразна.

Теперь я мог изучать город.

Токио — это город-гигант. И по площади, и по числу жителей. В Токио живет свыше десяти миллионов человек, то есть больше, чем в Бельгии, Португалии, Швеции, Венгрии и в ряде других стран. Токио напоминает собой муравейник, разбросанный по земле, потому что жизнь в нем кажется необычайно суетливой и беспорядочной и потому что в общем-то Токио — город плоский.

Но поражает Токио не гигантскими размерами, а рекламой. Совершенно необычной, я бы сказал, фантастической рекламой.

Главное в рекламе — размах и иероглифы. Причудливые и непонятные иероглифы, полонившие все улицы города. Они украшают стены и заполняют крыши домов. Они раскачиваются на транспарантах, переброшенных через улицы. Они парят высоко над городом, поднятые огромными воздушными шарами. Их, этих иероглифов, так много, что на отдельных улицах стен домов почти не видно…

Особенно хороша реклама ночью, когда зажигаются миллионы разноцветных огней и потоки света врываются в улицы. Кажется, что иероглифы оживают и начинают прыгать, бегать, плясать…

Может быть, такая роскошная реклама и не имеет большого практического смысла, но то, что она украшает город, — это бесспорно. И днем, и ночью. И в центре города, и на окраине. У города из-за рекламы всегда какой-то радостный, праздничный вид, как у новогодней елки.

И если снять всю рекламу, то город будет выглядеть будничным и серым. Да, да! Он станет неприметным. Потому что в Токио красивых современных зданий сравнительно немного, и они ни в коем случае не смогут прикрыть собой миллионы одноэтажных и двухэтажных домишек.

Не меньшее впечатление производит и токийская торговля. Такая же грандиозная и красочная, как и реклама. Магазинов в городе огромное количество. Больших и маленьких, шикарных и простеньких — каких угодно. И все они уютны, чисты и очень привлекательны. Магазины разбросаны по всем улицам. Но есть и целые торговые кварталы, где сосредоточено сразу несколько десятков, а иногда и сотен магазинов. Такие кварталы часто перекрыты легкими прозрачными тентами для защиты покупателей от дождя и солнца. Тогда торговые кварталы напоминают наши крытые рынки.

Есть даже специализированные торговые кварталы, где продают товар только одного вида. Например, шерстяные ткани, бумажные ткани и так далее. Токийские же универмаги — это подлинные храмы торговли. Они занимают великолепные многоэтажные здания с мощными кондиционирующими установками, люминесцентным освещением, эскалаторами.

Покупатели чувствуют себя в универмагах как рыба в воде и не торопятся уходить из них. Тем более что в универмагах есть и уютные кафетерии, где можно закусить и прекрасно отдохнуть. А заодно посмотреть и телевизионную программу…

Выбор товаров в универмагах необычайно велик. Товаров модных, всегда отвечающих требованиям сезона и очень высоких по качеству. Впрочем, товарами полны и другие магазины. Причем среди товаров очень много изделий из искусственных волокон и пластических масс: тканей, трикотажа, сумочек, портфелей, чемоданов, посуды, мебели… Все эти изделия привлекательны на внешний вид. И вместе с тем они сравнительно недорого стоят. Это результат больших достижений химической промышленности.

Зато в Японии очень дороги изделия из натурального сырья. И особенно дорога обувь. Потому что натурального сырья, и в частности кожи, в Японии мало.

Для туристов в японских магазинах наибольший интерес представляют радиотехнические и фотографические отделы. Здесь продаются знаменитые транзисторы (миниатюрные приемники на полупроводниках), прекрасные автоматические фотокамеры и кинокамеры с плавным пятикратным изменением фокусного расстояния. Все эти вещи действительно хороши и заслуженно пользуются успехом во всех странах мира.

Хороши, однако, и японские игрушки. Очень занимательны, удивительно остроумные и разнообразные. Игрушки сделаны, можно сказать, на базе современной техники: с применением крошечных электродвигателей и аккумуляторных батарей (для приведения игрушек в движение) и фотоэлементов (для управления движением). Традиционные скрипучие пружины в японских игрушках отсутствуют. Игрушки настолько хороши, что покоряют сердца не только малышей, но и взрослых. Около игрушек всегда многолюдно.

Жаль только, что замечательные японские мастера игрушек много внимания уделяют и военной тематике. Делают танки, самолеты, ракеты. Грохочущие, свистящие, пугающие…

Товаров в японских магазинах много. А вот покупателей мало. Даже очень мало. И это, конечно, яснее ясного говорит о том, что жизненный уровень японцев низкий. Борьба продавцов за покупателей ведется ожесточенная, и проявляется она в первую очередь в первоклассном обслуживании. В отменной вежливости и предупредительности продавцов. Создается такое впечатление, что продавцы больше думают не о том, как продать товар, а о том, как сделать покупателям приятное.

Хозяин магазина любезно приветствует покупателя у входа в магазин. И тем самым сразу же дает понять покупателю, что в магазине он желанный гость, что хозяин полон решимости услужить ему. В этом покупатель скоро убеждается, видя, с каким рвением хозяин ворошит содержимое магазина, чтобы найти нужную покупателю вещь. Но цена этой вещи может и не устроить покупателя. Тогда хозяин снизит ее. Он покажет покупателю, что даже в этом жизненно важном для себя вопросе идет ему навстречу. Конечно, хозяин не обидит себя (это было бы противоестественно), но внешне его жест будет выглядеть подкупающе. И если все же продажа не состоится, хозяин проводит покупателя, поблагодарит его за посещение магазина и выразит надежду на повторный визит…

Любопытна и еще одна особенность японских торговцев. Они удивительно изобретательны на различного рода «приманки». В магазинах, например, часто практикуется приложение к покупке какого-нибудь подарка. В качестве сюрприза, который обнаруживается уже дома. Недорогого подарка, но всегда удачно подобранного и очень нужного. Ну, например, в коробке с туфлями можно обнаружить крем для чистки именно этих туфель или рожок для их надевания. И хотя покупателю ясно, что подарок — это совсем не подарок, а оплаченная им же вещь, кажущаяся забота продавца производит приятное впечатление и даже трогает покупателя.

А в универмагах покупателям с каждой покупкой выдают специальные лотерейные билеты. По ним в конце года можно выиграть какую-нибудь ценную вещь. Здесь расчет предельно прост, но эффективен: хочешь выиграть вещь — покупай товары в этом универмаге. Счастье к тебе может прийти с каждой покупкой. Не упускай счастья! И токиец в погоне за счастьем покупает в универмаге…

Таков японский сервис в торговле. Сервис, доведенный до высокого совершенства. Не крикливый, не навязчивый, а, я бы сказал, тонкий сервис. Нужда, как говорится, научила японцев торговать красиво.

Улицы в Токио узкие. Даже главные улицы города. Второстепенные же улицы — настоящие щели. Дома в этих щелях почти прилегают друг к другу, как ласточкины гнезда. Очень много домов практически не имеют своих дворов или даже двориков. Поэтому часто на крышах создаются площадки, заменяющие дворы. Здесь лежат хозяйственные запасы, кое-какой инвентарь, здесь сушится белье…

Подавляющее большинство жителей Токио (да и не только Токио) живет в очень стесненных условиях. Из-за ужасной тесноты над Токио постоянно висит угроза пожара. В Токио пожары часты и невероятно опустошительны. В 1962 году здесь было 8660 пожаров, которые уничтожили 150 тысяч квадратных метров жилой площади. Огонь погубил 84 жизни и искалечил еще 1800! Токийский «красный петух» удивительно прожорлив. Он больше похож на «красного дракона».

Уличное движение в Токио я не назвал бы организованным. В часы пик души токийцев полны тревоги — и тех токийцев, которые идут пешком, и тех, которые едут в автомашинах. Потому что и те, и другие ежеминутно рискуют получить увечье или отправиться на тот свет.

Токийские улицы-щели не могут пропустить мощного потока пешеходов и автомашин, если они движутся с нормальной скоростью. Поэтому пешеходы, трамваи и автомашины спешат как только могут. Они прорываются через улицы на больших скоростях, и хотя ни пешеходов, ни водителей нельзя обвинить в недисциплинированности, несчастных случаев в городе огромное количество.

К тому же и правила уличного движения в японских городах в известной степени способствуют авариям. Автомашинам разрешается развивать на улицах повышенные скорости, следовать друг за другом на расстоянии чуть ли не четверти метра, в любом месте улицы обгонять друг друга…

Здесь правила движения подчинены не заботе о человеке, а стремлению обеспечить большую пропускную способность улиц. И как это ни странно, в настоящих условиях других правил как будто бы и не может быть. Стоит внести какие-то общепринятые ограничения, и движение на улицах немедленно остановится. Будут создаваться пробки. А пробки для Токио это уже маленькие национальные бедствия, парализующие на длительное время крупный район города.

Любопытна в этом свете и роль полиции. Она смотрит в основном за тем, чтобы скорость уличного потока была всегда на должной высоте и чтобы (боже упаси!) не образовалась пробка. Все остальное в уличном движении, в том числе и некоторые вольности в поведении пешеходов и водителей, мало интересуют полицию.

Когда-то считалось, что характерным шумом японских городов является стук гета — деревянных японских сандалий. Теперь характерным шумом города стало шуршание автомобильных шин. Автомашины в буквальном смысле слова заполнили улицы города. Шикарные американские и европейские лимузины, простенькие седаны и фургоны японского производства, огромные автобусы и чрезвычайно удобные для погрузки низенькие японские грузовички.

Очень много такси. И нужно сказать, что они в Токио пользуются большой популярностью. Но основная масса токийцев пользуется, конечно, метрополитеном — быстрым, удобным и наиболее дешевым видом городского транспорта. Линии токийского метро располагаются у самой поверхности земли и прокладываются они открытым способом. Этим метро резко отличается от метро в Москве, Ленинграде, Киеве. Станции метро очень скромные и тоже мало чем напоминают наши. Однако поезда удобные и работают очень четко. Причем этой четкости во многом способствует высокая дисциплинированность пассажиров, совершающих удивительно организованно посадку в вагон и выход из вагона.

Имеются в Токио и воздушные железные дороги, грохочущие и отравляющие жизнь токийцам. Вместе с трамваями, не только шумными, но и загромождающими улицы, эти воздушные дороги составляют еще одно зло города. Но снять их и заменить новыми линиями метро очень трудно. Мешают частная собственность и бешеные цены на землю. Поэтому сейчас в Японии усиленно работают над созданием так называемой монорельсовой дороги — бесшумной и стоящей значительно дешевле, чем метро.

Дорога представляет собой мощный бетонный рельс, уложенный на бетонных же колоннах на высоте восьми-десяти метров от поверхности земли. По рельсу движется поезд, состоящий из двух-трех вагонов, у которых такие же колеса, как и у автомашин большой грузоподъемности. Поэтому вагоны движутся мягко и совершенно бесшумно. Устойчивое положение вагонам придают катки, упирающиеся в боковые поверхности бетонного рельса…

На таком, правда, опытном поезде я ездил. И должен сказать, что получил большое удовольствие. При значительной скорости движения в вагоне не ощущаешь ни шума, ни тряски. Ничего подобного не ощущаешь и тогда, когда поезд проносится над твоей головой. Мне кажется, что монорельсовые дороги весьма перспективны. Особенно для больших городов и крупных курортных мест.

Теперь немного о такси. Вернее — о шоферах такси. Во-первых — это удивительные труженики, а во-вторых — это настоящие виртуозы.

В Токио, видимо, нет стоянок такси. Отчасти потому, что для стоянок трудно подыскать место на улицах. Отчасти же потому, что в них нет и надобности. Ведь шофер должен привезти своему хозяину определенную сумму сменной выручки, и поэтому он не может стоять без дела и ждать пассажира. Он ищет пассажира. Ищет настойчиво, разъезжая по улицам города и тратя на это уйму сил и нервной энергии. Пассажиров такой порядок, конечно, тоже устраивает: такси можно взять на любой улице. Были бы желание и деньги.

Езда шоферов просто поражает. Это настоящий каскад скоростных бросков вперед, молниеносных остановок, неожиданных поворотов и новых бросков… Непривычному к такой езде пассажиру лучше не смотреть в окно автомашины, чтобы не портить себе нервы. Особенно в ночное время, когда огни создают ощущение бешеной скорости движения и неминуемого столкновения.

Я думаю, что если бы не отточенное мастерство шоферов и не их удивительная реакция на всякие неожиданности, то несчастных случаев в городе было бы во сто крат больше. Но самое замечательное в японском шофере то, что за проезд в такси он получает с вас иена в иену (копейка в копейку). И считает личным оскорблением предложение чаевых. Впрочем, чаевых в Японии не берет никто. И никто не дает их.

Токио неимоверно быстро растет. В 1955 году в городе было около семи миллионов жителей, а сейчас в нем уже свыше десяти миллионов.

Территория города расползается как блин на сковороде. Окраины Токио уже слились с окраинами Иокогамы, и теперь трудно сказать, где кончается Токио и где начинается Иокогама. Города сливаются и в других районах Японии. Поэтому тихоокеанское побережье острова Хонсю быстро превращается в сплошной жилой массив. Плотность населения здесь достигает огромной величины — двести пятьдесят человек на один квадратный километр!

Проблема расселения и создания новых городов для Японии стала проблемой номер один. И нужно сказать, необычайно трудной проблемой, требующей для своего решения и знаний, и опыта, и зрелости, и фантазии. Земли-то ведь нет, и нужно использовать или воздух, или воду… Японские инженеры в своих проектах предпочитают использовать воду.

Один из них, например, предлагает строить огромные площадки и поддерживать их на поверхности океана при помощи понтонов. На этих площадках размещать фабрики, заводы, сады, стадионы… Жилые дома, представляющие собой герметические коробки, подвешивать к площадке и опускать в океан на различную глубину.

Для любителей подводного царства дома делать из прозрачного пластика и опускать поглубже… Дома оборудовать люминесцентным освещением и подавать в них кондиционированный воздух… Смелое, конечно, предложение и на первый взгляд фантастическое! Но совсем недавно и полет в космос казался ведь фантастическим.

Видно, современная техника настолько чудодейственна, что грани реального и фантастического сделались совсем условными. В любом проекте решающим теперь стало стремление осуществить его. И если это стремление велико, то даже фантастический проект приобретает реальные формы. А у японцев для осуществления проекта плавающих городов есть не только горячее стремление, но и острая необходимость.

…Пока же японцы теснят море и отвоевывают у него все прибрежные отмели. Окружают отмели дамбами, осушают окруженную площадь и строят на ней дома и заводы.

4. Современные японцы

Незаметно прошла неделя моего пребывания в Токио.

Я посетил несколько заводов и учреждений, научно-исследовательских институтов и школ. Встречался с рядовыми инженерами и директорами, преподавателями и научными работниками, служащими и руководителями учреждений. С людьми разными по возрасту, социальному положению и обеспеченности…

Каждый день я видел токийцев в цехах и конторах, на улицах и в магазинах, в трамваях и поездах… За эту неделю я рассмотрел японцев поближе и составил о них более полное представление. Японцы низкорослы. Но сложены хорошо, вполне пропорционально.

Особенно миниатюрны японские женщины. Но, к сожалению, они уже не так обаятельны, как «в доброе старое время», когда носили национальный костюм. Короткие юбочки с кофтами и модные прически превратили японок в вихрастых подростков…

Кстати, японцы вообще выглядят очень молодо. Внешние признаки старости у них проявляются поздно, но, начав проявляться, развиваются бурно. Поэтому они длительное время пребывают в каком-то «юношеском» состоянии, а затем сразу превращаются в стариков. Пожилых же японцев — полнеющих, седеющих, лысеющих — как будто и не существует…

В большинстве своем японцы скромны и нетребовательны. И к пище, и к одежде, и к жилью. Японский народ всегда и во всем испытывал большую нужду. Поэтому японцы привыкли к ограничениям потребностей и приспособили к ним свой образ жизни.

Они, например, удовлетворяются такими нормами питания, при которых европейцы, по всей вероятности, не могли бы существовать.

Одеваются японцы тоже очень скромно. Подчеркнуто строго и однотипно, словно по какому-то неписаному стандарту. Летом, например, все мужчины носят белоснежные рубашки с галстуками и легкие костюмы; женщины носят такие же белоснежные блузки и темные юбочки. И нужно сказать, что выглядят они очень приятно. Тем более что японцы удивительно аккуратны и чистоплотны, и их одежда всегда отличается свежестью и опрятностью. Никакой пестроты, крикливости и вычурности в одежде деловой и рабочий мир Японии не терпит…

Японцы очень трудолюбивы. Как пчелы. И это, пожалуй, является их важнейшим достоинством. Деловитость и трудолюбие позволили японцам в прошлом веке превратить свою полудикую страну в великую державу. Теперь же, после войны, деловитость и трудолюбие помогли им быстро залечить военные раны и вновь вывести Японию в число развитых капиталистических стран…

Но Японцы не только деловиты и не только трудолюбивы. Они еще умеют делать всякое дело на редкость обстоятельно и фундаментально. Делать так, чтобы вторично к нему не возвращаться. Если японцы создают, например, какой-то научно-исследовательский институт, то они так его оснащают и так комплектуют кадрами, что этот институт оказывается способным решать любые задачи в своей области. И не только задачи сегодняшнего дня, но и глубоко перспективные.

Кстати, замечу, что деловой размах у японцев отнюдь не связан с ненужными тратами. Деньги и силы они расходуют только на то, что обязательно окупится.

Прошедшая неделя внесла некоторую ясность и в оценку японской улыбки. Теперь я уже не сомневаюсь, что она не отражает ни счастья, ни радости, ни веселья. Потому что в жизни подавляющего большинства японцев и счастья, и радости мало, а улыбаются они очень часто.

Японская улыбка искусственна и играет, мне кажется, ту же роль, что и монотонная речь. Она маскирует подлинные чувства и создает впечатление большого жизненного благополучия. И я уже не обольщаюсь при виде улыбки и считаю ее чем-то вроде части лица. Теперь улыбка не удивляет меня, как не удивляют нос, рот, глаза…

5. Дорога в Осаку

Дизель-экспресс «Хатсукари» мчится на юг. Ярко-красная лента вагонов четко рисуется на зеленом фоне полей, вьется в ущельях гор. В мягких креслах вагонов экспресса удобно расположились пассажиры. Они читают, по-японски тихо беседуют, любуются природой, закусывают, дремлют…

А я фотографирую. Старательно щелкаю затвором фотокамеры, надеясь запечатлеть на пленке японский пейзаж. За окнами вагона мелькают клочки рисовых полей и ослепительно блестит вода на полях между сочной зеленью всходов. По колено в воде стоят согнувшиеся фигурки крестьян. В туманной дымке видны цепи лесистых гор. Иногда среди горных вершин мелькают снежные шапки.

Дизель-экспресс «Хатсукари» — это один из лучших пассажирских поездов. Быстрый и комфортабельный. И если реклама всегда преувеличивает достоинства, то экспрессу «Хатсукари» она дает правильную оценку.

— Поездка в экспрессе, — говорит реклама, — не только не утомляет, но и доставляет большое удовольствие.

И это действительно так. В вагонах чисто, светло, прохладно. До минимума сведены тряска, болтанка, шум. Не слышны удары на стыках рельсов, скрипы рессор и скрежет металлических деталей экипажа. Кажется, что едешь не в железнодорожном вагоне, а в легковой автомашине.

И все это потому, что вагоны экспресса весьма совершенны по своей конструкции. Они герметичны и оборудованы кондиционирующими установками; имеют тепло- и звуконепроницаемые пол, стенки и крышу; амортизированы при помощи воздушных рессор. И, конечно, радиофицированы. Причем при прослушивании передач пассажиры пользуются крошечными ушными телефонами. Репродукторов в вагонах нет. А поэтому нет и ненужных споров о том, когда можно включить репродуктор и какую установить громкость.

Экспресс «Хатсукари» — это дневной экспресс, и все его вагоны оборудованы креслами. Мягкими, вращающимися креслами с откидными спинками, подножками и разборными столиками.

Пассажир может неплохо поспать в таком кресле, закусить, а при желании и записать что-нибудь. В путевой дневник, например. Он может повернуть кресло к окну, чтобы удобней было любоваться пейзажем, и может развернуть его на сто восемьдесят градусов, чтобы побеседовать с сидящим сзади знакомым человеком. В таких универсальных креслах пассажиры проводят по восемь — десять часов и чувствуют себя великолепно.

Глядя на просторный, светлый салон японского вагона, невольно вспоминаешь наш спальный вагон. Отдельные купе с койками, множество дверей, узкий коридорчик. Конечно, такие вагоны совершенно необходимы для дальних рейсов. Путь из Москвы во Владивосток в креслице, конечно, не просидишь. Но зачем эти спальные вагоны применяются и для кратковременных поездок? Зачем пассажиры сидят на койках и в купе-мышеловках, когда едут из Ленинграда в Москву или из Москвы в Киев? Это объяснить трудно.

Разумней, конечно, в таких случаях применять вагоны с креслами. Потому что такие вагоны много удобней, несравненно гигиеничней и проезд в них стоит значительно дешевле…

А экспресс все мчится вперед. Мчится с большой скоростью и почти не задерживается на станциях. Он стоит у перрона ровно столько, сколько нужно для смены пассажиров в вагонах. Приготовились, вышли, вошли…

И экспресс мчится дальше.

Ни в одной стране мира железнодорожный транспорт не работает так напряженно, как в Японии. Особенно в центральном районе Хонсю, где сосредоточены почти половина населения и основная часть промышленности. Дневное время здесь отведено только для пассажирского движения, ночное — для грузового.

Пассажирские поезда развивают скорость до ста двадцати — ста тридцати километров в час и идут друг за другом с интервалом в три-четыре минуты. Идут почти так же часто, как поезда метро. И хотя движение поездов организовано хорошо, аварии на дорогах следуют одна за другой.

С огромной скоростью поезда проносятся через жилые массивы и пересекают при этом множество оживленных дорог. Вот здесь, на переездах, и разыгрываются страшные трагедии. Поезда врезаются в автомашины и друг в друга. Гибнут десятки и сотни людей… И так ежедневно. А в результате — двадцать одна тысяча человеческих жертв только за пять последних лет!

6. Городские зарисовки (Осака)

Осака тоже огромный город. С многомиллионным населением и теми же характерными особенностями, что и Токио. Если бы заснуть в Токио, а проснуться в Осака, то существенной перемены в обстановке сразу обнаружить не удалось бы. Та же потрясающая реклама, то же огромное и хаотичное движение, та же торговля и тот же великолепный сервис.

Я поселился в отеле «Новая Осака». Это первоклассный современный отель, как, впрочем, и большинство японских отелей в крупных городах. В нем образцовый порядок, прекрасное обслуживание и какая-то неправдоподобная чистота. И, конечно, кондиционированный воздух.

Это обстоятельство я подчеркиваю теперь особо, потому что кондиционированный воздух в странах жаркого климата имеет для туристов особое значение. Лучше сказать — особо важное значение. И, пожалуй, не только для туристов, но и для местного населения.

Жара снижает трудоспособность, расслабляет людей, делает их какими-то апатичными. Туристов — в большей степени, местных жителей — в меньшей. Кондиционированный же воздух бодрит, освежает, восстанавливает силы. Это настоящий источник энергии и жизнедеятельности. Но пока кондиционеров в Японии мало. Они очень дороги и являются достоянием только очень богатых людей.

Впрочем, и отели типа «Новая Осака» недоступны для простых тружеников. Недаром они, эти шикарные отели, заселены в основном интуристами и частично японскими предпринимателями.

Обслуживание в японских отелях еще лучше, чем в магазинах. И опять-таки наибольшее впечатление производит не образцовая постановка дела вообще, а десятки на первый взгляд незначительных мелочей.

Рано утром в ваш номер как бы случайно подбрасывается свежая газета. На тумбочку ставится термос с ледяной водой (это в жару-то!). В ящик письменного стола укладывается почтовая бумага, конверты, карандаши. А в ресторане вам охотно подается даже не отмеченное в меню блюдо. И не какое-то изысканное и потому баснословно дорогое (что не вызвало бы удивления), а самое простое и дешевое. Да еще делается это так, как будто бы только такого заказа от вас и ждали…

Меню в ресторане самое обычное — европейское. Причем оно всегда содержит много хорошо приготавливаемых рыбных блюд. Кстати, рыбные блюда в Японии, пожалуй, самые дешевые, потому что Япония по улову рыбы занимает одно из первых мест в мире. Зато мясные блюда очень дорогие. И мясо в рационе подавляющего большинства японцев почти отсутствует.

В меню много и фруктовых блюд, тоже отменно приготовленных. В большинстве случаев это фруктовые смеси, составленные с большим вкусом, залитые соком или покрытые кремом и сильно охлажденные. Часто такие смеси подаются с кусочками льда. Холод в жаркую пору придает фруктам особую прелесть, и они съедаются с особым удовольствием.

В ресторанах уютно и очень тихо. Здесь нет ни музыки, ни танцев. Посетителям обеспечивается возможность не только хорошо поесть, но и отдохнуть от городской суеты. Однако посетителей в ресторанах мало. Потому что цены на ресторанные блюда слишком высоки.

Любопытны попытки предпринимателей привлечь посетителей в рестораны. Однажды я посетил ресторан, в котором взималась как бы только плата за вход и предоставлялось право есть любые блюда из меню и в любом количестве. А для того чтобы посетитель чувствовал себя свободней и не стеснялся повторить порцию, в ресторане действовала система самообслуживания. Посетители сами брали кушанья со специальной стойки, систематически пополняемой, но никем не контролируемой.

И казалось с первого взгляда, что в этом ресторане были созданы все условия для того, чтобы посетители как можно больше ели и как можно меньше стеснялись. По существу же в ресторане просто демонстрировался эффективный трюк. Хорошо придуманный и приносящий немалую прибыль (а не убытки, конечно). Потому что даже предельно голодные японцы при своей природной воздержанности не могли нанести кухне большого ущерба.

А в общем, беспокоиться о питании перед отъездом в Японию совсем не следовало. И теперь мне трудно без улыбки вспоминать, что я в ту пору чуть-чуть не уподобился известному Бомбару. Хотел было приучать желудок к планктону и сырым тунцам, считая, что в Японии приемлемых блюд немногим больше, чем в открытом океане.

Июль приближается к середине, а ртуть в термометре — к сорокаградусной отметке. Солнце все чаще и чаще загоняет меня в японские оазисы — уютные, прохладные кафе, в которых можно слегка закусить и съесть холодных фруктов, можно выпить бокал ледяного напитка и отдышаться. Цены в таких кафе и закусочных значительно ниже ресторанных, и поэтому они пользуются большой популярностью у населения.

Сегодня особенно жарко, и я со своими спутниками раньше положенного времени уже сижу в кафе. В первом попавшемся на нашем пути — крохотном, чистеньком и очень приятном.

Дочка хозяина принесла ледяной воды и фруктов. А через некоторое время, когда уже было ясно, что к нам вернулись силы и дар речи, к столу подошел и сам хозяин. Пожилой, типичный японец. Его привлекла русская речь, и он не мог удержаться от соблазна поговорить с нами.

Оказалось, что в сороковых годах он был у нас в плену. И теперь очень интересуется жизнью советских людей. Он называет сибирские города, знакомые ему, и сожалеет, что среди нас нет жителей этих городов. Ему очень хочется поделиться воспоминаниями! Военнопленный говорит словно турист, побывавший в Советском Союзе. Ни тени недовольства пленом, ни тени злобы на победителей в его разговоре не чувствуется.

Для нас это приятный сюрприз. Блестящее подтверждение политики гуманного отношения к пленным. Впрочем, японский народ и вообще-то симпатизирует русским людям. Любит русские песни, русскую музыку, русский балет. Высоко ценит наши достижения в технике.

Японцы по-«императорски», как они говорят, встретили Анастаса Ивановича Микояна. Как своего национального героя они чествовали Юрия Гагарина. Даже сейчас еще чувствуется в людях возбуждение от этих замечательных встреч. Нас останавливают на улицах прохожие. Убеждаются, что мы действительно русские, и восторженно, совсем не по-японски, восклицают:

— О, мы видели господина Микояна! Мы видели Гагарина, космонавта номер один!

7. Американский образ жизни

Однажды я попал в «Мюзик-холл». Я знал, что этот театр эстрадного жанра, но то, что увидел там поразило меня. Поразило бы, бесспорно, и любого другого советского зрителя бессодержательностью номеров, их дурным исполнением и потрясающей вульгарностью.

Добрую половину времени сцену занимают молодые японские девушки в трусиках. По тому, что эти девушки, перемещаясь по сцене, делают какие-то движения руками и ногами, можно догадаться, что выступают танцовщицы. Но для нас их танцы были очень странными. В промежутках между «танцами» на сцене появляются безголосые певицы и посредственные юмористы.

Гвоздем же программы обычно бывает выступление какой-нибудь американской или европейской «артистки» совершенно оригинального жанра. Она выходит на сцену уже почти голая, а по ходу действия сокращает свой туалет до одной горжетки. Скажем прямо — до «фигового листа»! «Артистка» тоже поет, но поет уже нестерпимо плохо. Просто не верится, что все это происходит в японском «Мюзик-холле»! Ведь японцы считаются тонкими ценителями красивой музыки, хороших песен и изящных танцев. Как же тогда могла появиться эта низкопробная пошлятина на театральных подмостках Японии? Могла. Если правящие классы хотят следовать западному образу жизни и если это к тому же приносит большие прибыли.

Кетч — это профессиональная борьба. Борьба без ограничений в применяемых приемах, так называемая вольная борьба. Если верить буржуазной печати, то кетч (в Японии его называют реслингом) — это вид спорта. Но что это за «спорт»?

На ринг выходят одна или две пары здоровенных парней. По свистку судьи начинается схватка. Парни бьют друг друга кулаками, награждают пинками, выворачивают ноги и руки, стараются свернуть шею. Бьют друг друга, как у нас говорят, «смертным боем». И тем не менее все остаются живыми. Хотя и одного настоящего удара такого парня вполне достаточно для того, чтобы отправить партнера в преисподнюю.

К тому же и видно достаточно хорошо, что удары фальшивые. Эффектные, но по существу безвредные. И парни эти совсем не бойцы, а хорошо тренированные акробаты. «Бой» они разыгрывают как по нотам и надувают наивного зрителя.

Смотришь на реслинг и удивляешься тому, что японцы увлекаются этим зрелищем и реагируют более бурно, чем футбольные болельщики. И куда только исчезает в это время знаменитая японская сдержанность?

Помещение до отказа набито мужчинами. И наполнено монотонным стуком металлических шариков. Стук этих шариков вырывается на улицу и привлекает мое внимание.

— Чем занимаются эти люди? — спрашиваю я у японца.

— Играют в пачинко, в рулетку, — отвечает японец и добавляет: — только пачинко — невинная рулетка. Ей далеко до рулетки в Монте-Карло. Она совсем не похожа на азартную игру. В пачинко нельзя проиграть много денег. Правда, нельзя ничего существенного и выиграть.

— Так зачем же играть в пачинко?

— Просто для того, чтобы скоротать время.

Приглядываюсь к игре и игрокам.

Для того чтобы играть в пачинко, никакого умения не нужно. Нужно купить горсть шариков и бросать их по одному в ящик рулетки. Зато нужно уметь терпеливо ждать выигрыша. И игроки ждут. Час, два часа, ждут до тех пор, пока не опустеют карманы. Ждут с тупым безразличием, потому что ждать-то, собственно, и нечего. Все равно выигрыш ничтожный.

А затем игроки уходят. С пустым сердцем и атрофированным мозгом. Расплатившись за бестолково проведенное время двумя-тремя часами собственной жизни и сотнями иен.

И так каждый день. О, пачинко далеко не безобидное увлечение!

Мюзик-холлы, стриптизы, реслинг, развращающие кинокартины и пошлая литература… Все это есть в Японии. Но есть и прекрасные национальные театры «Кабуки» и «Но», национальный хор «Поющие голоса», прогрессивные кинокартины вроде «Голого острова», прогрессивная литература, живопись, музыка…

Есть первоклассные гимнасты, великолепные волейболистки, замечательные пловцы, штангисты, борцы…

Есть настоящее искусство, действительно художественная литература, есть и большой спорт.

Но эта подлинная национальная культура заслонена крикливой и наглой лжекультурой, импортируемой из США.

8. Японские женщины

Ровно в восемь к отелю подъехал автобус. Он отвезет нас на один из заводов, выпускающих локомотивы и вагоны для железных дорог. Около дверцы автобуса, приветливо улыбаясь, стоит девушка в белоснежной кофточке и таких же перчатках, черной юбочке и пилотке. Внешним видом и манерами она очень напоминает самолетную стюардессу.

Девушка приглашает нас войти в автобус, входит сама и отправляет автобус в путь. Девушка стоит у входной дверцы и не сводит с нас взгляда. А мы, как всегда, жадно смотрим на улицы. Шумные, оживленные, красочные улицы японского города.

Но постепенно порыв любознательности затухает, и тогда мы замечаем, что девушка по-прежнему стоит у входной дверцы, хотя свободных мест в автобусе много. Кто-то из нас жестами приглашает ее сесть. И видя, что она не садится, просит переводчика передать девушке его слова. Тогда переводчик разъясняет:

— Нет смысла, господа, просить девушку сесть. Она этого не сделает до тех пор, пока в автобусе будет хотя бы один пассажир. Это предусматривается служебным уставом.

Переводчик говорит спокойно. Без тени негодования. Видимо, полностью разделяя требования устава. А мы возмущаемся, потому что больно смотреть на человека, вынужденного подчиняться такому издевательскому уставу. Но возмущаемся мы, конечно, внутренне, помня мудрую русскую пословицу: «В чужой монастырь со своим уставом не ходят».

В Японии за последнее время многое изменилось во всех областях жизни. Но отношение к женщине во многом осталось тем же. В далекие времена японец смотрел на женщину как на свою собственность. По японскому домострою идеальной считалась женщина не ревнующая, не перечащая мужу и ни в чем не упрекающая его. Идеалом была женщина-рабыня.

Теперь женщинами не торгуют. Во всяком случае, этого не делают открыто. Но равноправия между женщиной и мужчиной, конечно, нет. На заводах женщины выполняют только подсобные работы. Убирают, моют, чистят. Правда, в электро- и радиопромышленности, оптической промышленности женщины выполняют те же производственные операции, но получают за работу значительно меньше, чем мужчины.

В ресторанах и отелях женщины работают официантками, лифтерами, уборщицами. Все «руководящие» должности, даже старшего официанта, заняты только мужчинами. Зато все домашние дела лежат на плечах женщин. Дом пожирает все их силы и все время. Поэтому женщина редкий гость в зрелищном предприятии. Кстати, этим и объясняется тот факт, что зрелища в Японии по своей форме и содержанию рассчитаны исключительно на мужской вкус.

Дискриминация женщин зашла так далеко, что даже игрушек для девочек в Японии несравненно меньше, чем для мальчиков.

Словом, о равноправии женщин пока говорить не приходится. Но говорить придется. И очень скоро. Потому что среди женщин уже появились борцы за равноправие в быту и на производстве.

9. На одном из заводов

Неловкость от присутствия стоящей девушки мы чувствовали добрых полчаса, пока автобус проталкивался к заводу через уличную сутолоку. Но вот, наконец, и завод. На арке ворот плакат: «Добро пожаловать». У подъезда главной конторы большая группа встречающих.

Улыбки, рукопожатия, обмен приветствиями…

Пятиминутный отдых с дороги, традиционный стакан ледяной воды или чая, и мы начинаем осмотр завода. К сожалению, нам показывают только то, что считают нужным.

Завод, на котором мы находимся, один из заводов крупной японской фирмы. Он выпускает тепловозы и электровозы, дизель-поезда и электропоезда, товарные и пассажирские вагоны. Другие заводы этой фирмы выпускают другую продукцию.

Бывает, что фирма изготавливает широчайшую номенклатуру изделий — от детских колясок до самолетов включительно. Некоторые фирмы имеют даже свои универмаги и реализуют в них часть выпускаемой продукции.

Завод ничем не примечателен. Ни корпусами цехов, ни оборудованием, ни методами производства. Это рядовой завод, характерный для группы заводов транспортного машиностроения. Но продукцию он выпускает, прямо скажем, отличную. Отличную и по внешнему виду, и по качеству. И опять-таки отметим, что такую же продукцию выпускают и другие осмотренные нами заводы.

Многое в отделке и качестве достигается здесь ручной работой (труд-то рабочего дешевый), но основное все-таки определяется на редкость продуманной и рациональной технологией производства. При этом нельзя не отметить, что технология, не допуская лишних затрат, предусматривает, там где это нужно, и крупные расходы.

Япония бедна металлом, и неоправданный расход его в Японии совершенно недопустим. Поэтому отход металла в стружку при механической обработке деталей сведен к завидному минимуму. И сделано это за счет изготовления литья, поковок и штамповок с незначительными припусками. Большая часть заготовок перед поступлением в механические цехи подвергается контролю. Это, мне кажется, неплохой пример бережливости, обеспечиваемой технологическим процессом.

А вот пример больших, но целесообразных затрат. Огромные сварные конструкции, такие, например, как железнодорожная цистерна, после сварки подвергаются отжигу. Это, конечно, дорогое удовольствие. Но оно полностью исключает возможность появления трещин в сварочных швах при эксплуатации и довольно-таки частых простоев подвижного состава по этой причине. А бесперебойность работы локомотивов и вагонов с лихвой окупает первоначальные затраты на отжиг и другие технологические мероприятия, повышающие качество изделий.

Кстати, отмечу, что работники депо и железных дорог охотно подтверждают, что транспортные машины работают надежно. Надежно и долговечно. Дефекты редко беспокоят железнодорожников и редко выводят машины из строя.

На заводе обращает на себя внимание четкая организация труда. Несмотря на то что номенклатура изделий велика и разнообразна, никакой неразберихи и сутолоки в производстве не чувствуется. Завод работает как хорошо налаженный механизм.

Этому не в малой степени способствует и суровая трудовая дисциплина, превратившая рабочего в настоящий придаток машины. Такая «дисциплинированность» объясняется, в основном, страхом оказаться без работы, этот страх и заставляет выполнять любые требования хозяина.

Капитализм есть капитализм.

Кстати, капитализм проявляется не только в жесточайшей требовательности к рабочим. Еще ярче он проявляется в вопросах организации труда.

…Заинтересовавшись процессом окраски вагонов, я зашел в красильный цех. Я ожидал увидеть там какой-нибудь ультрасовременный метод нанесения краски, а увидел дедовский. Японцы красят вагоны пульверизаторами. При этом в помещении нет никакой вытяжной вентиляции, а у рабочих — никаких защитных приспособлений, кроме марлевых повязок на лицах. Едкая красочная пыль насыщает воздух, и дышать в помещении совершенно невозможно. Моему удивлению не было границ. И, по всей вероятности, это отразилось на моем лице. Я не сказал ни слова, но меня поспешно вывели из цеха.

А вот сушка крашеных вагонов производится инфракрасными лучами в специально оборудованном помещении. И в этом нет ничего удивительного.

Хорошую покраску просто требуют от рабочего, не создавая ему никаких специальных условий, не затрачивая средств. И под страхом все той же безработицы рабочий старается сделать так, чтобы удовлетворить требования хозяина.

Хорошей же сушки с рабочего потребовать нельзя. Голыми руками он ее все равно не выполнит. Даже под страхом смерти. Поэтому предприниматель сооружает специальную камеру, вкладывает в производство дополнительные средства.

Я покидаю завод. И увожу с собой, за некоторыми исключениями, хорошие впечатления. От завода, выпускаемой им продукции и от встречи, оказанной нам хозяевами.

Конечно, теплой эту встречу назвать трудно. Но хорошей нашу встречу с японскими предпринимателями назвать можно. Хорошей и полезной. Полезной для нас и особенно полезной для японцев, потому что такие встречи приводят к прочным деловым связям, а японским предпринимателям они нужны сейчас как воздух.

Японская промышленность в послевоенное время развивалась чрезвычайно быстро. И так же быстро рос объем выпускаемой продукции. А вот сбыт продукции развивался плохо. Внутренний рынок из-за бедности населения поглощал мало, а внешние связи ограничивались торговлей с капиталистическими странами Азии и Соединенными Штатами Америки. При этом страны Азии, не располагая материальными ресурсами, покупали очень мало, а Соединенные Штаты искусственно сдерживали долю своего участия в японском экспорте.

В результате этого в Японии создалось много нереализованных товаров и появилась тенденция к сокращению производства. В настоящее время период бурного роста для японской промышленности безусловно прошел и наступил период кризиса. По данным печати, в 1962 году в Японии обанкротились 1779 предприятий, и это, конечно, говорит о многом. Прежде всего говорит о том, что нужно немедленно отказаться от губительной ориентации только на Соединенные Штаты Америки. Нужно заводить новые связи и искать платежеспособные внешние рынки сбыта.

И деловые круги Японии хорошо понимают, что нужно действовать именно так. Этим, собственно, и объясняется хороший прием советских делегаций и частые визиты японцев в Советский Союз.

10. Японское в Японии

В город Киото я приехал уже в качестве настоящего туриста. С единственной целью — ознакомиться с достопримечательностями бывшей японской столицы. И нужно сказать, что только здесь, в этом городе, я реально почувствовал, что нахожусь в Японии. Множество старинных храмов самых различных оттенков, старый императорский дворец, чудесные парки… От всего этого веет настоящей Японией. Тихой, сдержанной, на редкость живописной.

…Императорский дворец. Дворец без роскоши, мишуры и без других привычных признаков богатства. И тем не менее действительно дворец. Дворцовый парк. Он создан человеком, но этому поверить очень трудно. Настолько все естественно и гармонично. Густая зелень. Зеркальный пруд в тени деревьев. И груды валунов, покрытых мхом.

Дворец и парк производят большое впечатление. И невольно начинаешь фантазировать, пытаясь представить себе их прошлых обитателей. Живого бога — императора. И его фанатичных слуг — суровых и коварных самураев. Изящных женщин в красочных одеждах, приученных терпеть, повиноваться и молчать…

Но фантазируешь недолго. Городская улица быстро возвращает к действительности. Шум, суета, движение… Здесь уже нельзя фантазировать. Здесь нужно зорко смотреть по сторонам, чтобы самому не оказаться в царстве теней прошлого.

Город Киото не избежал печальной участи других японских городов. Он тоже подвергся американскому влиянию, и яркий национальный облик его в значительной мере потускнел.

Вместе с японцами, сопровождающими нас в экскурсии по городу, мы обедаем в чрезвычайно оригинальном ресторане. Одна половина зала занята обычными столами и стульями, другая — детскими. Не низкими столами и стульями современного стиля, а именно детскими. Как будто бы предназначенными для детей четырех-пятилетнего возраста.

Глядя на обстановку, можно подумать, что в ресторане для взрослых имеется детское отделение. И это кажется тем более вероятным, что официантками в ресторане работают молоденькие японки, почти девочки. Да еще облаченные в национальную одежду, которая выглядит здесь, в ресторане, как маскарадный костюм. Чтобы не мучить себя догадками, спрашиваю у одного из японцев, показывая на вторую половину зала:

— Что это такое — детский уголок?

— Нет, — отвечает он, — это полуяпонский ресторан. У нас есть европейские, японские и полуяпонские рестораны.

Полуяпонские рестораны в Киото! Конечно, это звучит по меньшей мере странно. Один из японцев, словно прочитав мои мысли и желая как-то объяснить такое странное название, сказал:

— Старые привычки и обычаи японцы, по сути дела, теперь соблюдают только дома. Может быть, не все японцы, но значительная часть их. Дома японцы носят кимоно, едят национальные блюда, имеют национальную посуду и мебель… Официальная же жизнь, если так можно выразиться, больше похожа на европейскую. Подлинно японского в ней совсем мало. А все, что еще сохранилось, часто выглядит показным и фальшивым. Полуяпонские рестораны — это тоже показное. Но японские рестораны к показным затеям, пожалуйста, не относите. Они заслуживают серьезного внимания. Вы должны посетить японский ресторан.

И вот мы уже в японском ресторане. Даже не в ресторане, а в японской гостинице. В совершенно необычной, ничего общего не имеющей с гостиницами европейского или американского типа. Кроме, пожалуй, очень высокой платы за номер.

Гостиница размещается в деревянном двухэтажном доме, построенном в виде квадрата. Ни дверей, ни окон обычной конструкции в этом доме нет. Они образуются отодвигающимися частями стенок, как и во всех японских домах. Гостиница имеет живописный внутренний дворик с небольшим бассейном, в котором плавают черные лебеди.

При входе в гостиницу нас встречает группа женщин. Конечно, японок и, конечно, в кимоно. Японки забирают наши чемоданы и туфли и предлагают надеть на ноги шлепанцы. С этого и начинается наше знакомство с японским образом жизни.

Нас приглашают ужинать, и мы в сопровождении женщин входим в небольшой зал. Здесь мы лишаемся и шлепанцев, потому что пол устлан циновками, а по ним полагается ходить только в носках. Мы незаметно переглядываемся. Нас беспокоит вопрос, какие детали туалета мы можем еще потерять в дальнейшем? Но опасения излишни. Потеря шлепанцев — это предел.

Посредине зала стоит стол. Длинный и широкий, но чрезвычайно низкий. Всего сантиметров тридцать от пола. На столе множество различных кушаний, и это объясняет нам назначение стола. Чтобы поужинать, нужно сесть к столу. И мы начинаем садиться. Тяжело и неуклюже, как и подобает людям, делающим что-то в первый раз. Японки старательно помогают нам, и все равно получается плохо. Кое-как усаживаемся, но сидеть неудобно, и в голове все время вертится мысль: зачем люди осложняют себе жизнь, придумывая что-то противоестественное.

Правда, женщины усаживаются молниеносно, и по всему видно, что они чувствуют себя хорошо. Они организуют персональную опеку всех присутствующих, и с этой минуты их заботам нет предела. Они наполняют тарелки пищей, подливают в рюмки сакэ (японскую водку), угощают сигаретками… И что-то непрерывно щебечут, заглядывая в глаза и улыбаясь.

Нужно есть, но ни вилок, ни ножей не оказывается. Около тарелок лежат одни традиционные японские палочки. Вооружаемся этими палочками, пробуем хватать ими кусочки пищи, но, конечно, безуспешно. Тогда под общий смех и возгласы нам подают ножи и вилки. А японцы ловко орудуют палочками.

В этот вечер мы ели много необыкновенных блюд. Ели и сырую рыбу. Ту самую сырую рыбу, которой «бывалые люди» пугают едущих в Японию. Но пугают совсем напрасно. Рыба очень вкусная, потому что это не просто сырая рыба любой породы (ну, например, треска), а рыба особая. Она настолько нежная, что в этом отношении превосходит даже вареную рыбу лучших сортов. В общем, японская кухня нам понравилась. И необычный ужин прошел весело, шумно и непринужденно. После ужина пели и танцевали.

Японки поразили нас своим знанием русских песен. Можно было подумать, что они специально разучивали их перед встречей с нами. Но этого, конечно, не было. Просто сказалась любовь к русской музыке, к русским песням.

Номер, предоставленный мне в гостинице, в японском понятии был безусловно комфортабельным. Мне же в нем очень многого не хватало. В ванной комнате, например, стояла деревянная кадка с горячей водой. Здесь же лежал тазик и висело полотенчико. Для японца этого было вполне достаточно, чтобы помыться, так как он знал, для чего предназначен тазик. А я долго стоял над кадкой, прежде чем сообразил, что тазиком следует черпать воду из кадки и обливаться этой водой. Проще было бы залезть в нее и вымыться. И если бы не боязнь ошпариться, я бы так именно и сделал.

Короче говоря, душ в ванной комнате меня бы устроил больше.

А в спальной комнате не было кровати. Там на тростниковых циновках под белоснежной простыней лежали матрац и подушка. Над матрацем висел легкий голубой полог. Выглядело все это оригинально и даже внушительно, напоминая ложе восточного принца. Но я бы предпочел видеть в спальной комнате просто кровать.

В общем, быстро заснуть в эту ночь мне не удалось. Пришлось предварительно приспосабливаться к обстановке. Зато японский образ жизни я узнал во всем его своеобразии.

11. Воспитание характера

Есть в Японии и еще одна достопримечательность — дети. На редкость дисциплинированные, удивительно спокойные и очень волевые. Можно сказать, дети, наделенные лучшими качествами взрослых, но не потерявшие своей детской прелести. Они очень бросаются в глаза и буквально покоряют иностранцев.

…Вот за спиной у матери висит, как рюкзак, годовалый карапуз. Его голова покоится на материнском плече, а руки и ноги свободно болтаются. Карапуз спит.

Ему не очень-то удобно, да и скучно. Куда приятней, например, сидеть на маминых руках. Но карапуз молчит. И, чтобы не поддаться искушению слезами или писком выразить свой протест, спокойно спит. А мать в это время делает свои дела. Руки у нее свободны, карапуз ей не мешает.

А вот в кафе сидит японская семья. Отец, мать и двое детей. Малышам по два-три года. Они сидят на высоких детских стульчиках, потому что с обыкновенных стульев им до стола не дотянуться (кстати, в любом кафе, в любом ресторане такие стульчики имеются). Отец и мать закусывают и смотрят телевизионную программу, а малыши едят фрукты. Едят молча и совершенно самостоятельно, не мешая родителям смотреть телевизионную программу.

…По тротуару парами идут десять маленьких школьников. Головы их на уровне пояса взрослых людей — так дети малы. Но идут они очень степенно, не нарушая порядка в строю.

Я глазами ищу их руководителя или по крайней мере старшего товарища. И делаю это совершенно напрасно, так как ни руководителя, ни старшего товарища с детьми нет. Дети идут одни. Но в сопровождении незримых спутников — внимания со стороны взрослых людей и величайшей заботы о детях.

Вот дети подошли к уличному переходу. Их белые рубашки и кофточки хорошо видны на фоне темных брюк и юбок взрослых людей. Дети подтянулись к бровке тротуара. И поток машин немедленно замер. Движение остановилось, чтобы пропустить малышей на другую сторону улицы. Остановилось без участия светофора, просто потому, что к переходу подошли дети.

Однажды, совершая прогулку на катере, я попал на небольшой островок. Был жаркий, солнечный день. Один из тех летних дней, когда вода притягивает с какой-то непреодолимой силой. Когда трудно удержаться от соблазна залезть в любую лужу, чтобы покупаться. Даже в луже!

А у нас под ногами лениво плескался целый океан. Прохладный, искристый, прозрачный… И не успел наш катерок порядком подойти к причалу, как мы уже барахтались в воде. Другого не могло и быть, так сильно было желание искупаться.

А в это время причал заполнился гурьбой японских школьников. Чистеньких, аккуратных, одетых в школьную форму. Завязалась оживленная беседа.

— Что вы, ребята, здесь делаете?

— Отдыхаем… У нас очередной отпуск на пять дней. Мы живем на этом острове в школьном лагере…

— А почему же вы не купаетесь? Жарко же!

— Да, конечно, жарко. Но купаться мы будем через два часа. Сейчас время купания наших девочек. Так установлено расписанием.

Мальчик объяснил очень убедительно. И заставил о многом задуматься.

Японцы очень любят детей, почти обожествляют их, но любят разумно. И, обожая детей, воспитывают их как спартанцев. Развивают в детях трудолюбие, волю, дисциплину и скромность, считая, что эти качества сослужат им добрую службу в будущем.

Ради будущего детей японцы в какой-то степени даже «ущемляют» их интересы. И считают эту меру нужной и оправданной самой целью формирования настоящего человека. Тем более что «ущемление» проводится так умело, что ребята практически не замечают его. И ни в коем случае не чувствуют себя обиженными.

Но о японской системе воспитания можно и поспорить. Можно соглашаться с ней и можно отрицать ее.

А вот детям разных оценок дать нельзя. Они просто хороши. Настоящие «цветы жизни» и притом «без шипов». Без капризов, без ненужного писка и напрасных слез. Правда, таковы только дети. Маленькие дети.

Но о некоторых японских юношах и девушках этого уже не скажешь. «Американский образ жизни» развратил какую-то часть молодежи и превратил в типичных представителей «свободного мира». Он, этот «образ жизни», создал в Японии нечто вроде японо-американцев, морально разложившихся молодых людей, не знающих ни рода, ни племени.

12. «Пусть всегда будет солнце» (Хиросима)

Город, окутанный голубой дымкой, лежит в ложбине на берегу моря. Красивый, современный город с широкими асфальтированными улицами и многоэтажными домами. Город залит солнечным светом и украшен зеленью парков и скверов. Я любуюсь этим городом с одного из холмов, окружающих его.

…По улицам бегут крошечные автомобильчики, по зеркальной глади реки скользят пароходы и во всех направлениях движется человеческий муравейник. Город живет полнокровной жизнью.

…И вдруг ослепительная вспышка.

Оглушительный взрыв потряс воздух, и ввысь рванулся исполинский «гриб». Солнечный город мгновенно исчез. Исчезли улицы, дома, парки. Исчез человеческий муравейник, исчезла жизнь.

И в долине остались лежать груды пепла и пылающих развалин.

Какое счастье, что взрыв — это лишь видение прошлого, возникшее в моем воображении! Страшное видение, навеянное тем, что передо мной лежит не просто город, а многострадальная Хиросима. Город атомного ужаса. Символизирующий теперь истребление, варварство, бесчеловечность.

И хотя я смотрю на новую Хиросиму, возрожденную из руин и пепла, я вижу над ней зловещий атомный гриб. Хиросима и «гриб» в моем сознании неотделимы.

Теперь я твердо убежден, что язык наш в общем-то беден. Описать можно далеко не все. Трагедию Хиросимы, например, описать нельзя. Потому что нельзя описать главного в трагедии — беспредельных страданий людей. Но показать можно. Показать хотя бы в фотографиях, сделанных очевидцами на месте взрыва.

Недаром говорят, что «лучше раз увидеть, чем сто раз услышать». Даже если увидеть можно только на фотографиях.

Фотографии Хиросимского музея буквально потрясли меня. Произвели впечатление во сто крат большее, чем любое описание, любой рассказ о Хиросиме.

В музее сотни уникальных снимков. На этих снимках — люди. Пока еще живые, но смертельно изуродованные взрывом, огнем, радиацией. На этих снимках руки, ноги, тела. Обгоревшие, гниющие, с облезшей от страшного жара кожей… На этих снимках лица, искаженные страхом и нестерпимой болью.

А есть снимки, на которых людей нет. На них видны только тени людей, отпечатавшиеся на каменных плитах. Тени людей, испарившихся при взрыве. Не погибших при взрыве, как мы говорили раньше, а испарившихся! И эти снимки производят самое большое впечатление, потому что такого история еще не знала!

Люди с фотографий проклинают, кричат, стонут! И предупреждают — не шутите с атомной бомбой!

Когда смотришь на фотографии, то невольно возникает вопрос, как же они делались. По размерам и четкости изображений чувствуется, что фотографы находились где-то очень близко от объектов съемки. А это значит, что они подвергались смертельной опасности — могли получить лучевую болезнь. Да, они этой опасности подвергались. Но об этом ничего не знали. Как не знали и еще десятки тысяч людей, пытавшихся по доброй воле или по долгу службы оказать помощь раненым.

Японцы после взрыва не сразу поняли, что имеют дело с атомной бомбой. И, не принимая никаких мер против радиации, ухаживали за ранеными, ходили по зараженной территории, фотографировали. Очевидно, никого из тех фотографов, которые делали музейные снимки, в живых уже нет. Они жизнью заплатили за то, чтобы показать нам страшный каприз «литл боя»!

«Литл боя»! Всего лишь «маленького мальчика»!

А что же мог бы сделать «биг мэн» — «взрослый мужчина»?

И что может сделать современная водородная бомба, имеющая взрывную силу в сотни раз большую, чем атомный первенец? Наверное, такая бомба может в клочья разнести всю Японию! Японский народ, понимая это, не хочет видеть свою родину растерзанной и испепеленной. Он хочет жить в мире и дружбе с другими народами.

Миллионы японцев говорят войне — нет!

13. Японские контрасты

И вот я опять в Токио. На душе и радостно, и грустно. Радостно потому, что я уже соскучился по родине. Грустно же потому, что не хочется покидать эту интересную и гостеприимную страну. Говорят, что так бывает всегда и со всеми путешествующими.

И опять я брожу по городу. Вижу знакомые улицы, наблюдаю шумную столичную жизнь, даже встречаю знакомых людей.

Для меня совершенно ясно, что ни улицы, ни жизнь, ни люди за время моего отсутствия не изменились. Но кажутся они мне уже другими: покрытыми европейским и американским налетом, скрывающим их японское существо. И это, видимо, потому, что в путешествии по стране я приобрел некоторый «жизненный опыт» и стал лучше понимать японскую действительность.

Теперь мое внимание привлекают такие мелочи, мимо которых раньше я спокойно проходил. А между тем они-то и характеризуют наилучшим образом современную японскую жизнь. Эту фантастическую комбинацию японского, американского, европейского.

Промышленная выставка в Токио.

Здесь показываются главным образом достижения в области транспортного машиностроения. Локомотивы, макеты станций и железнодорожных узлов, различные автоматические устройства. Словом, показываются технически сложные объекты, требующие к себе большого внимания и серьезного отношения.

И вдруг тишину выставочных помещений нарушает неистовый вой оркестра. На одной из открытых площадок играет женский джаз. Дирижер в бюстгальтере и трусах. Музыканты тоже.

Исполняются «шедевры» легкого жанра. Выступает экстравагантный женский джаз!

Не оригинально, конечно, не остроумно и весьма легкомысленно со стороны организаторов выставки.

И вот таких нелепых контрастов очень много.

…Нежная любовь к цветам и увлечение изуверским кетчем.

…Классический театр «Кабуки» и беспрецедентный стриптиз.

Над головой шофера такси укреплен пластмассовый щиток. Довольно-таки толстый, но прозрачный.

Я не раз видел в такси такие щитки, но раньше почему-то не задумывался над вопросом о их назначении. А сейчас задумался. Действительно, зачем они установлены? Для красоты? Не может этого быть, потому что щитки даже уродуют машину. Чтобы облегчить труд шоферов? Конечно и не для этого, так как щитки в известной степени мешают шоферам. Тогда зачем же?

— Скажите, пожалуйста, Курода-сан, зачем над головой у шофера приделан щиток?

— О, это нужное устройство. Оно мешает напасть на шофера. Ударить его сзади по голове, оглушить и ограбить. А может быть, и убить. Такие нападения у нас часто бывают. Щитки очень нужны — они спасают шоферов!

Ответ предельно ясен.

Предельно ясным становится и то, что в Японии еще распространены воровство и бандитизм. Иначе не стал бы хозяин таксомоторного парка оборудовать такси такими конструкциями. Не стал бы тратить деньги, если бы случаи налета на шоферов были единичными.

А совсем недавно я думал иначе. Я считал, что воровство в Японии — это редкое явление. И имел для этого некоторые основания.

…Как-то мы ехали в поезде на завод. И один из моих спутников оставил в вагоне сверток. Внушительных размеров, довольно-таки тяжелый и очень красиво упакованный. И хотя этот сверток не имел большой ценности, он своим внешним видом должен был кого-то соблазнить. Поэтому мой рассеянный спутник мысленно уже простился со своим «красавцем». А часа через два сверток был привезен на завод и вручен хозяину.

Кто-то обнаружил его в вагоне, кто-то передал во встречный поезд, кто-то снял его на нужной станции и кто-то привез на завод. И никто на сверток не польстился!

На последнем этаже универмага производится распродажа так называемых «залежавшихся» вещей. То есть вещей, по сути дела, хороших, но не отвечающих требованиям сезона или требованиям моды. Цены на «залежавшиеся» вещи резко снижены, и это привлекает к ним многих японцев.

Распродажа производится весьма оригинально. В огромных залах расставлены широкие прилавки, и на них грудами свалены эти товары. Покупатели сами, без помощи продавцов, роются в этих грудах, отыскивая нужную вещь. Роются старательно и бесцеремонно. Вытаскивают из груды вещей отдельные предметы, примеряют их и бросают обратно. Сотни японцев ворошат эти груды, и поэтому кажется, что в магазине происходит настоящий погром.

В общем, обстановка в зале на редкость благоприятствует действиям «рыцарей легкой наживы». И если бы в Японии процветало воровство, то разорить хозяина магазина ничего бы не стоило. Но вещи при распродаже не воруют. Или воруют так мало, что это просто не учитывается.

Итак, щитки свидетельствуют о массовых налетах на шоферов, а распродажа подтверждает, что воровства в Японии по существу нет.

Чему же верить?

Верить нужно и тому, и другому. Потому что в Японии есть бандитизм, гангстерство и воровство денег. Но почти отсутствует воровство вещей. Это положение опять-таки представляет собой один из японских парадоксов. Странных парадоксов, но вполне объяснимых.

Социальные условия толкают некоторых японцев на преступления. Но преступления в Японии строго наказываются. Поэтому если японец идет на воровство, то он ворует крупно, не желая рисковать головой из-за мелочи. Если же жизнь заставляет прибегнуть к мелкой краже, то японец ворует только деньги. Воровать вещи явно бессмысленно, потому что вещами забиты все магазины, и продать их с рук просто невозможно. Зато легко навлечь на себя подозрение и оказаться в полиция.

Но особенно процветают в Японии фальшивомонетчики, наводняя страну потоком поддельных ассигнаций. Правительство уже не в силах бороться с ними, и Национальная федерация банков обещает миллионные вознаграждения за разоблачение аферистов.

В общем, преступный мир в Японии не менее богат и не менее разнообразен, чем в любой капиталистической стране. В этом отношении Япония исключения не составляет.

14. Последние рукопожатия…

Последние рукопожатия, последние пожелания счастливого пути. И самолет стремительно набирает высоту. Теперь он несет нас в Москву.

…Сначала даль поглощает Токио, а затем в голубой дымке растворяются и контуры японских берегов. Исчезает и сама Япония. Остаются одни приятные воспоминания о гостеприимной стране, которые я и увожу на родину. Воспоминания и некоторые выводы.

До войны считалось, что японцы обладают завидным умением заимствовать только то, что способствует развитию их родины. Тогда японцы удачно использовали экономическую помощь, широко применяли лучшие достижения науки и техники, прививали в своей стране подлинную культуру Запада.

Все же чуждое традициям японского народа, разлагающее его жизненный уклад, отметалось. И казалось поэтому, что Япония надолго сохранит свою самобытность.

А случилось иначе. Случилось так, что Япония теперь испытывает большое влияние «американского образа жизни». Приняв экономическую и техническую помощь американцев, правящие японские круги допустили и их идеологическое вторжение в свою страну.

Но простые люди Японии не хотят больше слепо подчиняться «сильным мира сего», тем более умирать во имя императора. Не хотят больше нищенствовать и лишать себя всех земных благ ради обогащения кучки власть имущих.

Стачки, митинги, демонстрации потрясают Японию. Народ требует мира, прав, благополучия! Требует так громко и так настойчиво, что его голос слышит весь мир.

«…Человек живет в одиночестве, и забывчивость — давнее наследие отца нашего Адама, да будет над ним мир. Как могучий силь^[74] перекатывает большие и малые камни из ущелий в низины, так и время сбрасывает к подножию памяти следы больших и малых событий. Человек уходит вперед, но если он оглянется, то прошлое властно позовет его — и преткнется нога его о камень, и смутится дух, и глаза его потеряют цель…»

По свидетельству тех, кто ведет счет событиям, это произошло трижды за семь тысяч лет до года хиджры^[75].

У подножия гор Каф, что кольцом обтекают землю и служат опорой небесному своду, жила красавица по имени Зохре. Голос ее был чист, как звон серебра, упавшего на камень, и ласкал слух, словно журчание родника в полуденный час пути. Ее стан был тонок, как буква элиф^[76], а бедра тяжелы, как батман пшеницы, и когда открывала она лицо свое, луна от зависти куталась в тучи. Вот какая была несравненная красавица Зохре!

Еще не пропели ей соловьи пятнадцатый раз весеннюю песню. Зной дней не рассыпал шафран на тюльпанах щек, а груз пролетевших лет не сгорбил стана буквой нун^[77]. Но боялась Зохре этого времени и ожесточила душу свою.

Многие славные батыры, покрыв себя одеждой паломников, спешили на свидание с красавицей Зохре. А она смеялась им в глаза и требовала, чтобы батыры вырывали сердца свои и складывали на ее порог в знак доказательства своей любви.

Чего не сделает человек ради великого чувства! И батыры выполняли желание красавицы. А она смеялась еще громче и говорила: «Только тот, чьим свадебным подарком будет мое бессмертие, только тот…» Вот какая была жестокая красавица Зохре!

Нет силы и мощи, кроме как у аллаха^[78]. Не дано вершиться бессмертию одной только силой любви к женщине. Оно — удел любви к людям и к родной земле, а ослепленные страстью батыры покинули кочевья и забыли соплеменников. Поэтому, бессильные перед требованием Зохре, они уходили, оставив сердца свои у ног жестокой красавицы. Капли крови из их разорванных грудей украсили пустыню алыми маками, а слезы их до сих пор собирают жаворонки.

Видишь, как они камнем падают с высоты на землю? Это они хотят отнести капли горечи к престолу Того, кто украсил небо звездами. Но тяжелы слезы бессердечных батыров. И роняют их жаворонки, и снова падают за ними. А там, где они остались неподобранными, — смотри! — выросли седые метелки горькой степной полыни.

Никто не знал черной тайны красавицы Зохре. Никто не знал, что она уже отвергла давно человека, который есть жемчужина в раковине бытия и лучшая часть всего сущего. А открыла лицо свое дэву^[79] Харуту.

Страшен был дэв, как сорок смертных грехов. Рога его сверкали, словно черные молнии. Смрадный запах исходил от лохматой шерсти. Словно зубы паука пустыни — фаланги, торчали кривые зазубренные когти на пальцах его, коленях и пятках. Но ведомо было ему одно из трех тайных имен аллаха, дарующих бессмертие. И когда царь странников — Солнце перешло из созвездия Весов в созвездие Скорпиона, опустилась чаша Весов: в этот миг развязала Зохре свой пояс, а Харут сделал тайное явным.

Не знали люди, что сердца батыров, оставленные у порога Зохре, пожирает Харут после любовных утех с красавицей. Но скорбели они о лучших сыновьях своих, ставших жертвой безрассудной страсти, и дошла их скорбь до славного батыра Марута. Глянул батыр орлиным глазом вдаль, увидел, как дэв пожирает сердца людей, и преисполнился великим гневом. Ударил он о землю пиалу с зеленым чаем и разбил ее на тысячу кусков. И котел разбил, и тунче^[80], и проклял коварного духа пустыни страшным проклятием.

Сел Марут на коня, ноги которого были подобны четырем смерчам, а хвост хлестал, как самум. Взял саадак^[81] с луком и колчан со стрелами и поехал на битву с дэвом от берегов шафрановой Джейхун-реки в мрачное царство Иблиса, куда умчал свою возлюбленную Харут.

Долго длилась их битва. Уже десять переходов сделало Солнце — повелитель планет — по четвертому своду^[82], уже вступило оно под сень покрывала созвездия Девы, а бой все не затихал. Метал батыр в Харута огненные стрелы своего гнева, и прожигали землю насквозь эти стрелы. Но взлетал вверх Харут огненным столбом, метался, словно нетопырь, визжал, как дикобраз, схваченный за морду барсом, и дышал на батыра смрадным жаром.

О путник, идущий в неведомое извилистой тропой жизни, это был большой жар. От него таяли воском саксаул, и селин, и янтак — верблюжья колючка. Таяли пушистые шарики кандыма и каменные города с людьми, и черным становился золотой песок пустыни. Люди превращались в пар, в ничто. А те, которые сохранили дыхание в ноздрях своих, они, о путник, стали безумными и принялись терзать ближних своих.

И тогда крикнул Марут голосом грома, позвал людей на помощь себе. Очнулись они от безумия, взялись за руки и стеной пошли на духа пустыни. Теперь бессилен был против них его адский жар, потому что страшен он только для одинокого.

И победили они. Когда завершило Солнце тринадцатый переход и вошло в созвездие Стрельца, настигла карающая стрела коварного дэва.

Огромной черной змеей уполз Харут под землю на вечные муки, уготованные ему. А Марут, обретший в этой битве силу небожителей, сказал Зохре: «Ты хотела бессмертия? Да будет так! Но кому даруется долгая жизнь, у того меняется внешний вид». И вывернул он Зохре ребра наружу, превратил ее в мерзкую черепаху.

«Живи! — сказал. — Живи и питайся прахом сущего, погубленного по твоей вине. И когда соберешь весь прах, восстанут для новой жизни погубленные, а ты погрузишься в вечность мрака и пламени. Так начертано на листьях дерева Туби».

Тогда отверзла Зохре пасть и проскрежетала: «Я видела листья дерева Судеб. Там не написано сказанного тобою. Ты восстаешь против несокрушимого, одумайся!»

И засмеялся батыр и сказал: «Я и те, кто сражался со мной рядом, записали эти слова. Мы записали! И так будет, пока над миром не перестанет всходить луна!»

Черным прозвали люди место битвы с дэвом. И до сих пор еще ползает там бессмертная Зохре-черепаха и потомки ее — порождение Высокомерия и Зла. Ползают и подбирают летучий прах, и не дано им питаться ничем, кроме земли. Но уже недолго осталось им ползать, о путник, знающий свою дорогу и не закрывающий глаз от светила. Иди и поведай братьям, что час близок.

Глава вторая. Двое

Красный огонек сигареты то вспыхивал, то притухал: словно маленький светлячок танцевал в темноте свой беззаботный танец.

Мергенов курил, лежа на спине, ощущая всем телом тепло нагретого за день песка, и пускал дым: прямо вверх.

Было новолуние. Четкие колючие звезды представлялись частыми проколами в плотном полотнище палатки. Когда дым, выдохнутый Мергеновым, смягчал их острый блеск, казалось, что новый Млечный Путь ширится и растет во Вселенной.

— Между прочим, — сказал Мергенов в темноту, — черепаха в самом деле считается у нас бессмертной. Помню, как-то в детстве мальчишки отрубили одной черепашке голову, чтобы проверить это. Она две недели по двору ползала и прятала лапы, если ее трогали. А потом куда-то пропала. Дед сказал, что она новую голову отращивать пошла.

Темнота зашевелилась и, помедлив, ответила голосом Игоря Петровича:

— Жаль.

— Что жаль?

— Жаль, что люди лишены такой возможности — головы свои менять не могут… Впрочем, черепахи тоже. И ваша околела вполне благополучно где-нибудь под забором.

— Вероятно, — согласился Мергенов, — но все равно живучесть просто поразительная.

Он похлопал по карманам, достал новую сигарету, чиркнул спичкой.

Колеблющийся огонек осветил юношеское лицо тонкого, чеканного рисунка — лицо древнего кочевника туркменских степей: красиво очерченные губы, нос с небольшой горбинкой и нервными ноздрями, чуть выступающие скулы, высокий лоб с крылатым росчерком бровей.

Спичка погасла.

— Курите вы очень много, — сказал Игорь Петрович. — Поэтому и устаете так сильно в пути… Кашляете. Представляю, что из вас будет, когда до моих лет доживете.

Словно школьник, пойманный учителем за чем-то запретным, Мергенов инстинктивно сунул сигарету в песок.

— Привычка.

— В двадцать лет привычек не бывает. Они попозже приходят.

— Мне уже двадцать пять.

— Тем хуже для вас… Надо полезные привычки в себе воспитывать: за дорогой, например, следить и компас с собой брать, когда из дому уходишь.

Они помолчали, и Мергенов подумал, что в данном случае он совсем не виноват. На протяжении всего их десятидневного пути по пескам Игорь Петрович сам всегда выбирал маршрут. Да и компас у него был. Кто же знал, что он не захватил его в то утро…

Все дело испортил, конечно, ветер. Поначалу он был не такой уж сильный и не внушал тревоги. Однако ветер есть ветер. И когда они спохватились, он уже зализал все следы — и их следы, и те непонятные трехпалые отпечатки.

Странный зверь прошел по песку. Недаром следы так заинтересовали Игоря Петровича. «Вот если бы Дурсун увидела их», — подумал Мергенов. Она просто бредит желанием обнаружить новые виды животных в Каракумах. Он не раз говорил ей: «Ну что ты с авторитетами сражаешься! Еще Жорж Кювье сказал, что все крупные позвоночные уже известны науке».

Но с Дурсун спорить было трудно — когда человек одержим, он не принимает никаких доводов. Дурсун даже шла в контрнаступление: «Авторитеты!.. Закопался в своих бакелитах и мирабелитах и ничего не знаешь! Да после Кювье добрых три десятка новых животных нашли! В Африке, например, огромного белого носорога и гигантскую свинью, горную гориллу и карликового бегемота, окапи и…» — «Но это же — в Африке», — поддразнивал Мергенов. «А у нас — что? — возмущалась Дурсун. — Каракумы почище всяких Африк. В нашей пустыне наверняка живут такие звери, которые никому даже не снились!» — «Кроме тебя…» — «Ну, знаешь что!..»

И все-таки Дурсун может оказаться права. По крайней мере, даже Игорь Петрович не смог определить, кому принадлежат таинственные следы, которые неожиданно увели их от палатки и заставили блуждать по барханам.

— Вы не спите, Игорь Петрович?

— Пытаюсь уснуть. А вы почему ворочаетесь?

— Я думаю.

— Полезное занятие. Но заниматься им лучше с утра, на свежую голову. Тем более, завтра нам придется много думать… И как это, скажите, угораздило вас заблудиться? Мне еще простительно, я не здешний. А вы — абориген пустыни! — побежали за ящерицей и потеряли дорогу. Как же это, а?

— Какой я абориген… Я всего третий раз в экспедиции.

— Все равно вы местный житель. И ящериц всех должны знать.

— Черт бы ее побрал, эту ящерицу! — пробормотал Мергенов. — Не видел я и не слыхал о таких… Вы не обратили внимания — по отпечаткам похоже, будто пальцы животного кончаются не когтями, а копытцами?

— Обратил, да что толку! Копытца загадки не решают.

— Даже предположительно?

— Даже предположительно. В разные времена разные звери здесь обитали. Будь сейчас конец палеозоя, следы могли принадлежать, скажем, травоядному диноцефалу^[83]. Хотя… у того должно быть пять пальцев, а не три. И все равно, при самой буйной фантазии, трудно предположить, чтобы сей уважаемый ящер добрел до нас живым через расстояние в двести пятьдесят миллионов лет.

— А кистеперая рыба?

— То — в океане. Там условия на протяжении геологических эпох сохраняли свою стабильность, а на поверхности планеты — совсем иное дело.

— Ну, Игорь Петрович, вы не справедливы к нашим пескам! Они, может быть, всего на какую-то десятую часть изучены. Кто знает, какие твари обитают в недоступных для человека местах.

— Все может быть, — согласился Игорь Петрович. — Ископаемые твари не только в недоступных местах живут.

Последней фразы Мергенов не понял. Деликатно помолчав, он спросил:

— Скажите, а эти диноцефалы, они очень, как бы это сказать… очень неприятные по внешности?

Игорь Петрович повозился в темноте, тихо булькнула вода в баклажке, и до Мергенова долетело сдержанное ругательство.

— Неприятно, коллега, что воды у нас с вами осталось с гулькин нос.

— Да вы пейте! Завтра отыщем либо воду, либо нашу палатку.

— Вы так думаете? Что ж, в ваши годы и я был оптимистом. Ломился бездорожьем и в природу, и в человека…

— А теперь?

— Теперь ваша очередь ломиться, а мне — со стороны посматривать.

Дорога сближает попутчиков. За какую-нибудь неделю трудного пути люди узнают и начинают понимать друг друга лучше, чем за годы обычного знакомства. В дороге человек весь на виду, полностью раскрываются все его достоинства и недостатки.

К сожалению, Игорь Петрович был исключением из общего правила. Иногда он казался очень душевным и ясным человеком. Иногда… Впрочем, Мергенов по молодости не очень склонен был думать о тайнах глубин человеческой души. Поэтому он после некоторого молчания повторил свой вопрос.

— Разные могли быть диноцефалы, — ответил Игорь Петрович. — Одни, скажем, в профиль на овцу походили. В общем-то на довольно неприятную овцу. Другие были вроде крокодилов на высоких лапах.

— Я читал, что здесь когда-то было море. Они — морские животные?

— Не совсем так. Во времена диноцефалов Южная Америка, Африка, Аравия, Индия — все это было одним материком, Гондваной. Она отделялась от северного материка широчайшим проливом или цепочкой морей, как хотите. Вот по тамошним берегам и бродили диноцефалы. Потом Гондвана начала распадаться, и примерно за тридцать миллионов лет до нас с вами материки приняли приблизительно те очертания, которые мы знаем сегодня. За исключением нынешней Европы. Ее отделяло море, связывающее Северный и Южный океаны. Нынешние Каракумы были частью дна этого моря… Впрочем, я рассказываю вам известные вещи.

— Известное тоже иногда не мешает напомнить, — сказал Мергенов. — Представляете себе: бескрайнее море, волны плещут, а по берегу ходят ящеры и травку пощипывают! Здорово, правда? Мне даже трудно поверить, что я на дне моря лежу.

— А вы и не верьте… Что касается травки, то во времена диноцефалов ее и в помине не было. Она появилась, когда вместо ящеров обитали уже теплокровные — всякие двурогие носороги, безгорбые верблюды, гиенодоны. В морях плавали морские коровы, последние потомки которых были перебиты в конце восемнадцатого века. А по берегам бродили фламинго — их потомки до сих пор живут на каспийском побережье. Росли тут высоченные дубы, араукарии, пальмы, не то что нынешний саксаул да степная акация. Роскошные времена были!

— Будут еще роскошные времена, — убежденно сказал Мергенов. — Закончится Большое Обводнение пустыни — все здесь изменится.

Игорь Петрович вздохнул.

— Об очевидном не спорю. Но я говорил о прошлом…

Ночь шуршала, потрескивала, как сверчок. Иногда доносился легкий писк — вероятно, ссорились тушканчики. Потом — тревожный топот маленьких ног. Это перепуганные зверьки удирали от степного удавчика.

Вдалеке хрипло и злорадно захохотала гиена. И тотчас рядом истошно заголосил и захлебнулся плачем шакал.

Мергенов вздрогнул: ему чудились в темноте свирепые ящеры и саблезубые тигры. А Игорь Петрович вспомнил про оставленную палатку и подумал, что, наверно, шакалы растащили и перепортили всю провизию. Надо было свернуть палатку. В конце концов мог бы оставить в ней Мергенова. А если уж взял его с собой, то отбрось, пожалуйста, всякие сомнения.

Но прежде всего экспедиция, ее результаты. Если в конце пути и ждет неудача, в общей сложности ничего не изменится. Разве только погаснет маленький маячок, светивший всю жизнь. Он — не самый яркий, но луч его, как мост, перекинут из настоящего в прошлое. Тем он и дорог. Забытый, никому не нужный мост, порождающий лишь горькие воспоминания. Пусть он рухнет!

— У туркмен существует поверье, что шакал собирает все грехи людей, — сказал Мергенов, — поэтому он и плачет, жалуется на свою судьбу.

— То-то я думаю: почему это шакалы никак не переводятся, — пошутил Игорь Петрович. Но тон его не был шутливым. — В Каракумах, коллега, много интересного, — сказал он, возвращаясь к недавнему разговору. — Вот следы, например. Не мы их обнаружили первыми…

— Как не мы?!

— Так… — Голос Игоря Петровича прозвучал из темноты, словно из глубины веков, глухо и тускло. — Когда-то давно я знавал человека, который видел такие же следы.

— Ну и что же? Только следы?

— Только… Он сделал с них гипсовый слепок, но ученые мужи сказали ему, что он фантазер, мистификатор и… еще много неприятного наговорили. Даже… — Игорь Петрович усмехнулся, — даже врагом науки назвали.

— Не понимаю.

— Он тоже не понимал.

— Ему не поверили, да? Подумали, что слепок — подделка?

— Да.

— Но почему же враг?

— В те времена, коллега, было много так называемых врагов. Больше — вымышленных, значительно меньше — настоящих. Но… давайте-ка лучше спать. Зола есть зола, и никакими угольками ее не разожжешь, как ни раздувай. Зачем же чихать от пыли… Как это говорится: «Блаженны подавляющие свой гнев и прощающие людей»…

Глава третья. Тени

Но чихать от пыли все-таки приходилось. Прошлое не желало быть только прошлым. Иногда оно коварно таилось где-то внутри, как гюрза под кустом селина, и вдруг стремительно, по-змеиному, набрасывалось и кусало. Иной раз становилось в позу обличителя и требовало ответа за все, в чем был и не был виноват. А порой превращалось в настоящее. Разве не оно, не прошлое заставило его сейчас пойти в Каракумы?

Игорь Петрович прислушался к ровному дыханию Мергенова… Когда-то и ему было двадцать пять, он тоже умел восхищаться и увлекаться, быстро засыпать и просыпаться в радужном настроении.

Когда-то… Так ли уж все далеко? Так ли далек тот студент, который увлекся Каракумами и уехал в Туркмению, не слушая ничьих возражений и не жалея о заманчивой работе, предложенной в институте?

После Ленинграда ему было непривычно бунтующее солнце; тяжелыми золотыми слитками оно лежало в широких ладонях листьев катальпы, дробилось на мелкую монету в говорливой арычной воде. Ему было в диковинку неистовое цветение джиды. Подрагивая на ветру узкими острыми листьями, точно язычками серебристо-сизого пламени, она издавала такой сильный и приторный аромат, что, казалось, рядом распахнула окна и двери большая кондитерская. Но было жарко, и кондитерских изделий не хотелось. Хотелось прохлады.

Главным было не это. В конце концов он освоился с жарой, перестал шарахаться от фаланг, заползающих вечером «на огонек», от скорпионов и прочей нечисти. Он познакомился с пустыней и убедился, что она не так уж пустынна и не так страшна, как о ней говорили. По крайней мере было бы очень несправедливо писать у ее входа: «Оставь надежду всяк сюда входящий».

Главным оказалось то, что друзья ошиблись. Они утверждали: человеку, изучающему труды Резерфорда и Нильса Бора, нечего делать в Каракумах, что физик и геолог — специальности совершенно различные. Друзья, конечно, хотели ему добра, но судили поверхностно и потому ошиблись.

Физику он изучал теоретически, геологию больше постигал на практике. И они нисколько не мешали одна другой. Скорее, наоборот: именно на их стыке, сдобренном старой легендой, родилась гипотеза, настолько неожиданная и смелая, что ее сочли досужей фантазией, ребячеством. Да и сам он сначала не очень поверил и порой посматривал на свое детище как бы со стороны, внимательно и настороженно: не окажется ли оно двойником тех мифических морских дев и дракончиков, чучела которых в прошлом столетии ловкие шарлатаны фабриковали из частей обезьян, рыб, летучих мышей и других животных.

А сейчас он верит? Есть у него основания утверждать, а не предполагать?

Игорь Петрович пошевелился, открыл глаза. Тысячеглазым Аргусом смотрело на землю ночное небо. Кого стережешь, мрачный великан? Какие тайны тебе поручены? Ничего ты не устережешь! Твои сокровища будут найдены и отданы людям, слышишь, Аргус?

Или, может быть, ты не Аргус, а Харут? Все равно, как бы ты там ни назывался, а песенка твоя спета. Ты не открыл тайну первый раз не потому, что я был слаб. Тебе помогли те харуты, те пожиратели человеческих душ и сердец, которые напали на нашу страну. Нужно было сначала победить их, и я пошел на фронт.

Мог бы не пойти. У меня уже тогда была стенокардия, и меня не брали в армию. Но я пошел и бил харутов, и мы победили их. А теперь пришел победить тебя.

Ты усмехаешься? Ты намекаешь на то, что я потерпел фиаско и второй раз? Но ведь и второй раз тебе тоже помогли. Зря усмехаешься, старина. В третий раз я тебя доканаю, сорок восьмой год не повторится.

— Сорок восьмой не повторится, — сказал Игорь Петрович вслух.

Эта фраза словно пробила брешь в ночи, брешь сквозь время. Было ощущение, будто открыли чердачное окно, и солнце, осветив сваленный на чердаке хлам, заставило подумать, что это — не совсем хлам, что многое здесь полезно и нужно.

Игорь Петрович увидел себя в лаборатории помолодевшим на двадцать лет и расстроенным неудачей: черный песок пустыни так и не удалось найти. Пустыня упорно хранила свои клады.

Все нужно было начинать сначала. Именно об этом и думал, засидевшись за полночь в лаборатории.

Он только что пережил тяжелую личную драму, но думал не о ней. По своей неожиданности и нелепости она казалась чем-то несерьезным, глупой шуткой.

Он сидел над журналами проб и анализов, машинально переворачивал исписанные листы. Вот неровные карандашные строчки, которые были написаны во время первой послевоенной экспедиции в Каракумы. Видно, что писавший не очень серьезно относился к своей работе и делал ее, как делают необходимую формальность.

А вот записи второй экспедиции. Эти сделаны уже более аккуратно и подробнее первых. Тот, кто писал, видно, понял цену скрупулезной фиксации самых на первый взгляд непримечательных находок, наблюдений и выводов.

Так оно и было на самом деле. Когда ему пришлось отстаивать необходимость дальнейших поисков против доброго десятка людей, имеющих ученые звания и высказывающих непререкаемые истины, он убедился, что любая мелочь экспедиционных наблюдений может оказаться решающей в споре. Впрочем, надо было еще уметь ссылаться на авторитеты, даже на такие, которые ни с какой стороны не имели отношения к спорному вопросу. Этого он не любил и не умел делать.

«Тайна пустыни, — думал он. — А может быть, никакой тайны нет и вообще никогда не было? Очень просто, слово „черный“ ассоциируется со словом „злой“, и нет здесь никакой физической подоплеки. Каракумы — значит злые пески. Вот и все».

Он придвинул микроскоп, поправил предметное стекло. На нем, залитый коллодием, лежал тонкий слой каракумской пыли. Сложная система линз превращала пыль в причудливый и странный мир, в котором среди обколотых, выщербленных глыб кварца и полевого шпата попадались обломки ракушек, тонкие пластинки известковых солей, сохранившие с одной стороны следы перламутра, иглы из сернокислого стронция, бывшие когда-то скелетами радиолярий. Все это свидетельствовало о том, что пустыня лежит на месте древнего моря. Это могло заинтересовать геолога, палеонтолога, для физика не было ничего.

Можно ли в таком случае признать беспочвенность дальнейших поисков? Нет, хотя бы потому, что никто не смог установить, кому принадлежат трехпалые отпечатки лап. И еще потому, что никто не мог объяснить причину странного свечения в пустыне, которое видели все члены второй экспедиции. Сполохи? Отблески далеких молний? В это не очень верили даже те, кто пытался объяснить свечение простыми зарницами.

Во время второй экспедиции он познакомился со старым чабаном, который бродил с колхозной отарой почти в самом центре Заунгузских Каракумов. «Трава здесь, сынок, волшебная, — шутливо ответил на его вопрос чабан, приятно удивленный, что русский ученый так хорошо говорит по-туркменски. — За одно лето овцы вдвое набирают в весе».

Он усомнился и спросил, почему чабан не расскажет об этом другим. Старик ответил, что он слишком стар, чтобы выслушивать насмешки, и не хочет, чтобы на него смотрели, как на диванý — одержимого. Игорю Петровичу это было понятно. Он тоже знал косые взгляды, реплики, брошенные мимоходом, намеки на научную нечистоплотность.

Старик рассказал ему странную и грустную историю о сумасшедшей женщине и безглазом ребенке и, вероятно, почувствовав доверие русского к своим словам, вытащил из треугольного амулета на шее небольшой камешек.

Лабораторный анализ камня показал присутствие свинца с атомным весом 208. Очень незначительное содержание, но оно было и красноречиво свидетельствовало, что там, где найден этот камень, может быть обнаружен и элемент, конечным продуктом распада которого является свинец-208.

Это было первым реальным и бесспорным аргументом. Его признали все самые непримиримые оппоненты, самые недоверчивые скептики. Они горячо поздравляли Игоря Петровича с успехом, жали ему руки, предрекали большую славу. Как будто он ради славы отстаивал свою гипотезу!

Они были искренни — в этом он не мог ошибиться, несмотря на свою недоверчивость к громким словам и слишком дружеской откровенности. Они не кривили душой, поздравляя его. Из каких же соображений потом отреклись от своего мнения? Никто не спорит: минерал, который он пытался найти, обычно встречается в пегматитовых жилах и гидротермальных месторождениях. Ни тех, ни других в Каракумах не обнаружено. Но ведь факт оставался фактом: свинец-208 в Каракумах был, а следовательно…

Он был уверен, что найдет. И нашел бы еще тогда, не случись непредвиденного. Оно подкралось к институту мрачной закрытой машиной, которую в просторечье метко называют «черным вороном». Оно чугунно и уверенно простучало по коридору каблуками сапог. Оно вошло в лабораторию в виде двух человек в форме. «Вы Самарин?» — спросил один. Несколько удивленный ночным визитом, он подтвердил, что да, он. «Игорь Петрович?» — уточнил второй. Он подтвердил и это. Тогда первый казенно, без интонаций сказал: «Одевайтесь. Вот санкция прокурора на ваш арест».

Все это было дико и непонятно. Первое время он ругался и требовал. Потом просил. Потом замолчал. Но внутри осталась какая-то точка, словно сконцентрировавшая в себе события последних дней, недель, месяцев, — черт его знает, сколько времени прошло с тех пор, как мир замкнулся в каменную коробку! Она непрерывно дрожала, эта точка, она походила на сжатую до отказа пружину, готовую каждую секунду с визгом развернуться. И еще осталось хмурое любопытство: что же дальше?

Он отвечал на вопросы человека с малиновыми петлицами, сидя под режущим светом трехсотсвечовой лампы. Вопросов было много — дружелюбные, вкрадчивые, подсказывающие ответ, откровенно грубые. Они вились, словно туча злых весенних москитов, и жалили, жалили, жалили…

Он отвечал обдуманно и детально. Иногда не отвечал. Это было не упрямство, это была расчетливая, холодная ярость. Он жгуче ненавидел в тот момент, сам не зная кого: следователя, товарищей, жену ли. Впрочем, о ней он не вспоминал — санкция прокурора явилась той последней соломинкой, которая ломает спину верблюда. Он вычеркнул ее из своей жизни. Она превратилась в абстракцию, имеющую название, но не имеющую форм. Она стала такой же далекой и ненужной, как та фиолетовая туманность в «мече» Ориона, которая так нравилась ей бунтующим взрывом материи. Она…

— Хватит! — горько сказал Игорь Петрович и перевернулся вниз лицом. — Хватит! К черту!..

Начиналось такое, о чем лучше было не вспоминать.

Глава четвертая. Мираж

Мергенов проснулся с неприятным ощущением, что на него кто-то смотрит.

Был серый час между ночью и утром. Бледнели звезды, тянуло зябким холодком рассвета. На фоне белесого неба ясно вырисовывался силуэт гигантской овцы.

Это была до ужаса несуразная овца. Толстая, неуклюжая, она присела, по-собачьи, на задние ноги и медленно двигала выдававшейся вперед зубастой нижней челюстью. По ее гладкой — без шерсти — коже, усыпанной жабьими бородавками, время от времени прокатывались судорожные волны.

Мергенов видел животное очень ясно. Ему даже казалось, что он слышит тяжелое дыхание этого монстра и ощущает исходящий от него затхлый запах. Вот овца неуклюже подняла переднюю ногу, искривленную, словно вывернутую из плечевого сустава, потерла морду. И Мергенову бросились в глаза три широко расставленных пальца, заканчивающиеся острыми копытцами.

— Игорь Петрович! — сиплым шепотом позвал Мергенов, не отрывая взгляда от диковинной овцы и пытаясь онемевшей рукой нащупать ружье.

Игорь Петрович ответил длинным непонятным шипением. Мергенов повернул голову и увидел… дракона. Тот смотрел немигающими фосфорными глазами, испускал затхлый запах склепа и шипел. На его тупой морде шевелились чешуйки; два коротких треугольных рога венчали плоскую голову.

Это было уже выше человеческих сил. Нервы Мергенова не выдержали. Он сдавленно, как пойманный шакалом заяц, пискнул и вскочил на ноги.

— А?.. Что? — спросил проснувшийся Игорь Петрович.

— Дра… Дракон!..

— Какой дракон?

— Вон он! Вон бежит!

Руки Мергенова прыгали, он никак не мог отвести предохранитель ружья.

Игорь Петрович посмотрел, сладко зевнул и сказал:

— Ничего особенного. Обыкновенная рогатая гадюка. Стоило ли панику поднимать… Да положите вы ружье, аллаха ради, а то еще в меня пальнете!

Только теперь Мергенов осознал, что это и в самом деле была обыкновенная змея с маленькими конусообразными выступами на голове. Видимо, она проползла совсем рядом с его лицом. Спросонья он не мог правильно оценить расстояние и принял ее за громадное чудище! А овца?

Он посмотрел по сторонам, но овцы не было нигде. Приснилась, что ли? Ведь сидела же вон там, где раскинулись два бархана! Не могла же часть сна исчезнуть с пробуждением, а часть остаться? Барханы-то существуют!

И тут Мергенов заметил, что не рассветает, а становится темнее. Чем-то тревожным и враждебным веял рассветный ветер, и страх шевелился в сердце.

— Игорь Петрович, почему темнеет? — спросил Мергенов, прислушиваясь к своему голосу, как к чужому. — Должно рассветать…

Лениво, с явным нежеланием Игорь Петрович ответил:

— Ложный рассвет… Довольно заурядное явление в этих широтах. Сейчас начнется рассвет настоящий… Ага! Вот это уже любопытно! Видите?

На востоке, почти у самого горизонта, где ниже умирающих светлячков звезд уверенно и ровно горела Венера, плясало легкое желто-зеленое зарево. Оно то разгоралось ярче, то бледнело, то играло оттенками красок, и темные полосы время от времени перечеркивали его.

— Прямо полярное сияние в пустыне! — удивился Игорь Петрович. — Вам не знакомо сие феноменальное явление?

— Н-нет, — сказал Мергенов, — не знакомо…

— А запах чувствуете?

Запах был необычный. Пахло как фиалками после дождя. И еще чем-то раздражающим, вроде эфира или нашатырного спирта.

— Значит, не знаете?

— А вы?

— Я? Пожалуй, и я не знаю…

Он ответил не вполне чистосердечно. С одной стороны, утверждать что-то наверняка, конечно, не следовало. Но в то же время определенные выводы можно было сделать.

Необычное явление природы могло быть вызвано только необычными причинами. А разве Игорь Петрович шел не за ними? Разве не необычные догадки будоражили его воображение когда-то очень давно? Сейчас ряд побочных фактов как будто подтверждал старую гипотезу. Подтверждение же означало открытие первостепенной, исключительной важности, открытие, которое стоило доброго десятка других. Игорь Петрович шел к нему, как старая гончая по следу: не рвался, сдерживал себя, проверял каждую мелочь. Шел и с каждым шагом все больше верил в успех. Фантазии обретали реальные формы, разгадка невероятнейшего предположения вертелась где-то рядом, в пяти шагах, и рано или поздно она будет найдена.

— Этот орешек мы непременно раскусим, верно?

— Не знаю, — сказал Мергенов.

— Раскусим, раскусим! У вас зубы — молодые, у меня — железные… Обязаны раскусить. Это дело недалекого будущего. А пока держите колбасу!

— Откуда она?

— Из кармана… Сыр возьмите!

Торжество ночи длилось недолго. Восток медленно, но уверенно розовел, и вдруг вымахнул веер лучей, словно кто-то невидимый швырнул из-за горизонта горсть золотого песка.

— Поторапливайтесь с завтраком, — посоветовал Игорь Петрович. — По утреннему холодку пройтись одно удовольствие. Днем-то солнышко припарит, а с водой у нас с вами плохо. Вы уже готовы?

— Готов. Куда мы пойдем?

— То есть, как куда? Разумеется, гм… палатку нашу искать.

— Ну, давайте искать… Только где ее искать?

— Вчера вы были настроены более уверенно, дорогой коллега! Кстати, если не секрет, ваш отец… жив?

— Погиб, — сказал Мергенов, — а что?

— Да так просто… Давайте собираться. Обратную дорогу искать будем.

— Вы думаете, найдем?

— Думаю, что да. Говорят, кто затащил осла на крышу, тот и на землю сумеет его спустить. Сами мы потеряли направление, сами и отыщем. Вот только водички попьем на дорогу, и в путь.

Игорь Петрович взял флягу, встряхнул ее, удивленно хмыкнул, встряхнул еще раз и посмотрел на Мергенова. Мергенов покраснел и начал старательно стряхивать песок с брюк.

— Послушайте, коллега, в вашей фляге, кажется, оставалась вода. Может быть, мы ею и ограничимся? А мою оставим про запас.

— Разлил я нечаянно… — пробормотал Мергенов, не поднимая глаз. — Пробка плохая… Немножко только осталось…

— Что ж, давайте поделимся немногим, — после некоторого молчания сказал Игорь Петрович.

Он с видимым удовольствием отпил несколько глотков и протянул флягу Мергенову.

На горизонте уже не было призрачного марева. Там багряным, сплюснутым по вертикали диском кровавилось солнце. Длинные тени барханов, как указатели на перекрестках улиц, вытянулись своими острыми концами на запад. На запад? Нет, идти надо на юг, только на юг!

Глава пятая. Мергенов

Ящерицы прыскали из-под ног во все стороны, проворные и живые, как ртуть.

Мергенов испытывал какое-то нежное, покровительственное чувство к этим шустрым жительницам пустыни. Он частенько и раньше наблюдал за поведением маленьких юрких созданий. Вот бежит ящерка, на цыпочках, как балерина; метнулась в сторону — и неосторожная муха исчезла; взбежала на ветку кандыма и замерла, дышит часто-часто. Песок раскален, а здесь прохладней, здесь ее обдувает легким ветерком.

Любители красного словца, обычно сообщающие свои новости из вторых уст, сердили Мергенова, представляя ящериц чуть ли не мифическими саламандрами. По их словам выходило, что посади ящерицу в огонь — и там она целой останется, так она жару любит. Но Мергенов-то знал, что эти аборигены пустыни страдают от жары не меньше, чем сами рассказчики. Попробуйте привязать ящерку за нитку и подержите ее минут пять на солнце. Если вы любите животных, не проводите этого жестокого опыта, потому что ваше подопытное существо обязательно погибнет.

Ящерицы были разные и по-разному вели себя в минуту опасности. Некоторые, приподняв хвост, улепетывали во все лопатки самым примитивным образом. Другие закручивали хвост спиралью, широко раскрывали рот и шипели, наливаясь сизо-фиолетовой краской гнева; по обеим сторонам головы у них оттопыривались большие складки кожи, и маленькие забияки здорово напоминали рассерженную охотничью собаку. Если же устрашающий вид не производил впечатления на настойчивого преследователя, они вытягивались, как струна, начинали вибрировать и через две-три секунды, прямо на глазах, буквально растворялись в песке. Однажды, пытаясь задержать беглянку, Мергенов чуть не наступил на эфу и очень испугался, хотя змея вряд ли сумела бы прокусить походный сапог.

Особой симпатией Мергенова пользовались гекконы.

Эти необычно доверчивые пятнистые ящерки любят селиться в жилье человека. Как бесплотные добрые духи дома, они носятся по стенам глинобитной мазанки и бормочут деревянным язычком: «Гек-ко… гек-ко…» Так они поют свою песню весны.

Однажды Мергенов даже принес из аула маленького, не больше мизинца, геккончика. Но тому не понравилась городская квартира. Несколько дней он сидел у окна, и вертикальные зрачки его огромных, по сравнению с туловищем, глаз были неподвижны. А потом он исчез. Мергенов с пристрастием допросил кота, но кот обиженно поджал уши и ушел под кресло — он был явно ни при чем, геккончик просто сбежал.

…Поправив на плече ружье, Мергенов поискал глазами Игоря Петровича. Вот еще непонятный человек! Иной раз хотелось прямо-таки молиться на него, иногда появлялось чувство досады. Что он ищет? Почему не хочет объяснить все толком?

В экспедиции было известно, что он собирается искать нефть новым способом. Поэтому Мергенов и напросился в попутчики. Напросился, надо прямо сказать, бестактно, потому что видел нежелание Игоря Петровича брать с собой спутника. Но очень уж хотелось посмотреть на новые методы разведки.

Десять дней прошло с тех пор, как они покинули лагерь экспедиции. Двигались они причудливым маршрутом, часто меняя направление, почти без остановок. И за это время Мергенов убедился, что никаких новых методов разведки нет. Он мог бы поручиться, что если они что-то и ищут, то это «что-то» не имеет ровно никакого отношения к смеси метановых, нафтановых и ароматических углеводородов, то есть к нефти.

Игорь Петрович велел замечать места, где песок покажется хоть чуточку темнее обычного. Просил собирать камешки, куски песчаника. Мергенов добросовестно собирал все это и покорно таскал в своем рюкзаке до тех пор, пока Игорь Петрович, просмотрев находки на привале, равнодушно не выбрасывал их вон.

Когда путь труден, а цель не совсем ясна, идти тяжелее вдвое. Было и еще одно обстоятельство, которое смущало Мергенова, заставляло его теряться в самых невероятных догадках и предположениях. Иногда боковым зрением он ловил на себе упорный взгляд спутника, но как только Мергенов оглядывался, тот уже смотрел в другую сторону.

Не раз Игорь Петрович ни с того, ни с сего обрывал интересный разговор, произносил непонятные фразы и на некоторое время становился резок и колюч. А потом говорил несколько извиняющимся тоном, словно стыдился недавней вспышки.

Вот, например, минувшей ночью. Что могла обозначать фраза о прощении? Мергенов знал, что это из корана, он неоднократно слышал ее от своего деда. Но какое она имеет отношение к Игорю Петровичу, этого он никак не мог представить.

За день до этого произошло нечто аналогичное. Они долго беседовали о литературе, причем Игорь Петрович называл массу имен и произведений, совершенно неизвестных Мергенову, хотя тот считал себя знатоком в области литературы. Дурсун еще язвила: «Ты и ящерицами увлекаешься, и литературой, и боксом — не выйдет из тебя геолога: человек должен быть целеустремленным и собранным». Как будто нельзя быть целеустремленным и собранным во всех увлечениях!

Дурсун вообще любит категоричность суждений, но не всегда права. Обширные познания во многих областях не мешают стать «узким» специалистом в какой-то одной области. Игорь Петрович — живое тому свидетельство. Он доктор геолого-минералогических наук и в то же время превосходно знает историю, математику, физику, на память целые поэмы читает.

Он в страхе пальцев не ломал И не рыдал в тоске, Безумных призрачных надежд Не строил на песке, Он просто слушал, как дрожит Луч солнца на щеке.

Эти строки запомнились Мергенову потому, что Игорь Петрович произнес их особым тоном и сразу умолк. А когда Мергенов восхитился: «Здорово! Весь свет для человека — в окне, вся жизнь — в солнечном луче», Игорь Петрович глянул исподлобья, пробормотал: «В окне… в окошке…» — и быстро зашагал вперед. Следующее замечание Мергенова он оставил без внимания и только буркнул невпопад, что, мол, ворон мудр, да на отбросах сидит, и что не стоит, мол, искать дохлого ишака, чтобы снять с него подковы.

Странный человек!

Мергенов снова поправил ружье.

Солнце припекало совсем не так, как ему полагалось бы в конце октября. Его лучи слепили и кололи, словно под рубашку набросали верблюжьей колючки. Хотелось пить, но фляга была пуста. Он сдул с кончика носа щекочущую каплю. Уже несчетное количество раз протирал он очки, но по стеклам все равно ползли мутные разводы. Скосив глаз на чистый участок стекла, он позавидовал Игорю Петровичу, который шел так легко.

Из-под войлочной шляпы ученого выбивались пряди мокрых волос, темное пятно широко расплылось по спине полотняного кителя, а Игорь Петрович шагал себе, словно под ним был не раскаленный песок, а гудронированный ашхабадский тротуар.

«Сколько ему лет? — неожиданно подумал Мергенов. — Лет пятьдесят будет, не меньше, а он сильный какой и красивый, несмотря на полноту. Любит его жена, наверно…»

Глава шестая. Жена

А Игорь Петрович шел, глядя перед собой невидящими глазами, как бы отключившись от окружающего. И снова память расторопно и услужливо, как старая гадалка карты, раскладывала перед ним давно забытое. То самое, которое он пытался не вспоминать минувшей ночью и которое не вспоминать вообще было сверх его сил.

…Они познакомились через год после его возвращения с фронта. Как-то совершенно случайно он заметил строгую, бронзоволосую лаборантку. Вероятно, он встречал ее в коридорах и лабораториях института десятки или даже сотни раз, не обращая на нее особого внимания. И вдруг однажды понял — она.

Молодежь института звала ее Афиной Палладой. Если сердились на нее, говорили: «Рыжая коломенская верста!» А она не была ни верстой, ни Палладой. Она была одной-единственной, той, с которой для него сразу заблистали все краски мира, дотоле не очень яркого и не слишком многоцветного.

Он любил ее, может быть, сильнее, чем положено человеку, и это отчасти явилось причиной разрыва. «Ты слишком увлекаешься, Иг, — говорила она, — и своими гипотезами и… мной». Он смотрел в ее глаза, темные и глубокие, как бездонный кяриз^[84]; он прятал лицо в ее коленях и отвечал: «Нет, я не иг, я кул^[85], я твой раб, и я не увлекаюсь, я просто живу вами — гипотезой и тобой». Она улыбалась краешком губ: «Ты позер и мечтатель».

Он любил ее. Перефразируя ее имя, он называл ее Светом-в-окошке. И она тоже любила. И верила. Иначе она не поехала бы с ним в Туркмению, пожертвовав Ленинградом и учебой. Но почему же она так быстро увлеклась другим? Может быть, возраст сыграл роль: она была моложе его на тринадцать лет. Но возраст не помеха для большого чувства, да и тот, другой, был даже старше, чем он.

Многие частности событий тех времен потускнели, стерлись из памяти, но подслушанный разговор врезался в мозг до мельчайших деталей, словно это было вчера. Возвращаясь домой, он тогда остановился у чьего-то забора завязать шнурок на ботинке.

За невысоким глинобитным дувалом поднималась стена виноградника. Журчал арык. Казалось, что он выговаривает отдельные слова. Но это говорил старик, сидящий на кошме у самого дувала. Рядом с ним примостился мальчик лет шести. Старик покачивался и говорил, словно пел:

«Он очень любил твою мать, мой мальчик. Любил, как батыр, как Меджнун^[86]. Она была красавица, твоя мать. Она была стройнее джейрана и нежная, как крылышко вечерней бабочки. Но что значат нежность и красота для злого! Злой топчет цветы и плюет ядом в воду хауза^[87], чтобы другие люди изнывали от жажды. Чем помешала ему твоя мать? Если он мужчина, он должен разговаривать с мужчиной. Но он берет винтовку и стреляет в твою мать, мой мальчик. Пять раз зацветал с тех пор кандым, пять раз тосковали в небе гуси, а твой отец не хочет взять в дом новую хозяйку».

«Он возьмет тетю Свету, — сказал мальчик. — Она хорошая. Она часто приходит к папе и приносит мне конфеты».

«Хорошая, говоришь? — повторил старик. — Кто ее знает. Одному аллаху ведомы помыслы человеческие… Она сильная женщина, мальчик. У нее глаза беркута и сердце барса. Но даже барс иногда срывается с кручи и падает в пропасть, когда несется за архаром, не разбирая дороги. Кто знает, чего хочет эта женщина от твоего отца».

Вот что он услышал за дувалом чужого дома. Он был ошеломлен, он не мог поверить услышанному. Он спросил у первого прохожего, чей это дом. Ему ответили, что это дом прокурора Мергенова.

Сухо шелестели листвой маклюры, и тяжелые шары их соплодий шлепались на землю, как зеленые лягушки. Гледичии на обочине дороги жестянно шуршали ятаганами своих стручков, как будто скрежетали зубами. Едкая пыль — желтый лёсс летел по улице и першил в горле.

Вернувшись домой, он потребовал ответа. Она засмеялась и сказала, что ревность ему не к лицу. Он вышел из себя и закричал, что немедленно уйдет, уедет отсюда, и пусть она… Она странно взглянула на него, помедлила и сказала: «Что ж, иди. Ты — только любопытный, но ты никогда не любил».

Он ушел в свою лабораторию. А вечером за ним пришли. Санкцию на арест дал прокурор Мергенов.

Когда его освободили «за отсутствием состава преступления», он сразу же уехал в Ленинград. С Туркменией было покончено навсегда. Сжигая последние мосты, он сменил фамилию и отправился с первой же экспедицией в Гоби. А вот письмо, единственное ее письмо, полученное в заключении, он сжечь не смог. Оно осталось нераспечатанным до сих пор, но оно было цело — жалкий камень величественных развалин. Как «кохау ронго-ронго» с острова Пасхи, оно хранило в себе какое-то сообщение. Но прочитать его было жутко — все равно, что вскрыть склеп, где давным-давно погребен любимый человек…

Игорь Петрович споткнулся. Толчок вернул к реальности. Прошлое растаяло знойным маревом, струящимся над раскаленными песками.

Вот они, вечные пески, странное зачарованное море с застывшими в грозном размахе волнами барханов. Черные пески, Каракумы. По прихоти ветра напоминающие волнистый вельвет, они тысячелетия текут в свою дальнюю даль и смотрят в белесое небо мертвыми глазами солончаков. Может быть, в самом деле название пустыни связано с человеческими эмоциями, и физика здесь ни при чем?

Нет, не может этого быть. Он есть, обязательно есть здесь этот элемент, который сто сорок лет назад открыл Иёнс Якоб Берцелиус. Есть потому, что следствие не может появиться раньше причины — не может тяжелый изотоп свинца появиться сам собой! Пусть в Каракумах нет пегматитовых жил. Их и не должно быть, они выветрились, рассыпались песком. Есть песок. Не тот обычный, серовато-желтых оттенков, по которому проходят немногочисленные караванные тропы, а другой, что таит в себе грозное имя скандинавского бога войны — Тора. Не только в пустынях Индии, не только в Бразилии, этот драгоценный песок есть в Каракумах!

И он будет найден.

Глава седьмая. Созвездия

Уже вечерело, когда Мергенов и Игорь Петрович подошли к саксауловым зарослям.

В жидкой тени крайнего деревца сидел большой пятнистый варан и выжидающе смотрел змеиными глазами. Потом хлестнул длинным тонким хвостом и лениво побежал к ближнему бархану.

— Экая необщительная тварь! — сказал Игорь Петрович. — А ну, пугните его.

Выстрел тяжелым шаром маклюры^[88] покатился по песку и завяз где-то неподалеку. Картечь взбила облако пыли под самым носом варана. Он стремительно вильнул в сторону.

Из-под куста выскочил второй ящер и тоже помчался прочь. Игорь Петрович сказал:

— Плацдарм для отдыха взяли с боем. Располагайтесь, коллега! До нашей палатки мы сегодня, видимо, не доберемся. Давайте-ка посмотрим, что мы там насобирали.

Мергенов с наслаждением сбросил рюкзак и лег в саксауловую тень. От усталости тело, казалось, гудит, как телеграфный столб от ветровой песни проводов. Не хотелось ни двигаться, ни говорить. Даже думать было лень.

Он закрыл глаза. И сразу речные волны начали плавно покачивать его, понесли в неведомую и смутную даль, что-то обещая и чем-то маня. Он успел подумать, что Игорь Петрович как будто не слишком огорчен неудачными поисками обратной дороги, и волны стали смыкаться над его головой, размывая краски и звуки.

Но вот какая-то посторонняя сила задержала погружение. Мергенов попытался сосредоточиться и услышал далекий голос:

— Вот это, думаю, то, что надо…

Мергенов сел, крепко жмурясь, потряс головой, отгоняя сонную одурь.

Игорь Петрович вертел в руках обломок песчаника и с интересом рассматривал его со всех сторон. Несколько таких обломков Мергенов подобрал перед самым привалом, а еще больше оставил без внимания — не мог же он, в самом деле, таскать в своем рюкзаке все камни, что попадались на пути! Да и потом, честно говоря, надоело это бесполезное таскание.

Игорь Петрович вытащил из кармана черную трубочку с крутым уширением на одном конце («Люминоскоп зачем-то понадобился!» — с пробуждающимся интересом подумал Мергенов) и повернулся лицом к солнцу.

— Хорошо! Очень даже хорошо!.. А ну, коллега, взгляните!

То, что Мергенов принял сначала за темный песчаник, оказалось куском неизвестной породы.

— К свету, к свету обернитесь!

Мергенов повернулся и ахнул: в глубине черной трубки люминоскопа на невзрачном минерале пылало яркое желто-оранжевое озерцо.

— Да ведь это же нефть, Игорь Петрович! Понимаете, нефть! Мы с вами нефть обнаружили!

— Три! — весело сказал Игорь Петрович.

— Что?

— Тройка, говорю, вам по спектральному анализу!

— Честное слово, это нефть, Игорь Петрович! Поверьте мне!..

— Охотно, если вы объясните оранжевый оттенок свечения. Заметьте, как четко он выражен.

Внезапная догадка ошеломила Мергенова. Он даже побледнел от волнения.

— Вы знаете, это не нефть… Это…

— Ша! — сказал Игорь Петрович и оглянулся. — Руки у нас короткие, а финики — на пальме. Так, что ли, говорят на Востоке? Не будем торопить события и спотыкаться на выводах…

В этот день они дальше не пошли. Игорь Петрович долго черкал что-то в записной книжке, а Мергенов, как зачарованный, рассматривал горящие минералы. Рассматривал до тех пор, пока не зашло солнце и не погасило желтое сияние в трубке люминоскопа.

Все трудности пути, вся досада бесцельных поисков сразу отступили перед этим сказочным открытием.

Ужин не отличался разнообразием блюд — те же порядком подсохшие сыр и колбаса, но есть Мергенову не хотелось. Он был слишком возбужден и, еще не кончив жевать, начал тщательно упаковывать бесценные обломки.

— Оставьте их, — посоветовал Игорь Петрович.

Мергенов не понял.

— Образцы оставьте, не нужны они.

— Почему?!

— Думаю, что их еще много попадется… Нате-ка лучше напейтесь. У меня, понимаете, почему-то полная фляга воды оказалась.

Мергенов смущенно засмеялся и не стал вдаваться в подробности этой приятной неожиданности. Им обоим и так все было ясно.

Потемнело быстро, как всегда темнеет на юге — почти без сумерек. Вместе с темнотой пришел холодок, по-осеннему сырой и цепкий. Пронизывающий ветер колол тело как холодные острые коготки ящериц.

«Когда восходит звезда Ялдырак, чабаны ложатся спиной к востоку, потому что оттуда к ним приходит ледяное дыхание Арала». Так говорил дед. Мергенов зябко поежился и поискал среди бледных искорок на небосводе эту предвестницу зимы. Не нашел и спросил:

— Игорь Петрович, а где Сириус?

Игорь Петрович посмотрел вверх.

На бархатной черноте неба горели бесчисленные созвездия. Словно искусная рука неведомой мастерицы разбросала в бесконечном пространстве чудесный узор, повествующий о красоте мира и человеческих страстях. Распластав крылья, плыл по реке Млечного Пути Лебедь с загадочной звездой Денеб, и маленький Дельфин стремился издали к нему навстречу.

Мучительно изогнулась прикованная к скале Андромеда, жизнью которой ее отец решил спасти свой народ. Вот он, рядом, неутешный Цефей, и мелко-мелко дрожит его знаменитая «гранатовая звезда» — символ тревоги и печали. Откуда знать старому царю, что уже мчится на помощь стремительный Персей. Откуда знать, что скоро будет уничтожен коварный Дракон, пожирающий тела и души людей…

На юго-западе ровным, немигающим светом сияла большая точка. «Юпитер, — подумал Игорь Петрович. — Арабы называют его Муштари и считают звездой счастья. Где это счастье? Оно было здесь, на земле, или мелькнуло видением в звездной россыпи? Когда: двадцать или тысячу лет назад? Что ты ответишь на это, зеленая арабская звезда?»

— Игорь Петрович!

— Да?

— Где Сириус?

— Не взошел еще. К полуночи появится. А зачем он вам понадобился?

— Так, старое наставление вспомнил, — сказал Мергенов и повторил фразу деда.

— Верно, — согласился Игорь Петрович, — ваши чабаны наблюдательные люди. Ялдырак по-туркменски это Сияющая?

— Кажется, да… Игорь Петрович, а в экспедиции беспокоиться не будут? Мы ведь только на неделю ушли. Подумают, что заблудились.

— Так оно и есть на самом деле.

— Неправда! Вы знаете, куда мы идем.

— Вот как? Вы, оказывается, тоже наблюдательны.

— Нет, это мне только что в голову пришло.

— М-да… Скажите, коллега, ваш отец на фронте погиб?

— Нет. Был арестован в сорок восьмом году и не вернулся.

— А мать?

— А вот мать — на фронте. Военным врачом она была. Мне в ту пору чуть больше года исполнилось.

— А-а-а… — Игорь Петрович помолчал и тихо спросил: — Ваш отец… он где работал?

— В республиканском Министерстве госбезопасности. А вы что, может быть, знали его?

— Нет. Я знал одного Мергенова по Ашхабаду, но, по всей видимости, просто однофамильца.

— Мой дядя в Ашхабаде жил. Прокурором работал. Может быть, он?

…За барханом скрылась Муштари — звезда удачи. Зловеще пылал над горизонтом волчий глаз Сириуса. А на песке пустыни невидимая тропка двух путников пересекалась черным следом Харута.

Глава восьмая. Тор

Взъерошенная саксаульная сойка бегала вокруг одинокого куста и без умолку трещала, ругая затаившуюся змею. Змея следила за птицей немигающими глазами и время от времени нервно высовывала острые кончики раздвоенного языка.

Белыми ягнятами бежали по небу облака — это осень гнала над пустыней свои воздушные отары. Низкое солнце краснело остывающей медью.

Было холодно, и змея не могла двигаться. Она ждала, когда желтое пятно наверху поднимется выше и заставит быстрее циркулировать ее застывшую кровь.

Сойка замолчала и вспорхнула на ветку. Она предпочитала бы спрятаться под кустом, но там сидел ее давний враг, пусть оцепеневший от ночного холода, но враг страшный и беспощадный.

Змея повернула голову за птицей и увидела людей. Два человека шли прямо навстречу солнцу.

Обладай змея даром речи, она, может быть, сказала бы этим людям, что в пути их ждут неприятные встречи, которых даже она, змея, старается избегать. Но говорить она не умела, да и не сказала бы все равно: она не умела делать добро.

Она проводила взглядом идущих, перевела немигающие глаза на сойку и начала медленно собирать свое чешуйчатое тело в стремительную пружину. Сейчас, сейчас эта птица перестанет трещать и ее противные ясные глаза подернутся смертной дымкой. Сейчас — это змея твердо знала, недаром ее называют стрелкой: редко жертве удается избежать ее броска, действительно неуловимого, как спущенная с тетивы стрела.

Сойка насмешливо чирикнула и улетела.

Сегодня Мергенов был весь внимание. Игорь Петрович предупредил: «Смотрите во все глаза. Примечайте все, что можно приметить». И он смотрел.

Ничего интересного не попалось, кроме нескольких кусков изъязвленной выветриванием породы. Зато примерно после полудня он обратил внимание на то, что исчезли ящерицы. В это время дня они буквально кишат на каждом шагу. Сейчас их не было ни одной, словно какой-то неведомый дворник начисто подмел пески.

— На кой ляд они вам сдались! — сказал Игорь Петрович. — Для шашлыка все равно не годятся…

Но Мергенов видел, что его равнодушие нарочитое, и удвоил внимание.

Безжизненность песков не нарушало ни малейшее движение. Даже ветер перестал дуть. От этого безмолвия смутно и тревожно становилось на сердце.

— Дойдем вон до того леска — отдохнем, — все так же хмуро пообещал Игорь Петрович.

До леска оказалось неблизко. И чем ближе они подходили, тем больше росло их недоумение.

Это были не призрачные, воздушные заросли белого саксаула, которые создают иллюзию чего-то неземного. Это был и не черный саксаул с его узловатыми, скрюченными, словно от невыносимой муки, ветвями. Это вообще было неизвестно что.

Странные трехметровые деревья росли настолько правильными рядами, что невольно напрашивалась мысль о присутствии человека. Стремительные тонкие ветви торчали только вверх и ни одна в сторону. Они походили на рапиры и стилеты, которые росли вместо травы на мифическом Железном острове Пантагрюэля. Полное отсутствие листьев и синеватый, металлический цвет коры усиливали это сходство.

— Что за диковина?

— Леший ее знает! — пожал плечами Игорь Петрович.

— Саксаул не саксаул, кипарисы не кипарисы… Смотрите, у них чешуйки вместо листьев, как у саксаула!

— Значит, он и есть.

— Никогда не слыхал о таком!

Мергенов двинулся вдоль ряда деревьев, не переставая удивляться, а Игорь Петрович попытался сломить ветку. Она не поддалась и, выпущенная из рук, медленно выпрямилась, приняв прежнее положение.

Тогда Игорь Петрович вытащил свой охотничий нож — предмет тайной зависти Мергенова. Широкое, зеркального блеска лезвие его было покрыто замысловатой арабской вязью, рукоять из темно-зеленого нефрита заканчивалась художественно исполненной головой неведомого животного.

Впечатление было такое, словно резали не дерево, а каучук. Розоватый срез набух прозрачной влагой, тяжелая капля упала на руку Игоря Петровича. Он поднес ее к носу и услышал плотный запах цветущих маттиол.

— Мда, вот чем, оказывается, пахло зарево, — пробормотал он. — Обилие сока, как у березы весной. Можно подумать, что под песком — сплошная вода…

Он еще раз понюхал душистую каплю и задумался.

— Подите сюда, Игорь Петрович!

— Интересное что-нибудь?

— Не знаю. Нора.

— Ну и что?

— Никогда не видел таких.

— Вы и синего саксаула не видели.

— Честное слово, очень любопытная нора!

Круглое, сантиметра четыре в диаметре, отверстие было окружено плотным диском сплавленного песка. Игорь Петрович ковырнул его срезанной веткой, потыкал ножом.

— Однако… — сказал он. — Температурка тут была в свое время весьма приличная. — И сунул ветку в нору. Нора шла строго вертикально.

— Как по отвесу! — подтвердил Мергенов и копнул сбоку раз, второй. — Смотрите, труба какая-то, а не нора!

Действительно, было похоже на водопроводную трубу, вкопанную в песок. Мергенов потянул ее на себя. Она сломалась с резким стеклянным звуком. Излом тоже напоминал излом стекла.

Игорь Петрович сдвинул на лоб шляпу, почесал за ухом и коротко констатировал:

— Молния.

— Вы думаете, это молния ударила? — переспросил Мергенов.

— Думаю, что она. Доводилось видеть такие дырки. — Игорь Петрович огляделся. — Эге, да тут, кажется, не один молниевый канал, а несколько. Возлюбил почему-то сие место громовержец…

Он задумчиво погрыз ветку, сморщился от нестерпимой горечи, сплюнул и швырнул ветку в песок. Она воткнулась, как нож.

— Здесь вода есть, — сказал Мергенов. — Смотрите, песок какой влажный!

Он подобрал ветку и стал копать. Игорь Петрович машинально помогал ему. Внезапно он отдернул руку.

— Осторожнее, черт возьми!

— Извините… Нечаянно…

— Бросьте вы, к лешему, этот сук! Копайте руками!

Стряхнув кровь, Игорь Петрович поднялся. Он был взволнован и не мог скрыть этого.

— Вот где ты затаился, громовержец Тор! — тихо и проникновенно сказал он. — Все-таки я до тебя добрался, старый разбойник! Ну, здравствуй!..

— Игорь Петрович, а может быть, здесь залежи металлических руд? — спросил Мергенов. — Поэтому и молния сюда ударяет.

— Могут быть и руды… Очень могут быть… До воды добрались?

— Ага.

В ямке весело поблескивало черное зеркальце.

— Пожалуйста! Можно пить.

— Погодите бить в ладоши: может, гадость какая, а не вода.

Но это была вода. Она щипала за язык, словно газированная, заметно горчила, отдавала эфиром, но все же была водой.

— Не пиво, — сказал Игорь Петрович, сплевывая. — И даже не лимонад. Вы хотите лимонаду, коллега?

— Я чаю хочу, — сказал Мергенов. — Давайте вскипятим? Можно прямо во фляге, только чехол с нее снять.

Игорь Петрович посмотрел на Мергенова, глаза его смеялись.

— Можно, коллега! Чайхана на лоне природы — вообще превосходная штука! Жаль, что бифштекса хорошего нет для полноты впечатления.

— Я быстро! — уверил Мергенов.

— А торопиться некуда. Можете располагаться.

— Здесь останемся?

— Вы так говорите, словно вам не нравится мое предложение.

— Нет, почему же, только наши беспокоиться будут, — усомнился Мергенов.

— Не будут, коллега, даю вам слово! Вероятно, завтра на рассвете мы уже встретимся с ними.

— Как так?

— Прошу извинить за маленькую тайну, — весело сказал Игорь Петрович. — Дело в том, что по нашему маршруту идет поисковая группа геологов.

— Значит, мы совсем не блуждали?

— К сожалению, не блуждали, коллега, и завтра на рассвете мы получим безапелляционное подтверждение этому.

Но завтрашнего рассвета не суждено было увидеть одному из них.

Глава девятая. Катастрофа

…Они не видели, откуда он выскочил.

— Варан? — почему-то шепотом спросил Мергенов.

— Нет, — шепотом ответил Игорь Петрович.

Чудище напоминало полутораметровый обрубок толстого бревна, которое долго пролежало в земле. С одной стороны «обрубок» кончался громадной рыбьей головой. Удивительно большие глаза глядели с лютой злобой. Широченная пасть, сплошь усаженная острыми зубами, была полуоткрыта, и из нее рвался приглушенный сиплый свист, точно лопнула автомобильная камера. Маленькие лапки беспокойно перебирали песок.

Его можно было принять за ночной кошмар. Но еще не погас день, светило солнце, струился над песками горячий воздух. И апокалиптический зверь выглядел несуразной карикатурой и не внушал особого опасения.

— Кто это? — повторил Мергенов.

— Дайте ружье! — шепотом сказал Игорь Петрович и сунул руку в задний карман брюк. — Это татцель…

В этот миг шипение стало невыносимо пронзительным. Из зубастой пасти вылетела тонкая струя слюны или яда, по «бревну» пробежала дрожь, и зверь, блеснув белым брюхом, кинулся вперед пятиметровым прыжком.

Мергенов закричал и помчался прочь. Он услыхал, как сзади щелкнуло коротко и сухо, точно пастуший кнут. Щелкнуло второй раз, третий, четвертый. Он хотел оглянуться, но запнулся и упал. Жгучая боль рванула живот. Раскаленная игла прошла сквозь все тело и остановилась у самого горла. Потом игла исчезла, и горячая тьма на минуту помутила сознание.

Когда Мергенов очнулся, рядом, с пистолетом в руке, стоял Игорь Петрович и недоуменно смотрел на него.

— Вы что, ушиблись?

— Я… Я не могу…

— Что вы там шепчете?

Мергенов лежал, скорчившись, на боку и трудно улыбался виноватой улыбкой. Очки его свалились при падении, и на лице вместе с болью отражалась детская беспомощность близорукого человека.

— Вот Харут так Харут! — возбужденно сказал Игорь Петрович. — Пару добрых картечин в него бы всадить, а не из этой хлопушки.

— Дайте попить…

— Вставайте! — сказал Игорь Петрович и снял с пояса флягу.

Мергенов пил долго и жадно, вода громко булькала у него в горле.

— Вот… — сказал он извиняющимся тоном. — Почти всю…

— Ничего. Воды здесь в избытке. Да вы вставайте, довольно валяться!

— Не могу… Живот…

— У меня тоже живот! — рассердился Игорь Петрович. — Будет вам кукситься. Держите руку!

— Боюсь…

— А мы полегоньку.

— Больно… Ой!..

— Так… — тихо сказал Игорь Петрович и еще тише повторил: — Так… Я же вам говорил: выбросьте ее к черту…

Мергенов снизу вверх смотрел на Игоря Петровича, а тот, страдальчески морщась, смотрел на живот Мергенова, где, выступая на две ладони над рубашкой, торчал конец деревянной «рапиры».

— Плохо? — спросил Мергенов. Его глаза, просветленные болью, ярко блестели. В их мерцающей слезами глубине Игорь Петрович видел ужас конца и крик, страшный в своем неистовом безмолвии крик: «Жить!»

Он отвернулся. Еще с фронта ему были знакомы бескровные, безобидные на вид ранения в живот. Человек смеялся, шутил, грозился встать через два дня в строй, но он был уже мертв и не понимал этого…

Завтра здесь будут геологи. Но они бессильны помочь. Единственная помощь — немедленная операция, которую некому делать.

…Нарезав синих веток, Игорь Петрович устроил над Мергеновым некое подобие шалаша.

Мергенов молча наблюдал за работой, прислушиваясь к дергающей боли в животе. Все происходящее вокруг воспринималось краем сознания, но он слабо улыбнулся, когда Игорь Петрович полошил последнюю ветку в свое архитектурное сооружение.

— Чатма^[89]…

— Что вам? — не понял Игорь Петрович.

— Чатма… Шалаш свой так… чабаны называют.

— A-а… Вы пока лежите… Я вас кителем прикрою…

— Да мне не холодно…

— Ничего, ничего… Это не помешает… Вы полежите, а я посмотрю, может быть, на ужин что попадется.

Он взял ружье и пошел вдоль деревьев, огибая лес. Собственно, затея с ужином была явной бессмыслицей, но надо же было что-то делать.

Незаметно исчезли бодрость и энергия. Вялые мысли тыкались во все стороны, как слепые щенята. Это было обычное состояние депрессии с последующей тупой злостью, которое охватывало его и раньше, когда судьба неожиданно ставила подножку.

Из-за деревьев появился похрюкивающий дикобраз. Почти не думая, Игорь Петрович выстрелил. Дикобраз упал, заскреб лапами. Взъерошенные иглы его опали.

Игорь Петрович потрогал убитое животное, укололся, вспомнил о царапине, которую сделал Мергенов, но ее не было. Он недоверчиво осмотрел одну руку, потом вторую, пожал плечами: ничего!

— Что попалось? — спросил Мергенов, когда он притащил трофей к шалашу.

— Дикобраз. Есть хотите?

— Нет, не хочется.

Голос Мергенова был довольно бодрый. Что ж, так оно и происходит: человек умирает, не веря в то, что умрет.

— Вы знаете, мне кажется, что боль утихает.

— Вам кажется… — пробормотал Игорь Петрович и подумал, что водянистые каучуковые ветки гореть не станут. Они в самом деле долго не хотели загораться и вдруг сразу вспыхнули ослепительным зеленоватым пламенем.

— Откуда свет? — полюбопытствовал Мергенов из шалашика.

— Синий саксаул свой характер показывает.

— Крепко! Почище электрического! Игорь Петрович, а какая это зверюга на нас выскочила?

— Харут.

— В самом деле?

— А в самом деле похоже на татцельвурма, только очень уж крупный экземпляр.

— Никогда не видел такого.

— А вы спросите, кто его видел. Никто и не видел. В свое время ходили слухи, что живет он в Альпах и каньонах Аризоны. Но слухи не проверенные. По крайней мере, в руки ученым этот «пещерный червь» не попадал.

— Почему пещерный? Здесь же нет никаких пещер.

— Нет? Пожалуй. А там кто его знает, что здесь есть и чего нет.

— Игорь Петрович, я хочу вам еще сказать… — нерешительно начал Мергенов.

— Я слушаю.

— Только вы не смейтесь… Я ведь видел овцу!

— Какую овцу?

— Ну, ящера, про которого вы рассказывали, — помните? Диноцефала.

— Во сне, что ли?

— Наяву. В то утро, когда рогатая гадюка проползала. Я еще хотел вам показать, да он уже пропал. Может, это мираж был?

— Какой еще мираж на рассвете! Приснился вам диноцефал. Наслушались моих рассказов, вот вам и результат. У впечатлительных натур это часто бывает.

Мергенов обиженно хмыкнул, заворочался, послышался булькающий звук. «Нельзя ему, — подумал Игорь Петрович, но мешать не стал: — Какая разница, часом раньше или часом позже придет неизбежное…» Ему тоже захотелось пить, и он достал вторую флягу.

Глава десятая. Радиация

Костер догорал. Изумрудные гномики скакали по рдеющим углям, а по лицу Игоря Петровича ползали тени и замирали в глубоких морщинах. Он сидел, обхватив колено руками, в классической позе Мефистофеля. В шалашике уютно посапывал спящий Мергенов.

Прислушиваясь к невнятным шорохам ночи, Игорь Петрович думал, зачем его дернула нелегкая взять с собой этого мальчишку. Все предприятие могло обернуться чистейшей авантюрой, так как были только обрывки почти ничем не подкрепленных предположений. Их нужно было скрывать от всех и придумывать несуществующие методы разведки нефти, чтобы не привлекать лишнего внимания. Чистая случайность, что гипотеза подтвердилась.

Случайность ли? Ведь он был когда-то твердо убежден, что старая легенда таит в себе большое рациональное зерно. Прецеденты этому были. Взять того же Генриха Шлимана. Он не поверил данным серьезных историков, а поверил поэтическому вымыслу Гомера. И оказался прав: древняя Троя нашлась именно на том месте, которое указано в поэме.

Теперь подтвердилась и легенда. Больше того, получены новые, чрезвычайно загадочные факты. Он сказал Мергенову, что отверстия в песке — следы ударов молний. Но потом пришло сомнение: почему они не занесены песком? Оказалось, что стекловидные трубки «дышат». В них было постоянное движение воздуха, временами резкие порывы. Значит, трубки соединялись с какой-то каверной в земле, значит, они служили для вентиляции. Что они вентилировали и кто их установил? Харут, что ли?

Игорь Петрович усмехнулся, как ему казалось, иронически, на самом деле растерянно и устало. Пошевелил палкой догорающие угли.

«…Жизнь — игра, из которой человек никогда не выходит победителем. Жить — это значит тяжко трудиться и страдать, пока не подкрадется к нам старость, и тогда мы опускаем руки на холодный пепел остывших костров».

Когда-то эту фразу одного из героев Джека Лондона он принимал за аксиому. Но так ли уж она верна? По крайней мере, он-то рук не опустил и не собирается опускать. Он не считал себя побежденным даже при неудачах. А если не удалась личная жизнь, тут уж, как говорится, ничего не попишешь, сам виноват. В конце концов можно жить и одной работой.

Не погоня за сомнительной славой открывателя, не триумф удачливого разведчика заставили его ступить на забытую тропинку. Плевать он хотел на триумф!

Им руководило совсем иное чувство. Он считал, что как ученый обязан отдавать стране не тот установленный негласными правилами минимум, а все, на что способен. В данный момент наибольшую важность представляли расщепляющиеся вещества — и он пошел в пустыню, снова вернулся в Туркмению, чтобы найти самое дешевое сырье для получения тория.

Оно найдено. А что дальше? Опять работа? Да. Без нее он не мыслит своей жизни. Но трудно в бессонные ночи оставаться один на один со своими сомнениями. Особенно сейчас, когда уже недалек печальный рубеж шестого десятка. Не товарищи, не друзья, не коллеги нужны. Они есть, их много. Нет только той единственной, которая должна быть у каждого человека, нет Ее.

В молодости он считал себя сильным и волевым. На проверку оказался тряпкой, слизняком, медузой! Разве мог сильный человек так спокойно, без сопротивления и протеста разжать руки и отпустить? А он отпустил. Как слабый и любопытный, но не как тот, кто по-настоящему любит. Кто знает, была ли измена на самом деле? А если и да, то это могло быть случайным увлечением, вызванным молодостью, легкомыслием, скукой, наконец. Разве стоило так жестоко казнить за это и себя и другого? В конце концов пусть бросает первый камень кто сам без греха. Надо было бороться за любовь, а не лицедействовать, не надевать на себя обветшалую мантию венецианского мавра. За годы одиночества были попытки встречаться с другими женщинами, попытки влюбиться даже. Ничего из них не вышло. Видимо, свет в самом деле был только в «окошке», в большом мире его явно недоставало…

Игорь Петрович закинул руки за голову, лег навзничь и закрыл глаза, фокусируя память на прошлом. На мгновение смутно мелькнуло перед внутренним взором обнаженное, в капельках воды женское тело. Но сразу же память вышла из-под контроля и развернула перспективу залитого солнцем ашхабадского тротуара, по тротуару шла женщина с бронзовой шапкой волос.

Это была последняя встреча и первая после двадцатилетнего перерыва. Это было всего две недели назад.

Она прошла мимо, не заметив его. Может быть, просто не узнала. А он, взволнованный, ходил по городу, не узнавая памятных мест, и задыхался в тоске, как в тине. Только Ленинский садик с фигурой вождя в центре, как живой кусочек сохранившегося в памяти города, немного успокоил его. Но он чувствовал, что на вторую встречу сил не достанет. А надо чтобы достало! Теперь, когда вся острота переживаний осталась за гранью двух десятилетий, можно было наконец поставить все точки над «и».

— Ну что ты трещишь, что трещишь? — с досадой сказал Игорь Петрович и приподнялся.

Назойливый треск, который уже несколько минут мешал сосредоточиться, прекратился.

Игорь Петрович прислушался и снова прилег. Звуки возобновились: в темноте что-то пощелкивало. Настойчиво, монотонно.

Он попытался припомнить, что означают эти сухие, знакомые, такие характерные щелчки, и дрогнул от нехорошего предчувствия: счетчик! Это щелкал миниатюрный радиометр в его полевой сумке, свидетельствуя о наличии жестких излучений.

Игорь Петрович поднял сумку. Счетчик замолчал.

На земле лежала фляга.

Он взял ее, взболтнул, поднес к сумке — и сразу застучал невидимый молоточек.

— Только этого и не хватало! — сказал Игорь Петрович. — Радиоактивная вода! Надо было раньше догадаться…

Он просто физически ощутил, как стремительные нейтроны, попавшие в организм вместе с водой, пронизывают все клетки тела, нервную и мозговую ткань и делают свою страшную, разрушительную работу, остановить которую невозможно. По крайней мере в настоящих условиях.

Все стало беспощадно ясно: встреча не состоится. Он опоздал, безнадежно, безвозвратно опоздал. В этом ему помогли и Каракумы. Кара переводится как черный, иногда — злой. Верно будет и то и другое понятие: черный и злой песок, Каракумы. Древние туркмены недаром дали ему это название, они знали зловещую особенность здешних мест. И легенда об огненном Харуте существует неспроста…

На секунду Игорь Петрович ощутил томительное чувство тошноты. «Уже начинается, — подумал он и сразу же возразил: — Нет, это просто нервы, первые симптомы лучевой болезни появятся позже. Как все не вовремя и вообще нелепо получилось!»

Но растерянности не было. Мысли стали четкими и конкретными, как будто несчастье мобилизовало все защитные силы организма. А может, так и случилось?

Надо что-то предпринимать. Ждать — глупо, ждать — нельзя. Радиоактивную воду пил и Мергенов. Если до этого теплилась подсознательная надежда на благополучный исход ранения, то теперь и она становилась равной нулю. Игорь Петрович обязан был сделать что-то, чтобы надежда появилась снова. Он не имел права сидеть сложа руки и ждать конца, ждать именно теперь, когда ошибки прошлого стали как будто ясны и появилась возможность хоть частично компенсировать то, от чего он добровольно отказывался на протяжении долгих лет одиночества и сомнений.

Он вытащил из сумки радиометр, прижал к груди приемник прибора, похожий на широкий раструб стетоскопа. Это, в сущности, было уже не нужно, он проделал все машинально.

Счетчик простучал дробно и бесстрастно.

Глава одиннадцатая! Один

Мергенов открыл глаза.

Тьма и тишина окружали его со всех сторон.

В животе было пусто: казалось, оттуда вытащили все внутренности. Слегка поташнивало, голова кружилась и тянула вниз — было такое впечатление, словно все существо переместилось в голову, а тело стало маленьким, невесомым, ненужным.

Несколько минут он лежал неподвижно. Потом в прояснившемся сознании выплыло все происшедшее, и он осторожно потрогал живот. Ох, как было больно, когда Игорь Петрович, несмотря на его протесты, вынул-таки проклятую палку! Сейчас тело вокруг раны немного зудело. И все. Боли не ощущалось.

Лежать было неудобно. Мергенов переменил положение и случайно коснулся в темноте фляги — она лежала у самого изголовья. Сразу появилась жажда. Он сделал два крупных глотка и испуганно отдернул руку. В желудке словно что-то взорвалось. Острые иголочки зашныряли по всему телу — как под электрический ток попал. Однако все прошло моментально, стало приятно и легко.

Мергенов напился всласть, положил флягу на место. Рука коснулась какого-то плоского твердого предмета. На ощупь было похоже на плитку шоколада. Мергенов понюхал и удивился: действительно шоколад! Откуда?

— Игорь Петрович? — негромко позвал он.

Никто не ответил, только в черно-сером треугольнике входа поблескивали искорки звезд. Игорь Петрович, вероятно, спал, утомленный бурными событиями дня.

Шоколад пах весьма заманчиво. Мергенов содрал хрустящую обертку и с наслаждением стал есть. «Расскажу Дурсун о своих приключениях, — подумал он, — с ума сойдет от зависти. Подумать только, какое открытие! Здорово, что я напросился в попутчики к Игорю Петровичу. Хороший он человек! Непонятно только, почему скрывал цель поисков… А в общем, почему же непонятно? Очень понятно. И я так же поступал бы осторожно, если бы искал радиоактивные руды».

Скатав фольгу в плотный комочек, Мергенов кинул ее в звездный треугольник и снова потянулся к фляге. Он чувствовал себя неплохо.

Глухой тоскующий крик прозвучал в ночи. Прозвучал и оборвался, словно кричащему внезапно зажали рот. В крике были отчаяние и мука, и горечь одиночества, и ужас. Казалось, вся скорбь мира слилась воедино, чтобы выплеснуться в этом безответном вопле. По спине Мергенова пробежали мурашки, невыносимо заныли зубы, как бывает, когда проведешь ножом по мокрому стеклу. Не помня себя от оглушающего страха, не соображая, что делает, он на четвереньках выскочил из шалаша и во всю мочь заорал:

— Игорь Петрович!

Ночь поглотила отчаянный призыв. Темнота безмолвствовала, но чудилось в ней невнятное движение, осторожные, крадущиеся шаги, чье-то сдерживаемое дыхание. Бесплотные призраки позли со всех сторон, окружали, чтобы накинуться скопом и задушить в мягкой податливой массе.

— Игорь Петрович! Где вы?

Игоря Петровича не было. Поняв, что остался один, Мергенов оцепенел. Никогда раньше он не испытывал такого всеподавляющего страха, от которого впору потерять рассудок и мчаться со всех ног не зная куда. Он был уверен, что ночной вопль имеет непосредственное отношение к Игорю Петровичу. Его поймали свирепые черные чудища и копошились над ним, раздирали, рвали тело, жадно чавкали слюнявыми пастями…

Дрожащими руками Мергенов пошарил по карманам. Сигареты давно кончились, но коробок со спичками сохранился.

Тьма отступила за желтый круг колеблющегося света.

Мергенов настороженно поворачивался, все время затылком ощущая, что там, за плотной стеной тьмы, прячется кто-то невероятно грузный и страшный. Неодолимый в своей безмозглой свирепости, он бесшумно ступает мягкими когтистыми лапами и выжидает удобного момента, чтобы обрушиться сзади и смять…

Зажигая спички одну за другой, Мергенов вглядывался в ночь до тех пор, пока не осталась одна-единственная спичка. Тогда, подчиняясь безотчетному порыву, он поднес огонек к одной из веток шалаша.

С веселым треском пробежала золотистая змейка по сизым чешуйкам саксаула, зашипела, зафыркала, и вдруг с победным гулом вымахнул косой лоскут зеленого пламени, осветив, как прожектор, громадное пространство. Мергенов зажмурился и отступил на несколько шагов. Кольцо тьмы расширилось и стало совсем непроницаемо-черным. Если бы Мергенов был в спокойном состоянии, он мог бы пошутить, представив себя в качестве заклинателя темных сил, который магическим кругом каббалы очертил себя от ярости духов ночи.

Пламя гудело. Огненные пчелы кружились в воздухе, стремились ввысь, навстречу своим сестрам-звездам и, обессиленные, умирали в холодном небе. Одна из них ужалила Мергенова в руку, вторая — в щеку. Он отмахнулся. Страх постепенно проходил, уступая место недоумению: куда же исчез Игорь Петрович?

Два оглушительных выстрела один за другим ахнули у самого уха. Горящий шалаш взвился зеленым фейерверком. Мергенов подскочил от неожиданности, ничего не слыша от звона в ушах, закричал:

— Кто стреляет?! Осторожней! Кто там?

Ответа не последовало. И тогда он понял, что «там» никого нет, что это просто взорвались патроны в ружье, которое неизвестно почему оказалось в шалаше. И вообще неизвестно, что там еще осталось, что сгорело.

Глава двенадцатая! Поиски

Две недели Мергенов пролежал в клинике. Врачи отказывались верить, что у него была тяжелая рана в живот. Крошечное синеватое пятнышко на коже выглядело слишком безобидно, а рентген ничего не дал. Он не мог ничего дать, потому что пленка чернела от излучений, источником которых было тело Мергенова.

У него предполагали лучевую болезнь. Это казалось совершенно очевидным. Но он был здоров, уверял врачей, что чувствует себя превосходно, и требовал, чтобы его выписали.

Посетители приходили почти каждый день. Врачи ограничивали свидания, но все равно палата, где лежал, вернее, бунтовал Мергенов, редко пустовала: у одних посетителей были специальные пропуска, у других — особое право.

Приходила Дурсун, непривычно растерянная и нежная. Приходили восторженные, громогласные друзья. Приходили солидные, неторопливые ученые из Академии наук, которым Мергенов обстоятельно, снова и снова припоминая все подробности, должен был рассказывать обо всем, что видел и слышал во время похода.

Всех входивших в палату он встречал вопросительным, ожидающим взглядом. Он уже знал, что в район Синего Леса отправлена комплексная экспедиция Академии и что даже первые результаты исследований превзошли самые смелые предположения. Ни трехпалой «овцы», ни ядовитого татцельвурма экспедиция пока не встретила. Зато обнаружила богатейшие залежи монацитовых песков и еще что-то, о чем либо не говорили, либо не знали, что говорить.

Под почвой, на сравнительно небольшой глубине была найдена большая водяная линза. Предварительные инструментальные исследования показали, что в ней существует незначительное, но стабильное перемещение вещества. Гидрологи сделали вывод: линза имеет сток, а следовательно, и приток воды, то есть надо ожидать, что под песками течет река.

Пробы капиллярной воды были сделаны в походной лаборатории и немедленно — вертолетом — доставлены в Академию наук. Наряду с сильной радиоактивностью вода содержала несколько тысячных процента неизвестного элемента с атомным весом 281.

Это вызвало замешательство среди физиков. Если даже допустить, что элемент 281-й может быть, он обязан был прекращать свое существование почти в самый момент возникновения. Этого не происходило — элемент был устойчив.

Дальнейшие опыты дали еще более удивительные результаты. Во-первых, 281-й вызывал бурную регенерацию поврежденных тканей живого организма. Во-вторых, мирно «уживаясь» с радиоактивной водой, он нейтрализовал жесткие излучения в живом организме. Когда им попытались воздействовать на радиацию в неорганической среде, он сохранял полнейшую инертность.

Мергенов знал, что его представили к правительственной награде, что Дурсун уже пригласила друзей на предстоящую свадьбу. Не знал он только одного, что хотел знать в первую очередь: где Игорь Петрович.

Однажды в клинику пришла Светлана Леонидовна — давний и добрый друг Мергенова. Светлана Леонидовна живо интересовалась всеми делами Мергенова, и он привязался к ней, как к родной матери. Как-то он даже рискнул спросить, почему она, такая видная и красивая, предпочитает одиночество семейной жизни. Она грустно улыбнулась, сказала, что уже давно замужем, и перевела разговор на другую тему. Оберегая добрые отношения, больше он этого вопроса не касался.

Расспросив его о здоровье, Светлана Леонидовна шутливо заметила, что он, вероятно, уже выговорил все свои впечатления до последнего слова. Он горячо возразил и начал припоминать малейшие детали, на все лады расхваливая Игоря Петровича. Это было необходимо в первую очередь для него самого.

Мысль о том, что он явился причиной гибели Игоря Петровича, не давала Мергенову покоя. Он снова перебирал в памяти события недавних дней, анализировал их, сопоставлял одно с другим. Да, Игорь Петрович был иногда резковат и непонятен, но он не был эгоистом. Взять хотя бы тот случай, когда Мергенов перелил в его флягу часть воды из своей. Он не подал виду, что заметил проделку, но и к воде не прикоснулся до самого привала, где поделил ее поровну с Мергеновым.

Конечно, он знал, что Мергенов умирает, и не захотел оставаться просто свидетелем. Он пошел за помощью, хотя не мог не понимать, что это безнадежная попытка, заранее обреченная на провал. Он укрыл Мергенова своим кителем, оставил ему ружье и шоколад и ушел раздетый, голодный, безоружный…

Мергенов губы кусал от отчаяния, но как он мог изменить создавшуюся ситуацию? Оставалось только ждать.

Светлана Леонидовна полюбопытствовала, куда так таинственно и бесследно исчез Игорь Петрович. Что он мог сказать ей на это? Этого никто не знал. Игоря Петровича не нашли.

…А его искали усиленно. Три поисковые группы — пешком, на вездеходе и вертолете — обшарили каждый метр песков в окружности тридцати километров; Игорь Петрович как сквозь землю провалился.

В первый день поисков был найден след человека. Он вел на юго-запад и обрывался на большом шоре^[90], метрах в семистах от Синего Леса.

Через некоторое время, при более детальном исследовании местности, кто-то нашел нож с нефритовой рукояткой. Лезвие его оказалось покрытым тонкой пленкой органического происхождения. Лабораторный анализ показал, что это был род лимфы с преобладающим содержанием белых кровяных телец. Красных телец не было, вместо них — редкие группы частиц, жадно поглощающих углекислый газ.

На помощь поисковым партиям пригласили старика следопыта. Точнее, он сам пришел из затерянного в песках аула.

Старик внимательно осмотрел пепелище на месте шалаша, с полдня побродил по Синему Лесу и между окрестными барханами. Вечером у костра он пил чай из собственной пиалы и чайника — их он носил в специальном мешочке — и рассказывал, что место это очень худое, живет тут большой зверь, с которым никто не может совладать. А еще сами пески нехорошие — они насылают на человека безумие и уродство, а иногда и смерть. Он старый, поэтому и пришел, а был бы молодым — ни за что!

И он рассказал старое предание, сохранившееся у них в ауле. Когда-то давно — еще прадед его был вот таким маленьким — сюда ходил парень, чтобы найти лекарство для больной матери. Старые люди говорили, что есть здесь живая вода, однако охраняют ее злые духи пустыни и непобедимый зверь.

Парень нашел воду и вернулся невредимым, хотя и слышал ночью голоса духов. Мать парня выздоровела. Однако злые силы не терпят вмешательства в свои владения. Парень вскоре стал безумным, вслед за ним потеряла рассудок его жена и родила безглазого ребенка. Вот что может случится с тем, кто приходит в эти места!

У следопыта спросили, есть ли надежда найти пропавшего человека живым. Он подумал и сказал, что, может, есть, а может, нет. Разное случается. У иного духи пустыни отнимают разум, а другого могут одарить бессмертием. Надо искать пропавшего человека — на земле искать, под землей…

В этот миг произошло нечто невероятное: воздух зазвучал. Странные голоса, в которых не было ничего человеческого, рождались где-то вверху, приближались и вдруг, сходя до шепота, замирали. Возникла монотонная мелодия, в нее вплелся резкий, пронзительный крик, и сразу же зажурчал нежный женский голос, успокаивая и обещая.

Это был сон наяву, живое волшебство. Кончилось оно так же внезапно, как и началось. Но долго еще ошеломленным людям казалось, что в ночном воздухе реют незримые существа и наблюдают за происходящим на земле.

Старик следопыт сложил свои чайные принадлежности в мешочек и спокойно объявил, что уходит домой. Его попытались удержать, успокаивая, что звуки были просто-напросто рождены поющими песками. Он покачал лохматым тельпеком^[91]: нет, это говорили духи пустыни, они предупреждали о своем недовольстве. Нужно ждать, когда умрет старая луна и появится молодая. Тогда снова можно попробовать договориться с духами. А сейчас ничего не выйдет.

Глава тринадцатая. Возвращение

Январский день искрился легкой порошей снежка. Снег покрывал землю нежно, как кисея. Сквозь него ясно просвечивали стебельки пожухлой травы, а там, где ее выщипали животные, бархатно чернела земля.

Ребятишки, возбужденные свежей погодой и первыми радостями зимних каникул, убежали довольно далеко от поселка. Его аккуратные белые домики казались отсюда игрушечными, и даже шум плотины колхозной электростанции не долетал в эту холмистую заснеженную даль.

Набегавшись, мальчишки расчистили местечко на солнечном склоне холма и уселись передохнуть. Некоторое время сидели молча, потом один сказал:

— Холодно. Может, домой пойдем?

На него напустились:

— Ну вот еще! Собрались в космонавтов играть!

— Не пойдем!

— Давайте начинать!

— Да ведь холодно, ребята! И есть хочется.

— Побегаем — согреемся.

— Иди, если хочешь, а других не сманивай!

— А может, в самом деле сбегаем перекусить, а потом…

— А потом суп с котом! Потом не интересно.

— Тут и играть-то негде: все ровное кругом…

— Найдем где играть. В пещеру пойдем, вот!

— В пещеру?!

— А что? Вроде как на Марсе…

— Далеко идти. С утра бы надо, если в пещеру.

— Ничего не далеко, зато здорово!

— Там опасно, ребята, еще в воду свалишься.

— Космонавты должны не бояться опасностей!

— И фонарей у нас нет…

— Без фонарей интересней. Будем считать, что мы потерпели аварию.

— Вообще вода там теплая… Свалишься — ничего, не замерзнешь…

— Айда, ребята!

И тут они увидели человека. Он шел как раз с той стороны, в какую они только что собирались направиться. Шел неровной, спотыкающейся походкой, иногда останавливался, прижимал руку к груди и наклонялся, словно его тошнило. Несмотря на холодную погоду, он был без пиджака и даже, похоже, в майке.

Ребята опешили: кто такой?

— Пьяный! — догадался кто-то.

— Пьяному там делать нечего, — поправил другой и быстро сообразил: — Это шпион, ребята, вот кто!

— Ну да, шпион — и в майке!

— Честное пионерское, шпион! Они как хочешь маскируются!

— Мотаем в совет, ребята!

Они побежали было, переговариваясь на ходу, но вскоре остановились: а что, если шпион куда-либо спрячется. После короткого, но бурного совещания, когда один из мальчишек потер покрасневшее ухо, а другой поднял с земли сбитую в «споре» шапку, они разделились. Несколько человек карьером помчались к поселку, остальные пошли шагом, не выпуская неизвестного из виду, но и держась от него на почтительном расстоянии.

— Вот здорово, правда?

— Это тебе не игра!

— В школе ребята обалдеют!

— А мы как придем, как скажем…

— Тише вы! Скажем! Еще ничего не известно, может, и не шпион никакой.

— Ну да! А откуда он идет?

— Там ни одного поселка нет, я знаю.

— Может, это корреспондент какой.

— Хе, сказал тоже!

— Ребята, смотрите, он нам машет!

Неизвестный действительно махал рукой и кричал, чтобы ребята погодили.

Сначала они струхнули. Но, решив, что их много, а незнакомый дядька — один, да, кроме того, удрать они всегда сумеют, они остановились, сбившись в кучу и настороженно глядя на приближающегося человека.

Человек был худ, настолько худ, что глаза казались двумя черными провалами. Волосы его походили на свалявшуюся баранью шерсть, на лице и на груди белели непонятные пятна. Темные пятна покрывали изодранные брюки. Дышал он хрипло, тяжело, и руки его тряслись непрерывной дрожью.

Ребята испугались всерьез. Но человек, не доходя несколько шагов, остановился.

— Здравствуй, племя младое, незнакомое! — сказал он. — Как называется ваш аул?

Мальчики выжидающе помолчали.

— Пушкина знает! — шепнул один.

Другой громко сказал:

— Это не аул, а поселок! А вам зачем?

Незнакомец слабо усмехнулся.

— В гости хочу зайти.

— Так по гостям не ходят!

— Это вы о моем костюме? Сам знаю, но ничего не поделаешь, так уж получилось.

— А вы откуда идете?

— Иду я, ребятки, издалека. Из-под земли иду!

Мальчишки переглянулись: не сумасшедший ли, чего доброго! На всякий случай подались немного назад.

— Да вы не бойтесь, — сказал незнакомец, — я из пещеры иду. Знаете небось ее?

— Знаем… А что вы там делали?

— Это длинная история, друзья…

— А паспорт у вас есть?

Незнакомец засмеялся, и вдруг его дернула судорога. Он схватился за грудь и согнулся, зевая широко раскрытым ртом. В горле у него свистело и клекотало. Потом он выпрямился, обвел глазами притихших мальчиков и очень серьезно сказал:

— Паспорта у меня нет, но вы мне все равно поможете, иначе я до поселка не доберусь…

И ребята как-то сразу поняли, что человека этого не надо бояться, что он еле-еле стоит на ногах. Первым их движением было помочь, поддержать, но незнакомец предостерегающе поднял руку:

— Ша! Ко мне подходить близко нельзя. Лучше сбегайте кто-нибудь в поселок и попросите, чтобы сюда прислали автомашину и врача.

Со стороны поселка шла автомашина.

Глава четырнадцатая. Трое

Мергенов возился с закапризничавшим генератором УВЧ, когда на пороге появился лаборант Миша.

— Игоря Петровича нашли! — закричал он. — Линкевича!

Мергенов вздрогнул, схватился за оголенный контакт, ужаленный током, отдернул руку.

— Ах, черт!..

На пол грохнулся вольтметр, сухо чмокнула лопнувшая генераторная лампа.

— Где нашли? Живой?

— У поселка. Вчера в клинику Бардиса привезли…

Миша говорил еще что-то, но Мергенов уже не слышал: он мчался по лестнице к выходу, перескакивая через три ступеньки. Пола халата зацепилась за выступ перил. Он свирепо рванул ее и выскочил на улицу.

Опомнился он только за рулем автомашины. «Жив! Жив! Жив!» — пело и ликовало внутри, и он до отказа жал на педаль акселератора.

Мелькнули последние постройки, машина вырвалась за город. И только тут Мергенов сообразил: зачем к Бардису? Бардис крупный специалист по лучевым поражениям, к нему попадают только безнадежные больные. Неужели?..

Бросив машину у подъезда клиники, он ворвался в вестибюль и столкнулся с ординатором.

— Мне к Игорю Петровичу!.. — задыхаясь сказал Мергенов.

Ординатор потер ушибленное плечо.

— К нему нельзя. Тяжелое состояние.

— Как нельзя?

— Очень просто, нельзя. Его готовят к отправке в Москву. Сам профессор сопровождает.

— Я Мергенов, понимаете? Мне надо!

Ординатор с откровенным любопытством прищурился, кивнул:

— Пойдемте. Только прошу вас: не больше десяти минут.

— Хорошо, — согласился Мергенов, шагая за врачом. — А он как, очень плох?

— Как вам сказать… — врач пожал плечом, покосился на Мергенова. — Случай тяжелый и редкий: поражение необычного характера.

— Излечимо?

— Вилис Густавович не теряет надежды… Вот, вторая палата. Только напоминаю: не больше десяти…

С гулко бьющимся сердцем, на цыпочках Мергенов вошел в палату и сразу же услыхал хрипловатый голос Игоря Петровича:

— Ну чего, чего крадешься, как кот к мыши!

— Здравствуйте, — сказал Мергенов, силясь сдержать улыбку.

— Здорово, брат. Присаживайся.

— Как вы изменились!

— Все течет, все меняется… А кое-что и остается, верно?

— Я уже не ожидал вас увидеть — сколько времени прошло!

— Честно говоря, я тебя тоже. Тем более, что и рана у тебя была не из веселых, и флягу с радиоактивной водой я позабыл от тебя убрать.

— Так ведь вода меня и спасла!

Мергенов вкратце сообщил о находках в Синем Лесу. Игорь Петрович сказал:

— То-то я удивляюсь, что меня излучения не берут! Вот, оказывается, в чем дело. Подай-ка мне, пожалуйста, вон ту пачку!

— Вы же не курите!

— Справедливо. Но это специальные. Мне их медицинский бог собственноручно изготовил. Говорит, для предварительного лечения. А теперь я вижу, что он просто цену себе набивает, меня предварительно уже вода вылечила, верно?

— Игорь Петрович! — проникновенно сказал Мергенов. — А Игорь Петрович…

— Не выйдет! — весело и быстро откликнулся Игорь Петрович. — Мне медицинский бог запретил. Вон и дежурный уже в дверь поглядывает, намекает, что, дескать, пора…

— Ну, Игорь Петрович! Хоть немножко!

— Ладно, а то ты еще умрешь от неудовлетворенного любопытства. Только без подробностей. Все подробности — почтой.

Приступ сухого лающего кашля сорвал Игоря Петровича с подушки, согнул вдвое. Мергенов испуганно бросился на помощь, не зная, что, собственно, нужно делать, как помогать. Игорь Петрович остановил его движением руки, с трудом отдышавшись, лег. Нос его заострился, лицо позеленело.

— Вот, брат, какая история, чуешь? «И раздался глас трубный в Иерихоне…»

— Здорово вас! — стыдясь собственного бессилия, Мергенов говорил почти шепотом.

— Ты меня не отпевай, рано отпевать! — сказал Игорь Петрович. — Ишь, нашелся жалельщик!.. А то сразу за дверь выставлю. Понял?

Мергенов улыбнулся.

— Ты не улыбайся. Я серьезно говорю. Кое-кого я уже наладил таким манером.

— Да я не улыбаюсь, — сказал Мергенов, с трудом подавляя улыбку. — Я слушаю.

— Ну то-то!.. Что тебя в основном интересует?

— Я даже не знаю… Все интересует: куда вы пропали, где были, как в Безмеинскую пещеру попали, что…

— Стоп, стоп! А где уговор?

— Да вы хоть в общих чертах… Самое интересное…

— Интересного, брат, много было. Я ведь солидное путешествие под землей совершил.

— А под землю как попали?

— Под землю меня ящер уволок.

— Как же наши нору не нашли?

— Правильно, не нашли, потому что ее нет. Сей уважаемый монстр умеет проникать сквозь песок, как ящерица-круглоголовка, только еще быстрее. Этим путем он и меня тащил. Только я, как новичок, немного задохнулся, пока мы до подземной галереи добрались.

— Вот это ловко! — восхищенно и недоверчиво воскликнул Мергенов. — Ну, а дальше?

— Не совсем ловко! — усмехнулся Игорь Петрович. — Но в общем добрались. А дальше началось путешествие и разные приключения. — Ты уже знаешь, что мы с тобой нашли монацитовые пески?

— Знаю. Очень торием богаты. В Академии удивляются, говорят, что слишком большая насыщенность.

— И больше ничего не говорят?

— А что должны говорить?

— Мало ли что… Например, что обогащение песков произошло искусственным путем.

— Шутите, Игорь Петрович! — не выдержал Мергенов. — Кто же их обогащал?

— Может быть, тот, кто построил Город Железных Пещер. Или тот, кто перекрыл русло древнего Узбоя и заставил Аму-Дарью течь вместо Каспийского в Аральское море.

— Сказка какая-то!

— Похоже, — согласился Игорь Петрович, — но когда в сказке есть огненные столбы, адский пламень и прочие признаки ядерных взрывов, к такой сказке, коллега, можно отнестись и несколько серьезнее, нежели просто к мифическому Харуту.

— Неужели там были люди?!

— Может быть, да, а может, кто-то другой…

— Космические пришельцы?! — Мергенов от волнения даже привстал, опираясь руками о колени. — Космический корабль?..

— Ша! — сказал Игорь Петрович. — Нет там никакого корабля. Кто торопится есть горячий плов, тот обжигается и выплевывает его обратно. И в результате остается голодным. Не станем уподобляться торопливому и пока закончим нашу пресс-конференцию.

— Игорь Петрович! — взмолился Мергенов. — Расскажите хоть, что это за Город Железных Пещер, о котором вы упоминали!

— Устал я немного… Ты, вот что, сходи в Академию… Я им кое-что рассказал — на пленку записали. И планчик набросал. На всякий, так сказать, случай… Жаль, что во время подземного путешествия со мной бумаги не было… Ты, кстати, сумку мою полевую сохранил?

— Я ее не брал!

— Как не брал! Около тебя лежала. В шалаше, рядом с ружьем.

Мергенов виновато вздохнул.

— Сгорел шалаш, Игорь Петрович… Не заметил я сумки.

— И пиджак сгорел?!

— И пиджак… Что-нибудь важное там было?

— Нет, — сказал Игорь Петрович устало. — Теперь это уже не существенно… — Он немного помолчал и спросил! — Помнишь, ты об отце своем говорил? За что его?..

— Я точно не знаю. Он ведь так и не вернулся… Вроде, помогал он тем, кого несправедливо обвиняли, находил оправдательные мотивы… Мне Светлана Леонидовна говорила. Она знала его.

— Какая… Светлана Леонидовна?.. — голос Игоря Петровича изменился и дрогнул.

— Самарина. Директор Института минералогии.

— Вот оно что…

Они замолчали. Игорь Петрович закрыл глаза и лежал неподвижно, только пальцы его худой, костистой руки быстро-быстро шевелились, словно перебирали нечто невидимое для Мергенова. А тот смотрел на эти пальцы и каким-то подсознательным чувством понимал, что сказал сейчас что-то очень важное для Игоря Петровича. Но что именно, он не знал.

— Вот оно что… — повторил Игорь Петрович.

Быстрые четкие шаги в коридоре замерли у двери.

Мергенов обернулся. В дверях стояла женщина. Она тяжело дышала, прижимая руку к сердцу, и солнце из коридорного окна пылало на ее голове бронзовым костром.

Несколько секунд царило молчание.

Мергенов глянул на Игоря Петровича и увидел еще более заострившееся лицо и улыбку на серых губах, мучительную и жалкую. Смутно догадываясь о чем-то, он поднялся и пошел к выходу, почему-то сдерживая дыхание.

Женщина шагнула в палату. Глаза ее остановились на Мергенове. Он ответил ей понимающим взглядом. Выходя, он споткнулся на пороге.

— Здравствуй, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя! — сказал за дверью Игорь Петрович.

— Не надо позы, Иг! — ответил низкий, знакомый Мергенову голос. — Ты всегда любил позу… Почему ты не прочитал мое письмо?.. Зачем ты сменил фамилию?.. Зачем скрывался?..

— Мне надо было самому разобраться во всем, Светлана.

— Долго же ты разбирался, друг мой…

— Мне было трудно.

— В одиночку всегда труднее, особенно если создавать искусственно трудности… И одиночество.

— Чем длиннее путь, тем желаннее цель.

— Лучше без афоризмов, Иг… Ты заблудился на своих длинных дорогах. Что ты нашел?

— Я нашел монацитовый песок.

— Ты хочешь оскорбить меня?

— Прости… Я нашел себя. И ты вот… вернулась… Я очень ждал тебя все эти годы, Светлана!..

В комнате прозвучало сдавленное рыдание.

Мергенов осторожно прикрыл дверь.

Они быстро поднимались к поверхности океана, следуя рельефу материкового склона, и думали о неожиданной находке.

— Так ты говоришь, череп принадлежал мегаладапису?

— Безусловно, — сказал Бетехтин тоном, не допускающим возражений. — Настоящий, неподдельный лемур из плейстоцена.

— Но человекоподобный лоб, лицевые кости? Разве это свойственно лемурам?

— Этого я не могу объяснить. По крайней мере сейчас.

— А вот мне давно ясно, что лемуры — это троюродные братья человека. Хоть ты и закоренелый скептик, но должен согласиться с этим. Раскопки на затонувшей Лемурии подтвердят мою гипотезу.

— Ты уверен?

— Уверен, — задумчиво сказал Сергей, следя за дельфином, вынырнувшим из зеленой тьмы. — Но что мы, в сущности, знаем о мегаладаписах? Ни-че-го!.. Верно, малыш? — И легонько щелкнул по носу любопытного дельфина, просунувшего голову между их телами. Дельфин обиженно отпрянул назад, медленно развернулся и поплыл к Володе, который уже звал его, издавая резкие щелкающие звуки.

Николай пробормотал что-то насчет скудности сведений об эволюции мегаладаписов. Он долго ломал голову над нерешенной палеозоологической проблемой… В 1894 году ученый мир был потрясен находкой на Мадагаскаре скелета гигантского лемура — мегаладаписа. По Вильгельму Бельше, мегаладапис был ростом с человека, вероятно, ходил по земле, подобно человеку, на двух задних конечностях и был, несомненно, одним из самых необычных животных, которые когда-либо существовали. «Одним из самых необычных», — мысленно повторил Николай. Но что это может означать? Значит ли это, что он мог стать когда-нибудь разумным существом? И Николай подумал: «Не случись в эпоху великого климатического перелома катастрофы, в результате которой затонула Лемурия-Рута вместе с населявшими ее лемурами, естественная история имела бы, возможно, совсем другой вид. Что-то помешало нашим троюродным братьям встать вровень с человеком. Но что?.. Геологический катаклизм или что-то другое? Кто ответит на этот вопрос? Плейстоценовые лемуры давным-давно спят вечным сном и ничего не могут поведать о себе. А мегаладаписы? Они, как и гигантские птицы эпиорнисы, обитали на Мадагаскаре еще в историческое время. Крупные высокоразвитые приматы, они, безусловно, были там до появления человека наиболее разумными существами. Почему они вымерли — все до одного?»

Погрузившись в размышления, Николай и не заметил, как они поднялись почти до поверхности океана. И тут в шлемофоны ворвался шквал странных звуков: нежное повизгивание, бормотание, протяжные щелчки. Это Володя, плывший все время в стороне, беседовал с дельфином. «Счастливый человек, — с завистью подумал Трускотт. — Он приобщился к великой стихии и ее тайнам. Скоро он окажется в той самой Лемурии, которая преподнесла человеку столько загадок».

Володя ласково шлепнул дельфина по спине и, ухватившись рукой за плавник, издал характерный звук. Дельфин, слабо хрюкнув, быстро помчался к Трускотту и Бетехтину.

— Все думаете о черепе? — спросил Володя, оказавшись поблизости от друзей. — Вот кто знает все и о Лемурии, и о мегаладаписах, — он кивнул на дельфина. — А еще больше знают кальмары, осьминоги, спруты, вернее, не они сами, а их родовая память.

Вскоре они всплыли на поверхность. Индийский океан был тих и спокоен, его зеркало отливало пурпуром. Володя играл с дельфином, то и дело скрываясь в фонтанах брызг. Трускотт и Бетехтин откинули шлемы и сразу почувствовали нестерпимый зной, льющийся с полуденного неба.

— Володя, как всегда, говорит дело, — медленно произнес Трускотт. — Я слышал, над проблемой родовой памяти работает целая группа во главе с Раяоной.

— Раяона? Это, кажется, шеф Володи?

— Да, это мой учитель, — послышался в шлемофонах ровный голос человека-рыбы. — Мы работаем над родовой памятью животных. — Чувствовалось, что Володя оживился. — Великая вещь! Услышать голоса далеких предков! Ведь в каждой клетке нашего организма, в каждой молекуле спит память о тех временах, когда мы были растениями и животными. Наши клетки хранят гигантский объем информации о прошлом Земли, о ступенях, по которым природа поднималась к высшему своему творению — человеку… И эту информацию можно извлечь!

— Ну, а как скоро Раяона добьется чего-нибудь существенного?

— Скорее, чем ты думаешь! — холодно сказал Володя, заподозрив насмешку. — Раяона заставит говорить даже этот череп!

Николай внимательно поглядел на Володю:

— Сомневаюсь… Самое надежное — классические методы палеоантропологии.

Сергей согласно кивнул головой.

Они подплыли к берегу. Здесь, в глубине бухты Антонжиль, находилась местная океанологическая станция.

Володя стал прощаться с друзьями: ему было пора на борт «Енисея», где он работал в составе экспедиции Палеоинститута. Вот уже третий год «Енисей» дрейфовал в южной части Индийского океана. Вместе с коллегами-«рыбами» Володя помогал ученым уточнять размеры и конфигурацию затонувшего континента Лемурии.

Условились, что после встречи с Раяоной, который находился сейчас в Тананариве, Николай и Трускотт вместе с ним вернутся на Юго-восточную глубоководную базу, где был смонтирован генератор родовой памяти.

Володя долго следил, как его друзья, сбросив скафандры, быстро поднимаются по лестнице к автостраде Антонжиль — Тананариве, и, включив радиопередатчик, крикнул им вслед:

— Желаю успеха!..

Он очень жалел сейчас о том, что не мог сам принять участия в решении загадки плейстоценового лемура.

Прошло не менее полугода, прежде чем генератор родовой памяти был наконец отлажен и настроен.

— Готово! — устало сообщил им однажды Раяона, коренастый, чрезвычайно подвижный человечек с длинным лицом, украшенным большими очками в роговой оправе. — Сегодня мы испытывали ваш череп в электронно-логическом преобразователе. Необыкновенно интересная информация. Письмена третичной эпохи. Да вот, сами увидите!.. — Раяона поправил очки, чудом державшиеся на кончике носа. Он помолчал и добавил: — Я уже вызвал с «Енисея» Володю. Для таких экспериментов он, пожалуй, самый подходящий кандидат. Поразительная восприимчивость к модулированным биоколебаниям генератора. А кроме того, — Раяона подмигнул Трускотту. — Володя сам просил меня об этом. Нам нужно подготовить для него глубоководный кессон.

Володя не заставил долго ждать себя. Через несколько дней он уже был на Мадагаскаре.

Еще сутки Раяона готовил его к эксперименту.

…И вот глухо чмокнул аппарат кондиционирования. Володя проник в кессон, неуклюже повернулся и сел в причудливой нише, напоминающей морскую раковину. Увидев за прозрачной перегородкой Николая, Раяону и Трускотта, заканчивавших все приготовления, он улыбнулся и помахал им рукой. С торжественным выражением лица Раяона повернул диск включения генератора. На нишу, где сидел Володя, бесшумно надвинулась куполообразная сеть из каких-то гибких конструкций, биоэлектрических датчиков, миниатюрных кибернетических аппаратов. В центре купола, между генерирующими плоскостями, был укреплен найденный Володей череп мегаладаписа. Информация, сохранившаяся в его мертвых клетках, возбужденных биоколебаниями генератора, должна была поступить на электронно-логический преобразователь, затем «профильтроваться» сознанием Володи и развернуться на экране проектора в живые картины того, что пережили общие предки человека и лемура в давно прошедшие эпохи истории Земли.

Ожил, замерцал зеленоватым светом большой круглый экран, вмонтированный в стену лаборатории.

— Приготовились… — деловито сказал Раяона.

Володя молча кивнул. Исследователи надели на головы шлемы замысловатой конструкции, соединенные проводами с контактами купола. Мягко загудел генератор. Володя, сидевший в спокойной позе с широко раскрытыми глазами, вдруг быстро опустил веки, вздрогнул.

…Чудесное, ни с чем не сравнимое состояние охватило его, когда родовая память перенесла его на берег какого-то моря. Это был силурийский ландшафт. Сейчас Володя стоял на влажном ослепительно белом песке и жадно вдыхал чистый, прозрачный воздух. Голубые волны с тихим плеском рассыпались у его ног, откатывались назад и снова шаловливо наступали. Словно наяву, он ощутил дуновение теплого ветра, который неясно шептал ему на ухо что-то о беспредельности голубого океана.

— О-о!.. — прошептал он в забытьи. — Как замечательно… — И стал медленно раскачиваться, словно индийский йог. — Я хотел бы навсегда остаться здесь… слушать песню силурийского прибоя…

— Никаких посторонних эмоций! — строго сказал ему в видеофон Раяона. — Сосредоточься только на восприятии информации лемура.

Володя на миг открыл затуманенные глаза. Он послушно кивнул и снова опустил веки.

На экране проектора возник девственный тропический лес. Потом исследователи увидели гигантского черного лемура. Его огромные черно-фиолетовые глаза горели злобой, узкие, похожие на запятые ноздри раздувались. Вот он поднял над головой сучковатую дубину и, грузно переваливаясь, пошел в глубину леса. Звуковой преобразователь донес до слуха ученых протяжный хриплый крик. Из густой листвы выпорхнули испуганные птицы. Ломая подлесок, за черным лемуром двинулась стая его родичей. Отчетливо слышалось тяжелое дыхание сотен лемуров. Вверху, над их головами, раздавался непрерывный шум. Это молодые лемуры быстро передвигались в кронах деревьев, прыгая с ветки на ветку. Позади всех ковыляли старые, одряхлевшие мегаладаписы.

Вскоре стая достигла опушки леса. Открылась широкая долина, которую полукругом обступали высокие зеленые горы. Уже занимался рассвет, и в излучине полноводной реки стала видна большая деревня, полускрытая в роще кокосовых пальм. Хижины, высоко поднятые на сваях, купались в волнах тумана, наползающего с реки…

Вначале исследователи наблюдали за лемурами как бы со стороны, но вот они с изумлением почувствовали себя непосредственными участниками всего происходящего на экране. Им стали понятны намерения лемуров. Словно кто-то невидимый и неслышимый связывал их сознание с этой, давно прошедшей жизнью. Они уловили мысли и чувства вожака стада, черного лемура с горящими глазами.

…На опушке лемуры, по знаку вожака, остановились. Деревня казалась вымершей, но черный лемур, хорошо изучивший повадки врага — голокожих куэ, знал, что эта тишина обманчива. Вооруженные длинными копьями и поющими смертями-стрелами куэ притаились сейчас за стволами пальм, стенами хижин из бамбука и тростника, за высоким частоколом. Он знал, что каждую секунду их поющие и свистящие смерти могут обрушиться на племя.

Черный лемур первым выскочил из лесу. Он не боялся ничего, и его собратья, повинуясь его зову, бросились за ним. «Голокожие должны умереть, мы их убьем, — думал вожак, и его мысли четко воспринимались сознанием исследователей. — Зеленый остров принадлежит нам… Мы жили здесь еще до того, как великий южный материк залила Большая Вода…»

Молодые ученые так и подскочили от неожиданности.

— Откуда он знает о великом южном материке? — вслух сказал Трускотт.

— Помолчи, — недовольно оборвал его Николай. — Посмотрим еще, чем все это кончится.

— Хиэ! Хиэ! — дважды прокричал вожак, и лемуры устремились к деревне через поля и огороды, возделанные людьми. Вероятно, мегаладаписы были голодны и теперь спешили насытиться, яростно срывая еще несозревшие овощи и зеленые метелки риса.

И вдруг пронзительно запели стрелы. Стадо беспорядочно заметалось по долине. Тоскливо закричали раненые, сжимая в лапах пучки овощей и метелки риса.

— Хиэ!.. — ревел черный вожак, размахивая огромной дубиной. В левом предплечье у него торчала стрела, но он не обращал на нее внимания. Его дубина то и дело взлетала над головами сородичей, понуждая их идти вперед, к деревне. Но мегаладаписы повиновались неохотно. Они предпочли бы, вероятно, скрыться в лесу. Обстрел усилился. Вслед за тем из-за частокола выскочили люди и начали лихорадочно метать длинные копья. Крики и вой лемуров смешались с гортанными возгласами людей… Но вот постепенно поднялась новая, более мощная волна криков — голоса боли, ненависти и отчаяния. Мегаладаписами овладела бешеная ярость. На куэ обрушился град камней, заставив их укрыться за оградой. В этот момент первые ряды лемуров добежали до частокола. Из всех бойниц и отверстий посыпались стрелы, а когда лемуры взобрались на гребень частокола, навстречу им в лучах восходящего солнца блеснули лезвия ножей…

Но хотя ряды мегаладаписов стали редеть, уже ничто не могло остановить их. Голос черного вожака подстегивал оробевших. Волна за волной лемуры лезли на частокол. Вожак оказался наконец у одной из бойниц. Страшный удар его дубины обрушился на большой лук, установленный в ней. Затем вожак схватил отчаянно барахтающегося человека и бросил вниз, прямо в лапы разъяренных лемуров… В следующее мгновение вожак сам протиснулся в бойницу, за ним — другие. Их яростные крики раздавались уже где-то за частоколом. Мегаладаписы хлынули в деревню. В слепой ярости они не щадили никого, разбивали все, что могли. Слабые крики побежденных тонули в гуле сражения. Вот посредине деревни взвился язык пламени — вероятно, кто-то из лемуров опрокинул горшок с углями, а может быть, это намеренно сделал житель деревни. Ветер раздул огонь — и яростный красный зверь, набирая силы, закружился над селением…

Черный вожак стал сзывать сородичей, издавая резкие, с прищелкиванием возгласы.

— Берегитесь жгучих крыльев!.. Назад, в прохладный лес! Мы победили! — тотчас перевел электронный лингвист.

Захватив раненых и убитых, стадо направилось к лесу. Черный вожак время от времени останавливался, чтобы зализать глубокую рану в предплечье. Когда он поравнялся с одиноко растущим древовидным папоротником, кто-то шагнул ему навстречу.

Это был высокий, сильный лемур с гладкой светло-коричневой кожей, едва прикрытой мягким шелковистым мехом. Выражение его лица поразило ученых своей осмысленностью. Черно-фиолетовые, как у всех лемуров, глаза были очень живыми и выразительными.

Заметив его, черный вожак остановился, снял с плеча дубину.

— Хиэ, Индр! Мы победили куэ! — и он горделиво потряс дубиной, на которой запеклась вражеская кровь.

— Дубины не спасут нас, — тихо проговорил тот, кого назвали Индром, и пристально посмотрел в глаза вожаку. Лемур глухо заворчал, отвернулся. Создавалось впечатление, что Индр имеет какое-то влияние на вожака.

— Куэ — наши братья, — переводил слова Индра электронный лингвист. — Они умеют то, чего никогда не сумеешь ты. Ибо твой разум спит.

— Разум?! — проворчал вожак. — Не знаю, что это…

— Он сильнее поющих смертей куэ! Сильнее твоей дубины, всех дубин племени!

Черный вожак сделал нетерпеливое движение, потом недоверчиво поглядел на Индра, на горящее селение. Мимо них быстро пробегали лемуры. Они несли охапки рисовых метелок и овощей, на ходу поедая их.

— Но мы прогнали голокожих! — сказал вожак, указывая на деревню.

— Нам никогда не победить их! — яростно крикнул Индр. — Поздно! Слишком поздно… Но тебе все равно не понять почему. Ты — полузверь!

Вожак внимательно, даже напряженно слушал его, склонив на плечо косматую голову. И ученые каким-то образом читали его смутные мысли-представления. Почему Индр говорит такие странные слова? Что они означают? И вообще, откуда он взялся, этот лемур, назвавший себя Индром? Он пришел в стадо из глубины джунглей. Давно, очень давно… Когда еще никто не слышал о куэ и не родились многие из тех, что от старости еле плетутся сейчас, тяжело дыша и спотыкаясь, словно на плечах у них не дубины, а стволы пальм. А вот Индр почти не стареет, почему он так молод? В чем тут дело? Кто он такой?.. Этого вожак не знал. И исследователи почувствовали, как в душе черного лемура поднимается темный, первобытный страх… Потом на экране возникли его воспоминания. Вот он, совсем молодой лемур, учится у Индра искусству выделки дубин — искусству, ранее не известному даже самым мудрым из племени… Видит в руках Индра какие-то узкие, ярко сверкающие на солнце пластинки, резавшие дерево так же легко, как ладонь режет воздух. Это было нечто, существующее само по себе, бесконечно далекое от круга его представлений и образов. Но он вспомнил о них.

— Где твои блестящие полоски? — спросил он Индра. — У нас мало дубин. Надо сделать еще.

Индр молчал, прислушиваясь к чему-то.

— Где полоски, похожие на ножи куэ? — повторил вожак.

Внезапно Индр вздрогнул и взглянул прямо в глаза вожаку:

— Они окружают стадо! — Сказал он. — Я слышу их шаги за холмами, в кустарнике, в чаще леса.

— Куэ разбиты, — отозвался вожак. — Они никогда больше не придут в долину!

Индр хотел что-то возразить, но не успел. В воздухе засвистели тысячи стрел. Они летели из кустарника, с опушки леса, к которому приближались лемуры, из-за холмов и даже как будто с неба. Снова раздались вопли раненых. Мегаладаписы оказались окруженными в узком пространстве между холмами, рекой и джунглями. В стаде возникла паника. Вожак тщетно пытался остановить бегущих: животный страх гнал их прочь от того места, где свистели стрелы. Враги наступали, постепенно сжимая кольцо, и их было очень много. Черный вожак слышал торжествующие крики людей, гортанные слова команд и в бессильной ярости метался среди своих сородичей.

Индр продолжал стоять в тени гигантского папоротника, не обращая внимания на свистевшие вокруг стрелы. Его сердце разрывалось от сознания чудовищной жестокости всего происходящего. Высоко над горами сиял пламенный факел солнца, в воздухе беззаботно парили большие синие бабочки, на их крыльях отражалось сияние неба. А среди всего этого радостного великолепия природы, на лугу, покрытом ковром невысокой мимозы, лилась кровь живых существ и каждое мгновение обрывалась чья-нибудь жизнь… Он совершил ошибку, покинув светлый мир длинноголовых, которые дали ему это тяжелое бремя разума.

Обхватив руками голову, Индр пошатываясь побрел к лесу.

Обгоняя его, гигантскими прыжками мчались лемуры. Где-то далеко позади раздавался гневный рев вожака, но уже ничего нельзя было изменить: лемуры попались в ловушку, расставленную хитроумными куэ. Они заманили мегаладаписов в деревню, а тем временем окружили со всех сторон долину, решив, видимо, раз и навсегда покончить с давними лесными врагами.

И теперь оставшиеся в живых рвались к джунглям, а куэ бежали за ними по пятам, осыпая тучей стрел и копий.

Едва лишь десятая часть лемуров прорвалась к джунглям. В последнее мгновение, когда они достигли первых деревьев, копье, пущенное толстым, приземистым куэ, глубоко вонзилось в черного вожака. Он выронил дубину, закричал и медленно опустился на землю. Мегаладаписы растерянно топтались вокруг, наблюдая, как он корчится от боли.

— Дальше в джунгли! — крикнул им Индр. Но лемуры не покидали своего вожака. Индр бросился к нему, осмотрел рану.

— Поднимите его. Унесите в лес! Он умирает… — сказал Индр.

Несколько молодых лемуров с трудом подняли грузное тело вожака и, сгибаясь под тяжестью, потащили его в спасительный сумрак чащи. С опушки еще летели стрелы, но их рой становился все реже. Люди не решались забираться в глубь таинственных и опасных джунглей.

Победные крики куэ замерли вдали… Остатки племени уходили в зеленые сумерки.

Черный лемур боролся со смертью. В его глазах еще горел неукротимый огонь, но Индр ясно видел, что жить ему осталось недолго. Время от времени Индр подносил ко рту умирающего кокосовый орех и поил его прохладным соком. Страшную рану Индр прикрыл листьями. В груди раненого булькало и хрипело при каждом вздохе. Неподалеку лежали другие раненые. Оставшиеся без матерей детеныши тихо завывали, требуя пищи и воды.

— Мы вернемся в долину… — хрипел вожак. — И уничтожим всех куэ… всех… до последнего!

Индр покачал головой:

— Ты не увидишь больше долины.

— Мы истребим всех куэ!.. — твердил вожак, силясь приподняться. На его верхней губе, неподвижной и голой, пузырилась пена. — Где стадо?

— Осталось в долине, — ответил Индр, с жалостью глядя на умирающего. — Тысячи лемуров погибли в бессмысленной битве. Зачем ты повел их на смерть?

— Куэ наши враги… — шептал вожак.

— Нет, куэ — наши братья.

— Мы всегда убивали их!..

— Разве это нужно лемурам?.. Мир! Мир и братство — вот что принесло бы победу. Вы могли бы переплывать Большую Воду, строить корабли и селения как куэ! Разум дал бы вам такую же силу. Вы расселились бы по Великой Зеленой Стране… Но теперь поздно! Это все, — он кивнул на жалкую кучку мегаладаписов, — что осталось от тех, кто жил в лесах южного материка.

— Твои слова непонятны… — хрипел вожак слабеющим голосом. — Ты чужой среди нас… — Он дернулся и затих, обнажив верхние клыки.

— Оррк!.. — закричал Индр, всматриваясь в его тускнеющие глаза. Потом медленно встал на ноги, оглянулся. Со всех сторон приближались уцелевшие лемуры. Окружив плотным кольцом труп вожака, они завыли. Этот беспредельно печальный реквием поднялся к вершинам пальм и слился с нестройным хором голосов маленьких диких лемуров, обитавших в джунглях. Индр опустился на корточки, спрятал лицо в ладони.

Печальный вой лемуров глубоко проник в сердце Володи, снова пробудив его собственную родовую память… Этот вой вдруг незаметно превратился в громовую песнь прибоя…

Володя увидел себя плывущим по ордовикскому морю. Вокруг расстилалась водная ширь. Синее небо, облака и солнце такие же, как и теперь… Он быстро плыл вдоль извилистой прибрежной линии, прорезанной многочисленными лагунами. В кристально чистом воздухе белели закругленные известковые скалы, их обрамляли бурые водоросли, выброшенные океаном.

Обогнув гряду известняковых рифов, Володя выполз на плоский камень и замер, нежась в ласковом потоке солнечного света. Сейчас он был всего-навсего маленьким земноводным, но видел мир далекого прошлого глазами разумного существа, и это придавало его впечатлениям необыкновенную глубину. Всеми своими чувствами он жадно впитывал красоту первозданного мира. На склонах холмов, обращенных к морю, виднелись редкие пятна зеленой растительности. Страна ордовикской эпохи казалась безжизненной и бесплодной, но Володя смотрел не на голые известковые утесы, а на те пятна зелени, что были первыми предвестниками будущей жизни. Ордовикская страна получила из моря те зачаточные формы растений, которые впоследствии одели землю богатым зеленым плащом. Володя как бы слышал голоса Земли, которая страстно грезила о грядущих днях буйного расцвета планетной флоры.

Но вот постепенно светлый ордовикский ландшафт сменился более мрачным раннедевонским. На горизонте встали безжизненные горы докембрийских пород, у их подножия тянулись цепи холмов и шлейфы из песка и гравия, отсортированных бурными потоками. Грязевую бухту, где фумаролы непрерывно выбрасывали пепел и дым, ограничивали низкие песчаные дюны. Справа раскинулись бесконечные болота с блестевшими там и сям озерками, а по их берегам тянулись к солнцу нежные осоковидные растения. Однообразная зелень с бурыми пятнами мертвой или отмирающей листвы навевала грусть. Володя тщетно пытался услышать радостные голоса птиц или крики других живых существ. Но ничего, кроме шелеста ветра или завывания бури.

Напрасно Раяона настойчиво говорил ему о том, что нужно подавить свои личные воспоминания, воспринимать лишь нужную информацию. Володя ничего не слышал… Он был сейчас среди роскошных лесов среднего карбона. Падали в болотистую почву, заросшую каламитами, папоротниками, древовидными плаунами, гигантские деревья… А немного спустя Володя уже бродил по равнинам Гондваны, покрытым однообразной папоротниковой растительностью, и тут же рядом сверкали голубоватые ледники: Гондвана была придавлена палеозойским оледенением. Володя медленно взбирался на темные обрывы — обнажения валунных глин. И холодный ветер, дующий с айсбергов и ледников, сползающих в морской залив, обвевал его разгоряченное лицо. Он радовался, что жизнь не сдается и здесь: среди пятен снега в долинах и на склонах холмов росли группы хвощей с членистыми стеблями и чашевидными мутовками листьев, похожими на короткие сегменты. А выше развесили свои кроны древовидные папоротники, лепидодендроны и гигантские деревья с вьющимися вокруг их стволов растениями.

Раяона, потеряв наконец терпение, на секунду выключил генератор. Володя даже застонал от разочарования и, открыв глаза, словно пьяный, бессмысленно смотрел на шефа.

— Ты будешь все-таки выполнять правила? — спросил Раяона. — Или тебя придется заменить?

— Но я ничего не могу поделать! — взмолился Володя. — Это происходит помимо меня.

Раяона подумал немного и снова включил установку.

— Ладно, выходит, что чего-то я не учел.

…— Оррка нет, — раздался над ухом Индра голос старого, едва державшегося на ногах лемура. Его когда-то пышный темно-желтый мех свалялся и висел грязно-бурыми лохмотьями. Тусклые безжизненные глаза наполовину затянулись мутной пленкой, но где-то в глубине зрачков упрямо горел такой же, как у вожака, неукротимый огонь. — Ты виноват в этом!.. Ты не научил нас делать копья и стрелы. Ты не помог уничтожить куэ еще тогда… на берегу Большой Воды.

Индр поднял голову, пристально взглянул на старого лемура. Тот часто заморгал, от внутреннего напряжения его крупные, сильно стертые верхние клыки обнажились, а мясистый зубчатый подъязык машинально прочистил нижние зубы.

— Я пытался учить вас труду, — спокойно ответил Индр, наблюдая, как озлобленные мегаладаписы окружают его со всех сторон. — Вы сами не захотели трудиться. Кто же виноват?

— Ты виноват, — тупо повторял лемур.

Раздались угрожающие крики. Ободренный поддержкой сородичей, старый лемур поднял огромную дубину. Некоторое время он медлил, словно не решаясь ударить. Но вот дубина со свистом рассекла воздух. В последнее мгновение старого лемура оттолкнули, и удар не достиг цели. Потеряв равновесие, он упал на землю.

— Индр должен помочь нам победить куэ! — раздался голос громадного черно-белого лемура.

— Нет! — твердо сказал Индр. — Довольно крови. Я пойду к куэ. Они выслушают меня и согласятся на мир.

Мегаладаписы неодобрительно заворчали:

— Куэ более злобны, чем длиннохвостая цива.

— Мы всегда убивали куэ!

— Они никогда не будут нашими братьями.

Тогда черно-белый сын умершего вожака нахмурился:

— Помоги победить куэ, — настойчиво твердил он. — Иначе умрешь… — И он взялся за дубину.

Индр молчал, прислушиваясь к завыванию ветра в кронах деревьев. Он почувствовал страшную усталость. Все бесполезно. Как объяснить им, что годы жизни в мире длинноголовых приучили его с отвращением относиться к самой мысли об убийстве? Что вид крови живого существа для него страшнее всего? Индр отдался своим мыслям. Трансформируясь в генераторе родовой памяти и сознании Володи, эти мысли-воспоминания возникали на экране неожиданно радостными картинами залитой солнечным светом страны. Исследователи вдруг поняли, что видят родину далеких предков Индра — Лемурию третичной эпохи. На илистых равнинах, примыкающих к устью полноводной реки, расхаживали диковинные птицы, неторопливо переставляя длинные тонкие ноги. Они погружали свои клювы в жирный красный ил, что-то выискивая там. В пальмовой роще весело пели птичьи голоса, из зарослей болотного папоротника и хвощей доносилось повизгивание пекари. Лениво помахивая ушами, по зеленому лугу медленно брел малютка меритерий, зажившийся на свете прадедушка слона. Он ловко захватывал хоботом вкусные стебли молодой травы. Вдруг он остановился, поднял кверху хобот, испуганно прислушиваясь. Потом резко затрубил и пустился в бегство… Индр, стоявший на вершине невысокого холма, удивленно вытянул шею, пытаясь понять, почему испугалось животное.

Далее информация приняла характер мерцающих импульсов, хаотичных вспышек сознания Индра. Глазами лемура ученые увидели, как с неба, казалось, прямо ему на голову, спускается чудовищная птица с пузатым серебристым брюхом, короткими блестящими крыльями и пастью, изрыгающей пламя. Они поняли, что Индр стал свидетелем величайшего события — посещения Земли инопланетными разумными существами.

Рокот неземной птицы достиг наивысшей громкости: она шла на посадку. Обжигающий вихрь ударил Индру в лицо, прижал его к земле… Вероятно, он сразу потерял сознание: на экране проектора побежали темные полосы, изображения исчезли… Затем он пришел в себя и оцепенел от страха. Над ним склонились двое — никогда не виданные им существа с огромными то вспыхивающими, то угасающими глазами. Электронный лингвист передал приблизительный смысл фраз, которыми обменялись пришельцы, разглядывая лемура:

— Что с ним делать? — задумчиво проговорил один из них, бронзоволицый. — Падая, он разбил голову о камень. Кроме того, обжегся… Мы не можем бросить его так. Здесь много хищных зверей. Пока его найдут сородичи… — и голос многозначительно умолк.

— Придется взять с собой, — ответил другой голос, молодой и звонкий.

— На Эону? — спросил первый после долгого молчания. — В абсолютно чуждый для этого полузверя мир?.. Выдержит ли он? — глаза бронзоволицего вспыхнули и угасли.

— Выхода нет, — возразил молодой голос. — Я не хочу быть виновным в чьей-то гибели… Тем более… Возможно, это потенциальный носитель разума на этой планете. Кроме того, возникает интересная проблема… Можно ли развить интеллект у первобытного существа? Поднять его до уровня мыслящего?

— Я в это мало верю, — отозвался бронзоволицый, — но согласен, что выхода нет.

…Видимо, в тот момент, когда ракету качнуло, Индр увидел голубое море, необъятное с большой высоты, синюю ленту реки, пальмы на равнине и густые леса.

— У-у-улл! — отчаянно закричал он и рванулся к иллюминатору, пытаясь удержать исчезающее видение… И снова провал сознания.

…Он то приходил в себя, то погружался в какой-то страшный, нелепый полусон, в котором было ужасное черное небо с пронзительно-колючими, яркими звездами, совсем не такими, какие он знал… Множество длинноголовых зверей… Они ласково трогали его плечи, лицо, голову, осторожно гладили густой мех.

Исследователи поняли, что тысячи парсеков, отделявших Землю от далекой родины пришельцев, прошли для Индра так же незаметно, как и томительно долгие годы тормозного гашения субсветовой скорости корабля. Все это лежало вне сознания лемура и не могло быть воспринято им.

Зато картины первых дней на Эоне в его памяти сохранились четко… На экране возникла равнина, покрытая невысокой, вьющейся спиралями красной травой. Очевидно, это был космодром. Над головой Индра висело странное черно-фиолетовое небо, по нему плыли серо-желтые облака. Но самым удивительным было зрелище двух солнечных дисков — громадного красного и маленького бирюзового. Их лучи, смешиваясь, падали на равнину снопами теплого зеленоватого света. Вдали, на горизонте, свободно и легко размахнулась панорама стрельчатых, просвечивающих насквозь зданий. Но Индр не понимал, что это такое. Он был искренне убежден, что видит все это во сне, что вот-вот он проснется, видение исчезнет, а он встанет из густой травы и пойдет в лес, к своему стаду.

Потом он шел в толпе длинноголовых, притихший, безвольный, одурманенный красками, запахами, звуками непонятного мира, бурно кипящей вокруг жизнью. Длинноголовые что-то говорили ему, махали руками, а его сердце, захлестнутое шквалом новых впечатлений, готово было разорваться от напряжения.

Годы, проведенные Индром на Эоне, представились ученым как бесконечно медленный осторожный подъем его сознания из темных глубин к знанию и простору мысли. Вероятно, Индром занимались очень вдумчивые и опытные биологи и врачи, вооруженные неизмеримо высокой техникой и тончайшей методикой направленных воздействий… Их усилия принесли плоды… Это было как вспышка, осветившая дремлющий мозг лемура. Словно из-за ночного горизонта внезапно вырвалось солнце — без всякого перехода. Мозг проснулся. Неожиданно Индру открылся смысл окружающего. Перешагнув через тысячелетия социально-исторического развития, он стал разумным существом и вдруг понял, что находится на планете, где живет и развивается огромный мир, что где-то в далях пространства осталась планета, на которой он родился. Но воспоминания о родине были смутны, расплывчаты и неконкретны.

— Прозрел! — обрадованно сказал молодой голос. Ученые увидели на экране уже знакомых им пришельцев, красивого бронзоволицего мужчину и фиолетовоглазого юношу. — Следовательно, я был прав?

— А иная биологическая основа? Психологические последствия? — возразил бронзоволицый. Юноша несколько озадаченно пожал плечами:

— Что можно предугадать заранее?

Мир, в котором Индр обрел свое новое существование, все шире развертывался перед ним. Изучая его, он одновременно изучал и законы движения материи. Он узнал, как рождаются и умирают растения, животные, звезды и миры, как материя, испытывая превращения, вечно изменяясь и обновляясь, зажигает то тут, то там чудесные огни разума. И это чудо, наиболее полно воплотившееся на Эоне, повергло некогда дикого лемура в глубокое изумление. «Разум!.. Что может быть выше, светлее, сильнее его? — думал Индр. — Разве только небо, звезды и свет?»

Гармоническая жизнь эонцев облагораживала его первобытную натуру. Он постепенно усвоил мораль эонцев, для которых сама мысль о кровопролитии, насилии, убийстве была настолько чудовищной, нелепой, противоестественной, что для выражения ее в их языке уже не существовало никаких эквивалентов. Биологические атавизмы Индра неуклонно растворялись в потоке новых, возвышенных чувств и эмоций… И внешне он изменился: исчез его густой меховой покров, выпрямился торс, — лицо приняло осмысленное выражение.

— Ты еще помнишь свою зеленую родину? — спросил его однажды бронзоволицый учитель, в лаборатории которого Индр чаще всего находился. Индр задумался. Какие-то неясные воспоминания шевельнулись в глубине его сознания. Но они ничего не сказали ему, оставив лишь чувство смутной грусти.

— Это было давно. Слишком давно.

— Но ты хотел бы увидеть родину? Прочесть ее жизненную книгу?

— Как это понять? — заинтересовался Индр.

Бронзоволицый молча взял его за руку и повел в смежную комнату. Это был полукруглый зал, стены которого были усеяны мозаикой крупных белых чаш.

— Смотри! — коротко сказал бронзоволицый, переключив что-то на крохотном пульте посредине зала.

Индр увидел свою полузабытую родину, ее пышные тропические леса, синий океан и голубое небо. Перед ним проплывали рощи болотных кипарисов, тюльпанные деревья. Он уловил шелест платанов и кленов, душистый аромат трав, увидел плывущее по реке водяное алоэ, кусты папоротника с длинными перистыми вайями. Индр снова любовался мощными кронами буков, дубов, араукарий и сосен, росших по склону речного берега… Потом возникли зеленые джунгли, где по-прежнему жили бесчисленные стада диких лемуров. Они вели самый примитивный образ жизни: ловили мелких животных и рыбу на речных отмелях, собирали плоды и съедобные растения. Жили бездумно, как растения, без осознания цели.

Индра охватило странное, болезненное нетерпение: ему захотелось узнать судьбу своих далеких сородичей, живших где-то там, в бесконечном пространстве.

— Так они и не поднялись до уровня разумных существ? — с горечью спросил Индр. — Но почему?

Бронзоволицый пожал плечами:

— В каждом мире свои законы эволюции разума. И изменить их, по-видимому, нельзя…

— Не может быть, — прошептал Индр.

Бронзоволицый выключил экраны. Индр как-то странно блеснул глазами, повернулся и выбежал из зала.

Навсегда приглушенная, казалось, тоска по родине вдруг вспыхнула в нем. Сердце Индра рвалось к далекой зеленой планете. Он мучительно желал увидеть ее леса и забытое небо, слышать голоса птиц и зверей, оказаться среди своих сородичей. Его уже не радовал мир эонцев, не привлекала их гармоничная жизнь. Только одно желание билось в нем: вернуться на великий южный материк! Помочь братьям по крови осознать свою роль в цепи развития природы.

И вот Индр узнал, что готовят новую экспедицию на Землю.

…А потом — незабываемый момент старта. Вместе с эонцами Индр поднялся однажды на орбиту, где снаряжался звездолет. Космонавты, знавшие о нем, нашли вполне естественным его желание побывать на родной планете. Индр стал полноправным членом экипажа. Его мечта сбывалась.

Где-то за лесом еще и еще раз призывно прогудела сирена эонской ракеты. Но Индр не замедлил шага. В душе у него не было ни сожаления, ни грусти. Он знал, что космонавты ждут его, все еще надеются, что он передумает. Пусть!.. Ему все равно, он вернулся на родину.

Индр остановился. Где же знакомые болотные кипарисы? Зеленые холмы в устье реки и луг, на котором когда-то пасся маленький великан с хоботом? Он долго всматривался в лесную чащу. Справа лежала долина, залитая лучами восходящего солнца. За ней вздымались лесистые горы. Но все это было незнакомо ему…

К концу дня Индр сбросил эонскую одежду, и его привыкшее к защитным тканям тело ощутило влажную прохладу: По спине пробежал озноб. Он поежился и вернулся к оставленной одежде. Извлек из кармана куртки несколько белых тонких пластинок — микродезинтеграторов. Их невидимые излучения разжижали атомную структуру любого вещества. Легкой струей излучения он свалил ближайшее деревцо… Вскоре была готова дубина. Из пальмовых листьев он сделал себе набедренную повязку, прикрепил ее к поясу. Мир Эоны отодвигался в его сознании все дальше, и лишь протяжный вой ракетной сирены, зовущей назад, к цивилизации, еще связывал Индра с теми, кто дал ему разум. Уже в сумерках он вышел к берегу моря. Глухо рокотал прибой, фосфоресцирующие волны разливались у его ног.

Вдруг за горизонтом раздался грохот, ослепительно-голубая полоса прочертила звездное небо. Огненная птица покидала зеленую планету — без него. Прощайте, длинноголовые братья! Индр не забудет вас, но должен идти своей дорогой. Он долго следил за сверкающей звездочкой корабля. Потом лег в теплый песок, вдыхая свежий запах моря и водорослей. Владевшее им возбуждение постепенно спадало. Он принялся размышлять, стараясь понять, что сталось с его древней родиной. Великий южный материк исчез. Там, где шумели дремучие тропические леса его предков, теперь плескался синий океан. И вдруг он вспомнил картины, показанные ему бронзоволицым, вспомнил разговоры ученых в звездолете о какой-то космической катастрофе, случившейся на его родине, и сообразил, что материк погрузился на дно моря. Миллионы его сородичей погибли в этих водах!.. А этот остров, что это? Уцелевший осколок материка? Если так, то его сородичи скоро встретятся ему. Но, может быть, никто из них не уцелел? Эта мысль заставила Индра вскочить на ноги. Увязая в песке, он побежал к лесу.

Он шел всю ночь наугад, прислушиваясь к каждому шороху. Наступил рассвет. Лианы преграждали Индру путь, колючки царапали руки, лицо, а он все шел и шел. Его сердце билось радостно и сильно. Внезапно он почувствовал голод и, вспугнув черного паука, готового наброситься на пчелу в цветке банана, сорвал несколько тяжелых гроздьев. Напился воды из ручья и некоторое время отдыхал, наблюдая за танреком, маленьким смешным зверьком, усеянным щетинистыми шипами. Танрек испуганно удирал от него в кусты.

Индр проблуждал еще много дней, прежде чем нашел, наконец, место, где обитали мегаладаписы.

Володя, потрясенный необыкновенной судьбой лемура, незаметно дал волю своим мыслям. «Так вот она загадочная Лемурия-Рута, — думал он. — Индр вернулся слишком поздно. Эйнштейновское замедление времени сыграло с ним злую шутку. Когда-то здесь был огромный континент, а теперь — океан… Почему Лемурия не стала колыбелью цивилизации? Ведь у мегаладаписов обозначался некоторый прогресс в социальном развитии, у них были зачатки родовой организации, они умели делать дубины, применяли камни… Но зачем Индр вернулся в их среду? Его приход ничего не изменит…»

Но вот из глубины родовой памяти Володи всплыли «животные воспоминания». Он почувствовал ласковое тепло африканского моря мелового периода… Вокруг него бродили ящеры — хищные мегалозавры, игуанодонты, стегозавры. Будучи каким-то маленьким зверьком, он вместе с обитателями Гондваны переживал великое вымирание мезозойской фауны… Потом мчался в гуще зверей, волны которых, подобно приливу, затопили огромный континент Африки… Видел, как по островам Тетиса из Африки в Европу перебирались неисчислимые стада слонов. Вздымая свои подвижные хоботы и хлопая большими ушами, они испускали пронзительные трубные звуки. Их ждали необъятные пространства Атлантической суши…

Вдруг он каким-то образом оказался на равнинах Южной Америки в тот момент, когда необозримые стада животных непрерывно устремлялись из северных областей к югу. Это были гигантские живые водовороты, в которых гибли несовершенные формы, созданные природой. Целыми стаями двигались пантеро- и пумоподобные кошки, собаки, лисицы, медведи, еноты, носухи, куницы; пришли на юг и настоящие копытные — маленькие олени, ламы, мелкие виды верблюда, пекари и тапиры, мастодонты и бесконечные табуны кочующих диких лошадей…

— Не отвлекайся, Володя! — с отчаянием закричал Раяона. — Опять ты даешь не ту информацию!..

Володя виновато кивнул головой, что-то невнятно промычал… На экране снова возникла сцена в мадагаскарском лесу, где лемуры окружили задумавшегося Индра.

— Я не боюсь умереть, — безразлично произнес Индр. — Никакого оружия! Довольно!.. Ни стрел, ни копий, ни дубин! — закончил он с силой.

Черно-белый лемур растерянно поглядел на сородичей. Его смутило упорство Индра. Мегаладаписы стали перебрасываться короткими то свистящими, то щелкающими возгласами. «Что делать?..» — казалось, спрашивали они друг друга. Внезапно их крики смолкли: из глубины леса прибежали молодые лемуры, следившие за действиями куэ. Они были сильно встревожены. Вслушавшись в их отрывистые возгласы, Индр понял, что участок джунглей, где укрылись остатки стада, окружен врагами… Наступила тишина. Только шумели листья деревьев да где-то в лесу перекликались маленькие дикие лемуры, которым не было никакого дела до забот стада мегаладаписов. Их голоса становились все громче, тревожнее — словно дикие лемуры видели приближение какой-то опасности…

И вот ночная тишина взорвалась воинственными криками. Затрещал кустарник, сучья, земля задрожала от топота множества ног. Индр мгновенно понял, что куэ все-таки не побоялись войти в лес: они знали, конечно, о своем громадном численном превосходстве… Засвистели стрелы и копья, раздались яростные вскрики, хрип, стоны.

Обхватив руками ствол молодой пальмы, Индр расширенными от ужаса глазами наблюдал последние акты многовековой драмы. Его братья по крови гибли молча, защищаясь с яростью раненого зверя. Затравленно сверкая огромными глазами, черно-белый лемур стоял над трупом отца и бешено вращал над головой узловатую дубину. У его ног валялся куэ с проломленным черепом. Вскоре упал второй, третий… Озлобленные куэ бросились на черно-белого со всех сторон, но почему-то не хотели убивать его. Видимо, им нужен был живой мегаладапис — для жертвоприношения в честь победы над извечными врагами. Вероятно, лемур понял это, потому что начал отступать. Вот он уложил своей страшной дубиной еще двух куэ и, воспользовавшись минутным замешательством остальных, вдруг прыгнул на нижнюю ветвь ближайшего дерева. Обманутые куэ заревели; жертва ускользала на глазах! И тогда натянулись тетивы луков. В тот миг, когда черно-белый лемур, расправив летательные складки кожи между плечом и предплечьем, в огромном прыжке уже скрывался в кроне соседнего бука, его пронзили десятки стрел. Тело мегаладаписа рухнуло на землю; душу Индра пронзил жуткий звериный вопль… Не помня себя, Индр бросился бежать. Предсмертный крик черно-белого гнал его в дремучую чащу.

Окончательно выбившись из сил, он упал в приречных зарослях. Его сознание угасло… На рассвете здесь и наткнулся на него один из тех, кто охранял корабли, недавно вошедшие в реку. Корабли приплыли с востока — на помощь первым поселенцам.

Индр почувствовал, как чьи-то грубые, сильные руки волокут его тело по песку, по кустарнику и колючкам.

Индр очнулся и тихо застонал. Первое, что он увидел, открыв глаза, были оскаленные в смехе рты куэ. Он поднялся на ноги. Смех перешел в злорадный хохот. Индр наконец осознал, что находится на палубе большого судна с косыми парусами, которые лениво повисли в безветрии. Окружившая Индра толпа выкрикивала злобные ругательства. Потом он ощутил острую боль: огромный куэ, задрапированный в кусок пестрой ткани, с жестокой улыбкой подносил к его груди раскаленный, отливающий розовым светом железный прут.

Но Индр сделал шаг навстречу, протянув руки:

— Мы братья по духу!.. И могли вместе идти по Зеленой Стране. Нас породила одна жизнь…

Смех оборвался. Лицо великана выразило тупое удивление.

— О чем бормочет эта смешная безволосая обезьяна? — спросил чей-то простуженный голос. Индр обернулся. Пышно одетый куэ с надменным лицом развалился на возвышении, украшенном яркими тканями.

Великан опустил прут и подобострастно ответил:

— Не пойму, господин. Какая-то тарабарщина… Обезьяний язык. Ведь это один из лесных дикарей.

— Зачем было истреблять всех? — продолжал Индр. — Вы не пощадили никого…

— Да выжги ему глаза!..

— Заткни ему глотку!

— Нет, в мешок и за борт!..

Тот, что сидел на возвышении, поднял руку. Гомон сразу утих.

— Я придумал лучше, — медленно, раздельно проговорил он. — Когда запылает погребальный костер, мы вырвем у лесной обезьяны сердце и бросим в огонь.

Индр смутно догадывался, о чем говорили куэ. Но они не понимали его намерений и принимали за обыкновенного дикого лемура. Индр в отчаянии повел головой. Вокруг были одни лишь смеющиеся рты куэ, их злорадно торжествующие глаза.

— Тащите обезьяну на берег! — приказал разодетый куэ.

Ухмыляясь, великан придвинулся к Индру, сжал его плечо.

— Хиэ! — вскрикнул Индр и резким движением высвободился. Великан пошатнулся.

— Стой, собака!.. Держи его!

Но Индр уже прыгнул за борт, в воду, которой всегда так боялся. По мере того как он все глубже погружался в илистую мглу, его страх проходил. Наступил блаженный покой… Настоящее, прошлое и будущее слились в один громадный, стремительно вращающийся круг. Сознание работало короткими импульсами… Индр увидел стрельчатые дворцы Эоны. Над ним склонился бронзоволицый, что-то сказал… Затем он отчетливо услышал шелест листьев веерной пальмы, под которой отдыхал, разыскивая мегаладаписов… Монотонно шумел теплый проливной дождь, а он сладко засыпал в уютном дупле старого дуба… Ослепительно белый песок побережья сменялся зелеными джунглями…

Индр судорожно глотнул воду. Потом широко раскрыл рот, глотая еще и еще… На мгновение он снова увидел родные третичные леса, солнце в бирюзовом небе и себя — юного дикого лемура, который стоял на вершине холма, вдыхая густой аромат трав, и радовался тому, что так будет и завтра, и послезавтра, и всегда…

Щелкнуло реле, экран проектора погас. Исследователи сидели не шевелясь, словно боялись спугнуть чувства, только что владевшие ими.

— Да, вот такие письмена прочли мы на темной стене, — тихо, словно про себя, сказал Раяона.

Вдруг Володя торопливо выбрался из-под купола и молча пошел к люку кессона.

— Куда ты?! — удивленно спросил Раяона.

— Включи компрессор, — буркнул Володя, не оборачиваясь.

— Что с тобой? — крикнул ему вслед Николай.

Раяона предостерегающе поднял палец. Николай пожал плечами и включил компрессор… Открылся люк, мириады белых пузырьков окутали гибкую, с выпуклой грудью фигуру человека-рыбы.

— Уплыл… — растерянно сказал Трускотт.

— Все в порядке, — усмехнулся Раяона. — Просто он очень устал. А генератор требует серьезной доработки. Нечеткая модуляция биоколебаний вызвала беспорядочное наложение эмоций и мыслей Володи на сознание Индра. Фильтруя и очеловечивая информацию лемура, Володя непроизвольно искажал ее, вкладывая в размышления Индра наши, современные понятия…

— Во всяком случае, открыто новое окно в прошлое Земли, — сказал Трускотт. — Устранив погрешности восприятия, мы получим вполне объективную информацию. Родовая память животных… особенно приматов моря, — вспомнил он слова Володи, — еще расскажет нам много интересного.

Они молча поднялись на верхнюю палубу глубоководной базы. Трускотт ощутил на лице ласковое дыхание северного ветра и подумал, что он такой же теплый и ровный, как и в те времена, когда проносился не над синими океанскими равнинами, а над зелеными лесами Лемурии — родины Индра.

Рокотом моторов встречает утро новый Енисейск. Бегут автобусы, один за другим отваливают от пристани речные трамваи — они направляются в Подтесово, Маклаково, Новоенисейск, недавние поселки, влившиеся ныне в город и ставшие его районами. На семьдесят километров раскинулся Енисейск по обоим берегам великой реки. Речные трамваи и автобусы спешат: надо успеть до начала рабочего дня доставить людей в цехи, конструкторские бюро, в аудитории учебных заведений. Но Енисейск — это в первую очередь порт, порт с богатой историей. Здесь «за присмотром уставщика» (то есть — по нашим понятиям — главного инженера), бывшего крепостного князей Трубецких Худякова был построен первый на реке пароход «Енисей». 20 мая 1863 года «по совершении молебствия» пароход вышел в пробное плавание. «Паровые силы пароходной машины оказались весьма удовлетворительными», — сообщает «Справочная книга Енисейской губернии на 1864–65 год». Так было положено начало пароходству на Енисее, столетие которого отмечалось в 1963 году.

По пути из Северного моря Енисейск был последним портом, куда могли доходить морские суда. Выше по реке находился порог Казачинский. Там еще долгие-долгие годы ватаги бурлаков тянули баржи; в лямки впрягались человек по пятьдесят. И только плоты проскальзывали между скалами Казачинского.

Енисейску издавна прочили роль сибирского Архангельска. Еще при Петре делались попытки проложить путь в Енисейск Северным морем. В 1736–1737 годах русские моряки под командой лейтенанта Овцына прошли из Оби в Енисей и дошли до Туруханска. В 1738 году штурман Минин обследовал течение Енисея до Диксона.

С возникновением пароходства русский флот все упорней и настойчивей стал стучать в ледяные ворота Северного моря. С 1875 по 1879 год одна за другой из Европы на Енисей прошли экспедиции Сидорова, Норденшельда, Сибирякова, Виттинга.

В 1893 году комитет сибирской железной дороги снарядил экспедицию из шести судов под командой лейтенанта Добротворского. Два корабля экспедиции были названы «Овцын» и «Минин» — в честь отважных первопроходцев. Караван доставил из Европы в Енисейск груз рельсов для строительства транссибирской железной дороги.

В 1894 году в енисейский порт пришли еще три судна с рельсами, в 1895 — четыре, в 1896 — два.

В то же самое время сделана была попытка «прорубить окно» из Сибири в Европу через Обь-Енисейский водораздел. Там, где пролегал древний путь из Кяхты, в 1883–1893 годах построили канал и систему шлюзов, соединивших приток Енисея — Кас и приток Оби — Кеть. Но императорский государственный совет обкарнал проект, и мертворожденное сооружение так и не было использовано в коммерческих целях.

В 1897 году из Мурманска вышел большой караван судов под командованием знаменитого адмирала Степана Осиповича Макарова. Макаров провел суда до Енисейска, исследуя по пути условия ледового плавания.

Многие из судов, прошедших Северным морским путем, вошли в состав Енисейского пароходства. Немало кораблей с грузами привели иностранные предприниматели и продали их с торгов красноярским и енисейским судовладельцам.

Вплоть до первой мировой войны предпринимались экспедиции на Енисей. Но полностью овладеть Северным морским путем дано было лишь свободному советскому народу. Уже в 1918 году Владимир Ильич Ленин поручил капитану Неупокоеву пройти на Енисей и узнать хорошенько, можно ли из богатой Сибири возить хлеб в голодный Питер морским путем.

Но караван гидрографических судов под командой Неупокоева пришел в Енисейск, когда город уже захватили колчаковцы. Это был один из самых драматических эпизодов гражданской войны. Команда держалась дружно и стойко. Никто не выдал, никто не проболтался.

В 1920 году Неупокоев доложил об успешных результатах своих гидрографических исследований.

Сегодня путь через Северное море — будни нашего флота. Енисей несет грузы до Дудинки и Игарки, а оттуда корабли идут по всем морям в порты нашей страны и далеких земель.

Белопалубные теплоходы плывут по великой реке. Их пассажиры — геологи, геодезисты, плотники, сварщики, каменщики, инженеры. Щелкают затворами фотоаппаратов туристы, приехавшие полюбоваться величественной природой, оценить размах гигантских сибирских новостроек. Когда в Енисейск приходит теплоход «Валерий Чкалов», на борту его встречаются добрые друзья — Фрол Парфеевич Демидов, Мирослав Антонович Лютницкий и Владимир Андреевич Минаев.

«Коррект» во льдах

Фрол Парфеевич пенсионер. Много лет водил он через льды Севера караваны плоскодонных судов на пополнение флота Оби, Енисея, Лены. Орден Ленина и медаль лауреата Государственной премии — награды за этот нелегкий умный труд. Старый капитан когда-то умел ладить с суровым Северным морем, а теперь умудрился поладить с сибирским климатом «приблизить Енисейск к югу». У него самый плодоносный фруктовый сад и ягодник в Енисейске, самая богатая коллекция цветов.

Мирослав Антонович — начальник Енисейского порта. Его богатырская фигура известна всему пароходству, а умению работать может поучиться каждый.

Владимир Андреевич — представитель молодого поколения речников, капитан лайнера «Валерий Чкалов».

Это наследники и продолжатели дела русских первопроходцев, каким был и боцман из Енисейска Никифор Бегичев — последний российский землепроходец-самородок. Бывший военный моряк, участник обороны Порт-Артура, Бегичев стал замечательным исследователем. Он сам ставил перед собой задачу, сам и организовывал экспедицию. Двигаясь на рыбацких лодках, он открыл острова между Хатангским и Анадырским заливами, а на них — признаки залежей нефти, угля, соли; участвовал в спасении экспедиции ученого Э. В. Толля, вместе с которым, по злой иронии судьбы, был спасен и будущий душитель Сибири Колчак. В 1915 году Бегичев открыл реки Лидию и Тамару, в 1921 году, отправившись на помощь экспедиции Амундсена, обнаружил останки его спутников и почту. Бегичева знали и любили на Севере. Местные жители звали его Улахан Анцифор — Большой Никифор. Трудно переоценить его заслуги в освоении Севера. В 1922 году он был проводником одной из первых советских экспедиций — в районе Норильских озер и Пясны. Своим трудом Бегичев утверждал новую жизнь в суровом краю нашей Родины. Он организовал первый колхоз охотников и трагически погиб от руки кулаков на Пясне в 1927 году.

Совсем недавно, в июне 1964 года, в центре Диксона открыт монумент Бегичеву. Улахан Анцифор возвышается на постаменте таким, каким он был в походах, и будто зовет на поиск покорителей Арктики.

В центре Енисейска расположено здание средней школы номер 45, где раньше находилась гимназия. Здесь в 1913 году выступал Фритьоф Нансен. На одной старой фотографии изображен большой зал с прямоугольниками печей по углам. Шпалерами выстроились окаменевшие мальчики в гимназической форме и учителя в длинных сюртуках. В глубине, у входной двери, на штативе карта Российской империи. Высокий статный человек нацелил указку в район Заполярья. Это Нансен. Он прибыл в Енисейск на корабле «Коррект» в качестве гостя «Сибирского акционерного общества пароходства, промышленности и торговли». Пригласил Нансена золотопромышленник и ученый Степан Васильевич Востротин — родственник Кытмановых, в доме которых и остановился почетный гость.

Нансен на капитанском мостике

«Коррект» пришел в Енисейск из Норвегии с грузом цемента для сибирской железной дороги. По традиции купцы устроили Нансену пышный прием. Приход «Корректа» совпал с пятидесятилетием пароходства на Енисее, и на приеме было произнесено много речей на разных языках. Нансен говорил по-английски. Переводил его речь Востротин. В путанице языков и переводов было много забавного. Стараясь не ударить лицом в грязь перед знаменитостью, директор городской гимназии произнес речь на эсперанто, которого никто не знал.

К тому времени численность населения Енисейска упала до пяти тысяч. Вспоминая Енисейск, Нансен назвал население города весьма даровитым, но не развившим свои способности потому, что вся страна была отсталой, полуграмотной. «Но настанет время, — писал Нансен, — она проснется, проявятся скрытые силы, и мы услышим новое слово и от Сибири. У нее есть свое будущее, в этом не может быть никакого сомнения». Свою книгу о Сибири Нансен назвал «В страну будущего».

В то время когда империалисты столкнули в кровавой битве миллионы людей, Нансен писал, что война «может привести к полной переоценке жизненных ценностей и принудить старую Европу к составлению нового баланса, о котором мы еще не имеем понятия. Но одно мы знаем: громадные леса Сибири, безграничная тайга с могучими реками и волнистыми пространствами, лежащие в стороне от шума битв, по-прежнему ждут людей — пока они не устанут истреблять и разрушать».

Это говорил человек прозорливого ума, большого мужества, друг Советской России в трудную пору ее рождения.

Нынешний Енисейск — весь устремлен в будущее. Пусть районы города пока еще разделены перелесками, но настанет время, и на протяжении семидесяти километров будут смотреться в Енисей жилые дома, предприятия, клубы, кинотеатры, а перелески войдут в город, как естественные парки.

В Енисейске строят с размахом. Завод крупнопанельных блоков будет таким, что он обеспечит потребности строек города и строек на Ангаре. В Маклаково — южном районе Енисейска — возводится лесокомбинат, рассчитанный на переработку миллионов кубометров древесины.

Это комбинат комбинатов. Уже сейчас ежедневно распиливается по три тысячи «кубов» кругляка в сутки. Под стрелы козловых кранов поднялись штабеля теса на складе готовой продукции. Ангарский, Тасеевский, Богучанский леспромхозы шлют на комбинат сырье. Новостройкам нашей страны, на Кубу, в Алжир, Данию, Марокко, Тунис, Египет шлет лесокомбинат золотистый, пахнущий тайгой лес, стандартные и щитовые дома. Ни на минуту не прекращают работу портовые краны. Вереницы барж и лихтеров стоят у причалов и на рейде.

Работники лесокомбината борются за высокое звание коллектива коммунистического труда. На комбинате войдут в строй гидролизные заводы, бумажно-целлюлозное, фанерное и другие лесохимические предприятия.

Простые бревенчатые дома Енисейска поражают легкостью и изяществом линий, затейливыми узорами карнизов, ставен, наличников. Здесь искони любили и знали дерево как материал, умели виртуозно, поистине ювелирно работать топором. Потомственные мастера обработки дерева стремятся каждую ветку, каждый сучок пустить в дело. В Новоенисейске сдали в эксплуатацию цех древесноволокнистых плит. Здесь щепа, опилки, обрезки и другие отходы пилопроизводства измельчаются, раскладываются пухлыми ровными пластами и под тяжестью четырехтысячетонного пресса становятся легкими прочными плитами, которые очень нужны строителям. Все производство в цехе автоматизировано.

Автоматизации и механизации ныне открыта широкая дорога туда, где извечно царствовал тяжелый ручной труд. В ремонтных мастерских Енисейска изготавливаются сплоточные машины, намного облегчающие нелегкую работу лесозаготовителей. Машины вторгаются на таежные плотбища.

Енисейск стал крупной базой Енисейского пароходства. В Подтесове, северном районе города, затоны — зимняя стоянка судов. Здесь создана ремонтно-эксплуатационная база флота. Мощные слипы поднимают для ремонта и переоборудования громадные теплоходы и баржи, а рядом сверкают огни сварки: база строит новые суда для освоения малых рек — притоков могучего Енисея.

Енисейск в ближайшем будущем превратится в важный промышленно-экономический центр Сибири. Уже стучат по рельсам колеса поездов на линии Ачинск — Абалаково. К Енисейску подтянулась железная дорога. Она жизненно важна для города. Енисей в нескольких десятках километров южнее города встречается с Ангарой, а северней — с Подкаменной Тунгуской. Железная дорога позволяет ангарский, тасеевский, богучанский лес, который прежде шел только на Север, повернуть на юг и на запад страны. Да и не только лес, но и кедровый орех, и молоко, и мясо, и пушнину, и металл.

В глуби веков потерян ключ к решению спора, кто первый нашел железо за Енисеем — енисейские остяки или зыряне? Да и так ли это важно теперь, когда наши геологи разведали гигантские месторождения богатейшей магнитной руды Ангаро-Питского бассейна. Придет время, и стальная магистраль Ачинск — Абалаково перешагнет через Енисей на Ангару, на Пит.

Декабрьский Пленум ЦК КПСС 1963 года открыл широкую дорогу химии. Химия выходит на просторы Сибири. С помощью большой химии бескрайние леса Сибири откроют новые свои тайны и богатства, будут еще лучше служить человеку, помогая строить жилище, одевая в чудесные ткани, увеличивая урожай и продуктивность животноводства, отдавая живительные соки берез, сосен и кедров в руки врачей во имя сохранения здоровья. Маклаково-Енисейский лесохимический комплекс предприятий будет одним из крупнейших в Красноярском крае. Енисейск идет навстречу своей большой судьбе.

Чтоб встретить будущее во всеоружии знаний, Енисейск учится. В лабораториях пединститута склоняются над приборами будущие физики, заполнили аудитории училищ и техникумов будущие педагоги, строители, речники, лесники, технологи, музыканты…

У стен древнего монастыря за тенистым сквером тихо. Там кинотеатр. В затемненном зале люди слушают и смотрят кинорассказ о нашем сегодняшнем и завтрашнем дне. На стадионе бушуют болельщики футбола. В народном театре, в клубах полно молодежи.

В Енисейске много детворы. Хлопочут в детских садах молодые граждане заново рождающегося города. Со всех концов Союза съезжаются, слетаются в Енисейск те, кто будет здесь строить. Они приезжают семьями, с детворой, а значит, накрепко, насовсем.

Советские люди вызовут к жизни богатства Енисейского кряжа, обуздают буйный Енисей и заставят его служить себе. В последний раз полые воды хлынули на Енисейск в 1937 году. На многих зданиях сохранились отметки: «Уровень 1937 года» — на семь-десять метров выше летнего уровня реки. Но таких бедствий больше не будет.

На XXII съезде КПСС говорилось, что в Восточной Сибири, кроме завершения Братской и Красноярской ГЭС, намечается построить на Енисее и Ангаре еще несколько мощных гидроэлектростанций. Уже началось строительство Усть-Илимской ГЭС. Придет время и Осиновской, Енисейской, Саянской, Богучанской, Нижне-Тунгусской…

Осиновская, Енисейская ГЭС! Плотины этих гигантов укротят Енисей и навеки упрячут под воду каменные преграды на пути судов — Казачинский порог, пороги Ангары. И станет возможным невозможное: Енисей пошлет свои воды самотеком через водораздел на Обь, воскреснет Кеть-Касский канал — широтная транссибирская водная магистраль станет действительностью. Сеть каналов и искусственные моря примут воды сибирских рек, веками бесполезно стекавших в Ледовитый океан. Каналы объединят реки Сибири и Европы.

Мудрые люди прочили Енисейску судьбу сибирского Архангельска. Они загадывали на столетия вперед. Нам проще: мы ясно видим близкое завтра Енисейска. Оно уже родилось. Оно уже стремится сюда по рельсам дороги Ачинск — Абалаково, на крыльях самолетов, на судах, плывущих по широкой груди Енисея.

Озера, лиманы, бухты, песчаные косы и перешейки… Ослепительно яркое солнце в синем бездонном небе. Необозримая степь словно дрожит в сухом раскаленном воздухе. Ни деревца, ни кустика, полновластным хозяином разгуливает ветер. Особое своеобразие придают местности невысокие холмы, на вершине которых много камней и плит разных размеров. Это древние скифские курганы, овеянные поэтическими легендами и сказаниями.

Весной все это огромное пространство покрывается зеленой сочной травой, роскошными цветами. Но к концу лета под жарким дыханием ветров степь выгорает, и становится бурой…

Усыпанная ракушечником, неровная, с глинистой и песчаной почвой, изборожденная сухими балками и оврагами, степь западного побережья Крыма всегда считалась мало пригодной для земледелия. Но здесь издавна выпасали бесчисленные отары цигайских овец.

Тарханкутский полуостров — самая западная оконечность Крыма. Все крымские мысы, вдающиеся из степи в море, низменные. И только мыс Тарханкут — продолжение Центрального Тарханкутского поднятия — возвышенный и каменистый. От него в море тянется длинная каменная гряда. Ученые предполагают, что Тарханкутский полуостров, как и Южный берег Крыма, некогда соединялся с Балканами.

Свое название Тарханкутский полуостров получил, вероятно, еще в далекие времена. Слово «тархан» — монгольское, означает мужское имя, а также лицо, освобожденное от податей. «Кут» — по-украински угол, глухое место. Тарханкут — отдаленный, затерявшийся в глухой степи уголок, где, по всей вероятности, даже не собирали податей.

Этот край начал оживать только в советское время. Осваиваются его земли, насаждаются сады и лесополосы. Некогда бесплодные степи дают богатые урожаи. Благоустраиваются поселки; артезианские скважины с вкусной пресной «сладкой» водой пришли на смену примитивным колодцам с солоноватой водой. Проложена сеть шоссейных дорог.

Небольшой рейсовый автобус привез нас в деревню Наташино, где и пришлось заночевать. Рано утром, еще при звездах, мы вышли на крыльцо. Было свежо. Ночная тишина царила в деревне. Только изредка раздавался в степи бой перепелов, да где-то лаяла собака.

— Какое утро, какая благодать! — с волнением произнес наш спутник местный охотник Петр Иванович Кныш. Лицо его было оживленным, глаза блестели, как у мальчишки, которого отец в первый раз взял с собой на охоту.

Молодой колхозный шофер Миша Мищенко лихо подкатил на газике, и мы отправились на озеро Донузлав.

В свете фар мелькнуло что-то белое.

— Вот сейчас увидите всех наших ночных зверей, — сообщил Кныш. — Ты, Миша, езжай помедленней, чтобы рассмотреть их как следует.

И вот начались наши ночные встречи — появлялось много зайцев, а еще больше земляных зайчиков-тушканчиков. Пролетела сова, прошмыгнула лиса, совсем белая, словно какое-то неведомое фантастическое существо…

— Видите? — спрашивал Петр Иванович, когда кто-нибудь появлялся на дороге, а потом говорил Мише, — погаси, брат, свет, а то он, бедняга, умаялся бежать впереди машины.

Нам он объяснял:

— Звери — будь то олень, волк, лиса или заяц — темной, безлунной ночью всегда бегут впереди машины до изнеможения, но никогда не свернут с дороги. Если шофер жалостлив, он обязательно потушит фары, тогда зверь бросится в сторону и скроется во тьме…

Начало светать. Защебетали разноголосые птички. С первыми лучами солнца мы услышали сначала робкие, потом все более звонкие трели жаворонка.

— Останови, Миша, давай послушаем. А то ведь в Москве жаворонки не поют, — сказал Петр Иванович, лукаво посмотрев в нашу сторону.

— Любимая моя птица — жаворонок, — продолжает он. — Ни одна птица так радостно, так восторженно не поет. Слушаешь его и забываешь все какие ни есть невзгоды… Его песня — первый привет весне.

Из-под самой машины все время торопливо выпархивали серые степные жаворонки, с желтым горлышком и черными пятнами на шее — джурбаи. Низко порхали и часто опускались на землю, то распуская, то складывая, как веер, свои рыжие хохолки, пестрые удоды. Серая цапля неподвижно застыла у норки, подстерегая мышь или ящерицу. И о каждой птице Петр Иванович мог рассказывать без конца.

Вот он засвистел по-сусличьи, и осторожные зверьки сбежались на его зов, выстроились столбиком, но увидев людей, исчезли.

— Откуда вы так много знаете о животных? — удивились мы.

— Какой же настоящий охотник не знает повадок своей дичи? — Петр Иванович помолчал, а потом вдруг неожиданно спросил: — А вы знаете, почему наше озеро называется Донузлав? Это измененное Донгузлав, а слово «донгуз» означает кабан. Старики рассказывают, что когда-то в донузлавских плавнях водилось множество диких кабанов.

Озеро, вероятно, было уже близко: заметно больше стало попадаться птиц.

— Чибисы, — только и успевал называть пернатых Кныш, — вон те, с чубиками, что носятся как угорелые и жалобно кричат: «Чьи вы, чьи вы»… А вон журавль пролетел, а вот цапли рыжие, чайки, крачки…

Впереди засветилось длинное, как река, извивающееся среди зарослей тростника озеро. Длина его, по словам Петра Ивановича, около тридцати километров. Оно сильно заросло камышом и тростником. Мы проехали по старинному каменному Аблемитскому мосту и очутились на западном берегу.

Недалеко от воды, у скал, мы заметили каких-то крупных красивых птиц.

— Это утки пеганки, — пояснил Петр Иванович. — У нас их галагазами зовут. Гнездятся в этих пещерах. Как выведутся утята, через день-два мать ведет их на воду. Отсюда, с верхних скал, несет их в своем клюве. Галагазы — крупные птицы, мясо у них не хуже, чем у других уток.

Мы пошли дальше. У скалистых пещерок валялись птичьи косточки. Петр Иванович вскарабкался повыше, засунул руку в нору и вытащил клочки шерсти зайца и суслика.

— Здесь лиса живет, рядом с утками, и не трогает их. Это часто бывает: в одной норе, только в разных отнорках, лиса с семьей живет и галагазиха на яйцах сидит. Чем объяснить, что зверь не трогает соседку-утку? — Разводит Петр Иванович руками. — Может, тем, что лиса не привыкла добывать себе пищу у самой норы…

Мы долго ходили у озера, любовались прекрасными видами. Здесь действительно птичье царство: чирки, широконоски, кулики. Но пора и дальше. Мы тепло распростились с нашими спутниками и сели на попутную машину, направлявшуюся на север полуострова.

На Лебяжьих островах

Бывший районный центр Раздольное (теперь этот район слился с Черноморским) вполне заслужил свое название. Кругом широкие степи, распаханные или еще совсем нетронутые, целинные.

Весной здесь особенно хорошо: зеленеют всходы пшеницы, голубеет лен, розовеет эспарцет. Позднее зацветает подсолнечник, поднимаются заросли кукурузы.

И среди этих щедрых степей раскинулось село Раздольное. Здесь много скверов и аллей, где в знойный день можно найти желанную тень и прохладу. Высокие тополя, раскидистые акации, айланты. За невысокими каменными оградами виднеется зелень садов.

Дороги из Раздольного ведут в разных направлениях: и в Красно-Перекопск, и в Котовское, и в Межводное, и в Черноморское, и в Евпаторию.

Мы выбираем дорогу на Портовое, ровную и прямую, как стрела. По мере приближения к морю картина меняется. Распаханные поля исчезают, пышные огненно-красные маки и золотисто-лиловые дельфиниумы в лесных полосах сменяются сочно-зеленым солеросом, душистым чабрецом, полынью, кермеком.

За солончаковой степью — обширный Каркинитский залив. Перед нами синяя гладь моря, и лишь у самого горизонта протянулись темные полоски Сарыбулатских, или Лебяжьих, островов. На этих пустынных землях издавна гнездились лебеди — шипуны и кликуны. Селились на них и чайки, утки, кулики, цапли.

Однако к середине прошлого века пернатое население здесь значительно поубавилось: на птиц охотились из-за их красивого оперения. В те времена существовала мода украшать дамские шляпы и костюмы перьями и пухом — «птичьим мехом». Птиц на Лебяжьих островах становилось все меньше, а лебеди и совсем их оставили. Только в годы Советской власти Лебяжьи острова были объявлены заповедными и присоединены как филиал к Крымскому заповеднику.

Поселок Портовое лежит у самого моря. Среди немногочисленных домиков поселка выделяется гостиница для ученых, приезжающих сюда работать, и студентов-практикантов. Дом утопает в зелени молодого сада. Нас встречает наблюдатель Лебяжьих островов Александр Васильевич Харченко.

И вот мы уже на море. Нарядный катер мчит к Большому Лебяжьему. На берегу острова расхаживают чайки-хохотуньи. Это крупные красивые птицы. У них ослепительно белое оперение, серебристо-серые, с черными кончиками крылья. Клюв и ноги лимонно-желтые. Стоит невообразимый шум. Чайки кричат, стонут, хохочут. «Ха-ха-ха» — раздается прямо над нами. Этот хохот очень напоминает человеческий.

Остров образовался из наносов ила и песка, отложений ракушечника. Здесь растет тростник, много полыни и морской капусты-катрана.

Всюду гнезда чаек. Они или замаскированы растительностью, или находятся на открытом месте, но совершенно сливаются с окружающим фоном. Это неглубокие ямки в земле, устланные камкой — морской травой. Яйца хохотуний — не более трех в гнезде — оливково-зеленого цвета, с коричневыми пятнышками. Период высиживания длится 26–28 дней. Родители поочередно сменяют друг друга.

В некоторых гнездах рядом с яйцом сидит вылупившийся птенец, в сером пуху, с темными отметинками. Четырех-пятидневная птица уже выходит из гнезда. При нашем появлении они бегут в кусты, но прячут в них только голову. Возьмешь такого птенца в руки — тяжелый, упитанный, пытается клюнуть. Пустишь — он снова быстро заковыляет под куст и затаится.

Чем дальше от побережья, тем меньше растительности. Гнездовья хохотуний исчезают, смолкают и их необычные крики.

Но начинается новый концерт: со всех сторон слышатся громкие, протяжные и своеобразные звуки: «Гу-гу-гу». Это черноголовые мартыны, в колонию которых мы вступаем. Их гнезда еще примитивнее, чем у хохотуний: даже не выстланы камкой. Гнезд очень много, и они совсем незаметны на фоне ракушечника. Того и гляди наступишь на яйца. Птенцы такие же упитанные, как и у хохотуний, но пушистый наряд значительно светлее.

Не так давно от Большого Лебяжьего острова отделился островок, который назвали Утиным: на нем гнездится длинноносый крохаль и другие виды уток.

Песчаный островок Чегравий занят крачками. Самая крупная из них — чеграва, белая, с черными концами крыльев и черной шапочкой на голове.

Хлопоты по устройству своих незамысловатых гнезд чайки начинают в марте, в мае вылупляются первые птенцы и вскоре уже спускаются на воду.

Птенцы подрастают очень быстро и начинают самостоятельно добывать пищу — заливчики кишат рачками и моллюсками, на суше немало насекомых.

В июне молодые чайки поднимаются на крыло и вылетают даже в степь. А в середине июля они оставляют острова и расселяются по всему крымскому побережью.

Известно, что чайки обычно не боятся человека. Кто не видел, как за судном следуют стаи чаек, подхватывая бросаемый им корм?

Но на период гнездования они избирают самые отдаленные, не посещаемые человеком места. На материке или на островах, близких к берегу, морские чайки не гнездятся.

Александр Васильевич рассказывает, как проводят свой день эти птицы. На кормежку они летят в степь еще до восхода солнца. Среди дня сидят у берега на воде. Затем опять летят за пищей. На ночевку они возвращаются нередко после захода солнца.

Чайки с Лебяжьих островов кормятся на полях колхозов и совхозов, улетая от гнездовья за тридцать-пятьдесят километров. Чайка-хохотунья в день уничтожает одного-трех сусликов, а каждый из этих вредителей за лето может сгрызть до двух килограммов зерна. Сколько же сотен тонн хлеба сберегают огромные стаи чаек, обитающих на Лебяжьих островах?

Интересно наблюдать, как хохотунья охотится за сусликами. Настигнув зверька, она наносит ему сильные удары клювом, оглушает, поднимает на тридцать-пятьдесят метров от земли и бросает вниз…

Добычу, какая бы она ни была, чайка несет к птенцам в зобу, даже если это суслик, весящий до ста сорока граммов.

Александр Васильевич сообщает, что ученые исследовали погадки (пищевые отрыжки) взрослых птиц и птенцов, содержимое желудков убитых птиц. Выяснилось, что чайка всеядна. Ее пищу составляют суслики, мышевидные грызуны, водяные крысы и полевки, насекомые-вредители: хрущи разных видов, хлебные жучки-кузьки, свекловичный долгоносик, медведки и прочие.

Чайки-хохотуньи ловят рыбешку и креветок в мелкой воде. Крупную же рыбу пожирают только тогда, когда она больна или уснула, уже всплыла на поверхность.

На Лебяжьих островах гнездятся также пеганки, серые и рыжие цапли, красивые и стройные хищные птицы — болотные луни.

В дальнем конце одного из островов можно увидеть и лебедей. Ослепительно белые птицы величаво и легко скользят по водной глади, время от времени распуская свои огромные крылья. Их длинные тонкие шеи грациозно изгибаются. Птицы опускают голову в воду, добывая корм, чистят и как бы расчесывают свои перья, охорашиваются. Все их движения исполнены изящества.

Это лебеди-шипуны. Они испускают низкие, хриплые звуки, похожие на шипение гуся.

Голос лебедей-кликунов — тихое мелодичное гоготанье. Кликуны обладают такой же горделивой осанкой, как и шипуны, но не так красивы: меньше размером и шея у них короче и толще. На Лебяжьих островах кольцуют многих селящихся там птиц. Берут из гнезда птенцов и быстро надевают на ножку алюминиевое кольцо. Малыш даже испугаться как следует не успеет.

Лебедей кольцуют иначе, так как на островах они не гнездятся.

В тихие заводи незамерзающего Каркинитского залива они прилетают только на зимовку и на линьку. Птицы переносят линьку очень болезненно, сильно худеют. У них выпадают маховые перья, и они теряют способность летать. В это время их и кольцуют.

Завидя людей, лебеди, кое-как еще летающие, поднимаются в воздух. Остальные, хлопая крыльями, быстро плывут в сторону. Они широко раскрывают клювы, тяжело дышат, но катер в конце концов догоняет их. Лебедей хватают за крылья и, усадив на скамейку катера, кольцуют.

Лебедь, попавший в руки человека, ведет себя удивительно спокойно, не вырываясь даже тогда, когда его гладят по спине или проводят рукой по длинной изящной шее. Несколько мгновений — птица закольцована и выпущена на воду.

На островах пищи для лебедей много — водоросли, мелкие рачки, моллюски, мальки. Теперь птиц никто не тревожит, покой их охраняется законом. И с каждым годом сюда прилетает все больше лебедей — сотни, десятки сотен…

Ученые, наблюдающие за их жизнью, утверждают, что недалеко то время, когда эти прекрасные гордые птицы снова поселятся на островах, носящих их имя.

Стерегущий

Это маленький приморский поселок, на высоком крутом берегу. Здесь почти все жители — рыбаки. Весной и осенью они заняты ловлей кефали. В поселке остается только бригада в пять человек — ловить красную рыбу, ставриду и морского карася…

Ранним утром бригада выходит на моторной фелюге в море, направляется вдоль берегов к ставным неводам. Перебрав невода, рыбаки возвращаются и сдают свой улов.

Бригадир — Григорий Титович Дрыга, до черноты загорелый, голубоглазый, крепкий, немного сутуловатый человек средних лет.

Он предложил нам отправиться на знаменитую Бакальскую косу, километрах в десяти-двенадцати от Стерегущего.

Вначале она показалась нам совершенно пустынной. Но вот послышалось хлопанье крыльев, стали подниматься утки. Из зарослей взлетели мелкие птички. Коса ожила. Таинственная и молчаливая, она вдруг заговорила сотнями птичьих голосов.

Так, у самого моря, шли мы по западному побережью косы. Восточная же ее сторона представляет собой сплошную цепь озер, заросших высоким камышом.

Григорий Титович стал находить гнезда цапель — большие, плоские, сплетенные из хвороста. Но все они были пусты. Иногда прямо на нас выскакивали — то по одному, то по два — едва оперившиеся серые птенцы цапель. Сгорбившись и низко опустив клюв, они трусливо убегали в камыши.

— Больше всего тут серых цапель, — рассказывал Григорий Титович, — а вот, смотрите, островок. Там чегравы…

Он с огорчением заметил, что местные жители приходят весною на косу собирать яйца беззащитных птиц.

— Надо бы устроить здесь заповедник, как в Портовом, на Лебяжьих островах, — сказал он в заключение. — Я бы не отказался работать в нем наблюдателем.

Григорий Титович большой любитель природы, знаток родного края. Лучшего наблюдателя, чем он, для птичьего царства, пожалуй, и не сыскать…

Как же, будучи на Бакальской косе, не посетить Бакальское соленое озеро?

Григорий Титович исполняет и это наше желание.

Вот оно, Бакальское озеро, вытянутое с севера на юг, огромное, серовато-розовое в лучах солнца. У берегов его белеет соль и рядом иссиня-черная грязь.

— Когда-то, — говорит наш проводник, — здесь добывали самосадочную соль. А грязью этой народ издавна лечится. И помогает… Врачи обратили внимание на целебную грязь, уже намечено открыть здесь грязелечебницу.

Едем вдоль озера и вскоре попадаем в маленький рыбацкий поселок Гусевку. По одну сторону от него море, по другую — соленое озеро.

Нам хотелось побыть здесь подольше. Но Григорию Титовичу надо было назавтра чуть свет идти в море проверять ставники. И мы поспешили обратно.

Прекрасная Гавань и Далекое

Поселок Черноморское — районный центр. Это будущий город, будущий крупный курорт западного побережья.

Пляж в Черноморском, как и в других поселках района, прекрасный. Солнечных дней здесь не меньше, чем в Ялте. Кругом сады и виноградники, рыбоколхозы. Нашли здесь и целебную минеральную воду. Предполагается в недалеком будущем связать Черноморское водной пассажирской линией с Евпаторией, Скадовском, Херсоном, Одессой.

Интересно историческое прошлое этого прелестного уголка Степного Крыма.

Близ городского пляжа — следы раскопок. Надпись гласит, что здесь некогда находилась Прекрасная Гавань. В V веке до нашей эры в этом месте обосновались греки, которых привлекла красивая, удобная для стоянки кораблей бухта. Она была достаточно велика и глубока, хорошо защищена от ветров. Греческая колония называлась Калос-Лимен, что значит Прекрасная Гавань. В IV веке до нашей эры здесь был основан город.

Начиная с 1887 года периодически ведутся раскопки на предполагаемом месте греческой колонии. Находят амфоры, светильники, различные украшения, браслеты, кольца, гребешки, терракотовые статуэтки. Кое-где видны остатки древних каменных стен из ракушечника, того самого, из которого и в наши дни возводят в Крыму дома.

В XIII веке, уже нашей эры, Крым завоевали татары, основавшие на месте бывшей Прекрасной Гавани свое поселение. В конце XV века сюда вторглись турки, подчинившие себе крымского хана. В 1783 году Крым был присоединен к России. Екатерина II щедро раздавала пустынные малонаселенные крымские земли своим вельможам. Князь Воронцов, владевший землями в Массандре, Алупке, Гурзуфе, приобрел имение и в Степном Крыму, переселив туда своих крестьян.

В советское время поселок получил название Черноморское.

Рядом с морем, отделенное от него полосой пляжа, лежит небольшое озерко, лиман. В 1858 году геологи сообщали, что это единственное пресное озеро на Тарханкутском полуострове. Но теперь озеро сильно насыщено солью.

Оказалось, что в былые времена в озеро впадал пресноводный ручей и оно даже зарастало тростником. А потом ручей постепенно иссяк. Пресная вода перестала поступать в озеро, и оно начало солонеть.

Из Черноморского можно попасть в Стерегущий или Раздольное только через совхозный поселок Далекое. Дорога все время тянется по берегу моря. Автобус ныряет в низину, и вот вместо безбрежного моря блестит только полоска синей воды. Мы приближаемся к поселку Межводное… И вдруг сразу очутились «меж вод». С запада — озеро Панское, потом море. А дальше на востоке — озеро Джарылгач, похожее своими очертаниями на сказочного дракона. От него отделилось озерко Малое и множество еще более мелких. В прежние времена здесь добывали соль. На берегу белеют пятна соли, словно хлопья выпавшего снега.

Черная зябь полей, скирды золотой соломы, убранные поля кукурузы. Пожелтевшие лесные полосы. Во всем чувствуется дыхание золотой осени.

И хотя мы едем близ моря, мысли сейчас только о земле, о труде земледельца. Сколько любви, энергии и сил вложено людьми в эту иссушенную землю, чтобы она принесла плоды, да еще такие богатые. И невольно начинаешь испытывать огромное уважение к этим труженикам полей, которые приехали с цветущей Украины и поселились здесь, на «краю земли», на Тарханкуте, в поселке Далекое.

С нами в автобусе едут две молодые женщины — Люба Добровольская и ее подруга Нила Прилипко. Обе они — доярки, приехали с Украины. И обеим здесь очень нравится.

— Просторы-то какие, — мечтательно говорит Нила, — и море… Ведь каждый день купаться ходим.

— Хорошо здесь, лучше, чем под Херсоном, — в тон подруге говорит и Люба.

Подруги сажали полезащитные лесные полосы, ухаживали за ними и знают, как тяжело без воды их выращивать.

Женщины повторяют извечные слова крымских крестьян о засухе, лелеют мечту о днепровской воде.

— Ну, да теперь уже недолго осталось, говорят, скоро днепровская вода придет к нам… — произносит Люба.

— Что тогда будет! — радостно подхватывает Нила и даже подпрыгивает на сиденье.

— Но посмотрите, какие мы и без воды полосы вырастили, — степенно продолжает ее старшая подруга. — Хорошие абрикосы уродились. Мы из них варенья много наварили.

Вот и Далекое… Новому человеку оно покажется серым, пыльным и унылым. Но побудьте здесь с недельку, и все покажется в ином свете. Так, по крайней мере, произошло с молодой киевлянкой экономистом Людой Яворской. Приехав сюда по окончании института, она ужаснулась и подала заявление о переводе в другое место. А спустя некоторое время уже горячо доказывала, что нет места лучше Далекого. Здесь чудесный степной воздух, веселые трудолюбивые люди.

Оленевна

Оленевка — живописнейшее село, расположенное в холмистой местности на берегу красивого соленого озера Лиман.

Остановились мы у Анисьи Даниловны Калатур, в чистой прохладной хате. Узнав о цели нашего приезда, хозяйка воскликнула:

— Птиц у нас всяких тьма-тьмущая. И увидеть их не так трудно. Я вам их покажу. — Она сказала это таким тоном, словно хотела показать кур или индеек в своем птичнике.

И вот мы идем к Лиману. Летали чайки, пронзительно кричали, бросаясь с высоты в воду, чегравы.

На берегу в иссиня-черной грязи копошились утки.

— Нырки… — прошептала Анисья Даниловна.

При нашем приближении большинство птиц, усиленно замахав крыльями, бросились в озеро и быстро поплыли. И вдруг все, словно по команде, нырнули. Прошло довольно долгое время, прежде чем они снова оказались на поверхности. Домашние утки, оставшиеся на берегу, закрякали, засуетились и, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, тоже шлепнулись в воду, не торопясь поплыли.

— Они всегда вместе на берегу держатся — и дикие и домашние, — говорила Анисья Даниловна, — а вот на воде они не товарищи. Нырки не плывут, а словно торпеды по воде скользят. А домашние грузные, тяжелые…

За Лиманом сверкало еще несколько мелких безымянных озер, почти совсем пересохших. Все они пестрели от множества различных куличков. Анисья Даниловна показала нам зуйков, песочников, куликов-сорок.

Когда мы подходили к какому-нибудь озеру, стайки куликов, громко переговаривавшихся между собой, вдруг снимались и перелетали на новое место. Иногда они даже не летели, а перебегали шумной ватагой.

— А вот у цапли повадки совсем другие, — продолжала свой рассказ Анисья Даниловна. — Вон они, — она указала на больших рыжих сгорбленных птиц. — Смотрите, как они поднимутся.

Рыжие цапли подпустили нас довольно близко, а потом замахали огромными крыльями, тяжело поднялись в воздух и полетели.

— К морю потянули, — определила Анисья Даниловна.

Так бродили мы от озера к озеру, рассматривая птиц.

— Самых интересных увидим завтра утром, — заявляет Анисья Даниловна и ведет нас по белым сыпучим пескам.

Мы идем, с трудом вытаскивая из них ноги. Песчаная пересыпь здесь до полукилометра ширины и более километра длины. Слышится какой-то шум, который, как нам кажется, все нарастает.

— Что это?..

Анисья Даниловна улыбается, но ничего не отвечает и ведет нас на высокие песчаные холмы. Внезапно мы останавливаемся пораженные. Внизу, у наших ног, лежит море — безбрежное, синее-синее, яркое, в жемчужной пене. Оно такое прекрасное, величественное, могучее, действительно свободная стихия.

Но вот мы заметили, что стоим как бы во впадине, а далеко-далеко, почти у самого горизонта, края суши закругляются двумя выступами: южным и северным. Еще в 1858 году известный ученый и путешественник зоолог К. Ф. Кесслер метко сравнил эту оконечность Крыма с рыбьим хвостом. Южный выступ-мыс Тарханкут, северный — мыс Карамерун, или Обрывный. Между ними — Караджинская бухта.

На Обрывном мысе — мрачные развалины большого здания из серого местного камня, возведенного в конце прошлого века генералом Поповым. Вокруг «замка», как его называют жители, был разбит прекрасный парк — с декоративными и фруктовыми деревьями, виноградниками, фонтанами. Но во время войны и замок и сад сильно пострадали от фашистов. Анисья Даниловна сообщила нам, что здесь, видимо, скоро выстроят санаторий.

На другой день наша хозяйка разбудила нас еще до рассвета. Мы отправились на соседний двор, примыкавший к озеру.

— Цапли, — прошептала Анисья Даниловна, — белые цапли.

На темном фоне высокой травы выделялись силуэты больших белых птиц. Мы долго стояли, боясь пошевелиться. Время шло. Стало светать. Белые птицы начали просыпаться, бормотать. Они задвигались, захлопали крыльями и вдруг все взлетели в воздух. Словно белое облако поплыло через озеро к морю.

Мы вышли на Лиман. Там, как и вчера, отдыхали табунки домашних и диких уток. Иногда они так близко держались друг к другу, словно составляли одну большую стаю.

— Видели бы вы, сколько у нас этих уток да цапель в апреле, в самый разгар перелета. И Лиман и мелководье моря кишат птицами. А сколько их в это время в нашем старом колхозном саду.

В этих словах Анисьи Даниловны слышалась неподдельная любовь к природе, ко всему живому!

Урочище Джангуль

Как-то чудесным августовским утром мы отправились в степь. Наша хозяйка предупредила нас, чтобы мы обязательно надели обувь с резиновой подошвой.

Идем на северо-запад, к берегу моря. Все та же сухая выжженная степь, каменные глыбы, скифские курганы. На некоторых из них растут темные терновые кусты, словно чья-то заботливая рука посадила их на могиле своих далеких предков.

Мы прошли около пяти километров.

— Подойдите к берегу, взгляните на море, — предлагает Анисья Даниловна.

Ничего не подозревая, мы подходим к «берегу»… Но что это? Мы не верим своим глазам… Анисья Даниловна добродушно смеется:

— Это же урочище Джангуль, о котором я вам рассказывала…

Мы снова смотрим вниз. Там совершенно другой край, будто сюда перенесся чудесным образом Южный берег Крыма. По берегу моря протянулась широкая полоса горно-лесной страны. Массивные утесы из светло-серого известняка высоко поднимают свои увенчанные зубцами вершины, напоминающие полуразрушенные древние башни. Высокие скалы подходят к самому морю и нависают над ним.

По узкой крутой тропинке мы спускаемся вниз, в этот таинственный мир, внезапно возникший перед нами в выжженной солнцем ровной степи. Сразу повеяло свежестью и прохладой.

Мы продвигаемся вдоль берега, перескакивая с камня на камень, и чудесные картины, как в калейдоскопе, открываются перед нами. Огромные глыбы и плиты, в беспорядке нагроможденные друг на друга, удивительно напоминают знаменитый алупкинский хаос. А вот словно Долина привидений, перенесенная с горы Демерджи (близ Алушты): разнообразные каменные фигуры, напоминающие фантастических зверей и птиц. Высокие, до шестидесяти-семидесяти метров, столбы, будто остатки колонн древних храмов… Иногда встречаются глубокие ущелья, красиво задрапированные вечнозеленым плющом.

В Джангуле много растительности. Встречается здесь и мелкий ветвистый кустарничек — хвойник, или эфедра. У него членистые желтовато-зеленые веточки, едва заметные листочки, очень сладкие кораллово-красные ягодки. Тут же произрастают и степные травы: чабрец, типчак, красивые золотисто-желтые асфоделины из семейства лилейных.

Мы обнаружили здесь яблони и груши, полакомились плодами барбариса, шиповника и терна. Кустов малины, о которых нам говорили, мы так и не нашли. Но зато, спустившись по узкой, зажатой среди скал тропинке, попали на полянку, где все сплошь было покрыто цепкими перепутанными гирляндами ежевики.

В Джангульском урочище летом прохладно, но зимой значительно теплее, чем в степи. Оно защищено от ветров, снега здесь выпадает мало. Поэтому зимою туда сгоняют отары овец.

В Джангуле разнообразен и животный мир. Здесь немало лис, хорьков, ласок. Особенно же много птиц. В норах и естественных скалистых пещерках гнездятся галагазы, бакланы длинноносые, скворцы, галки, сизоворонки, пустельги. В густой зелени кустарников обитают сорокопуты-жуланы, мухоловки, славки и другие мелкие птички.

Джангульское побережье, протянувшееся более чем на пять километров, резко контрастирует с окружающей степью. Его своеобразный рельеф объясняется оползневыми явлениями. Джангульское побережье сложено среднесарматскими известняками и мергелями. Подстилают их нижнесарматские глины. Пронизанные карстом и переслоенные песчаниками, известняки поглощают все осадки, выпадающие на поверхность земли. Вода проникает до подстилающих водонепроницаемых глин, ослабляет связь между отдельными частицами пород, которые сползают по скользкой поверхности глин.

Оползни в Джангуле происходят и сейчас. Жители Оленевки рассказывают, что в 1933 году произошел такой грандиозный оползень-обвал, что во многих домах лопнули стекла. Можно было подумать, что это землетрясение.

Среди каменных громад

Большой Атлеш, Малый Атлеш, Атлешик…

Это оригинальная местность, побывав в которой, долго не забудешь ее своеобразной красоты. Как и Джангульское урочище, Атлеши очень живописны, но есть между этими образованиями и существенные различия. Скалы и каменный хаос Джангуля — результат оползней. Каменные исполины Атлешей — яркая картина размывания и разрушения берегов непрестанно бушующими у их подножия морскими волнами.

Если идти от Оленевки по берегу в юго-западном направлении, то можно увидеть вдающуюся далеко в море длинную каменную гряду.

Сильно изрезанные берега моря приводят в небольшую, но глубокую бухту, закрытую почти вертикальными утесами, поднимающимися на тридцать-сорок метров. И берега и утесы зияют большими и малыми пещерами, гротами, нишами, в которые проникает море. Здесь оно плещется даже в тихую погоду. Если же начинается шторм, то огромные кипящие волны налетают на скалы и с оглушительным ревом разбиваются о них.

Берега бухты сложены известняками: на размытых обрывах ясно видны окаменелости каких-то морских животных. Размывание берегов, захват суши морем происходит здесь непрестанно в течение многих столетий. На стенах пещер и гротов — мелкие щетки натеков углекислого кальция, крошечные сталактиты и сталагмиты, рядом — камни, источенные водою: тонкая резьба, словно созданная искусными руками человека.

В Большом Атлеше привлекает внимание выступающая из воды грандиозная каменная арка, воздвигнутая самой природой. Спустившись по каменным лестницам, подходишь к колоссальному гроту, рядом с которым невольно чувствуешь себя ничтожной букашкой. В четырех километрах отсюда — Атлешик, где близ берега находится еще один такой же грот. Но, подойдя поближе, обнаруживаешь, что это сквозной тоннель. В нем могут проходить даже парусные лодки.

Все эти три грандиозных сооружения наглядно демонстрируют как бы три стадии размывающей и разрушающей деятельности воды. Сначала она размыла в огромной скале углубление, образовался грот. В течение долгих веков вода сумела превратить такой грот в тоннель, и, наконец, еще через много-много лет грот стал величественной аркой.

Во всех атлешских пещерах и гротах гнездится множество птиц: бакланов, уток, нырков, галагазов, диких голубей, ласточек.

Крутые утесистые берега Атлешей — одно из лучших мест для ловли кефали.

Подъемные заводы, так называемые карáвии, существовали здесь с незапамятных времен. Об этом свидетельствуют сохранившиеся до нашего времени турецкие и греческие названия различных орудий рыбного лова и отдельных операций.

Эти заводы ставятся у самого берега во время весеннего и осеннего хода кефали. Кефаль-остронос — красивая рыба, тридцати-шестидесяти сантиметров в длину, сверху буровато-серая, с блестящими золотистыми и голубыми продольными полосами, с боков серебристая. Менее крупная кефаль темной расцветки — это ларич. Держится кефаль большими стаями, косяками.

На заводе в Малом Атлеше нам объяснили, что самое главное здесь — огромная почти квадратная сеть кезне, которая держится на канатах, укрепленных на вышках. Ее расстилают по неглубокому дну моря. Три края сети подняты метра на два над водой, чтобы, когда в сеть войдет кефаль, она не могла бы оттуда выпрыгнуть. Четвертая сторона сети (та, что у берега) лежит в воде, пока не появится рыба.

Два рыбака-наблюдателя все время дежурят на особых площадках. Когда они видят приближение косяка, то подают команду: «Алеста!» Это значит «По местам!»

Если рыба вошла в сеть, то бригадир кричит «Исса!», то есть «Поднимай!» Рыбаки деревянными воротами быстро поднимают и четвертую сторону сети. Рыба попадает в нее, как в западню. В это время от берега уже отчаливают ялики, чтобы выбрать рыбу из сети. Кефаль отправляют в рыбный цех в Оленевку.

В изрезанных морем и ветром скалах Атлешей много просторных гротов, которые рыбаки (быть может, еще греческие или турецкие) издавна приспособили для ночлега. Сейчас на берегу стоит вместительный дом, где с удобством размещаются все рыбаки. Но некоторым больше нравится спать в гроте, над самым морем, под неумолчный шум волн.

Отсюда мы направляемся на восток.

Расцветет земля Тарханкутская

Наше путешествие по западному побережью Крыма подошло к концу. Мы начали его с северо-восточного края озера Донузлав, а заканчиваем у юго-западного его берега.

Донузлав — одно из самых крупных озер Крыма — протянулось с юго-запада на северо-восток почти на тридцать километров. Глубина озера достигает двадцати пяти метров. Предполагают, что оно было когда-то морским заливом, удобной и вместительной бухтой. Но прибой наносил сюда песок, ил, гальку, ракушки… Постепенно возникли косы, слились вместе, образовали пересыпь. Лиман в конце концов отделился от моря. Длина пересыпи около семи километров, ширина ее более километра. По пересыпи был проложен тракт, вымощенный известняком.

Но вот возникла мысль: почему бы не использовать озеро для захода морских судов. Ученые приступили к изучению водного режима озера и тщательно исследуют его.

Донузлав, Бакальское, Черноморское, Панское, Джарылгач, Лиман — все эти озера относятся к тарханкутской группе. Севернее протянулась живописная гирлянда из девяти перекопских озер. Наиболее известны — озеро Старое, издали кажущееся розовато-серым, и озеро Красное с ярко-красным цветом рапы.

Как и все крымские степные озера, они соленые, содержат много различных минеральных солей, представляют большую ценность для химической промышленности.

Кроме этих естественных озер, некогда образовавшихся из морских заливов, в Крыму в последнее время советскими людьми создано много водохранилищ. Пресной водой их поливают сады и плантации.

Но все же для орошаемого земледелия и садоводства влаги не хватает.

Еще в 1846 году известный русский ученый X. X. Стевен, основатель Никитского ботанического сада, представил проект «устройства канала из Днепра». Но осуществление его показалось царскому правительству слишком дорогим. Проект был забыт.

А степи жаждали влаги… Люди жили мечтой о воде.

И вот в наше время вековая мечта стала явью. Волей и трудами советских людей древний могучий Днепр пришел в Степной Крым. Голубые волны его ласково плещутся у легендарного Перекопского вала, политого кровью, овеянного славой наших отцов и дедов.

И уже близко то время, когда Северо-Крымский канал оросит западное побережье Крыма, тарханкутскую засушливую землю.

С приходом воды канут в вечность дикие необжитые степи. Вместо былых миражей с дразнящими прозрачными озерами люди увидят настоящую живую воду. И тогда уйдут в область предания былые засухи и неурожаи.

Новая жизнь, новое сказочное обилие придет в оживленные степи. Неузнаваемо изменится, расцветет земля Тарханкутская.

«Появится Крым, — говорил писатель-патриот П. Павленко, — которого еще не было в природе и истории!.. Канал не только обводнит и оросит нашу землю… он расширит и углубит круг наших интересов, несоизмеримо приблизит нас к коммунизму»…

…Стопки рома за ужином оказалось достаточно, чтобы охмелели и Альбанов и его товарищ, которого привезли с берега. Альбанов нервно поеживался, будто его знобило, и торопливо, с готовностью, очень подробно, но иногда невпопад отвечал на вопросы. Казалось, все его внимание приковано к собственным рукам и помятым рукавам плохо выстиранного мятого мундира, и он пристально осматривал их. Крепкий с виду, мужиковатый спутник Альбанова в сильно потрепанной куртке, мрачный сначала, сидел теперь, после рома, широко улыбаясь и явно ожидая нового тоста. Руки и лицо его были такие же грязно-бурые и промасленные, как и у штурмана. Заметив, что Кушаков как-то странно посматривает на Альбанова, он простовато сказал, ухмыляясь и почему-то прикрывая широкой ладонью рот:

— Они бекасов шукают… Вшей, то есть, — поправился он тотчас, отвечая на безмолвные вопросы и не сробев под пронзительным взглядом покрасневшего Альбанова.

— Господа, — запальчиво возразил Альбанов, заикаясь. — Ничего у нас нет. Мы трижды проварили одежду в воде с золой. Это так, привычка за два года…

В кают-компании успокоительно зашумели. А когда ужин закончился и оба взятых на борт моряка стояли с охапкой одежды, полученной в подарок от команды, ожидая пока натопят долгожданную баню, Альбанов ткнул своего товарища локтем в бок и проворчал:

— Одичал ты, Александр, не можешь вести себя как следует при господах.

Ни ром, ни баня, однако, не смогли восстановить у Альбанова давно расстроенного сна. В сознании его продолжали пульсировать отрывистые, горячечные мысли. То забываясь на короткий миг, будто проваливаясь в бездну, то вдруг просыпаясь как от толчка, он болезненно и во сне и наяву переживал события двух последних лет…

В иллюминатор просачивался свет позднего полярного вечера. Раздавались мерные шаги вахтенного, характерный шелест и треск сталкивающихся льдин.

Так было и тогда, 16 сентября 1912 года…

Тишь. Белые стада льдов сразу же по выходе из Югорского Шара в Карское море. Туман. Будто бы из его дымки перед глазами Альбанова возникает образ самоуверенного щеголеватого двадцативосьмилетнего офицера. Он строен, хотя невысокого роста и начинает полнеть. Это Георгий Львович Брусилов, хозяин и капитан паровой шхуны «Святая Анна». Он на три года моложе своего штурмана.

— Мы уже в этом году должны пробиться Северным морским путем в Тихий океан, — говорит Брусилов. — Мы повторим рекорд Норденшельда. А по пути будем промышлять морского зверя — заработаем.

Хозяин одержим жаждой прославиться и разбогатеть. Заурядный лейтенант флота, он на деньги своего дяди, подмосковного помещика генерала Б. А. Брусилова, организовал эту экспедицию.

«Повторим рекорд, заработаем», — бормочет сухими губами Альбанов, вспоминая слова хозяина.

В сумраке кубрика угадывается широкая спина и лохматая голова спящего на койке товарища. Это один из тех, кто рвался «заработать» — простой деревенский печник, не моряк и не промышленник. Почти все они, спутники Альбанова, были или плотниками, или печниками, или крестьянами-отходниками из захудалых деревень, или безработными бродягами из Дании и Норвегии. Из двадцати четырех человек экипажа только сам хозяин, штурман да несколько матросов — настоящие моряки. Даже вместо морского врача — молоденькая неопытная медсестра Ерминия Жданко. Она постоянно смущается и краснеет. Куда этим людям в такое плавание сквозь льды Ледовитого океана!..

Впрочем, оно поначалу напоминало увеселительную прогулку. Изумительно красивая шхуна. Комфортабельные каюты и изысканный стол удовлетворили бы самых капризных путешественников. Устланные роскошными коврами помещения. Слегка поскрипывающая на волне полированная обшивка салона. В стойках расставлен сверкающий хрусталь. Кладовые и трюмы битком набиты всевозможной снедью и деликатесами: орехами, конфетами, шоколадом, фруктами, банками с консервированным компотом, ананасами, ящиками с вареньем, печеньем, пряниками, пастилой, мясными консервами и целыми штабелями мешков с мукой и крупой.

Чтобы не наскучило долгое плавание, можно развлекаться: в салоне стоит пианино, заводят граммофон.

На корабле почти семейный уют. Вся команда, кроме вахтенного, за вечерним чаем. Самовар. За хозяйку — Ерминия Александровна. Пьют сосредоточенно и много.

— Налейте, пожалуйста, мне, — говорит Альбанов, подвигая чашку. Ерминия Александровна смущается, краснеет до корней волос и суетливо, дрожащими руками поворачивает краник.

Обычно Жданко сидит перед полной чашкой возле самовара и не пьет. Она никак не может войти в роль хозяйки, вовремя заметить, кто уже выпил свою чашку и нужно налить другую. Она и стесняется оттого, что заставила просить, не предложила сама.

Альбанов видит, как выпив чашку чаю, как-то нахохливается, надувается, багровеет Брусилов. Даже белки его глаз, кажется, наливаются кровью. Это обычная история — хозяин тоже пытается изобразить смущение. В Альбанове почему-то всегда закипает необъяснимое бешенство, когда он видит таким Брусилова.

— Барышня! Будьте добры, налейте и мне чашечку чаю, — говорит Георгий Львович, очень деланно, совсем не своим голосом. Вместо привычного мальчишеского тенорка звучит придушенный шепот, почти хрип.

Ерминия Александровна вспыхивает, совсем теряется, никак не может взять в руки чашку. Слышится хохот, крики: «Пожар, туши!» Гарпунер Шленский вскакивает и делает вид, что собирается бежать за водой. И опять у Альбанова на душе кошки скребут. Он хмурится, опускает глаза, молчит…

Скрежет за бортом прерывает воспоминания. Штурман с минуту прислушивается. Но и этот давно знакомый звук вызывает лишь длинную вереницу мыслей.

Такой же звук раздавался и тогда, в начале октября 1912 года. Разводья стали сжиматься, покрываться молодиком. У западного берега Ямала «Святую Анну» со всех сторон уже окружали сплошные поля льда. Берег близко — день хорошего перехода на лыжах.

Потушили котлы, остановили машину.

— Придется зимовать, — сказал хозяин. — Сходим на берег, посмотрим, что и как, запасемся дровами…

На лыжах добрались до берега и здесь, среди разбросанного плавника, по припорошенным снегом следам нарт и оленьих копыт вышли к ненецкому кладбищу.

И вот Альбанов с матросами стоят в лощинке и смотрят, как Брусилов выковыривает лыжной палкой из снега какой-то предмет, состоящий из нескольких кусков меди, медных же или бронзовых побрякушек и цветных лоскутков.

— Тьфу, и чего они там копают?! — досадливо произносит за спиной штурмана гарпунер Денисов.

— Знать, надо, — отзывается его напарник Шленский. — Пособить бы! — И идет к капитану.

— Шайтан это, Вячеслав, — говорит Брусилов, очищая позванивающего уродливого человечка от снега и примерзшей земли и передавая его Шленскому. — Сгодится в коллекцию…

Зимовка обещала быть удачной. Плавнику хоть отбавляй. На всякий случай притащили его и на корабль. Невдалеке на льду выстроили бревенчатую баню.

— Эх, мужички, хорошо-то как, — поговаривал раскрасневшийся на морозе, одетый в теплое меховое пальто Георгий Львович. — Не заленились бы только. Ай, посостязаетесь? На коньках, на лыжах! Кто силищей тряхнет, одолеет всех? А? Озолочу!..

Прямо на льду поставили палатку, в ней — столик, на нем печенье, сладости, горячий шоколад — премии победителям. Кроме хозяина, медсестры, штурмана и страдающего грыжей Баева, состязались поголовно все. Шум, смех, веселье…

— А знаете, Георгий Львович, — обращается штурман к капитану. — Сегодня при очередном промере глубины лотлинь дал отклонение. Нас, кажется, понесло со льдом на север.

Хозяин весел. Только на миг он сосредоточивается и, не глядя на Альбанова, говорит:

— Ну что ж, это мелочи — передвижка ледового поля… — И снова с интересом наблюдает, как матросы Густав Мельбард и Иоганн Параприц пытаются положить друг друга на лопатки.

Этот день, 28 октября, стал поворотным в судьбе экспедиции: корабль неудержимо понесло в дрейфе на север. Но тогда этого никто еще не знал.

На следующий день занялись баней. Банные дни были праздником. Георгий Львович любил подчеркнуть, что как истинно русский любит баню. Распарившись, он покрикивал:

— А ну-ка, кто еще потрет спину?

Спина и так уже кроваво-красная, в ссадинах и царапинах от жесткой мочалки, а ему все мало…

Но тут из-за двери доносится ожесточенный собачий лай и почти тотчас громкий крик:

— Собаки медведя гонят!

— За мной, — орет Брусилов, бросаясь к белью. — На медведя!

Многие в спешке натягивают одежду на мокрое тело. Матрос Конрад никак не может аккуратно навернуть портянки на свои ступни, чтобы надеть сапоги. Чертыхнувшись, он наконец натягивает их на босу ногу и, выбежав из баньки, хватает лыжи.

Тянет поземка. Морозный северян закручивает дымные струйки снега на гребнях многочисленных ропаков. Все бегут на лыжах туда, где раздается далекий лай, кто с винтовкой, кто с топором, а кто и с пустыми руками. Впереди мелькают черные точки — шесть гончих собак догоняют медведицу с медвежонком.

Бежали верст восемь-десять, иногда останавливались и, с трудом переводя дыхание после бешеной гонки, стреляли по бегущим зверям. Но то ли боялись подстрелить собак, то ли слишком уж прыгали в дрожащих руках стволы винтовок, а попасть в медведей не удалось: пятен крови нигде не было видно.

Когда повернули к кораблю, уже совсем стемнело, и окрепший ветер, толкая в спину, сбивал с ног. Шли медленно, так как приходилось разыскивать обратный путь. Вспотевшие люди теперь остыли и болезненно ежились. Брусилов дышал со свистом, как загнанная лошадь. Этот бег был явно ему не по силам. Впрочем, устали все. Даже обычно подвижный Шленский еле передвигал лыжи. Отставал, жалуясь на боль в ногах, и Конрад. Когда вся партия проблуждала около часа, он уже не смог идти дальше. Пришлось осмотреть его ноги.

— Обморожены, — сказал Альбанов, щупая в темноте большие мягкие волдыри.

Хорошо, что догадались прихватить с собой сани — ведь надеялись привезти медвежатины. Положили на них Конрада, И только к полуночи удалось выйти к огням, которые подавали с корабля…

На другой день слег Брусилов, почувствовав сильное недомогание. Еще через день — Альбанов, а затем и Шленский. Воспаление легких? Нет, кашель не мучил. Просто слабость, вялость, нежелание двигаться. Да и ноги были какими-то чужими. Впрочем, штурмана дня через четыре отпустило. «Взял себя в руки, не распустился, как наш неженка-барин», — думал Альбанов.

Дней через десять встал Шленский. Правда, на рождественский вечер поднялся и Брусилов — посмотреть, как «богатыри русские» силой мерятся в салоне на ковре, но вскоре опять слег. Шленскому медвежеватый Конрад в пылу борьбы повредил ногу, и тот снова попал под надзор барышни.

Бедная Ерминия Александровна! Неутомимая сиделка. Сколько бессонных ночей провела она у изголовья больных…

Брусилову становилось все хуже и хуже. Он лежал уже четвертый месяц, как пласт, не имея силы даже повернуться на другой бок. У него появились пролежни. Хозяин страшно исхудал. Стал похож на скелет, обтянутый тонкой кожей. Брусилов чувствовал какое-то отвращение к дневному свету и требовал плотно завешивать иллюминатор и зажигать лампу. В печурке должен был все время гореть огонь, а он смотрел, как подкладывают дрова. Но самыми желанными для него были те минуты, когда Ерминия Александровна массировала ему ноги. Тогда хозяин лежал молча и нежно смотрел на Жданко.

Чем же он болел? Отчего занемогли и другие члены команды? Цинга? Но зимовка только начиналась. Все хорошо и разнообразно питались, много двигались и работали на свежем воздухе. Воспаление легких? Но почему болезнь вспыхнула как эпидемия? Капитан даже приказал перевести больных в изолятор и не общался с экипажем сам. Видимо, эта мера помогла: болезнь больше не распространялась.

«А может быть, болезнь занесена с ненецкого кладбища?» — вдруг догадка просверлила мозг Альбанова. Ведь Брусилов вытащил шайтана из снега на могиле и отдал Шленскому. Штурман тоже перебирал рукой позвякивающие украшения… Что же за болезнь? Какая?

К концу марта Брусилов стал медленно поправляться, но все больше проявлялась его раздражительность и капризность.

Спал он целыми днями, отказываясь от еды. Ночью часто бредил, а окружающим казалось, что он не совсем в своем уме.

…— Позвать Шленского, — вновь как будто бы наяву слышит засыпающий Альбанов. — Шленский, ты? Давай-ка, дружок, подсчитаем, сколько мы заработали!

— Давайте, — тихо соглашается Шленский.

— Давай-ка, дружок, припомни, сколько в прошлом году мы набили моржей в устье Енисея. Ты записывал это?

Шленский испуганно моргает глазами, не зная, шутит хозяин или нет.

— Нет, не записывал, — отвечает он еще тише.

— Э, — досадливо морщится Брусилов. — Да как же ты, негодяй, учет не ведешь?! — вдруг иступленно кричит он. — Ты работать пришел или прохлаждаться? Тоже гарпунер…

Брусилов тяжело дышит, задыхаясь от гнева. Глаза его безумно вытаращены, он как бы хочет просверлить взглядом бездельника Шленского.

— Так ты разоришь нас, — зловещим тоном говорит хозяин. Но в конце концов смягчается: — Ну, да ладно. Уж китов-то ты припомнишь сколько убили? Ну, чего молчишь? Отвечай!.. А сколько осетров поймали и продали ненцам?..

— Чего же ты молчишь?! — опять взрывается капитан, и отборная ругань сотрясает каюту. Опустив голову, сидит Жданко. Брусилов давно потерял способность к галантности. Молчит и Шленский, испуганный непонятными вопросами и гневом Георгия Львовича. — Вон, негодяй! — кричит Брусилов, вскакивая и взмахивая рукой. Потом валится на койку со стоном и плачем. А спустя несколько минут новое приказание:

— Позвать машиниста!.. А, господин Яков Фрейберг! Присаживайтесь. Доложите мне, пожалуйста, сколько у вас пару в главном котле и сколько оборотов делает машина?!.

И опять брань, крик, стон, плач, а штурман, закусив до крови губу и сжав кулаки, прислушивается к тому, что делается за переборкой, в каюте капитана.

И так каждую ночь… Команда занималась своими делами: разбирали на топливо переборки корабля, утепляли жилые помещения толью, старым шлаком из котлов и слоем снега, охотились, чтобы пополнить убывающие запасы продовольствия, а хозяин все болел…

«Но разве в этом только дело?» — сверлит мозг штурмана вопрос. И он, похолодев, с тяжелой, горящей головой садится на койку и смотрит на спину Александра. Нет, нужно заснуть, отогнать кошмарные видения. Он снова ложится и поворачивается лицом к стенке.

Вот так и там, на «Святой Анне», — лицом к стенке. А из-за нее слышится горячий задыхающийся шепот хозяина и… барышни.

Милая застенчивая Ерминия Александровна! Так она и не стала невестой и заботливой женой… Она больше всех выстрадала из-за нрава больного Брусилова. Частенько в сиделку летели и чашки и тарелки, когда она слишком настойчиво уговаривала Георгия Львовича «откушать бульона или кашки». И такая отборная ругань!.. Но куда денешься?..

Она потеряла девичью стройность, фигура ее оплыла, но от этого Ерминия не стала менее привлекательной для Альбанова.

О, этот шепот требовательного барина! Альбанов переворачивается на спину, мечется головой по подушке. Нет, он никому ничего не скажет об «их» счастье. Он один будет носить в себе свое горе, всю свою боль. Милая Ерминия, это умрет с ним!..

И все-таки штурману невмоготу!

Проходило лето, а капризность хозяина не уменьшалась. Брусилов был мелочно придирчив, лез во все дела, давал разноречивые приказания, сбивавшие с толку людей.

«Не могу больше! — часто думал Альбанов. — Такому человеку нельзя подчиняться!»

Корабль несло куда-то на север. Они уже были северо-восточнее Новой Земли, а их тянуло еще дальше к полюсу. Рубили на топливо деревянные части «Святой Анны». Уменьшался запас продовольствия, хотя моряки добывали немало тюленей и медведей. Кончалось лето, и впереди новая зимовка.

И вот 22 сентября 1913 года они — капитан и штурман — в тесной каюте ведут тяжелый разговор, с ненавистью поглядывая друг на друга. Уже с первых слов у обоих голос стал прерываться, спазмы подступили к горлу.

— Я не могу быть вашим штурманом, — выдавил из себя Альбанов, едва сдерживаясь, чтобы не ударить Брусилова. — Прошу меня освободить…

— Убирайся ко всем чертям, — прохрипел капитан.

А вечером приказ: «Освобожден по собственному желанию». Альбанов стал пассажиром.

Пассажиром? Нахлебником? Лишним ртом на борту, где скоро наступит голод, голод в ледяной пустыне. Каждый прожитый на корабле день давил его как тяжелый камень. Казалось, в глазах каждого он читает укор!..

К следующему лету они будут далеко от Большой земли. А запасы продовольствия иссякают. Нет, нужно уходить с этого обреченного корабля, от этого неуравновешенного капитана, который ждет неизвестно чего. Но как уйти: с пустыми руками, без запасов продовольствия, без нарт и каяков, без палатки?..

Альбанов долго собирается с духом, чтобы обратиться к капитану с последней просьбой. Ему кажется это унизительным. И все-таки 9 января 1914 года такой разговор состоялся. Капитан дал согласие на постройку нарты и каяка из материалов корабля.

Новость, что штурман строит нарту и каяк и хочет идти к земле, взбудоражила всю команду. Ходили смотреть на работу Альбанова. Недоверчиво, издали наблюдали в полутьме промороженного трюма, при свете жировен, как штурман распиливает толстые доски. Гарпунер Денисов первым вызвался помочь. И тут пошло! Будто живительная струя влилась в души моряков. Шутили, пели песни, настроение у всех сразу поднялось.

22 января особенно долго шумели, планировали и выделили самых активных матросов — Евгения Шпаковского и Ивана Луняева — идти к капитану и просить его на переговоры с командой. Тревожно шептались в кубрике в ожидании вестей. Молча встретили Брусилова и напряженно выслушали его доводы:

— Летом, если не появится надежды освободиться из ледового плена, мы все покинем судно на ботах… Был такой случай на судне «Жаннета». Команда прошла на вельботах куда большее расстояние до земли, чем это понадобится нам. Тут рядом Земля Франца-Иосифа, недалеко Шпицберген. Всегда успеем оставить нашу «Святую Анну».

— А если лед не разойдется? — пробурчал матрос Конрад. — А если третья зимовка, то помирать?

— Провизии не хватит, — вставил Луняев.

— Что?! — вдруг быстро спросил Брусилов и визгливо заорал: — Негодяи, шалопаи! Я сам знаю, что делать! Вон! Хоть все сейчас же убирайтесь. О вас же пекусь, дуралеи.

Матросы мрачно молчали. Крики хозяина поутихли. Он еще несколько раз исподлобья посмотрел на людей, шея его вздулась, на лбу выступил пот.

— Кто останется на судне, поднимите руку, — придушенным голосом сказал капитан.

Рядом, опустив головы, стояли гарпунеры Денисов и Шленский и старый матрос Гавриил Анисимов. Под взглядом Георгия Львовича гарпунеры медленно подняли руки. Анисимов, часто мигая, пристально смотрел в глаза хозяина, но руки не поднял. Все знали: там, на Большой земле, в Вологодской губернии, его ждут больная старуха жена, четверо взрослых дочерей, внук.

Брусилов нетерпеливо кашлянул, помолчал и быстро сказал:

— Для управления судном и нужд команды будут необходимы и останутся со мной десять человек: боцман Иван Потапов, старший машинист Фрейберг, повар Колмыков, стюард Регальд, оба гарпунера, аттестованные матросы Густав Мельбард и Иоганн Параприц, врач Ерминия Александровна… Эта команда сможет выдержать еще зимовку — продовольствия для нее хватит еще на год. Остальные могут идти. Я никого не задерживаю…

Альбанов понял, что хозяин отобрал всех квалифицированных матросов или промышленников и в то же время наиболее здоровых людей.

Уже на следующий день команда ходила с Брусиловым по кораблю, выпрашивая разрешения срубить на нарты и каяки те или иные доски и ненужные стропила.

— Поход ерундовский будет, братцы. Прямо где-то тут, возле нас, лежит земля Петермана. А дней через пять-шесть вы увидите острова Земли Франца-Иосифа, — говорил хозяин. — На черта вам каяки делать, лишний груз тащить? Кругом лед до самых островов. Это все пустые выдумки Альбанова.

— Это не выдумки, — мрачно заметил Альбанов. — Летом будут разводья. Что же, на нартах прикажете плыть?

— Ерунда, — резко ответил Брусилов. — Самое позднее через неделю будете на земле.

А потом столкновения с Георгием Львовичем из-за каждой доски, дикая, грубая, оскорбительная ругань.

Но и это пережито.

А в трюме теперь как в заправской мастерской: весь день пилили, рубили, строгали. Пахло свежей стружкой, смолой, потом. Корабль жил…

…Наконец наступил этот день — 10 апреля 1914 года. Семь нарт, на них каяки с продовольствием, винтовками, палатками, теплыми вещами. Провожать идут все, включая Брусилова, Жданко и Ульку — последнюю из шести уцелевших гончих собак, взятых капитаном в имении своего дяди. Георгий Львович становится позади нарт Альбанова, готовясь помогать. Сняли шапки, перекрестились, тронулись… Денисов хочет пособить всем и часто перебегает от нарты к нарте. Альбанов видит, как он сокрушенно качает головой: «Мол, тяжело! Как-то люди потянут?» И штурман с тоской думает о своих будущих спутниках. У пятидесятишестилетнего Анисимова радикулит и ревматизм, у Прохора Баева грыжа, чахотка у Александра Архиереева, цинготные опухоли и черные пятна на ногах у датчанина Ольгерда Нильсена.

Да, собственно, у всех его людей сильная одышка и учащенное сердцебиение. Сколько с такими пройдешь?..

Узкие полозья нарт глубоко врезаются в снег. Ропаки в рост человека преграждают путь. Когда за ними стала скрываться «Святая Анна», Ерминия Александровна и повар повернули к судну. Караван нарт постоял всего несколько минут, и эти недолгие мгновения Альбанов жадно смотрит вслед уходящим, смотрит, как маленькими шажками, медленно, как бы нехотя, уходит барышня, смотрит, пока она не скрывается за ближайшим ропаком и больше уже не появляется — уходит навсегда.

А потом они бредут, впрягшись в нарты, до двух часов ночи. Начинается метель. Разбивают палатку. А затем уходят на корабль Брусилов и провожающие.

Проходят сутки. Вторые. Третьи… Ветер ревет вовсю, сотрясая палатку до основания. Снег врывается в нее и мокрыми хлопьями ложится на лица. Пережидали метель, завернувшись в малицы. Спали, ели, а после ужина пели, скорее, орали залихватские песни, стараясь перекричать шум бурана. Лишь один старик Анисимов угрюмо молчал в углу палатки — ему нездоровилось.

А судно где-то рядом — всего в каких-нибудь шести верстах. На четвертый день оттуда приходят на лыжах Денисов, Мельбард и Регальд — приносят в жестяных банках горячую еду. И совсем раскис старый Анисимов — его разбила болезнь, он с трудом встает и никак не может надеть лыжи, чтобы отойти в сторонку по нужде. Его уводят на корабль, а на другой день старика заменяет крепкий Регальд.

…Метель утихла. Подъем в семь утра, выход в девять. Перетаскивание каяков — это тяжкая работа, которой нет и не будет конца. Тащат нарты в два, иногда в три приема. И не больше четырех-пяти верст в день. Больше не успеть. Хрипит и задыхается Архиереев, жалуется на боли в паху помор Баев, тяжко всем…

На одиннадцатый день отказываются идти дальше трое, самые здоровые: матросы Иван Пономарев, Александр Шахнин и кочегар Максим Шабатура.

— Ша, — говорит за товарищей Шахнин. — Будя. Дале нет дурных — тащить к черту в зубы такую ношу. Валяйте сами… Мы — на корабль.

Они уходят налегке, с одной винтовкой и заплечными мешками. Найдут ли дорогу? Наверное. Ведь до корабля не более пятидесяти верст.

«Что же произошло? — думает Альбанов. — Почему самые крепкие ушли? Не захотели идти с больными и слабыми… Разве их можно назвать настоящими моряками?»

Но и на корабле их ждет смерть. А что ждет ушедших? Неизвестность. Вот плетутся они как полумертвые. Кончится провиант, и здесь тоже крышка… Смерть?.. «Нет, — говорит сам себе Альбанов, — нет! Вперед, братцы, вперед! Нужно выйти к земле».

Изрубили на дрова две лишние нарты и два каяка, перегрузили вещи, поставили паруса из одеял — может быть, легче будет тянуть при попутном северном ветре.

Все ближе весна, все ярче солнце, все нестерпимее блеск снега. Глаза воспалились, слезятся, многие почти ослепли. В солнечные дни приходится отсиживаться в палатках.

Все больше полыней и широких трещин преграждает путь. Сначала холмистое поле со вздыбившимися ропаками, потом разводье, перегрузка вещей на каяки и переправа. И снова — ропаки.

— Валерьян Иванович, — шепчет кто-то вечером в палатке на ухо Альбанову, прерывая его размышления. — Я-то с Максимовым разведку сделал. Ходили-то на юго-запад. Такая ровнушка, что копыто не пишет.

Матрос стоит, широко расставив ноги, как на палубе во время шторма, и тяжело дышит. Архангельский помор Баев страдает пороком сердца. Но не это сейчас мешает ему идти. У него обострилась грыжа, и подвижный прежде рыбак теперь не может стать на лыжи. Уже с неделю он идет пешком, широко забрасывая в сторону ноги; будто стараясь не задеть невидимое ведро, подвешенное меж колен.

Баев уже два дня говорит о какой-то «ровнушке». Но помор указывает на юго-запад, а им нужно идти на юго-восток, ибо дрейфом их все более относит к Шпицбергену, и Земля Франца-Иосифа может остаться левее.

— Ну, что же, Прохор, — отвечает Альбанов. — Туда нам не по пути. Поищем завтра на юго-востоке…

3 мая стоит ясная погода. Солнце слепит глаза. Пока шестеро лыжников ищут дорогу полегче, Баев отпрашивается к «ровнушке». Уходит… и не возвращается. Альбанов, Шпаковский, Конрад и Регальд до девяти часов вечера по следам пимов на глубоком снегу ищут пропавшего товарища. Вот следы ведут к полынье, но Баев не обошел ее, а переплыл на льдинах, отгребаясь, наверное, руками. Так он поступал несколько раз. Потом следы долго кружили среди ропаков. Снова полынья. Снег стал плотным, и следы затерялись. Разыскивали еще три дня. Но все напрасно.

«Не мог ли у него произойти разрыв сердца при падении в воду? — думает Альбанов. — Ведь у него оно больное. Что же еще можно предположить?..»

С каждым днем становилось все теплее. Еще в апреле группа прошла через те места, где на карте у Альбанова находилась Земля Петермана. Сейчас они шли, если верить карте, по Земле Короля Оскара, но никакой земли и в помине нет. Те же ропаки, разводья до самого горизонта. Альбанов недоумевал. Но невдомек ему, что вовсе и нет этих «земель», что просто карты неверны…

Все шире разводья. Больше стало тюленей, а иногда попадаются и медведи. Моряки часто удачно охотятся, особенно везет меткому Луняеву.

Снег поверх льда стал сырым, водянистым. На лыжах невозможно идти, в обуви чавкает вода. На юге виднеется водяное небо — признаки сплошной водной поверхности. Часто наползает туман. Льдины крошатся.

16 мая провалились в воду и едва не утонули Петр Максимов, Павел Смиренников и Владимир Губанов. Пошли на дно охотничья двустволка и кухня.

«Ротозеи!» — в бешенстве ругается про себя Альбанов. Его бесит больше всего, что многие его спутники совершенно безразлично относятся к тому, где раздобыть топливо и пищу. Даже когда Альбанов отлучался на час, чтобы разведать путь, то, возвратившись, заставал одну и ту же картину. Люди вяло лежали на льду и бессмысленно смотрели в небо, вместо того чтобы продолжать тащить нарты.

«Удивительный народ, — сокрушенно шептал Альбанов, — ни предприимчивости, ни сообразительности. Как будто им совершенно безразлично, дойдем мы до земли или нет».

А между тем удивляться не приходилось: люди не были готовы к таким испытаниям ни физически, ни морально.

Караван бредет среди ропаков. Альбанов в паре с Луняевым подталкивает нарты сзади. Кругом туман, пронизываемый солнечными лучами. Штурман смотрит под ноги. В выемках чистая талая вода. Попить бы! Но нельзя замедлять движение. Тогда все сразу остановятся и начнут пить или лягут за нарты вздремнуть. А потом битый час уговаривай, кричи, грози.

Под ногами какое-то пятно. Красное, пенистое. Что это? А вот еще. Альбанов смотрит на своего напарника Луняева. Тот натужно, рывками тянет нарту, сильно волоча больную ногу. Вот он с хрипом плюнул себе под ноги и вытер рот рукавом. И Альбанов видит на снегу кровавую слюну товарища. Он сразу вспоминает тощего, с землистым лицом Александра Архиереева, у которого всю прошедшую зиму болела грудь, а кашель не давал спать по ночам. Теперь Архиереев харкает кровью. Неужели и Луняева душит чахотка?

К вечеру Луняев начинает оступаться, будто лыжи скользят в сторону, и при этом стонет. В конце концов он останавливается, некоторое время стоит с опущенной головой, затем поворачивается к Альбанову и смотрит на него безучастным, невидящим взором.

— Ночлег! — с досадой говорит Альбанов. И, подойдя к Луняеву, шепчет: — Что, Иван, тяжело? — И не дождавшись ответа: — Открой рот, покажи зубы…

Грязно-желтый частокол прокуренных зубов, опухшие, бледные и кровоточащие десны, дурной запах изо рта. Когда Альбанов заставляет Луняева снять сапоги и приподнимает штанины, обнажаются опухшие в темных пятнах ноги.

«Цинга, — думает штурман. — Худо. Лучший охотник. Едим мы довольно много, а все время голодны. Что теперь?.. — и решает, в который раз: — Нет! Только вперед. Движение, движение и движение. От лежания на льду никто не вылечится».

Альбанов осматривает зубы у других спутников и те же признаки цинги находит у Губанова и Нильсена. Штурман молчит, он боится неосторожным словом ослабить дух людей. Впрочем, спутники кажутся безучастными.

…Только что Луняев убил тюленя в полынье. Тюлень еще лежит на поверхности воды. Альбанов наблюдает из палатки. Удивительно, но в полынье ходят волны. Может быть, близко свободное ото льда море? Может быть. Но почему никто не идет за тюленем? Ведь зверь сейчас утонет.

Штурман смотрит на спутников. Они забрались в малицы и молча лежат. Со стоном укладывается Луняев. Альбанов думает: «Опять руганью поднимать? Нет, наверное, быстрее самому сходить».

Превозмогая усталость, он поднимается, сталкивает каяк в воду, гребет к тюленю. «Конечно, они больны, усталы, — думает он. — Но ведь и я не железный…» Альбанов вспоминает Баку, Севастополь, Одессу, где служил матросом, а потом штурманом дальнего плавания. Сколько времени он отдавал плаванию, гребле! Пожалуй, был самым заядлым спортсменом среди офицеров. Занимался гимнастикой, любил стрельбу. Сухой, мускулистый, черный от загара… А здесь все слабоваты. Разве что один только Конрад все еще силен, как медведь. Природный борец. С таким бы тащить нарту. Да нет же — ленив, спит, еле поднимается, когда нужно идти. Его дружок Евгений Шпаковский вовсе безучастен и делает что-нибудь только под угрозами штурмана. Евгений ослаб, осунулся, кажется смирился со своей участью. Но Конрад? Почему он такой пассивный?

…А в воздухе все больше водоплавающей птицы — нырков и белых чаек. Уже где-то близко открытое море, а может быть, и суша. Круглые сутки светло, как днем, но сколько Альбанов ни всматривается, ничего похожего на землю нет.

И сегодня, 9 июня, поднявшись на ропак, он собирался искать глазами землю. И вдруг увидел ее… Это была серебристо-матовая полоска на юго-востоке, немного выпуклая, теряющаяся в синеватой дымке. «Мертвая, как луна», — с удивлением думает Альбанов. Он еще раз пять выходит ночью смотреть на землю при свете незаходящего солнца, и все удивляется, что никто из команды не заметил ее.

Впрочем, когда штурман показал утром землю, все восприняли это равнодушно, не выразив ни радости, ни удивления.

Апатия, которую ничто, казалось, не может преодолеть. Правда, апатия, видимо, охватила не всех: Альбанов стал обнаруживать пропажу сухарей. Пять-семь фунтов кто-то вытащил и сегодня. Но кто вор?

— Поймаю, — хрипло говорит Альбанов, объявив о пропаже, — застрелю негодяя на месте.

Но лица спутников непроницаемы. Они черны, облуплены. Одежда грязна, потерта, изорвана. Половина людей лежит, закрыв глаза, после тяжелого дня пути. А четверо с сосредоточенным видом, сбросив куртки, давят вшей. Регальд вылавливает их среди толстых нитей вязаной рубашки. Это стало обычным занятием по вечерам. «Если бросить куртку на ровное место, она, наверное, сама может уползти», — устало думает штурман.

Маршрут становился все труднее, дорогу преграждали десятки разводий. 16 июня Конрад и Шпаковский предложили назавтра пойти разведать путь. Альбанов согласился, и никто утром не спешил вставать — ждали разведчиков. Подошел полдень, а ушедших все не было. Решили искать. Стали собираться.

— Моих сапог нет, — смущенно сказал Луняев.

— Ищи лучше, брат, — досадливо отмахнулся Альбанов.

— Не знаю, где мой свитер и меховые штаны, — тихо промолвил Губанов.

Альбанов хотел выругаться, но, не найдя своих лыж, сдержался и пошел осматривать лыжи своих спутников — может быть, перепутали. Но его лыж не было.

Все загалдели, а матрос Смиренников крикнул:

— А у меня пропали часы…

Это были единственные часы в группе. «Обворовали Конрад и Шпаковский», — мелькнуло в голове штурмана. Он бросился искать бинокль с единственным исправным компасом, вмонтированном в него. Но и бинокля не оказалось. Бесследно исчезли также мешок сухарей, двустволка и двести патронов, жестяная банка с почтой и всеми документами участников экспедиции…

— Гады! — в исступлении кричал Альбанов, потрясая винтовкой. — Увижу, сейчас же убью!..

— Пошли догонять, — сказал Регальд.

— Догонишь, — вяло вставил Луняев. — Они без нарт, налегке, на лыжах…

— Бросим нарты и каяки, — запальчиво сказал Смиренников.

Кричали долго. Происшествие взбудоражило всех. Бросили одну нарту, каяк и показавшуюся ненужной палатку. С двумя оставшимися нартами, с каяками пошли к острову. Там, справа от ледника, виднелась низкая светло-коричневая полоска земли. Чем ближе к земле, тем сложнее ледовый путь — торосы, разводья, подвижки льдов. Сутки, трое, пятеро. На шестые бурый полуостров уже был в двух километрах. Рукой подать.

Но все устали.

— Отдохнем, куда бежать, — сказал Архиереев, садясь возле нарт.

— Да, куда? — откликнулись другие.

— Дойдем до земли, ведь рядом, — возразил Альбанов.

Эти слова восприняли безразлично. Никто не ответил штурману.

Наполз туман. Полил дождь. Поставив лыжи полукругом возле каждой нарты, накрыли их парусами и завалились спать.

Подул юго-западный ветер. Трещал и вздрагивал лед.

Так прошло два дня. Погода не улучшалась, и все лежали в малицах. А когда дождь прекратился и рассеялся туман, оказалось, что четверо были на одной льдине, а остальные — на другой. И совсем рядом, метрах в ста, возвышался отвес тридцатиметровой ледовой стены — здесь обрывался ледник.

Ледовое поле двигалось, льдины вздрагивали. С трудом обе группы соединились. Подсчитали запасы еды. Пять фунтов сухарей, фунт концентрата и два фунта соли…

Положение отчаянное. Разводий и полыней нет, и поэтому тюленей тоже. Поле все дальше уносит от желанного полуострова. Семь спутников Альбанова безучастно лежат на льду, ожидая конца. И штурман впервые почувствовал, что приходит конец: острые боли в сердце, шум в ушах, головокружение, тошнота…

Он лежит рядом с товарищами. Вот так и умрут они перед этой белой стеной, отвесной и гладкой, будто отрезанной ножом. «А, наплевать!» — Альбанов смотрит на стену, собираясь заснуть. Вон там, правда, какая-то наклонная трещина. Наверное, до двух метров шириной. Старая. В нее намело много снегу, который почти заполнил ее, и образовалось нечто вроде крутого желоба.

Альбанов поднимается и, не сознавая еще зачем, идет к стене. Он щупает руками снег. Выбивает носками сапог ступеньки. Шаг, два, десять… Затем он спускается и идет к товарищам…

— Встать, — командует он ставшим привычным за многие недели тоном, жестко и требовательно. Никто не шелохнулся.

И штурман, закипая злобой, хватает за ворот кочегара Губанова, приподнимает и шипит:

— Достать веревки, живо.

Губанов стоит, равнодушный к приказу, а штурман, шлепая грязной ладонью по впалым щекам, поднимает остальных.

Альбанов не альпинист, и нет никого в группе, кто был бы знаком с техникой подъема по крутым склонам. Но он догадывается, как надо действовать. Штурман привязывается к концу веревки и, вырубая топориком на оголенных местах ступеньки во льду и забивая в снег гарпун — для опоры! — забирается все выше.

Вот и пройден отвес. Забит намертво гарпун, привязан к нему конец. По «трапу» взбираются товарищи. Вытаскивают нарты, каяки.

Крепчает ветер. Трещит ледовое поле. Когда последний каяк рывками подтаскивали наверх, все поле пришло в движение, а льдина, где они только что находились, поднялась дыбом и опрокинулась…

…Удивительно неподвижная, тихая белая пустыня простирается вокруг. Ни ветерка, ни шума. У перевернутых вверх полозьями нарт сгрудились люди. Варят суп из последнего концентрата. Затем съедают горячую похлебку и по полкружки сухарей. Решают оставить на время одни нарты с каяком, чтобы вернуться к ним позже, и тащить вшестером другие нарты.

Поверхность ледника идеально ровная, покрыта небольшим слоем снега. Трещины припорошены, их трудно заметить. Пошедшие на разведку Альбанов и Луняев связались крепким линем и на расстоянии сорока метров друг от друга осторожно продвигаются вперед. Чтобы лучше прощупывать снег, они сняли с лыжных палок кружки. А трещины попадаются довольно часто.

Над ледником нависает туман. Уклон становится все круче. В промоинах журчат прозрачные ручьи. Часа через четыре вышли на черный пологий мысок. Камни, земля, мох… Неумолчный птичий крик. В ямках — гнезда с яйцами величиной с гусиные.

«Ура! Сыты будем», — в восторге думает Альбанов.

Увидев стайку гаг, Луняев стреляет. Мимо. Он снова заряжает винтовку и, как запоздалое эхо, слышит человеческий крик. Галлюцинация? Но крик повторяется. Глаза болят, видят плохо. Кто-то бежит. Машет шапкой. Кричит опять. Да это же Конрад! Луняев вскидывает винтовку.

— Стой, застрелю, — исступленно орет он.

Конрад останавливается в растерянности, опускает руки.

— Помилуйте, братцы, — кричит Конрад, плача навзрыд. — Каюсь. Простите. Худо мы сделали…

Вся его фигура выражает такое раскаяние, что на него жалко смотреть.

— Что делать, господин штурман? — спрашивает Луняев, опуская винтовку.

Альбанов молчит. Что делать? С того момента, когда их обворовали, гнев успел пройти. Они за это время много раз подвергались смертельной опасности. Но теперь они на земле, где много еды, воды…

— Может, в честь прихода на землю… — говорит Луняев, видя колебания Альбанова. — Может, помилуем?

Штурман кивает головой. Плача, Конрад бросается обнимать товарищей, сжимая их медвежьей хваткой.

Втроем пошли к логовищу беглецов. В яме, огороженной низким заборчиком из лыж, палок, парусиновых брюк и мешка из-под сухарей, лежал Шпаковский. Альбанова поразил его изнуренный, болезненный вид. Матрос как-то отек, под глазами висели мешки, пустые глаза смотрели безучастно. Но услыхав от Конрада, что их простили, Шпаковский вяло улыбнулся, морщины лица разгладились. Через миг его глаза опять потухли, лицо приняло страдальческое выражение. Нелегко достался ему этот побег.

— Что болит у вас, матрос Шпаковский? — спросил штурман.

Шпаковский долго молчал с таким видом, будто пытался что-то припомнить, и наконец нехотя выдавил:

— Ничего не болит, господин штурман, не жалуюсь… Только ноги малость… — И вдруг, громко расплакавшись, закричал с надрывом: — Теперь, господин штурман, я никогда, ни за что не уйду от вас…

…Только через два дня, теперь уже вдесятером, отдохнув и немного восстановив силы вареными яйцами и птичьим мясом, решили двигаться дальше. Знали, что в юго-восточной части Земли Франца-Иосифа, на мысе Флора, стоит пустой поселок, построенный два десятилетия назад английской экспедицией Джексона. Там был запас продовольствия. Там можно было перезимовать. Или встретить людей.

Два каяка на десять человек. Поднять они могут только пятерых: трех — больший и двух — меньший. Когда пятеро будут плыть в каяках на восток, пятеро других будут идти на лыжах в ту же сторону по леднику. Лыжникам теперь будет легче — не нужно тащить нарты с каяками.

В первый же день они продвинулись на полсотни километров и заночевали все вместе на береговом припае. Если двигаться таким темпом, то за четыре дня можно добраться к конечной цели. Но уже первый переход — сверх сил. Ругается и не желает идти дальше Архиереев. Он греб на каяке, и теперь его очередь идти на лыжах. Безучастно лежат Нильсен и Шпаковский. Плюют кровью Губанов и Луняев. Да и другие выглядят не лучше. После такого бодрого рывка — полнейшая апатия. И в результате приходится отдыхать четыре дня. Все лежат прямо на льду.

Охота на птицу дает пропитание. Но нельзя же лежать здесь бесконечно, без всякой надежды на то, что тебя найдут: здесь никто никогда не бывал. И Альбанов с помощью Конрада поднимает людей.

Опять две группы: на лыжах и на каяках. На малом каяке — Альбанов с Конрадом. Они приспосабливают парус и легко идут с попутным ветром. На каяке Максимова, Нильсена и Шпаковского мачты нет — ее сожгли на мысе, а гребцы не догадались использовать вместо нее лыжи и гребут против встречного ветра с большим напряжением.

…Скалы мыса Ниль. Тихая, закрытая от штормов и ветров бухточка. Крутые снежные склоны, черные утесы, рябые от птиц и птичьего помета. Здесь условное место встречи обеих групп. Лыжников еще нет. А у тех, кто шел на каяках, лишь одна вареная гага — на пятерых.

Прошла ночь. Отправились на поиски лыжников Конрад и Максимов. Нильсен и Шпаковский лежат. Альбанов охотится на гаг. Ведь когда вернутся товарищи, есть будет совсем нечего.

Томительно тянется день. Льдом закупорило бухточку, и теперь каяки не могут выйти в море.

Солнце уже скрылось за скалами на северо-западе. Подмораживало, когда показались шестеро лыжников. Альбанов всматривается — кого-то нет, но кого именно, сказать трудно: все грязные, черные, от одежды остались одни лохмотья.

— Архиереев помер, — говорит подошедший первым Максимов.

— Он еще вчера ложился, — добавляет Луняев, — «Хоть убейте, не пойду с вами, — говорил. — Болят глаза и легкие». Оно и понятно — чахотка, дышать-то уже нечем.

Луняев молчит, а Губанов, безнадежно махнув рукой, хрипит простуженно:

— Вчера вечером у него ноги отнялись совершенно. Как парализованные. Бормотал что-то непонятное. Утром он был еще живой, но двигаться не мог. Везти сил не было, да и боялись, что вы уйдете. В десятом часу пошли. Еле ноги переставляем, сами больны, помрем скоро…

Штурман чувствует упрек в словах Губанова. Ему кажется, что спутники недовольны тем, что он, Альбанов, не покидает каяка и не переходит поочередно, как все остальные, в лыжную группу. Ведь вот уже два раза подряд здоровые Альбанов и Конрад занимают каяк, а умирающие Архиереев, Луняев и Губанов идут по льду.

Что им скажешь? Да, он не доверяет своим спутникам и мало надеется на их силы. Ведь эти люди могут внезапно умереть или сдаться на волю волн, и каяки навсегда унесет. И тогда — прощай все надежды. Тревожит и другое. После побега Конрада и Шпаковского всего можно ожидать. Если оставить каяки без надзора, люди на них могут уйти, бросив остальных умирать на леднике. Ведь это он, Альбанов, держит всю группу вместе, заставляет идти дальше. Вот и сейчас — может быть, оставили на леднике еще живого Архиереева.

— И вы что, бросили умирающего человека? — жестко спрашивает он.

Все, кто пришли на лыжах, заняты устройством ночлега на клочке сырых скал и не отвечают. Холодает, пора отдыхать.

— Завтра с утра пойдете за Архиереевым. Мы будем вас ждать здесь. Каждый из нас может подохнуть со дня на день, а мы живых людей бросаем… — приказывает штурман.

…Альбанова палило внутренним жаром, он задыхался. Штурман сел на койке, обвел взглядом каюту «Фоки» и склонил голову на руки. Понимал ли он тогда, что путь к Архиерееву и назад, к бухте Ниль, может отнять последние силы у людей? Он не мог пойти сам — боялся оставить каяки. Чего же больше было в его последнем решении — гуманности или жестокости?

Да, люди пошли. Вологодский плотник Александр Архиереев лежал на снегу, на его губах запеклась кровавая пена. Он уже давно окоченел — морозная ночь не прошла даром. Нужно ли было тратить силы, чтобы тащить труп к каякам? И покойник остался лежать непогребенным на леднике. А измученные лыжники двинулись обратно.

— Сегодня во втором каяке поплывут трое больных — Луняев, Нильсен и Шпаковский, — сказал Альбанов. — Старшим у четырех лыжников назначаю Максимова.

Значит, опять на малом каяке поплывут он и Конрад. И опять больные Нильсен и Шпаковский… А, впрочем, что поделаешь? Ведь любой вариант можно как угодно истолковать: или, мол, свою шкуру спасаешь, или поступаешь неразумно, глупо, губя остальных… Как же нужно было решить?

Альбанов как наяву видит Максимова, Регальда, Губанова и Смиренникова. Они, как обреченные, понуро сидят на камнях. Безразличие? Нет, наверное, именно обреченность.

— Сегодня мы отдохнем до вечера здесь, — говорит старшой Максимов. И вяло добавляет, видимо, так, себе в утешение: — Догоним вас на мысе Грант. Уж там нас обождите…

Альбанов снова ложится на койку и закрывает лицо руками.

…Мыс Грант. Семнадцать часов плыли туда на каяках. Сколько нужно идти на лыжах? И проходим ли ледник? Думал ли кто-нибудь об этом? Во всяком случае, береговой партии нет.

Погода отвратительная. Шквалистый восточный ветер. Начинается метель. Порывом ветра отрывает от берега каяк с Нильсеном и несет в море. В бинокль Альбанов видит, как датчанин убрал весло и, опустив руки, с самым беспомощным видом смотрит на плывущий к нему на выручку второй каяк. А когда Нильсена привозят на берег, он выходит на сушу нетвердой походкой. И два дня, пока ждали лыжников, он не сказал ни слова. Видно, очень плох.

К вечеру второго дня метель прекратилась. Конрад садится на каяк, чтобы пострелять нырков. Шпаковский и Нильсен лежат в малицах — им нездоровится. Но где же лыжники?

Альбанов чувствует нарастающую тревогу. Она заполняет его целиком, неотступно сверлит мозг. Это тревога за оставшихся на леднике людей.

Он осматривается. У каяка две неподвижные фигуры. Эти уже никуда не уйдут сами. И Альбанов решается: он идет с Луняевым на ледник, верст за шесть-семь. Только поздно вечером они возвращаются к каякам, так никого и не встретив.

Что же с лыжниками? Не вышли с мыса Ниль? Не смогли преодолеть ледник? А может быть, провалились в трещину? Скатились в море с крутого склона?

«Ждать нельзя — мы сами погибнем», — думает Альбанов. В десять часов утра 5 июля каяки выходят вдоль кромки невзломанного льда в пролив между островами Александры и Белль.

Туман, а затем и метель застлали горизонт. Остров Белль исчез в белой пелене. Пристав к кромке льда, легли в полдень отдохнуть под парусиной в каяках. Через четыре часа, когда метель утихла, обнаружили, что вместе со льдиной их отнесло на восемь-десять верст от острова Белль.

Есть нечего, а тут еще Нильсен слег. У него, кажется, отнялся язык, и он только мычит. Да и остальным плохо. У Шпаковского не повинуются ноги. У троих — кружится голова, рябит в глазах, шумит в ушах. Может быть, это от голода? Или усталости? А может быть, они тоже заболели…

Недалеко от острова Белль на большой плавучей льдине увидели трех моржей — двух взрослых и детеныша. «Спасены, — подумал Альбанов. — Еда будет».

Он и Луняев тщательно целятся в моржонка. Почти одновременно стреляют. Моржонок не шелохнулся, но взрослые тотчас перешли к активным действиям. Громадный морж с фырканьем и злобным ревом бросился к каякам. Спасаясь от свирепого зверя, поспешно вытащили на лед больных товарищей и каяки. Все очень перепугались — так неожиданно обернулась эта охота.

А моржиха тем временем столкнула детеныша в воду. Он стал тонуть. Тут началось что-то невообразимое: вода так и кипела, вся окрашенная кровью, моржи с ревом кружились вокруг убитого, поддерживая его носами на поверхности воды. Один из моржей, должно быть самец, по временам с отчаянным ревом бросался в сторону людей. А когда рев наконец утих и моржи скрылись под водой, люди еще долго не могли прийти в себя. Когда снова столкнули каяки в воду, все поминутно оглядывались, ожидая нового нападения.

Часов в девять вечера причалили к острову Белль. Нильсен падал и старался ползти на четвереньках. В глазах его застыл ужас, взгляд стал бессмысленным, вопросов он не понимал. Даже когда Нильсена одели в малицу и закутали в единственное одеяло, он все еще пытался куда-то ползти. Но потом успокоился и лишь по временам невнятно мычал.

— Архиереев тоже так умирал, — тихо сказал Луняев, когда Нильсену дали чашку бульона, и он, выпив половину, лег и затих. — И у Шпаковского уже язык заплетается.

Ночь была солнечной, но очень холодной. Все жались друг к другу. Пронизывал ветер. Когда Альбанов утром встал, сразу обратил внимание на датчанина. Тот уже окоченел. Лицо было спокойным, только покрылось красными пятнами.

Опустошенный Альбанов сел рядом. Прошло два часа. Товарищи тоже не двигались. Спят, что ли? Или тоже умерли?

У Альбанова перехватило дыхание. Знобило. Хотел встать — оцепенели ноги. Что же, умирать здесь, почти у цели, когда там, верстах в семидесяти на востоке, уже виднеется скалистый остров Нордбрук? А там, на мысе Флора, дома, жилье.

О нет! Не бывать этому! Жить!..

— Вставайте! — неожиданно закипая злобой, говорит Альбанов, тормоша товарищей. — Похороним Нильсена и за плавником. Живее. Ну же, ворочайтесь!

Спутники встали нехотя. Сняли с Нильсена одеяло — пригодится живым. Положили покойника на нарты, потащили на склон. На ровной площадке обложили тело камнями. Устало ступая одеревеневшими ногами, побрели с нартами к камням.

— Теперь за плавником. Живо! — командует штурман.

Он чувствует, что его ноги заплетаются, сердце, кажется, останавливается, дышать трудно. Шпаковский вдруг садится на снег, уронив голову на руки.

— Ну, ты чего сидишь, мокрая курица? — орет Альбанов. — За Нильсеном захотел? Иди ищи плавник, шевелись!

А когда Шпаковский покорно встает и, загребая ногами и раскачиваясь, будто собираясь упасть, медленно бредет, штурман кричит ему вдогонку:

— Позапинайся ты у меня! Позапинайся!

Внимание Альбанова привлекают три морских зверя. Спотыкаясь, он подходит к берегу. Кипит и пузырится бурая вода, будто подкрашенная кровью. Доносится звериный рев. Он все ближе, ближе. Конечно же, это моржи. Но что они делают? Два держатся в воде вертикально и подталкивают носами вверх третьего — маленького. Не может быть! Это вчерашние! Они пришли показать людям своего убитого ребенка.

— А-а-а-а! — истерично кричит Альбанов.

Его кто-то расталкивает, приподнимает ему голову.

— Валерьян Иванович! Валерьян Иванович! Что с вами! Проснитесь, ради бога! Что с вами?

— Вчерашние моржи, — кричит штурман, не приходя в себя.

— Какие моржи? — спрашивает все тот же голос. — Это я, Саша Конрад. Мы на «Фоке», здесь нет никаких моржей.

Альбанов садится, бессмысленно смотрит на своего спутника, сжимает ладонями голову. Конрад молча сидит рядом.

В каюте уже совсем светло. Шуршит лед за бортом. Взгляд штурмана страшен: какой-то застывший, почти безумный.

«Что же было дальше? — неотступно думает Альбанов. — Что же было дальше?»

Ночь 8 июля. Тихо, солнечно, плавучий лед. Провизии — по одному сырому нырку на каждом каяке, но на острове все хорошо поели. Отчалили, и уже через два часа берег далеко. С севера налетает ветерок. Крепчает, разводя крутую зыбь на воде. Дует как из трубы.

Ползет туман. И откуда-то несет лед.

Все заволакивает густой пеленой. Трещат, сталкиваясь, льдины.

А где же второй каяк? Как-то так, незаметно потеряли его из виду.

— A-у! Женя! Дру-у-г! Где ты?! — кричит Конрад. — Отзовись! Шпаковский!

По-прежнему плещут волны, но никто не отзывается. Каяк несет в море. Все круче волна. Заплескивает в каяк.

— Цепляйся за льдину, — говорит Альбанов Конраду.

Они выбираются на приземистый айсберг, вытаскивают каяк. Холодно. Сыро. Начинается дождь. Залезают в малицы, подтыкают края, лежат, тесно прижавшись друг к другу. Наконец согреваются, засыпают.

Наверное, спали долго — часов восемь.

Затем происходит необъяснимое. Треск. Оба куда-то летят.

Вода. Хватаются за льдину. В воде одеяло, сапоги, малицы. Как все это удалось собрать и самим залезть в лодку? Зуб на зуб не попадает. Не слушаются окоченевшие руки, не действуют ноги. Одеяло все-таки утонуло. Но сами вылезли. Выжали мокрую одежду.

А потом долгая и ожесточенная гребля снова к острову Белль, который верстах в восемнадцати маячил на севере.

Через несколько часов причалили к берегу. Бегали по льду, чтобы согреться. У Конрада не в первый раз обморожены ноги. Порубили нарты, лыжи, развели огонь. Убили из уцелевшей двустволки несколько нырков и сварили. Ели с жадностью. А потом Альбанов опять завернулся в малицу. Конрад беспрерывно ходил до утра по берегу.

9 июля. Пять часов утра. Новая попытка переплыть пролив. Сильное течение. Сырой ветер. Непроходящий озноб и отчаянная непрерывная гребля в течение целого дня.

Все ближе остров. Вот и берег. Вытащили каяк. Здесь камни, ручьи. Масса мху, попадается и цветущий. Желтые полярные лютики на бугорках.

Почва еще не просохла, много грязи и пятен снега в тени. И оглушающий неумолчный гомон — на скалах тысячные стаи птиц.

Где-то здесь стоянка Джексона. Мучительные минуты поисков. И вот — безлюдный поселок. Дома. Топливо. Продовольствие, очень много продовольствия: сухари, печенье, мясные консервы…

Впервые за много дней Альбанов и Конрад засыпают сытые и сухие, в натопленном доме. Впервые за три месяца ледового похода! Уютная, самая лучшая в мире постель на деревянных нарах…

Первое утро. Нужно еще многое сделать, чтобы подготовить поселок к зимовке. Нужно! Но Альбанов уже не может. Он не стоит на ногах. Его бросает то в жар, то в холод. Покачиваясь, держась за стену дома, он выходит на порог.

— Александр, — говорит штурман Конраду, который в сарае выкапывает из снега консервы. — А где он?

— Кто он? — отзывается матрос.

— Ну, третий, «он». Кто там у нас третий, я забыл?

— Мы одни, Валерьян Иванович, нет третьего.

Альбанов молчит и бредет к нарам. Не знает он, что погибли в море Луняев и Шпаковский. И он неотступно думает: «Кто третий?» — и вдруг понимает, что это бред. Нет третьего. Он болен. Болен… Чем?

Он долго и мучительно соображает: «Цингой?» — и щупает пальцами десны. Нет, не припухли, не кровоточат. Тогда что же? И не может найти ответа.

И невдомек ему, что это реакция организма после предельного напряжения; напряжения нервного и физического в борьбе за жизнь; напряжения, на какое способны только очень сильные волевые люди. И когда такой подъем спадает, наступает что-то вроде болезни. Особенно страдают от этого активные, впечатлительные, нервные люди. А Альбанову все время приходилось заставлять не только себя, но и других вставать, идти, работать. Тому, кто думает только о себе, легче.

И вот теперь Альбанов совсем плох. А Конрад в тревоге — неужели и штурман не выдержит? Ведь все остальные погибли. А может быть, кто-нибудь из спутников уцелел: Луняев или Шпаковский? Или те четверо все еще чего-то ждут на мысе Грант?

И 15 июля Конрад с запасом еды отправился на каяке к острову Белль. А штурману все чудилось, что кто-то ходит вокруг дома, кто-то зовет его. Иногда ему представлялось, что весь поселок населен. Он с трудом выбирался на порог, прислушивался. Где-то кричат. Кто? Птицы? Или это шум прибоя? Или свист ветра?

Уже третьи сутки нет Конрада. А все время кажется, что он за сараем рубит дрова или выкапывает консервные банки из снега.

Альбанов бредет по мокрой земле. Кто-то движется от берега — широкий, большой. Кто это?

Да это Конрад! Альбанов, как слепой, ищущий поддержки, протягивает руки навстречу подходящему матросу.

— Нет их, Валерьян Иванович, — хрипло говорит Конрад. — Нет никого. Видно, все перемерли… — и, давясь слезами, тяжело плачет. Плач сотрясает и душит Альбанова.

На ступеньках раздаются шаги. Альбанов и Конрад поднимают глаза. Это начальник экспедиции.

— Доброе утро, господа, — приветливо говорит Кушаков, глядя на бледное лицо Альбанова. — Я должен к вам обратиться к обоим. В нашей команде почти все больны цингой и многие не могут даже ходить, а тем более нести вахту. Через несколько дней мы пойдем искать ваших спутников, а потом — на Большую землю. Нам нужны люди, способные нести вахту. Я понимаю, вы измучены, истощены. И все-таки у меня другого выхода нет. Я должен спросить: не сможете ли вы стоять на вахте?

Альбанов и Конрад некоторое время молчат. Потом бывший штурман «Святой Анны» кивает головой, устало закрывая глаза. А простой печник, никакой не моряк, просто мужик из глухой деревни Александр Конрад встает и, распрямляя затекшие после сна плечи, не спеша говорит:

— А мы что?! Мы могем. Вахта так вахта…

Итак, перед нами одна за другой прошли машины необыкновенных путешествий. Некоторые из них уже существуют и надежно служат людям, другие появятся в недалеком будущем. С их помощью человечество продолжит эпоху великих географических открытий.

В конце семидесятых годов XVIII века на одной из лондонских улиц часто можно было видеть седеющего человека в старом офицерском мундире. Военная пенсия давала ему достаточно досуга, и досуг этот Джеймс Грей посвящал окрестным тавернам. Но друзья, трактирщики, да и сам хозяин гостиницы, где вот уже который год жил Джеймс Грей, ценили отчаянного рубаку не только за умение пить и не за медали и знаки отличия, которые сверкали на его красном с голубыми отворотами офицерском сюртуке. Конечно, Джеймс Грей пить любил, но он умел быть бережливым, не залезал в долги и всегда платил по счетам. Поэтому, когда он приходил в трактир и, раскуривая свою неизменную глиняную трубку, хриплым голосом требовал эля или имбирного пива, хозяин сам спешил исполнить поручение уважаемого гостя.

Кому из знавших Джеймса могло прийти в голову, что это женщина?

Настоящее ее имя было Ханнаб Снелл. Она родилась в небольшом английском городке Ворчестере, там же и вышла замуж. Через какое-то время муж оставил ее и, поступив в армию, отправился со своим полком в какую-то из отдаленных английских колоний за океан. Но Ханнаб Снелл была женщиной отчаянной. Она решила последовать за своим мужем. В одной из меблированных комнат она облачается в мужское платье и в таком виде приходит на вербовочный пункт. Назвавшись Джеймсом Греем, она поступает в полк, который отправлялся в Ост-Индию.

Несколько лет Ханнаб Снелл разыскивала беглеца-мужа, кочуя вместе с полком с места на место. За это время она вжилась в свою роль, а воинская жизнь пришлась так по душе ее решительной натуре, что она так и не смогла уже покинуть полк. Тем более, что начальство ценило Джеймса Грея, особенно за храбрость.

Случай этот не единственный. История знает немало фактов, когда женщины надевали мужской наряд и участвовали в войнах. Прежде всего вспомним нашу соотечественницу кавалер-девицу Надежду Дурову. Участвуя в самых кровопролитных сражениях, эти женщины удивляли всех своим бесстрашием, и только какой-нибудь нелепый случай иногда выдавал их.

О том, что женщины — беспощадные и бесстрашные воины, хорошо знали на Востоке. Личная стража многих восточных монархов состояла из женщин. А в Африке обычай этот сохранялся даже до конца прошлого века! Правда, в наше и близкое нам время женщины могли проявить свои высокие воинские качества главным образом только на семейном поприще.

Однако эта воинственность женщин, казалось бы, плохо вяжется с установившимся представлением о них, как о существах слабых. Оказывается, такое представление бытовало далеко не всегда.

Сейчас считается бесспорным, что история всех народов включала значительный период матриархата. Это была эпоха, когда существовало общественное производство, общественное потребление и не было еще частной собственности на орудия труда. Личная жизнь людей, живших такой материнскородовой общиной, проходила в рамках материнской семьи или рода, где главная роль в хозяйстве, а следовательно, и в общественной жизни принадлежала женщине. Сам термин «матриархат» состоит из слов «матер» (латин. — «мать») и «архе» (греч. — «власть»).

Но почему случилось так, что матриархат оказался все-таки изжит и на смену ему пришел патриархат? Считается, что переход этот был связан с развитием производительных сил — с переходом от разведения животных к скотоводству и от мотыжного земледелия к плужному. Это было связано с применением большей физической силы, такой переход привел к возрастанию роли мужчины в общественном хозяйстве.

По словам Ф. Энгельса, «„дикий“ воин и охотник довольствовался в доме вторым местом после женщины, „более кроткий“ пастух, кичась своим богатством, выдвинулся на первое место, а женщину оттеснил на второе».

Период классического матриархата простирается от позднего палеолита до раннего неолита. Иными словами, это была эпоха огромной протяженности. Она занимала (в зависимости от территории) до 100 тысяч лет. Чтобы представить себе масштабы этой эпохи, можно упомянуть для сравнения, что капитализм, формация, предшествующая социализму, уходит в прошлое всего лишь на 200–300 лет, а в большинстве стран его история вообще исчисляется только десятилетиями. Это относится и к России, где капитализм, строго говоря, просуществовал не более пяти десятков лет.

Но и сейчас, по прошествии более чем сорока лет, мы упорно говорим о пережитках капитализма в сознании людей. Насколько же более стойкими должны были оказаться пережитки матриархата, продолжавшиеся не десятки лет, а десятки тысячелетий! Мысль о естественности безраздельного господства женщин необычайно глубоко врезалась в сознание множества поколений, в сознание как самих женщин, так и мужчин. Это нашло выражение в обычаях, фольклоре, семейных отношениях.

О главенстве женщин в египетской семье в свое время с удивлением писал Диодор Сицилийский. «У египтян, — писал он, — царицы всегда имели большее влияние и получали большие почести, чем царь, и в частных брачных контрактах всегда подчеркивалось, что главенство над мужем будет принадлежать жене, в то время как муж будет слушаться ту, на которой женится».

Почти через два тысячелетия исследователи Камчатки с не меньшим удивлением обнаружили, что мужья там являются чуть ли не рабами жен. Они готовили пищу, работали на своих жен и покорно сносили тиранию женщин. Жене, например, ничего не стоило лишить мужа своей благосклонности или отнять у него табак. В этих случаях несчастному мужчине не оставалось ничего, кроме как униженно молить о прощении.

Стремление женщин установить или, вернее, сохранить неравноправные отношения в семье (с явным креном в свою сторону) можно, к сожалению, наблюдать не только на столь отдаленных территориях или в прошлом.

В различных формах пережитки матриархата проникали в общественную жизнь даже раннего классового общества. Они то вплетались в виде различных обычаев и традиций, то врывались в образе воинственных всадниц — амазонок, осадивших некогда, как утверждают предания, даже Афины.

Снижение роли женщин и возрастание роли мужчин в общественной жизни было длительным процессом. Можно предположить, что процесс этот далеко не всегда был бесконфликтным. В ходе борьбы за господство столкновение антагонистических сторон обретало, очевидно, иногда форму вооруженного конфликта между женщинами и мужчинами, в котором женщины-амазонки были защитницами последних баррикад уходящего матриархата.

«Государства» женщин

Матриархат связывается обычно с довольно низким уровнем производительных сил и развития общества, конец его датируется развитым неолитом. Но цепкие руки матриархата тянутся из самого далекого прошлого. Все, чего касаются они, обретает черты, свойственные той отдаленной эпохе, эпохе господства женщин. Не исключено, что именно в этом разгадка многочисленных сообщений древних авторов о каких-то государствах, вся власть в которых принадлежала женщинам.

Историки и летописцы прошлого писали о «народе женщин», обитавших где-то в северных районах Европы. Тацит, например, помещал царство женщин севернее страны шведов.

О некоем «городе женщин» сообщает арабский ученый Абу-Обейд аль Бекри (1040–1094). «На запад от русов, — писал он в своем трактате „Пути и страны“, — находится город женщин, они владеют землями и невольниками. Они беременеют от своих невольников, и когда какая-нибудь из них родит сына, то она его убивает.

Они ездят верхом, и лично выступают на войне, и обладают смелостью и храбростью».

Подобное сообщение известно и о савроматах, ираноязычном племени, кочевавшем в середине 1-го тысячелетия до нашей эры в районах задонских и приуральских степей. По свидетельству одного из греческих авторов, савроматы управлялись женщинами. Женщины были не только вождями, военными предводителями, но и жрицами. В настоящее время это свидетельство нашло подтверждение в результатах археологических раскопок.

О стране, где вся власть принадлежала женщинам, довольно подробно рассказывает китайская рукопись «Суй Шу», анналы династии Суй (586–618). Речь идет о Нюй-го, некоем царстве женщин, одном из «государств» севернее Тибета. Население этого «государства» составляло всего десять тысяч домов.

Это сообщение подтверждается и другим китайским автором, составившим «Описание варварских народов». «Этой страной, — писал он, — управляет царица, и все гражданские должности находятся в руках женщин, тогда как мужчины несут воинские обязанности. Благородные женщины имеют по нескольку мужей, заботящихся о них. Мужчины же не могут иметь жен-прислужниц. Родившийся ребенок получает имя от матери».

Любопытно отметить, что уже в относительно близкое нам время (1717–1722) личный лейб-медик Петра I Готлиб Шобер побывал на Кавказе и записал рассказы армянских и татарских купцов об обитающих в горах амазонках. Эти женщины господствовали над мужчинами, которым отводили только самую черную работу по хозяйству. Подобно своим африканским подругам (о чем будет идти речь ниже), кавказские амазонки запрещали мужчинам владеть оружием, однако в совершенстве владели им сами.

Сильная традиция женской государственности существовала и в Африке. Диодор Сицилийский писал о женщинах, создавших некогда свое «государство» в Ливии. «Эти женщины, — писал он, — жили на границах обитаемого мира. Их мужчины проводили дни в хлопотах по домашнему хозяйству, выполняя распоряжения своих жен-амазонок, но не участвуя в военных кампаниях или управлении как свободные граждане. Когда рождались дети, заботы о них вручали мужчинам, которые выращивали их на молоке и жидкой каше. Девушкам прижигали груди, потому что они мешали во время битвы…»

Другие свидетельства относятся к более позднему периоду. В 1621 году Франсиско Альварес, португальский монах, сопровождал посольство в Эфиопию. «Меня уверяли, — писал он в своей „Всеобщей истории“, — что на границе царства Дамут и Гоража, если продвигаться к югу, есть королевство, которое управляется женщинами… Они не имеют короля, а у королевы нет постоянного мужа… Старшая дочь королевы наследует царство. Эти женщины храбрые и отличные воины. Они искусные стрелки из лука. Мужья этих женщин не являются воинами, потому что женщины не разрешают им владеть оружием».

Жуан Бурмудеа, отправленный одним африканским правителем в качестве посла к португальскому королю Жуану III, подтвердил этот рассказ о стране амазонок в восточных районах Экваториальной Африки. «Свою королеву, — сообщал он, — они чтят как богиню. Они — потомки царицы Савской, которая некогда посетила Соломона».

Африканские «государства», где господствовали женщины, постепенно исчезали. Эти государственные образования, особенно в конце эпохи матриархата, были, очевидно, недолговечны.

Следы былого господства женщин сохранялись в Африке еще долгое время. В некоторых странах, где вплоть до последнего времени женщины-воины составляли военную основу власти, возникали своеобразные военные женские общины, поселения, представлявшие собой «государства женщин» в миниатюре. Но это были уже последние вспышки угасавшего матриархата, последние его проявления на арене государственности.

Об одной из таких военных государств-вольниц рассказывает португальский путешественник XVI века Дуарте Лопес, который провел много лет в королевстве Конго. По словам Лопеса, в его время самыми храбрыми войсками короля государства Мономотапа (территория на юго-востоке современной Южной Родезии) были его женские легионы. Король отдал им во владение значительную территорию, где они жили совершенно одни, время от времени выбирая мужей по своему желанию. Если от такого брака рождалась девочка, то, следуя повсеместной амазонской традиции, дочь воспитывали в духе этой воинственной вольницы, мальчиков же отправляли к отцам.

Подчиняясь общей закономерности исторического развития, женские государства пали. Они были уничтожены изнутри ростом патриархальных отношений и извне натиском соседних патриархальных государств и племен. Однако подобное насильственное упразднение женской государственности не могло, естественно, убедить самих женщин в том, что все происходит в полном соответствии с объективными историческими законами. Значительная часть женщин не смогла примириться с той новой ролью в обществе и семье, которую, без избытка великодушия, отводил ей победитель — патриархат. Это непринятие патриархата породило одно из чрезвычайно интересных исторических явлений — амазонство.

Иоганн-Якоб Бахофен, считающийся создателем учения о матриархате, большое внимание уделял проблеме амазонок. «Амазонство, — писал он, — представляется совершенно всеобщим явлением. Оно коренится не в особенностях физических или исторических отношениях народа, а в состоянии и в явлении человеческого существования вообще… явления амазонства вплетены в происхождение всех народов».

По мнению Бахофена, именно угнетенное, униженное положение женщин на определенном этапе толкало их к восстанию против господства мужчин.

Известный путешественник и географ Александр Гумбольдт также пришел к идее о «восстании женщин». Подобно рабам, которые не раз восставали против своих притеснителей и даже побеждали их, женщины, по мысли Гумбольдта, также могли поднять восстание и победить. Гумбольдт считал, что именно подобные восстания против власти мужчин легли в основу сообщений о женщинах-воительницах.

Однако, говоря о восстании женщин, некоторые исследователи исходят из представления о постоянном господстве мужчин. Тем самым амазонство представляется лишь отдельными вспышками женского бунта на фоне беспросветного и извечного господства мужчин.

Но поскольку факт матриархата считается теперь бесспорным, амазонство следует рассматривать только в связи с матриархатом, как остаточное проявление матриархата, возникшее уже в ходе борьбы с новым явлением — патриархатом и патриархальными тенденциями раннего классового общества.

Предания об амазонках находят подтверждение и в археологических раскопках. Женские погребения с оружием были найдены у савроматов. В конце прошлого века на Кавказе в некоторых женских погребениях вместе с украшениями были обнаружены наконечники для стрел, боевые ножи, доспехи, остатки конской сбруи и т. п. «Подтверждение действительного существования амазонок на Кавказе, — писал в этой связи старейший советский этнограф М. О. Косвен, — было найдено и в археологических данных».

Географическое расположение этих находок не случайно. Кавказ, Крым и Малая Азия являются как раз теми территориями, которые устойчивая традиция связывает с амазонками.

Амазонки. Предания и легенды

Загадкой амазонок занимались многие ученые. Большой труд посвятил этой проблеме М. О. Косвен. В двух его статьях, опубликованных в журнале «Советская этнография» (1947 год), собран обширнейший фактический материал.

Первое сообщение о воинственных женщинах-амазонках находим мы у Геродота. О воинственности амазонок в древности ходили легенды. Так, Гиппократ утверждал, что каждая амазонка была обречена на девственность до тех пор, пока не убивала трех врагов. Не приходится удивляться, что античные амазонки предстают перед нами главным образом в образе беспощадных воительниц. Греческие источники, из которых мы узнаем о них, утверждают, что знакомство греков с амазонками состоялось именно на полях битв. Традиция приписывает амазонкам участие в Троянской войне, вторжение вместе с киммерийцами Крыма в Малую Азию и, наконец, вторжение в Аттику.

Появление амазонок в Аттике связано с именем Тезея (Тесея), сына афинского царя Эгея и трезенской царевны Этры. Века окружили имя Тезея легендой, однако во время, более близкое к его существованию, он считался историческим лицом, и его биографию можно найти среди «Жизнеописаний» Плутарха. Там имя Тезея стоит в одном ряду с такими, как Демосфен, Цицерон или Юлий Цезарь.

Согласно преданию, Тезей совершил поход в страну амазонок, откуда привез с собой в Грецию царицу амазонок Антиопу. Чтобы освободить Антиопу, амазонки вторглись в Аттику. Началась кровопролитная война. Между тем Антиопа полюбила мужественного Тезея и стала его женой. В Афинах долгое время существовал так называемый Коркосмосион, или Дом клятвы, где был якобы скреплен брачный союз между Антиопой и Тезеем.

Война с амазонками завершилась битвой у Ареопага. Антиопа сражалась на стороне афинян против своих бывших подданных. Мужественные амазонки были разбиты, в битве погибла и сама Антиопа. Некогда в городе Мегаре существовала гробница, в которой была якобы погребена Антиопа.

Сцена войны греков с амазонками, вошедшая также в фольклор, была запечатлена позднее на барельефах северной стороны Парфенона.

Древнегреческий историк Страбон (63 г. до н. э. — 20 г. н. э.) утверждал в свое время, что амазонки жили на реке Фермодонт, а также на Кавказе, на реке Мермода. О кавказских амазонках Страбон рассказывал, что большую часть года они занимались сельским хозяйством, ухаживали за своими стадами, особенно за лошадьми. Наиболее сильные из амазонок посвящали себя охоте и военному делу. Для того чтобы они без помехи могли метать копье и стрелять из лука, амазонки выжигали себе одну грудь. Каждый год весной в течение двух месяцев они встречались на горе с мужчинами одного из соседних племен. Если потом рождались девочки, амазонки оставляли их у себя, мальчиков же отправляли отцам.

Большой загадкой для историков и этнографов до сих пор продолжают оставаться амазонки Америки. О них сообщают различные и не связанные между собой источники: записи одного буддийского монаха; свидетельства, относящиеся к периоду до открытия Америки, и, наконец, сообщения первых европейских путешественников и конкистадоров.

В 499 году некий буддийский монах, склонный к фантазии, вернувшись после долгого путешествия по незнакомым землям, рассказывал об удивительной стране Фу-санг. По мнению некоторых исследователей, он, вероятно, имел в виду американский материк, хотя нет оснований считать, что он побывал там. Монах утверждал, что на восток от страны Фу-санг находится некое «царство женщин». Правда, деталям, которые сообщает он об этом царстве женщин, трудно поверить. «У этих женщин, — писал он, — имеются волосы на спине, некоторые из этих волос белые и содержат жидкость, которой они кормят своих детей. Через сто дней после рождения ребенок уже может ходить, а к четвертому году он уже взрослый. Как птицы или дикие звери, питаются они солеными растениями, которые хорошо пахнут».

С нашей точки зрения, подробности, которые сообщает монах, носят фантастический характер. Это и понятно. Мы привыкли тем больше верить любому сообщению, чем меньше расходится оно с нашими привычными представлениями. Для древних же, очевидно, было наоборот. Поскольку круг их сведений о мире был значительно уже, то границы возможного были неизмеримо шире. Именно необычность рассказов о далеких землях была свидетельством их правдивости. Поэтому путешественника, вздумавшего утверждать, что за морем люди живут так же, как и здесь, сочли бы лжецом.

Большинство свидетельств об американских амазонках уходит своими корнями в период до появления в Америке европейцев. Так, один из древнемексиканских кодексов — «Анналы Кулхуакана» рассказывают о толтекском предводителе, который вел упорную войну с амазонками. Возглавляла амазонок воительница по имени Чималман, которая, как утверждает кодекс, обнаженная сражалась во главе своего женского войска.

Другое сообщение об амазонках относится к Южной Америке. IX инка, по имени Инти Кусси Хуаллпа, или Хуара Капак, услышав, что на востоке от Анд якобы живет народ, которым управляет королева амазонок, отправился туда со своей армией. Война продолжалась целых два года. Наконец королева Киллаго была взята в плен.

Другому инке, Тупак Юпанки, тоже пришлось воевать с женщинами. Когда он усмирял восставшее племя чилли, против него выступила армия, состоявшая из 20 тысяч женщин и 20 тысяч мужчин.

К тому времени, когда Колумб открыл Америку, период амазонства в ней, очевидно, уже пришел к концу. Однако в отдельных районах Америки окончание этой эпохи пришлось, вероятно, на более поздний период, чем в Старом Свете. Записки первых конкистадоров и путешественников изобилуют слухами и различными сведениями, связанными с амазонками. Одно из самых драматических сообщений связано с экспедицией Гонзало Писарро, брата известного авантюриста Франсиско Писарро.

Франсиско приказал своему брату захватить неизведанные земли на восток от северной границы империи инков. Испанцы искали районы, где произрастает драгоценная пряность — корица. 340 испанцев, 4000 индейцев-носильщиков и около 200 лошадей, сопровождаемых ламами и стадом свиней в 4000 голов, в первый день рождества 1538 года покинули город Кито. Они ушли, и джунгли и горы поглотили их с тем, чтобы через три года выпустить только жалкие остатки этой экспедиции.

Вскоре начался дождливый сезон. Дождь лил беспрерывно целых два месяца. Гнила и прела одежда, люди болели лихорадкой. Однажды в джунглях они нашли дикорастущую корицу. Это было добрым знаком. Но больше корица не попадалась. Нужно было идти вперед и вперед. Растянувшись длинной цепочкой, испанцы шли, прорубая путь в зарослях.

Потом много месяцев они плыли по одному из притоков Амазонки. Почти на каждой стоянке они оставляли могилы с самодельными, грубо сколоченными крестами, но никто не заговаривал о том, чтобы вернуться назад. Теперь всех вела вперед одна фраза: «оро, мучо оро» — «золото, много золота». По словам индейцев, где-то впереди лежала земля, богатая золотом.

Однажды проводники сказали им, что ниже по течению этот поток вливается, наконец, в большую реку. Гонзало Писарро приказал одному из своих лейтенантов, Франсиско де Орельяна, спуститься на плоту с пятьюдесятью семью солдатами, раздобыть там пищу для падавших от голода испанцев и вернуться. Но когда Орельяна достиг селения ниже по реке и нашел там продовольствие, оказалось, что вернуться обратно против течения было невозможно.

По требованию своих спутников Орельяна решил не возвращаться.

Путь Писарро обратно был так же долог и мучителен. Они съели своих коней, были случаи людоедства. Когда несколько десятков уцелевших в конце концов вернулись обратно и вошли в Кито, то, по словам испанского летописца тех лет, «тела их были так истощены от голода, что их можно было принять за мертвецов, вышедших с того света».

А в это время Орельяна спускался по Напо. Он доплыл до тех мест, где поток этот вливался в большую реку, которую он назвал в свою честь Рио-Орельяна. Однако название это оказалось вскоре забытым. Река эта известна нам только под именем Амазонки. А вот почему.

Индейцы тех мест в один голос твердили Орельяне о каких-то женщинах-воительницах — коньяпуяра, как они называли их. Эти женщины владели якобы их страной. Местные жители платили им дань. Но пока это были лишь слухи, косвенные свидетельства, с которыми испанцам приходилось сталкиваться и в других местах.

Однако вскоре им пришлось встретиться с настоящими амазонками. Произошло это во время одной из схваток с индейцами. Вот что писал об этом монах-доминиканец Гаспар де Карвахаль, священник, проделавший весь этот путь в отряде Орельяны: «Известно, что индейцы являются подданными амазонок и платят им дань. Поэтому, когда они узнали о нашем приближении… они послали за помощью, и явилось 10 или 12 женщин-амазонок, которые сражались впереди всех и с такой доблестью, что индейцы не решались повернуться спиною к нашим солдатам, потому что женщины убивали их своими дубинками, и это было причиной того, что индейцы защищались так упорно… Эти женщины ходят совершенно без одежды. Они обнаженные, светлокожие и сильные, с луком и стрелами в руках каждая из них стоит в бою десятка индейцев… Вождь индейцев, их подданных в этих местах, отправил посланцев к королеве амазонок Конори с просьбой о помощи, которую та и оказала».

Испанцам пришлось поспешно отступить. Торопливо гребя, под градом стрел, они спустились вниз по реке. Правда, здесь их ждали новые беды. В первом же месте, где они причалили, автор приведенного выше отрывка был ранен стрелой в глаз.

Когда в конце концов уцелевшие участники этой экспедиции добрались до Испании, Карл V и его придворные с интересом выслушали повесть о злоключениях Орельяны и его спутников. О том, что он покинул Гонзало Писарро, было забыто. Победителей не судят. Ведь именно Орельяна, а не Писарро открыл страну амазонок! Орельяна сразу же был назначен губернатором открытых земель. Правда, их предстояло еще завоевать. И вот на четырех кораблях во главе четырехсот солдат Орельяна отправляется на завоевание царства амазонок.

На этом фактически кончается рассказ о человеке по имени Орельяна. Один за другим буря разбросала и потопила его корабли. Выброшенные на берег, люди умирали от голода и болезней, экспедиция кончилась ничем.

Спутники Гонзало Писарро не простили Орельяне ни его славы, ни предательства. Теперь, когда на Орельяну посыпались неудачи, его обвинили и в том, что он выдумал рассказ о встрече с амазонками.

Сообщение Орельяны вызвало горячие споры среди его современников. Испанский историк XVI века Франсиско Лопес де Гомара писал, что отчет Орельяны «полон лжи». Другие, наоборот, с готовностью поверили Орельяне, и многие даже отправились по его следам на поиски «реки амазонок». Начиная с этого времени прежнее имя самой крупной реки Южной Америки Мараньон оказывается забытым. Название, которое дал ей Орельяна, тоже не привилось. Вместо него с легкой руки того же Орельяны появляется река Амазонок — Rio de las Amazonas или впоследствии просто Амазонка.

Извилистыми путями сведения о южноамериканских амазонках достигли Европы в начале XVII века. Но на этот раз сообщение пришло не в Мадрид, а ко двору французского короля Людовика XIII. Вот как это произошло.

В 1612 году пиратский капер напал в Ла-Манше на французский парусный корабль и захватил его. Это было обычным делом в те времена. Среди пленников оказался индеец из Южной Америки, который довольно бегло говорил по-французски. Ценности с точки зрения выкупа он собой не представлял, и, очевидно, поэтому он недолго гостил у пиратов. Вскоре ему удалось добраться до Франции. Имя индейца было Капок, это был сын вождя (касика) одного из бразильских племен.

Во Франции он разыскал замок в Пуатоне и сказал, что хочет видеть госпожу. Маркиза поднесла к глазам лорнет и критически осмотрела его с головы до ног.

— Вас прислал мой муж, маркиз де Рассили?

Да, это был гонец маркиза, который уже много лет находился в Бразилии. Капок сообщил, что муж ее жив, здоров и передает ей тысячи приветов. Капок был не только вестником, но и подарком, живым экзотическим подарком из далекой и удивительной страны. Живя в замке, он не сразу понял это.

Дни в поместье текли ровно и размеренно. Время от времени происходили мелкие события: сгорел амбар, убежал молодой священник с прихожанкой… Однажды большая свинья попала в старый крепостной ров, и ее никак не могли вытащить оттуда. Маркиза приказала Капоку помочь слугам. Сын касика пожал плечами и отвернулся. Напрасно взбешенная маркиза осыпала его бранью и упреками. Капок был невозмутим и, казалось, не слышал ни одного слова.

Вечером того же дня, ни с кем не простившись, он покинул замок.

Чувство собственного достоинства и гордость Капока основывались не только на том, что он был сыном вождя. В его жилах текла кровь легендарных амазонок Южной Америки.

Капок добрался до Парижа. Он был один, высокий, бронзовокожий человек в этом огромном, чужом городе. Напрасно обивал он пороги сановников и важных господ с просьбой отправить его на родину. Никому не было дела до этого человека и до судьбы, забросившей его в Париж. Но велика сила случая. Однажды в квартале капуцинов из окна кареты его окрикнул какой-то господин. Капок тоже узнал его, они обнялись. Это был некий Жан де Моке, в прошлом офицер маркиза де Россили. Он хорошо знал Капока и знал его отца, касика племени тупинамба.

Через несколько дней Капок получил аудиенцию у самого Людовика XIII. Король и придворные с удивлением слушали его рассказ. Оказывается, племя Капока соседствует с областью, где живут амазонки. Каждый год весной амазонки приглашают мужчин этого племени к себе. Если после этого родится девочка, амазонки оставляют ее у себя, если мальчик — отсылают к отцу. Жены племени тупинамба настолько привыкли к ежегодному отсутствию своих мужей, что относятся к этому совершенно спокойно.

Жан де Моке подтвердил рассказ Капока. На этом следы самого Капока теряются. Известно только, что король, выслушав молодого касика, наградил его деньгами. По всей вероятности, Капок вернулся к себе на родину. Если это так, впоследствии он, наверное, тоже побывал у амазонок. И там его рассказ об удивительных землях за морем, о великом короле белых людей должен был звучать не менее фантастично, чем то, что услышал от него Людовик XIII и его придворные.

Еще раз о женщинах-воинах

Естественно, не всех женщин-воительниц следует зачислять в армию защитниц матриархата. Хотя, бесспорно, есть черты, сближающие их со ставшими легендарными амазонками.

Несколько лет назад в Сахаре группа французских археологов исследовала знаменитые фрески Тассили. Руководитель экспедиции А. Лот рассказывает, что на одном из изображений, открытых в Сахаре, он увидел военную сцену, изображавшую людей, вооруженных луками. «К моему великому изумлению, — пишет Лот, — воины оказались женщинами и к тому же с одной грудью! Мы еще никогда не встречали женщин-лучников. Это открытие обогатило наши сведения об удивительных людях скотоводческого периода. Но почему одна грудь? Что это: условность изображения или результат ампутации? Невольно приходят на ум амазонки последнего короля Дагомеи, кровожадные женщины, составлявшие охрану царя чернокожих, которые шли на удаление правой груди, мешавшей им при натягивании тетивы».

Анри Лот имеет в виду женскую гвардию королей Дагомеи, которая была опорой их военного могущества. Английский путешественник прошлого века, Джон Дункан, побывавший в Западной Африке, отмечал в своих записях, что женская гвардия насчитывает десять полков по 600 человек в каждом. Гвардия эта вела кровавые войны с соседними государствами и племенами и славилась своей храбростью.

По словам немецкого исследователя Шлике, в женскую гвардию короля Дагомеи принимали молодых девушек от пятнадцати до девятнадцати лет. «Эти девушки, — подчеркивал он, впадая, очевидно, в известное преувеличение, — должны проявлять свирепость и брутальность».

Амазонки-воины Дагомеи имели традицию, уходившую далеко в прошлое. В 1782 году армия короля Дагомеи, Кпенгла, потерпела поражение от соседнего племени Агуна. Тогда Кпенгла во главе отряда из 800 женщин-воинов сам отправляется на войну. В сражениях участвовали женщины-телохранительницы королевской особы, носившие титул «супруги пантеры», а также престарелые родственницы и женщины королевской семьи, или «матери пантеры».

Война эта окончилась полной победой женщин. По улицам столицы Абомей прошла унылая толпа пленных. Их охраняли воины-женщины, вооруженные луками и дротиками. Впереди процессии на пике торжественно несли голову вождя побежденного племени Агуна.

Позднее, во время правления Гхезо, женщины-воины были объединены в регулярные отряды, принимавшие самое активное участие в битвах. Один из отрядов носил название «На колени!» Каждый, кто оказывался на пути следования этого отряда женщин, должен был немедленно опуститься на колени и находиться в таком положении, пока отряд не удалится.

Говоря о «последнем короле Дагомеи», А. Лот имел в виду Беханзина (1844–1906). Один из французов, побывавших в Дагомее, следующим образом описывает парад женской гвардии Беханзина: «Здесь же было 4000 женщин-воинов, 4000 черных женщин Дагомеи, личных телохранительниц монарха. Они стоят неподвижно, сжимая в одной руке ружье, а в другой тесак, готовые броситься в атаку по первому же знаку своей предводительницы. Молодые и старые, уродливые и прекрасные, они представляют собой незабываемую картину. Они так же мускулисты, как черные мужчины-воины, так же дисциплинированны и сдержанны и стоят рядами, такими ровными, как если бы их выравнивали по шнурку».

В конце XIX века именно эти женщины-воины оказали яростное сопротивление французским колониальным войскам, пытавшимся захватить королевство Дагомею.

Дагомея не единственное африканское государство, где армия была представлена женщинами. В XVI веке военной опорой короля государства Мономотапа (территория теперешней Южной Родезии) были его бесстрашные женские легионы. Женщины-воины внушали страх соседним племенам и королевствам. Закаленные воины, выстроившиеся для битвы, разбегались, едва услышав характерные воинственные завывания женщин.

Женщины-воины составляли личную охрану многих правителей Востока. «Как только царь встанет, пусть он будет окружен отрядами женщин с луками», — читаем мы в древнеиндийском сочинении «Артхашастра». Известно, что именно женская гвардия охраняла индийского императора Ашоку.

Известны случаи, когда воинственно настроенные женщины объединялись в своего рода вольницы, напоминавшие, очевидно, казачью Запорожскую Сечь. Такая вольница возникла, например, в Богемии в VIII веке нашей эры, когда большая группа женщин во главе со своей предводительницей Властой подняла там восстание. Они брали в плен мужчин и обращали их в рабство. Пленных держали в заключении в Замке Девственниц на горе Видолве. Замок этот был сильно укреплен. Целых восемь лет женщины совершали набеги на равнины и отвергали все предложения о мире короля Богемии Пржемысля.

Как-то в тех местах проходил со своим войском некий герцог. Герцог был храбр и посему презирал благоразумие. Напрасно предупреждали его и советовали обойти эти края стороной. Он счел, что бояться женщин — недостойно рыцаря. Герцог раскаялся в этом, когда лучшие из его воинов оказались убитыми женщинами-воительницами, внезапно напавшими на один из отрядов.

Герцог осадил замок. Вскоре положение осажденных стало безнадежным. Тогда женщины, обезглавив предварительно двадцать одного своего пленника, всех, кто был в замке, открыли ворота. Они яростно бросились на осаждавших. Женщины сражались, пока последняя из них не пала от копья солдат.

Шесть веков спустя подобную же общину женщин-воинов в Богемии застал крупный итальянский историк и поэт Сильвий Пикколомини (1405–1464), ставший позднее папой Пием II. Согласно его утверждению, они отличались необычайной воинственностью и храбростью. В одном из своих трудов будущий римский папа посвятил женщинам-амазонкам целую главу. Он писал, что амазонки древней Чехии осуществляли в отношении мужчин свирепую диктатуру. Для того чтобы обезопасить себя от захвата власти со стороны мужчин, они выжигали мальчикам правый глаз и отрезали им большой палец на правой руке.

О существовании воительниц-амазонок в центре Европы в VIII веке мы узнаем также от историографа Карла Великого — Павла Диакона (728–800). В своей «Истории лангобардов», описывая их продвижение на юг, он сообщает о встрече лангобардов с амазонками, преградившими им путь через реку. После единоборства одной амазонки с вождем лангобардов амазонки вынуждены были пропустить их. «От некоторых людей, — заключает Павел Диакон, — я слыхал, что по сегодняшний день в глубине Германии существует народ этих женщин».

Тайные общества

Как мы уже отмечали, амазонство явилось своего рода ответной, защитной реакцией умиравшего матриархата. В иных случаях, особенно в Африке, борьба пережиточных явлений матриархата с новыми патриархальными отношениями приводила к возникновению тайных женских обществ.

По словам известного ученого-этнографа Ю. Липса, эти тайные женские общества «иногда даже захватывают в свои руки законодательную власть и держат мужское население этого района в страхе и беспокойстве».

На протяжении долгого времени в Африке существовали десятки подобных обществ: «Ниенго» — «Лезиму» и другие. Все они пользовались большой властью и влиянием. Одним из самых значительных тайных обществ было «Бунду», в Нигерии. Женщины, принадлежавшие к его высшим рангам, красили руки и лица в белый цвет и носили одинаковые черные мантии. «Эти женщины обладают достаточной властью, — отмечает Ю. Липс, — чтобы наказать и даже убить каждого мужчину, проникшего на их священную территорию».

Другой подобный союз женщин — «Йевхе» — существовал на территории Ганы. Вступавшая в общество «Йевхе» женщина или девушка получала новое имя. Каждый день ее обучали различным, необходимым для женщины вещам: пению, плетению циновок и, наконец, в качестве предмета, завершавшего курс наук, преподавалось высокое искусство составления ядов.

Женщина могла посвятить свою жизнь этому союзу и добиться в нем значительной власти и влияния. Если она возвращалась в семью и впоследствии выходила замуж, она всегда продолжала оставаться членом этой всесильной организации и могла рассчитывать на ее помощь. Например, в случае ссоры с мужем она всегда могла уйти в «Йевхе». Этот союз был способен наказать ее мужа или заставить его заплатить большой штраф.

Интересно, что каждая женщина, принятая в «Йевхе», прежде всего изучала тайный язык — агбунгбе. Пройдя своеобразный курс наук и вернувшись домой, такая женщина еще целых четыре месяца не должна была разговаривать на своем родном языке. Она говорила только на агбунгбе.

Но «женские языки», или особые диалекты, сохранились, оказывается, не только в Африке. Следы этого явления можно найти, например, на Мадагаскаре, где существуют слова и даже целые выражения, употребляемые только женщинами в общении исключительно между собой.

Японское женское письмо нетрудно отличить от текста, написанного мужчиной. Дело не только в том, что в отличие от мужчин женщины, особенно в прошлом веке, чаще пользовались системой знаков «хирагана», а не «катакана». Письмо отличается и синтаксически — системой суффиксов, падежных частиц, местоимений и особых междометий.

У туарегов (Северная Африка) в настоящее время также существует коренное различие между мужским и женским письмом. Если мужчины пользуются арабским шрифтом, то среди женщин преимущественно распространено письмо «тифинак». Алфавит «тифинак» очень древнего происхождения и восходит еще к домусульманскому периоду (1-е тысячелетие до нашей эры).

Любопытные примеры секретных «женских языков» дает Америка. В Северной Америке в районе Миссисипи живет племя индейцев натчи. Кроме языка, на котором говорит все племя, у женщин существует свой тайный язык, или жаргон, который понимают только они одни.

В XVII веке в Бразилии занимался миссионерской деятельностью некий Раймонд Бреттон. Свободное от богоугодных дел время он посвящал изучению индейских языков. Бреттон составил словарь карибского языка. Но, странное дело, оказалось, что мужчины и женщины карибов говорили на разных языках. Сам Бреттон выдвинул гипотезу, объяснявшую это странное явление тем, что женщины, возможно, принадлежали ранее к другому племени, мужчины которого были уничтожены. Этой же точки зрения придерживался А. Гумбольдт.

Однако в конце прошлого века было выдвинуто другое предположение. Причину появления «женского языка» стали искать в различии сфер трудовой деятельности мужчин и женщин. Но тогда неясно, почему нельзя наблюдать этого явления среди большинства других языков.

Кроме караибов, живших на материке, группы этих племен обитали на Антильских островах. По свидетельству Э. Краулея, у этих караибов, кроме «женского языка» и общеплеменного для общения между мужчинами и женщинами, существовал и некий «мужской язык». «Военные советы, — писал Э. Краулей, — держатся на тайном диалекте, или жаргоне, в который женщины никогда не посвящаются».

У племени каража (Бразилия) слова женского или мужского лексикона различаются по произношению, а многие отличаются даже по корневой основе:

О нем говорит карта?

Если бы существовало только одно объяснение слова «амазонки», с той или иной оговоркой его можно было бы принять. Но известно несколько попыток объяснения этого термина, причем все их можно признать убедительными в равной степени.

По свидетельству античных авторов, амазонки выжигали себе одну грудь. Слово «грудь» по-гречески — «мазос», «амазос» — означает лишающая себя груди, лишенная груди.

По мнению других исследователей, слово это не греческого, а древнеиранского происхождения. Первоначально оно звучало как «ама-зен» — то есть «совокупность женщин», «все женщины».

Каково бы ни было истинное происхождение этого термина, он достаточно прочно укоренился в Европе и в районах Средиземноморья. В Ливии это слово приняло форму «намазут», берберы Северной Африки произносят его как «амазиргх». Как видно, во всех этих случаях нетрудно установить единый общий корень.

У других народов, находившихся вне этого ареала, известно много устойчивых терминов, которыми они обозначали женщин-воительниц. Индейцы Бразилии и Гвианы называли их «аике-амбенано», или «женщины, которые живут одни». Индейцы племени карибов называли их «ворусамока» и т. д.

Но следы существования амазонок следует искать не только в словарях, мифологии различных народов или в местах археологических раскопок. Следы эти нетрудно обнаружить даже на географической карте. Мы говорили уже, каким образом получила свое название самая большая река Южной Америки — Амазонка.

Мы упоминали также, что древние настойчиво писали о какой-то стране или острове женщин на севере Европы в районе Балтийского моря. Интересно, что небольшой лесистый остров, расположенный против Таллина, называется Напссаар, то есть Остров женщин.

В средние века в Западной Европе большое распространение получила старокельтская легенда о прекрасном острове, населенном амазонками, который находился далеко в океане. Остров этот назывался Тир-на-и-бан (Страна женщин), или О’Бразиль (Счастливый остров). Мечта о сказочном острове О’Бразиль властно звала искателей приключений. То одна, то другая каравелла, покинув порт, исчезала вдали, чтобы никогда больше не вернуться обратно. Дальний край горизонта скрывал путь смельчаков, тайну их поисков, радостей, разочарований и, наконец, гибели.

Но еще решительнее, чем капитаны, отправлявшиеся на поиски острова женщин, были географы и составители карт. Начиная с 1325 года призрачный О’Бразиль внезапно появляется на географических картах. Временами он исчезает, чтобы затем появиться снова. Когда была открыта Америка, поиски этой страны перенеслись туда. Так в конце концов появилось хорошо нам известное название «Бразилия». Правда, земля эта оказалась не островом, населяют ее тоже, как мы знаем, не только женщины. Но такова, наверное, бывает участь мечты. Исполняясь, она перестает быть похожей на себя.

М. О. Косвен приводит немало подобных названий, связанных с амазонками. Характерно, что все они сохранились на Кавказе, именно там, где древние авторы и местные народные предания помещали амазонок. Это Кызбурун — Девичий мыс, Озурэти — Страна девушек, Кизляр — Девушки и т. д.

Ученые и авантюристы в поисках амазонок

Поиски призрачного царства женщин продолжались века. Амазонок искали на островах, разбросанных в океанах, в тропических чащах и на плоскогорьях Южной Америки, в труднодоступных районах Африки. Различны были цели и желания людей, заставлявшие их устремляться по следам легенды. Одних манила прекрасная мечта, других — жажда обогащения, третьих — азарт первооткрывателей, четвертых — поиски истины.

Впервые об экспедиции, отправившейся на поиски амазонок, упоминается в сочинениях арабского автора Ибрахима ибн-Вашифшаха, жившего в VIII веке. Он рассказывает о некоем острове женщин, расположенном якобы «на границе Китайского моря». По его сообщению, китайский император «послал на поиски острова корабли, но трехлетние розыски остались безрезультатными».

Когда была открыта Америка, мечты о царстве амазонок обрели новую почву. Уже во время своего первого путешествия Колумб узнал от индейцев Антильских островов о каком-то острове, населенном якобы только одними женщинами. Колумб хотел немедленно отправиться на поиски этого острова. По словам одного из его спутников, «адмирал был намерен захватить несколько этих женщин с собой, чтобы показать Фердинанду и Изабелле».

Вскоре сообщение об острове женщин получило неожиданное подтверждение. «Мы стали на якорь возле одного из островов Гваделупы, — писал в своем дневнике другой спутник Колумба. — Мы отправили на берег лодку с людьми, но прежде чем им удалось высадиться, из леса выбежало множество женщин в перьях и вооруженных луками. Их вид выражал готовность защищать свой остров…»

Колумб так хотел найти этот остров, что, поторопившись, выдал желаемое за действительное и назвал группу Малых Антильских островов Острова Дев. Название это сохранилось и сейчас. Взглянув на карту, вы можете найти там Виргинские острова. Это еще один след, оставленный на географической карте неуловимыми амазонками.

В 1518 году Фернандо Кортес, отправляясь на завоевание Мексики, получил приказание губернатора Кубы Диего Веласкеса разыскать, наконец, царство амазонок. Кортес отправил одного из своих помощников Кристобаля Олида с большим отрядом на юг, туда, где, по словам индейцев, лежала страна амазонок. Очевидно, в Мадриде с нетерпением ожидали сведений об амазонках.

15 октября 1524 года Кортес сообщал в своем письме королю Испании Карлу V: «Нам стало известно об острове, на котором живут только женщины без мужчин и который находится в десяти днях от Колима. Много людей из этой провинции побывали там и видели их. Мне сообщали также, что остров богат жемчугом и золотом».

Последние слова письма делают понятной причину необычайного интереса конкистадоров к легендарному царству женщин. Неуловимое царство амазонок превратилось в своего рода Эльдорадо. Поиски его составили целую главу в истории завоевания Америки. Слухи о том, что амазонки найдены, приводили в смятение испанские гарнизоны. Отчаянные головорезы захватывали корабли и плыли на юг или на север, шли пешком, месяцами пробивались сквозь зеленую стену джунглей. Каждый хотел быть среди первых, кто войдет в страну несметных богатств и прекрасных женщин. Подобно миражу в пустыне, призрачные амазонки то появляются перед глазами искателей сокровищ, то вдруг бесследно исчезают.

В документах и письмах той эпохи сохранились многочисленные сообщения о подобных экспедициях. Четыреста с лишним лет назад, 26 июня 1530 г., был подписан королевский патент на присвоение герба с оружием некоему Иерониму Лопесу. Там среди прочих подвигов доблестного идальго мы находим упоминание об участии его в походе к побережью Южного океана «на поиски амазонок».

Руководитель одной из таких экспедиций, соперник и смертельный враг Кортеса, Нунья де Гусман с несколько преждевременным торжеством торопился уведомить Карла V в том, что он опередил всех и находится на расстоянии десяти дней от страны амазонок. «Говорят, — писал он, — что они богаты. Жители той страны считают их богинями. Они более белы, чем другие женщины, и вооружены стрелами и щитами».

Мы уже говорили о путешествии Орельяны. Множество отрядов конкистадоров устремилось по его следам. Одни из них не вернулись. Другие возвратились с полпути, потеряв большую часть людей от тропических болезней, голода и нападений индейцев.

Правда, в семидесятых годах прошлого века одному путешественнику удалось, казалось, найти общину амазонок. Однако ему тут же пришлось разочароваться. Речь идет о французском враче Жюле Крево. На реке Перу (бассейн Амазонки) он действительно нашел одну деревню, в которой жили только женщины. Их возглавляла некая искушенная в жизни матрона. Загадка этих «амазонок» разрешалась просто. Они оказались женами, отвергнутыми своими мужьями. По распространенному там обычаю, все жены, которых постигала подобная участь, селились в этой деревне. «Я утратил, — заключил Крево, — мои последние иллюзии насчет легенды о прекрасных амазонках».

Крево был не единственным, кто пережил разочарование. К такому же поспешному выводу пришел и ученый-натуралист Альфред Уоллес. В 1848 году он совершил путешествие по доступным районам Амазонки и, не найдя там женщин-воительниц, пришел к выводу, что амазонок вообще нет и что их не существовало никогда ранее.

С тех пор прошло более ста лет. За это время собран обширнейший научный материал. Теперь установлено, что матриархат был всеобщим явлением. С ним связано и повсеместное распространение воспоминаний об амазонках. Но, оказывается, пробираясь по узкой тропе преданий, традиций, сообщений путешественников и этнографов, можно искать легендарный «народ женщин» не только в прошлом.

Мир без мужчин

Своеобразные островки женского царства сохранились еще в различных местах Африки, Азии и, возможно, Америки. Об одном из таких районов в Малайе, где всем распоряжаются женщины, а мужчины являются существами забитыми и беспомощными, рассказывает итальянская журналистка Ориана Фаллачи.

«…В этом племени единственные владельцы земли — женщины… землю наследуют только дочки, а не сыновья… мужья селятся не вместе с женами, а вдали от них, у родителей, а к женам прибывают лишь по их требованию.

…Мы остановились перед большим садом, среди которого покоилось на сваях обширное строение… Из-за деревьев вышло несколько женщин, все маленького роста, худощавые, с лоснящейся бронзовой кожей. Вели они себя несмело. Исключение составляла старуха, которая оказалась девяностолетней родоначальницей.

После короткой беседы с моим проводником „вождь“ пригласила нас в дом. Тут я увидела старый граммофон с огромной трубой. Рядом с ним стояла вполне современная швейная машина.

— Это приданое моего мужа, — объяснила одна из женщин по имени Ямиля.

— А где он сейчас?

— Живет у своей матери. Я отослала его: он не любит работать, не хотел даже помогать в сборе каучука, не умеет ни насекать деревья, ни готовить обед. Не хочу содержать трутня.

Здесь не было ни одного взрослого мужчины. Единственное свидетельство их существования — дети.

— И мужчины никогда сюда не возвращаются? — задаю нескромный вопрос.

— Отчего же, приходят раз в неделю, в месяц, когда нам нужно их общество. А так они только мешают.

Ямиля, по здешним понятиям, — современная женщина: умеет читать и писать, знает даже, что Италия находится в Европе. Когда переводчик объяснил моим хозяевам (точнее, хозяйкам), с какой целью я приехала, женщина стала разговорчивее, попросила нас сесть на лавки, и старшая рода, Хава (мать Ямили), охотно ответила на вопросы. Я в свою очередь рассказала ей, что в Европе мужчина считается главой семьи, что женщины и дети принимают его фамилию. Хава была безгранично удивлена.

— А еще что? — полюбопытствовала она. — Может, у вас женщина еще и слушается приказов мужчины? Может, он предлагает ей замужество?

Я киваю.

Женщины смотрят на меня подозрительно — не верят. У них женщина содержит мужчину. Хава и ее дочка твердят, что счастливы. Беспокоит их только то, что белые скупают все большие и большие участки джунглей, а это значит, что скоро придется перебираться в другое место.

— За кого выдадим мы тогда наших сыновей? — этот вопрос угнетает их больше всего. Юнос, сын Ямили, уже подрастает. Он единственный мужчина в их обществе.

— Бог создал бедного Юноса мужчиной, — говорит Ямиля, — а мир жесток к мужчинам. Он должен научиться какому-нибудь ремеслу, чтобы заработать на приданое. Питаю надежду, что он найдет женщину с участком земли.

…Вернувшись в Куала-Лумпур, я узнала, что в джунглях живет едва ли десяток таких родов, остальные вымерли или приняли другие формы существования. Да и оставшиеся обречены на гибель, чему весьма способствуют власти. Скандальным фактом, по их мнению, является то, что в Федерации Малайи живут еще „дикие женщины“ — так их называют. Один из представителей администрации объяснил мне, что женщины этих родов не хотят принимать участие в выборах, ибо считают, что выборы — забава честолюбивых мужчин, алчущих власти: „Они стремятся получить в свои руки власть, чтобы навязать всем свой ленивый образ жизни…“»^[102]

Обычаи, описанные выше, напоминают отношения, существующие у наиров, живущих в Индии на Малабарском побережье. Группа наиров довольно велика, их свыше полутора миллионов.

Деревни наиров представляют собой не совсем привычное зрелище. Обычно эти поселения состоят из нескольких усадеб, каждая из которых является чем-то вроде крепости, хорошо защищенной и с трудными подступами. В такой усадьбе живет одна родственная группа тарвад. Возглавляет такую семью женщина.

Когда девушке наиров приходит время выходить замуж, ей не нужно дожидаться женихов или гадать, кто остановит на ней свое благосклонное внимание. Инициатива брака принадлежит ей самой или ее родственникам, которые выбирают будущего супруга.

Слово «супруг», впрочем, не совсем точно. Скорее это «приходящий супруг». И муж и жена продолжают жить каждый в своем тарваде. Их семейное положение сводится к тому, что время от времени муж посещает свою жену и ночует у нее в доме. Естественно, что у таких супругов не может появиться общего имущества. Со своими детьми отец почти не сталкивается. Вообще же проявлять внимание к своим детям со стороны отца считается у наиров делом недостойным мужчины.

Для того чтобы такой брак прервался, достаточно бывает незначительного повода. Однако, в силу примитивности общественных институтов наиров, «восторги» бракоразводных процессов им оказываются недоступны. Дело решается значительно проще и быстрей. В один прекрасный день сама жена или ее родственники намекают «приходящему супругу», что неплохо было бы, если бы он прекратил свои визиты. Мужчины наиры, привыкшие во всем повиноваться своим женщинам, покорно внимают этому совету.

В прошлом, когда некоторые группы наиров объединились в княжества, трон наследовался не только по мужской, но и по женской линии. Нередко во главе такого княжества становилась женщина.

Итак, как мы видели, кое-где женщины сохранили свои позиции до сих пор. Насколько многочисленны сегодня подобные островки, находящиеся фактически под властью женщин, сказать трудно. Например, по утверждению некоторых путешественников, в лесистых дебрях вокруг озера Титикака до сих пор обитают амазонки. Индейцы окрестных племен называют их уру. Предводительница этих уру, женщина по имени Римака, якобы сведуща в тайных знаниях и колдовстве.

До сих пор еще некоторые районы земного шара остаются фактически недоступными для исследователя. Прежде всего это те районы Южной Америки, где и сейчас можно предположить существование «амазонских территорий». В Бразилии, между Рио-Тапажос и Рио-Шингу, расположена территория величиной с Бельгию, где не ступала еще нога исследователя.

Пытаться проникнуть в глубь этих районов — значит рисковать жизнью.

Даже в наше время несколько экспедиций, отправившихся в эти районы, пропали бесследно. Так пропадает камень, брошенный в лесное озеро. Люди ушли в джунгли, и зеленые заросли навсегда сомкнулись за их спиной.

Непроходимые джунгли, горы, болота, дикие племена до сих пор, возможно, охраняют последние прибежища легендарных амазонок Южной Америки.

Экран тускло засветился. Мэси стоял перед ним, пока тот разгорался ровным голубоватым светом. На нем появилось лицо Хэндона. Он был моложе Мэси и часто полагался на огромный, по общему мнению, опыт Старшего инспектора.

— В чем дело? — спросил Мэси и внезапно почувствовал себя неловко оттого, что был не в служебной форме.

— Мы принимаем передачу с нашей планеты, — с беспокойством сказал Хэндон, — но ничего не можем в ней понять.

Их планета была в той же солнечной системе, что и Лэни III, поэтому прямая связь обеих планет была возможна. Расстояние между ними колебалось от нескольких десятков световых минут до немногим более светового часа. Сейчас они находились в наибольшем удалении. Нормальная связь прервалась несколько недель назад и не могла скоро восстановиться — между ними находилось солнце. Но кое-какие сигналы все-таки доходили, хотя передача дьявольски искажалась.

— Это не слова и не изображение, — тревожно продолжал Хэндон, — передача идет с перепадом разных частот, и мы не знаем, что делать. Есть, правда, сигнал и на обычной частоте, но очень много разных помех. А в самой гуще всей этой мешанины довольно четко выделяется какой-то непонятный звук, вроде бы вой, только прерывистый… Прерывистый звук одного тона.

Мэси, машинально потирая подбородок, припоминал теорию информации, которую изучал перед самым окончанием Академии Службы. Сигналы передаются пульсациями, изменениями высоты тона, частотными вариациями… И он с благодарностью подумал о семинаре по истории связи — это было как раз перед вылетом на первую полевую работу в качестве Кандидата.

— Гм-м, — сказал Мэси задумчиво. — Это самое… Ну, прерывистые звуки. Не были ли они… не более двух длин, что-нибудь вроде… гм-м… бзз-бзз-бззззз-бзз?

Он чувствовал, что теряет свое достоинство, произнося столь нелепые звуки, но лицо Хэндона прояснилось.

— Да, да! — горячо воскликнул. — Они самые! Только более высокого тона, вот так, — его голос перешел на фальцет: — Бзз-бзз-бзз-бззззз-бзз-бзз!

Мэси подумал, что, обмениваясь подобными звуками, они выглядят как два идиота. Он с достоинством сказал:

— Запишите все, что вы получили, я попробую это расшифровать. — И затем добавил: — Перед тем как появилась связь голосом, были сигналы светом и звуком в группах коротких и длинных единиц. Эти группы обозначают отдельные буквы. Конечно, имелись и группы сигналов, обозначавшие слова и даже понятия. Очень грубая система, но она оправдывала себя в те далекие времена, когда в эфире было великое множество помех. При крайней необходимости ваша родная планета могла попытаться пробиться через поля тяготения Лэни именно этим способом.

— Безусловно! — убежденно сказал Хэндон. — Нет никаких сомнений, что это именно так!

Он смотрел на Мэси такими глазами, словно готов был прищелкнуть языком от восхищения. Его изображение постепенно тускнело: экран погас.

«Он уверен, что я гениален, — сердито подумал Мэси, — но ведь я знаю только то, чему меня научили. И это рано или поздно станет очевидным».

Он одевался, время от времени подходя к оконцу и хмуро поглядывая в него. Невыносимый холод на Лэни III в последнее время усилился. У Мэси была смутная мысль, что это как-то связано с солнечными пятнами. Он, конечно, не мог их обнаружить простым глазом, но солнце выглядело каким-то бледным, как и его ложные двойники. Мэси они раздражали. На этой планете не было пыли, зато сколько угодно льда — и в воздухе, и на земле, и под землей. Разумеется, когда-то этот мир знавал и тучи, и моря, и растительность: в котлованах, вырытых под опоры посадочной решетки, ясно виднелись пласты мерзлой глины и гумуса. Но с тех пор прошли миллионы, может быть, сотни миллионов лет. Правда, и сейчас температура еще была достаточно высокой для того, чтобы планета могла иметь атмосферу и частично оттаивала в защищенных от ветра местах под прямыми лучами солнца в середине дня. Но за последние несколько дней климат так изменился, что дальнейшее существование жизни, созданной и поддерживаемой человеком, стало вызывать сомнения.

Мэси надел форму офицера Службы Освоения Планет, украшенную эмблемами с изображением пальмовой ветви. Ничто не могло быть неуместней этого символа на планете с шестидесятифутовым слоем вечного льда. Мэси неторопливо шел по коридору, связывавшему его спальную кабину с административным сектором, не забывая ни на минуту — только ради престижа Службы — о своем ранге. Это было очень невеселое занятие — всегда помнить о своем положении. Если бы Хэндон не смотрел на него так почтительно, если бы он был просто дружелюбным! Но Хэндон благоговел перед ним. И даже сестра Хэндона Рики… Тут Мэси решительно выбросил из головы всякую мысль о ней.

Он прибыл на Лэни III, чтобы проверить все сооружения колонии. В их комплекс входила гигантская посадочная решетка для космических кораблей, которая получала из ионосферы энергию, необходимую для приземления грузовых космических лайнеров. При необходимости эта же энергия использовалась для колонии. Кроме того, здесь была подъемная космическая лодка, поднимавшаяся на пять планетарных диаметров, и энергохранилище на тот маловероятный случай, если произойдет авария на решетке. Конечно, имелись продовольственные запасы и необходимое оборудование для их постоянного возобновления — то есть гидропоническая система. Словом, ничего необычного, хотя и была причина, делавшая колонию значительной, — ее рудник. Все эти законченные и уже вступившие в строй сооружения должен был проинспектировать квалифицированный Инспектор Службы перед тем, как колония получит лицензию на неограниченную эксплуатацию. В этом также нет ничего особенного, но Мэси был очень молодым Старшим инспектором. Это была его первая самостоятельная работа, и временами он чувствовал себя неуверенно.

Мэси проследовал через вестибюль одной из спальных кабин, вошел в следующий переход и направился прямо в кабинет Хэндона, который совсем недавно стал администратором. Он был горным инженером и считался специалистом с большим будущим, но когда управляющий колонией заболел и улетел на родину, его обязанности возложили на Хэндона.

«Интересно, — подумал Мэси, — чувствует ли он иногда неуверенность, как я?»

Хэндон сидел за столом в кабинете управляющего и слушал настоящую мешанину звуков, вылетавшую из репродуктора. Это было одновременно ревом, воем, треском, визгом, рычанием и завыванием. На фоне этой дикой какофонии выделялся тонкий прерывистый высокий звук. Иногда он был еле слышен, почти исчезал, временами становился резким и отчетливым. Но всегда был отдельным звуком: короткие и длинные отрезки всего лишь двух длин. Увидев Мэси, Хэндон облегченно вздохнул.

— Я попросил Рики транскрибировать передачу, — сказал он. — Я велел ей поставить короткие значки вместо кратких звуков и длинные — вместо долгих и сказал ей, чтобы она попыталась выделить определенные группы. Мы принимаем передачу уже полчаса.

Мэси слегка кивнул:

— Уверен, что это одно сообщение, повторяемое снова и снова. Думаю, что передача должна расшифровываться буквами в двухбуквенных и трехбуквенных словах — как ключом к более длинным. Это быстрее, чем производить статистический анализ частоты.

Хэндон немедленно нажал на кнопки перед экраном. Он передал Рики слова Мэси как откровение. Мэси же виновато подумал, что это просто трюк, всплывший в памяти из детских лет, когда он страстно интересовался шифровыми кодами.

Хэндон повернулся от экрана:

— Рики говорит, что ей уже удалось выделить отдельные группы, — доложил он, — но благодарит за совет. Что делать дальше?

Мэси сел. Ему хотелось кофе, но к нему относились с великим почтением, как к полубогу, и эта роль подавляла его.

— Мне кажется, — заметил он, — что увеличивающийся холод не может быть локальным явлением. Солнечные пятна…

Хэндон заметно вздрогнул. Он взял со стола лист бумаги и протянул его Мэси. Это были ежедневные измерения солнечной константы на Лэни III. Черная линия на графике в нижней части листа резко падала вниз.

— Можно подумать, что солнце убегает, — сказал Хэндон. — Конечно, это невозможно! — торопливо добавил он. — Но наблюдается ненормально много солнечных пятен. Может быть, они и исчезнут, а между тем количество тепла, получаемое планетой, значительно убывает. Насколько я знаю, здесь такого еще не бывало. Ночная температура на 30° ниже среднего уровня. И не только здесь: все метеороботы, находящиеся в разных местах планеты, отмечают как минимум –40° вместо –10°. И потом это невероятное количество солнечных пятен…

Он с надеждой взглянул на Мэси.

Мэси нахмурился. Солнечные пятна — это то, с чем ничего нельзя поделать. Условия жизни на планете, где бы то ни было, сильно зависят от них. Бесконечно малое изменение температуры солнца может оказать сильное воздействие на температурный режим любой планеты. В книгах о древней планете — матери Земле — говорилось, что и на ней были ледниковые периоды. Как предполагали, эти явления, послужившие толчком к возникновению человечества, объяснялись случайным совпадением максимума солнечных пятен.

Лэни III почти обледенела на экваторе. И на ее солнце было огромное количество солнечных пятен. Возможно, именно они и были всему виной.

«Передача может принести очень плохие вести, — думал Мэси, — если принять во внимание, что солнечная константа падает и конца этому не видно». Но вслух он сказал:

— Это не могло, во всяком случае, привести к необратимым изменениям. Лэни — звезда типа Солнца, между ними нет большой разницы, хотя, конечно, любые одинаковые динамические системы имеют циклические модификации. Но обычно они погашаются.

Это звучало довольно ободряюще, даже для него самого.

В этот момент он почувствовал за спиной какое-то движение. Рики Хэндон молча вошла в кабинет брата, положила на стол пачку бумаг.

— Циклы иногда погашаются, а временами они усиливают друг друга. Они становятся гетеродинными. Это-то как раз и случилось, — спокойно заявила она. Рики кивком указала на стопку принесенных ею бумаг:

— Там все сказано. — Она опять кивнула, на этот раз Мэси. — Вы были правы. Это одно сообщение, повторяемое снова и снова. Я расшифровала его так, как делала в детстве. Когда Кену было двенадцать, я расшифровала его дневник, и он страшно злился, так как я узнала, что у него нет там никаких секретов.

Рики попыталась улыбнуться. Но Хэндон ничего не слышал — он быстро читал. Мэси, видел на листках ряды точек и тире и подставленные под каждой группой знаков буквы.

Лицо Хэндона совсем побелело, когда он кончил читать. Он протянул Мэси листки, исписанные ровным и четким почерком Рики. Мэси прочитал:

«ДЛЯ ВАШЕГО СВЕДЕНИЯ: СОЛНЕЧНАЯ КОНСТАНТА СТРЕМИТЕЛЬНО ПАДАЕТ ИЗ-ЗА СОВПАДЕНИЯ ЦИКЛИЧЕСКИХ ВАРИАЦИЙ В ОЧЕВИДНО РАСТУЩЕЙ АКТИВНОСТИ СОЛНЕЧНЫХ ПЯТЕН С ПРЕДЫДУЩИМИ ДОЛГИМИ ЦИКЛАМИ. МАКСИМУМ ЕЩЕ НЕ ДОСТИГНУТ, И ОЖИДАЕТСЯ, ЧТО НА ВРЕМЯ ПЛАНЕТА СТАНЕТ НЕПРИГОДНОЙ ДЛЯ ЖИЗНИ. СТРАШНЫЕ МОРОЗЫ УНИЧТОЖИЛИ ПОСЕВЫ В ЛЕТНЕМ ПОЛУШАРИИ. МАЛОВЕРОЯТНО, ЧТО ДАЖЕ ОЧЕНЬ НЕБОЛЬШАЯ ЧАСТЬ НАСЕЛЕНИЯ СМОЖЕТ ЗАЩИТИТЬСЯ ОТ ХОЛОДА. ОБЛЕДЕНЕНИЕ ДОСТИГНЕТ ЭКВАТОРА ЧЕРЕЗ 200 ДНЕЙ. ПОДСЧИТАНО, ЧТО НОРМАЛЬНАЯ СОЛНЕЧНАЯ КОНСТАНТА ВОССТАНОВИТСЯ НЕ РАНЬШЕ ЧЕМ ЧЕРЕЗ 2000 ДНЕЙ. ЭТО СООБЩЕНИЕ ПОСЛАНО ВАМ, ЧТОБЫ ВЫ НЕМЕДЛЕННО РАСШИРИЛИ ГИДРОПОНИЧЕСКОЕ ПРОИЗВОДСТВО И ПРИНЯЛИ ДРУГИЕ ПРЕДУПРЕДИТЕЛЬНЫЕ МЕРЫ. КОНЕЦ. ДЛЯ ВАШЕГО СВЕДЕНИЯ: СОЛНЕЧНАЯ КОНСТАНТА СТРЕМИТЕЛЬНО ПАДАЕТ ИЗ-ЗА СОВПАДЕНИЯ ЦИКЛИЧЕСКИХ…»

Мэси оторвался от бумаги. Лицо Хэндона было мертвенно-бледным. Мэси мрачно сказал:

— Кент IV — ближайший мир, который может помочь вашей планете. Почтовый лайнер доберется туда через два месяца. Оттуда смогут послать три корабля — еще два месяца. Это не выход!

Населенные планеты находятся далеко. Среднее расстояние между звездами всех типов — четыре-пять световых лет. Это — два месяца полета. К тому же не все звезды типа Солнца имеют населенные планеты. Колонизованные миры подобны одиноким островам в громадном океане, и космические корабли ползают между ними со сверхсветовой скоростью. В древние времена на планете-матери Земле люди месяцами плавали по морю на своих утлых судах. Нельзя было послать сообщение быстрее, чем мог доставить его человек. Сейчас положение было примерно таким же. Сообщение о катастрофе на Лэни нельзя передать по эфиру, его можно только доставить.

На внутренней планете, Лэни II, было двадцатимиллионное население, а в колонии на Лэни III — триста человек.

Внешняя планета почти замерзла, и через двести дней та же участь ожидает и внутреннюю. Обледенение и жизнь взаимно исключают друг друга. Человек может держаться, пока есть продовольствие и энергия, но настоящей защиты от холода для двадцати миллионов человек создать нельзя! И, конечно, трудно рассчитывать на помощь извне. Сообщение об этой катастрофе будет идти слишком долго. Нужно около пяти земных лет, чтобы прислать на Лэни II тысячу кораблей, которые спасут не более одного процента населения, а через пять лет немногие останутся в живых.

Хэндон облизнул пересохшие губы. Он отвечает за триста человек, живущих в замерзшей колонии. У них есть продовольствие, энергия, надежные жилища, они могут позволить себе остаться здесь. Но их родному миру тоже грозит обледенение, и там нет возможности снабдить всем каждого так, как здесь.

— Наш народ, — слабым голосом сказала Рики, — все они… Мать, отец, наши двоюродные сестры и братья. Все наши друзья. Наша планета станет… такой же, как эта!

Она резко повернулась к оконцу, за которым в ослепительном свете дня лежал обледеневший мир. Ее лицо дрожало.

Мэси поразило горе, которое слышалась в ее голосе. Для него это не казалось столь непоправимым несчастьем. У него не было семьи, а друзей — очень мало. Но он подумал о том, что его собеседников сейчас совершенно не занимало.

— Все так, — проронил он, — но ведь это не только их беда. Если солнечная константа действительно будет падать, положение здесь дьявольски ухудшится. У нас будет много работы, чтобы спасти самих себя.

Рики даже не взглянула на него. Хэндон кусал губы. Было ясно, что собственная судьба сейчас их не заботила. Когда гибнет твой родной мир, чья-либо личная гибель воспринимается как незначительное происшествие.

Стояла тишина, лишь на столе Хэндона потрескивал репродуктор. Где-то в глубине хаоса звуков дрожал пульсирующий, прерывистый, высокий звук; он то усиливался, то исчезал, то снова становился четким.

— Мы, — неуверенно сказал Мэси, — уже находимся в таком положении, в котором они очутятся еще не скоро.

Хэндон вяло ответил:

— Но мы не могли бы жить здесь без их помощи. А им неоткуда ждать помощи, они погибнут!

Он судорожно вздохнул, в горле что-то клокотало:

— Они… они, конечно, это знают. Поэтому они… предупредили нас, чтобы мы попытались спастись сами, так как… они ничем не могут нам помочь.

— Я хочу… быть там… и разделить с ними их участь, — сказала Рики. Ее голос звучал хрипло.

Мэси чувствовал себя одиноким. Он понимал, что никто не захочет жить, оставшись единственным живым существом. Но ведь каждый считает свою родную планету единственным миром. «Я так не считаю, — думал Мэси, — но, возможно, и я испытывал бы те же чувства, если бы Рики должна была умереть. Естественным было бы желание встретить любую беду или несчастье вместе с ней».

— Послушайте! — воскликнул он, слегка заикаясь. — Вы ничего не понимаете. Если ваша планета станет такой же, как эта, что же будет здесь? Ведь мы еще дальше от солнца! Похолодание начнется отсюда! Вы думаете, мы останемся в живых к тому времени, когда они очутятся в нашем теперешнем положении? Располагаем мы запасами продовольствия и снаряжения или нет, это не имеет никакого значения! Вы думаете, у нас есть хотя бы один шанс? Пошевелите же мозгами!

Хэндон и Рики пристально взглянули на него. Затем в лице и фигуре Рики исчезла напряженность. Хэндон сощурился и медленно сказал:

— Что ж, пусть так! Мы ведь знали о риске, на который шли. Здесь будет намного тяжелее — это ясно!

Он немного пришел в себя: краска опять появилась на его лице. Рики удалось даже улыбнуться. А потом Хэндон заявил почти спокойным голосом:

— Положение заставляет нас более трезво смотреть на вещи. Мы должны сражаться и за нашу жизнь. И у нас очень мало шансов выжить! Что вы думаете об этом, Мэси?

II

Солнце стояло высоко над горизонтом, но все еще было окружено своими ложными двойниками, хотя и более слабыми, чем при восходе. Небо, похоже, потемнело. Горные пики стремились к нему, безмятежные и безразличные к делам людей. Это был ледяной мир, где нет места людям.

Город представлял собой комплекс металлических коробок, строго и изящно расположившихся по ложу долины. В верхнем конце долины высилась посадочная решетка: массивные опоры, уходящие к соседним холмам, гигантский скелет стальных конструкций, вздымающийся вверх на две тысячи футов. Закутанные до неузнаваемости фигуры людей передвигались в разных местах по опорам и растяжкам. Там, где они появлялись, что-то сверкало. Это работали звуковые ледоскалыватели, сбивая наледь, покрывшую фермы за ночь. Решетка нуждалась в чистке примерно каждые десять дней. Если этого не делать, то постоянно увеличивающаяся ледяная подушка опрокинула бы фермы. Но и задолго до этого установка перестала бы работать, а без нее невозможны полеты в космос. Ракетные двигатели оказались непомерно громоздкими для взлета и посадки космических кораблей. Посадочные решетки успешно поднимали их в зону невесомости, где начинали действовать ускорители Лоулора.

Мэси добрался до цоколя башни. Он казался карликом рядом с одной из растяжек опоры. Через холодную камеру Мэси прошел в контрольный пункт управления, кивком поздоровался с человеком у пульта и с трудом стал раздеваться.

— Ну что? — спросил он. Дежурный оператор пожал плечами. Мэси был из Службы; его обязанность искать виновных, находить конструктивные дефекты в оборудовании колонии. «Я уже привык, — думал Мэси, — что не нравлюсь людям, чью работу я проверяю. Если я одобряю что-нибудь, это не принимается во внимание, если возражаю против чего-нибудь — еще хуже». Мэси всегда был одиноким.

— Я полагаю, — сказал он, тщательно подбирая слова, — что должны быть кое-какие изменения в максимуме напряжения неэксплуатационного тока. Мне бы хотелось это проверить.

Оператор снова пожал плечами. Он нажал на кнопку у экрана и, когда на нем появилось чье-то лицо, приказал:

— Переключите на резервную мощность и приготовьтесь к проверке напряжения неэксплуатационного тока.

— Это еще зачем? — удивился человек на экране.

— Вы же знаете, что это не моя идея, — ядовито ответил оператор. — Может быть, мы чего-то утаиваем, может быть, появились другие инструкции, а мы хлопаем ушами. Может, еще что-нибудь, почем я знаю! Переключайте на резервную мощность.

Человек на экране что-то проворчал. Мэси вздохнул. Инспектор Службы не обязан поддерживать дисциплину, да и не так-то уж она была сейчас необходима. Он взглянул на шкалу одного из приборов — расход энергии за день немного превышал обычный. Но это было понятно: внешняя температура падала, и для отопления жилых помещений требовалось больше энергии. Львиную ее долю, как всегда, забирал рудник колонии. Стрелка прибора упала, постояла некоторое время неподвижно и потом снова упала, уткнувшись в ограничитель.

Мэси был вынужден обойти дежурного оператора, чтобы взять вольтметр. Затем он подошел к генератору, спокойно подвесил прибор к теплым вакуумным трубам, подключил контакты. Он записал показания вольтметра и облизнул внезапно пересохшие губы. Переставил клеммы и сделал еще одну запись. Быстро перевел дыхание.

— Теперь мне хотелось бы, чтобы подключили какую-нибудь секцию, — обратился он к оператору, — хотя бы шахту, мне все равно. Я хочу записать показания напряжения при использовании энергии на разных участках.

Оператор раздраженно отдал распоряжения человеку на экране, и тот с ворчанием проделал все необходимое, чтобы Мэси записал нужные ему сведения.

Дверь холодной камеры открылась, вошла Рики Хэндон.

— Пришла еще одна передача, — взволнованно сказала она. — Это ответ на наш запрос о дополнительной информации, которая вам нужна.

— Пойдемте, — сказал Мэси, — все, что мне здесь было нужно, я уже узнал.

Он оделся и вышел вслед за ней из контрольного пункта.

— Вести из дому очень плохи, — сказала Рики сразу же, как только они остались вдвоем. — Кен говорит, что положение намного хуже, чем он думал.

— Да, да, конечно, — машинально ответил Мэси.

— Это абсурд! — гневно воскликнула Рики. — Это просто чудовищно! Были же солнечные пятна и раньше! Я читала об этом еще в школе, помню и четырехлетний и семилетний циклы и все другие! О них должны были знать! Их должны были высчитать заранее! Теперь они болтают о шестидесятилетних циклах, входящих в стотридцатилетний вместе со всеми другими… Ну какой же прок от ученых, если они не могут как следует делать свое дело! И из-за этого должны погибнуть двадцать миллионов человек?!

Мэси не считал себя ученым, но ему было стыдно. Рики бушевала.

— Они все равно победят! — заявила она с какой-то злой гордостью. — Они начали строить посадочные решетки, сотни решеток. Не для посадки звездолетов, конечно, а чтобы добывать энергию из ионосферы. Они подсчитали, что одна посадочная решетка может дать достаточно энергии, чтобы отеплить около трех квадратных миль. Они строят крыши над городами. Они превратят улицы, площади и парки в поля и насколько возможно расширят систему гидропонических культур. Они не уверены, что успеют сделать все так быстро, чтобы спасти всех, но они не сдадутся!

— Нет, — сказал Мэси.

— Почему нет? — требовательно спросила она.

— Я только что сделал замеры. Напряжение и проводимость слоя, откуда мы берем энергию, прямо зависят от ионизации. Если интенсивность солнечного света уменьшится, напряжение и проводимость поля сбора также упадет. Это значит, что решетка получит меньше энергии с площади ее забора, и напряжение упадет.

— Молчите! — крикнула Рики. — Больше ни слова!

Мэси умолк. Они спустились с последнего холма и миновали вход в рудник — громадный тоннель, врезавшийся прямо в гору и сверкавший двойными рядами огней в штольнях. Они почти дошли до поселка, когда Рики спросила слабым голосом:

— На самом деле все так плохо?

— Очень, — ответил Мэси. — Мы сейчас в тех условиях, которые наступят там через двести дней. С самого начала мы могли получать лишь пятую часть того количества энергии, которая считается на Лэни II минимумом для одной решетки.

— Дальше! — вызывающе бросила Рики, стиснув зубы.

— Ионизация на Лэни III упала на десять процентов, — сказал Мэси. — Это означает, что напряжение слоя тоже упало — однако больше чем на десять процентов, намного больше. И сопротивление слоя растет. Очень сильно растет. Самое большее, что они могут добыть у себя на одну решетку, это столько энергии, сколько мы получаем сейчас.

Они подошли к поселку. Мэси почему-то бросилось в глаза, что к ячейке, где находился кабинет Хэндона, вели чистые ото льда ступеньки: все пешеходные дорожки и ступени обогревались.

Рики нетерпеливо потребовала:

— Вы должны объяснить мне все до конца!

Мэси мрачно ответил:

— Вывод из всего, что я говорил, может быть только один: одна решетка не сможет обогреть три квадратные мили. Около одной трети этого — пожалуй, вернее. Но…

— Не может быть! — сказала Рики, задыхаясь от волнения. — Ну скажите же, что это неправда! Сколько может обогреть одна решетка?

Мэси не ответил.

Внутренняя дверь холодной камеры скользнула в сторону. Хэндон сидел за столом бледнее обычного, слушая хаос звуков, исходящих из рупора.

Он с отчаянием взглянул на Мэси.

— Вам уже известно? — глухо спросил он. — Они надеются спасти половину населения планеты. Во всяком случае, всех детей…

— Они не смогут этого сделать, — ожесточенно сказала Рики.

— Лучше расшифруй новые передачи, — вяло ответил ей брат. — Мы должны знать все, что они передают.

Рики вышла из кабинета. С трудом снимая меховую одежду, Мэси заметил:

— Остальные колонисты еще ничего не знают, по крайней мере оператор решетки.

— Мы вывесим текст передач на доску для объявлений, — сказал Хэндон. — Но мне не хотелось бы, чтобы колонисты знали обо всем. Мало радости жить здесь, зная это. Я… я еще не убежден, говорить им или нет.

— Колонисты должны знать всю правду! — настаивал Мэси. — Вы же собираетесь отдавать определенные приказы, и вашим людям необходимо знать, почему они должны быть выполнены.

Хэндон, казалось, потерял всякую надежду.

— А какой прок что-нибудь предпринимать?

Увидев, что Мэси вздрогнул, он добавил взволнованно:

— В самом деле, что толку? У вас-то все благополучно. Корабль Службы придет за вами, и в этом не будет ничего неправильного или дурного — ведь вы закончили свою работу!

Мэси что-то смущенно пробормотал.

— У нас нет никакого шанса выжить, — продолжал Хэндон, — и вы как раз один из немногих, кто это прекрасно понимает! Я высчитал дальнейшее движение кривой солнечной константы, исходя из цифр, которые нам прислали с родной планеты. Здесь не будет кислорода: он вымерзнет. Мы ведь не готовились к этому и не сможем создать необходимое оборудование. И нам неоткуда его получить! Две тысячи дней с максимально холодной температурой на родной планете — шесть земных лет! А громадные запасы холода в замерзших океанах и ледниках? Одним словом, пройдет не менее двадцати лет, прежде чем здесь установится нормальная температура. Так вот, я вас спрашиваю, есть хоть малейший шанс попытаться как-нибудь просуществовать в течение этих двадцати лет?

Мэси раздраженно ответил:

— Не будьте идиотом! Разве вам не известно, что на этой планете есть превосходно оборудованная исследовательская станция? На вашей родной планете холод наступит еще через двести дней, и они могут испробовать все средства. Если мы ничего не придумаем, разве они не смогут сделать что-нибудь там?

— Можете ли вы назвать мне хоть что-нибудь, заслуживающее внимание? — резко спросил Хэндон.

— Да! — твердо ответил Мэси. — Нужно, чтобы выключили наружные обогреватели пешеходных тропинок и ступеней. Я хочу спасти это тепло!

Хэндон спросил безо всякого интереса:

— И когда вы сбережете это тепло, что вы будете с ним делать?

— Упрячу его под землю, чтобы оно пригодилось, когда потребуется! — гневно ответил Мэси. — Я хочу хранить его в руднике! Я хочу заставить работать в шахте каждый нагревательный прибор! Нагревать скалы! Я хочу превратить в тепло каждый ватт, который мы вытянем из посадочной решетки, поместить его в гору, пока мы еще можем получать энергию. Я хочу, чтобы тепло проникло в самую глубину рудника! Конечно, мы много при этом потеряем. Ведь шахта — не аккумулятор. Но так или иначе, это какой-то выход.

Хэндон задумался. Затем, немного оживившись, поднял голову.

— Вы знаете, а ведь это мысль. Там, на нашей планете, однажды открыли купольное месторождение сланцевого масла в районе ледников. Строить шахту было неэкономично. Тогда опустили нагреватели в буровые скважины и разогрели все месторождение. Раскаленные нефтяные пары выходили через буровые скважины, а затем конденсировались. Так получили весь сланец без остатка, не трогая самого месторождения. Кажется… сланец оставался горячим много лет. Фермеры навезли туда почвы и снимали урожай прямо с ледников. Так же можно было бы сохранить теплоту и сейчас.

Потом Хэндон опять сник:

— Но они не смогут экономить энергию. Ведь нужно бросить все силы на то, чтобы устроить крыши над городами, да и строительство посадочных решеток отнимет много средств и времени.

Мэси взорвался:

— Да! Если они будут строить стационарные! К тому времени, когда они сделают эти сооружения, они станут бесполезными! Ионизация слоя уже падает! Не нужно строить решетки, можно сращивать кабели на земле и подвешивать их в воздухе на вертолетах. Конечно, такие решетки и на одно мгновение не удержат космический корабль, но энергию они смогут получать превосходно! Они даже будут снабжать энергией вертолеты. Разумеется, есть масса неудобств. Решетки потребуется опускать во время сильного высотного ветра. Зато люди вашей планеты смогут запрятать энергию в землю, под скалы, будут выращивать урожаи, спасут свою жизнь. Ну, что вы думаете об этом?

Хэндон снова пришел в возбуждение. Его глаза ожили.

— Я немедленно отдам приказ отключить наружные обогреватели. И я пошлю ваше предложение домой. Они… Им это придется по душе.

Он с большим уважением взглянул на Мэси.

— Вы, наверное, догадываетесь, о чем я думаю, — неловко произнес он.

Мэси смутился. Напрасно Хэндон так восхищается. Эти мероприятия ничего не дадут, они лишь отсрочат катастрофу. Предотвратить ее невозможно.

— Это необходимо сделать, — отрывисто сказал Мэси. — И некоторое другое тоже.

— Как только вы скажете, что еще надо сделать, — тепло отозвался Хэндон, — мы немедленно все это выполним. Я попрошу Рики зашифровать передачу кодом, который вы нам сообщили, и она тут же пошлет ее.

— Я ничего вам не сообщал, — упорствовал Мэси. — Рики сама уже почти расшифровала передачу, когда вы ей сказали о моих соображениях.

— Хорошо, хорошо, — ответил Хэндон. — Я отправлю передачу немедленно.

Он встал и вышел из кабинета.

«Вот так, должно быть, и создается репутация гениального человека», — раздраженно подумал Мэси. Если люди на Лэни II соберут достаточно летающих решеток, они смогут раскалить подземные скалистые породы и саму землю. Практически, они создадут резервуары животворного тепла под городами и будут контролировать поступление тепла в той мере, в какой это необходимо.

Но… двести дней с таким же климатом, как и в колонии. И затем две тысячи дней ужасающих холодов. Потом очень, очень медленное возвращение к нормальной температуре. Пройдут долгие годы, прежде чем солнце Лэни вновь обретет свое ослепительное сияние. Они не смогут запастись достаточным количеством тепла на все это время. Это невозможно. Какая-то злая ирония заключена в том, что ледники планеты могли очень долгое время хранить холод.

К тому же, как только похолодает, на Лэни II начнутся ужасающие штормы и ураганы. Все реже и реже смогут работать летающие решетки. Количество получаемой энергии будет все время сокращаться.

Мэси испытывал глубокое разочарование. Его предложение было абсолютно бесполезным. Оно, несомненно, дает какую-то надежду и в очень слабой степени (и на короткий срок!) улучшит положение на внутренней планете. Но в условиях столь длительного похолодания его эффект сводился к нулю.

Очень неприятно, к тому же, столь сильное восхищение Хэндона. Хэндон, должно быть, скажет Рики, что Мэси просто волшебник. Но ведь это совсем не так. Идея летающих решеток была не нова: их применяли однажды на Сэриле.

«Я знаю только то, — сердито думал Мэси, — о чем мне рассказывали или же о чем прочитал в книгах. Но я ни от кого не слышал и нигде не читал, что делать в случае, подобном этому!»

Он подошел к столу Хэндона. На графике солнечной константы была проведена новая линия в соответствии с данными, полученными с внутренней планеты, — идеальная, классическая кривая наложения циклических модификаций. Эти данные говорили о многом.

Мэси, раздраженно хмурясь, взял карандаш. Его пальцы быстро писали громоздкие уравнения. Результат был так плох, что хуже и быть не могло. Изменения в яркости солнца Лэни оказались не так велики, чтобы их заметили с Кента IV — ближайшего обитаемого мира, когда свет Лэни дойдет туда через четыре года. К тому же Лэни никогда и не классифицировалась как переменная звезда.

Расчеты Мэси не были чисто теоретическими. Они базировались на данных изучения Солнца — единственной звезды в Галактике, измерения солнечной константы которой велись вот уже около трехсот лет.

Большую часть полученных результатов следовало бы отослать на Землю для аналогичных исследований. Но относительно солнечных пятен сомневаться не приходилось, ибо Солнце и Лэни были звездами одного типа и приблизительно равной величины.

Мэси пришел к ужаснувшему его выводу, что здесь, в этом уже обледеневшем мире, температура так упадет, что CO₂ в атмосфере вымерзнет. А ведь именно он создает «эффект оранжереи», благодаря которому атмосфера находится в термическом равновесии. Когда «эффекта оранжереи» не будет, температура начнет падать до тех пор, пока не исчезнет всякое тепловое различие между атмосферой и космосом. Когда же и это произойдет… Мэси подумал, что, если Рики не захочет улететь отсюда на корабле Службы, он подаст в отставку и останется здесь.

III

— Если вы хотите пройтись, то сейчас самое время, — неуклюже предложил Мэси.

Он подождал, пока Рики натянет непомерно тяжелый комбинезон: это были громадные высокие башмаки с подошвами в дюйм толщиной, переходящие в многослойные штаны, затем надутый воздухом верхний чехол с капюшоном и перчатками, составляющими одно целое с рукавами.

— Никто не ходит на прогулку ночью, — сказала она, когда они вошли в холодную камеру.

— Я хожу, — ответил он. — Хочу поискать кое-что.

Наружная дверь отворилась. Мэси подал девушке руку, так как ступеньки и пешеходные дорожки больше не обогревались и были покрыты тонким слоем пушистого инея.

Ледяные горы слабо светились. Строгие линии колонии четко выделялись на замерзшем ложе долины. Царила тишина, древняя, девственная тишина. Ни малейшего ветерка. Все недвижно, все безжизненно.

Мэси поднял голову и очень долго пристально всматривался в небо.

— Взгляните, — требовательно сказал он.

Рики чуть не вскрикнула. Небо было сплошь заполнено бесчисленными звездами. Но ярко блестели лишь настоящие звезды; остальные были лишь их бледными подобиями. Так же как солнце Лэни днем, далекие солнца ярко горели в центре круга своих ложных двойников, мерцавших причудливо и фантастично.

— Смотрите, — повторил Мэси, — смотрите внимательней!

Рики глядела во все глаза. Картина действительно была потрясающей. Любой цвет, любой оттенок, любая степень яркости. Были группы звезд одинаковой яркости, составлявшие почти правильные треугольники, звезды розового тона, сплетающиеся в арку. Звезды, расположенные по прямой линии, квадрату, многоугольнику, но ни одна из этих фигур не вырисовывалась до конца.

— Это… великолепно! — взволнованно проговорила Рики, — но что я должна найти?

— Ищите, чего здесь нет, — сказал он тоном приказа.

Рики внимательно смотрела на небо. Звезды не мигали, но в этом еще не было ничего необычного. Они заполнили весь небосвод — и этому теперь нельзя было удивляться. Но вот в бесконечной дали появился смутный мерцающий сероватый отблеск. Затем он исчез. Тогда Рики поняла:

— Нет сияния!

— Вот именно, — сказал Мэси. — Здесь всегда были сияния. А сейчас их нет. И, по-видимому, виноваты в этом мы. Я думал, что это умно: превратить всю энергию в резервную. Это она показалась в исчезнувшем отблеске. Теперь сияние ушло навсегда.

— Я… я видела его, когда мы высадились, — проговорила Рики. — Великолепное зрелище. Но и тогда было ужасно холодно. И я каждую ночь говорила себе, что обязательно полюбуюсь им завтра. Вот и получилось, что я никогда больше его не увижу.

Мэси остановил взгляд на том месте, где только что было сероватое мерцание.

— Сияние — это явление, связанное с ионами. Мы долго высасывали их из кладовых ионосферы, — грустно сказал Мэси, — оттуда, где солнечный свет ежедневно создавал их. Боюсь, что этому пришел конец. Мы взяли уже всю энергию.

— Этого могло бы не быть, — подчеркнуто бесстрастным тоном продолжал он. — Мы ведь брали не так уж много в сравнении с тем, что там накапливалось. Но ведь ионизация атмосферных газов тесно связана с ультрафиолетовыми лучами. Даже малейшее падение солнечной константы нанесло сокрушительный удар ультрафиолетовой части спектра — тому, что создает ионы кислорода, азота, водорода.

Рики стояла очень тихо. Холод был так силен, что болезненно сжимались ноздри и в груди все закоченело.

— Я начинаю подозревать, — сказал Мэси, — что я круглый идиот. Или оптимист. Впрочем, это одно и то же. Как я мог предположить, что запасы энергии в ионосфере начнут падать медленнее, чем будет увеличиваться необходимость в них? Если уж мы погасили сияние, значит, мы добрались до дна бочки. И эта бочка мельче, чем кто-либо мог предположить.

Рики снова ничего не ответила. «Когда же она поймет всю безвыходность положения, — угрюмо думал Мэси, — когда она, наконец, перестанет мной восхищаться. Ее брат беспричинно возвеличил меня. Но я безнадежный идиот. И она это когда-нибудь узнает».

— Итак, мы не сможем протянуть так долго, как рассчитывает Кен?

— Ни в коем случае, — спокойно сказал Мэси. — Он надеется, что мы найдем способ спастись, который можно использовать и на Лэни II. Но мы потеряли энергию и будем вынуждены использовать резервную мощность. Она кончится — и мы погибнем, прежде чем на вашей родной планете почувствуют недостаток животворного тепла.

Зубы Рики стучали.

— Не подумайте, что я испугалась, — сказала она сердито. — Я совсем закоченела. Пойдемте-ка домой, пока еще там тепло!

Он помог ей войти в холодную камеру и закрыл наружную дверь. Рики все время неудержимо дрожала, пока камера обогревалась. Потом они прошли в кабинет управляющего. Хэндон вошел как раз тогда, когда Рики, все еще дрожа, сняла верхнюю часть костюма. Хэндон посмотрел на нее и обратился к Мэси:

— Звонили из контрольного пункта посадочной решетки. Там что-то не в порядке, но они не могут понять, в чем дело. Решетка включена на максимум сбора энергии, но дает только пятьдесят тысяч киловатт.

— Ее и не может быть больше, — сказала Рики, пытаясь унять дрожь. — Если уж мы погасили сияние, там нет больше энергии. Она исчезла. И мы исчезнем еще до того, как погибнут люди на нашей родной планете, Кен.

Лицо Хэндона побагровело.

— Но мы не можем, не должны допустить этого! — Он повернулся к Мэси. — Мы нужны им. Там возникла паника. Наш план создания небольших летающих решеток вселил в людей большую надежду. Они принялись за работу — и как! Мы приносим какую-то пользу! Они знают, что нам хуже, чем им, и от того, как долго мы продержимся, зависит и их мужество! Мы должны держаться во что бы то ни стало!

Рики, унявшая наконец дрожь, тихо проговорила:

— Разве ты не заметил, Кен, что точка зрения мистера Мэси соответствует его профессии? Его дело находить неисправности и ошибки. Он и сюда приехал, чтобы найти наши ошибки. У него привычка отыскивать только худшее. Но он, видимо, может изменить ее. Выдвинул же он идею кабельных решеток!

— Которая, — подхватил Мэси, — оказалась совершенно бессмысленной.

Рики покачала головой.

— Эта идея не бессмысленна, — твердо сказала она. — Она не дает людям отчаяться. Теперь вы должны придумать еще что-нибудь. У тех, кто будут выполнять ваши проекты, настроение поднимется.

— Какое имеет значение их настроение? — раздраженно спросил Мэси. — Что проку в том, какое у них будет настроение? Факты и только факты! Никто не может изменить фактов!

Рики все так же твердо продолжала:

— Мы, люди, — единственные существа Вселенной, которые не мирятся с безнадежностью. Любое другое существо лишь приемлет действительность. Оно живет, где родилось, питается тем, что находит, и умирает по требованию закона природы. Мы, люди, так не поступаем. Когда нам не нравятся факты, мы изменяем их.

Дверь мягко закрылась за ней. Мэси сердито подумал: «Ее братец боготворит меня. И она, по-видимому, думает, что я всемогущ». Внезапно ему пришло в голову, что она знает о корабле Службы, который должен прийти за ним. Она уверена, что он надеется спастись, в то время как колонисты вынуждены остаться и ждать, пока смерть не придет в эту солнечную систему.

Он подумал вслух:

— Пятьдесят тысяч киловатт — этого недостаточно, чтобы посадить звездолет.

Хэндон вздрогнул:

— Вы имеете в виду корабль Службы, который должен вас забрать? Но ведь он может выйти на орбиту и послать за вами ракетную лодку.

Мэси смутился:

— Я не это имел в виду. Я… думаю… о другом. Мне… очень нравится ваша сестра. Она… великолепна, изумительна. И в колонии есть еще женщины. Я думаю, мы должны их отправить на корабле Службы. Допускаю, что они не намерены этого делать. Но если бы мы заманили их на борт приземлившегося корабля и… ну… и заперли их… что-ли, они были бы поставлены перед свершившимся фактом и должны были бы жить.

Хэндон медленно проговорил:

— Я об этом все время думал, надеялся на это в глубине души. Да. Я — за это. Но если корабль Службы не сможет приземлиться…

— Я уверен, что смогу посадить его, — твердо сказал Мэси. — Мне нужно только испробовать кое-что, проделать одну работу. Но вы должны дать мне обещание, что, если я благополучно посажу корабль, вы тайно договоритесь с капитаном звездолета относительно женщин.

Хэндон молча смотрел на него.

— У меня есть одна пустяковая идея, — смущенно продолжал Мэси. — Я останусь здесь поработать над ней. Пусть это также останется между нами. Во всяком случае, ваша сестра ничего не должна знать.

Хэндон слегка изменился в лице.

— Что же вы намерены делать?

— Мне понадобятся некоторые металлы, которые мы уже давно не выплавляем, — сказал Мэси, — калий, а если я не смогу его получить, то натрий или, на худой конец, цинк. Цезий был бы лучше всего, но мы ведь не нашли здесь и его следов?

Хэндон задумчиво протянул:

— Н-е-е-т. Думаю, что смогу раздобыть вам натрий и калий. Но боюсь, что в скалах нет цинка. Сколько вам нужно?

— Граммы, — сказал Мэси. — Сущие пустяки. И мне нужна миниатюрная копия посадочной решетки. Очень маленькая.

Хэндон пожал плечами.

— Это не в моих силах. Но эту работу могут выполнить другие. Я вызову нужных вам людей. Вы сами поговорите с ними.

Дверь за ним закрылась. Мэси, задумавшись, медленно снимал неуклюжую меховую одежду.

Да, немногие смогут улететь. Он превосходно знал, сколько пассажиров сверх нормы мог взять корабль Службы даже при чрезвычайных обстоятельствах. Звездолеты Службы были маленькими, грубо отделанными кораблями и предоставляли тем, кто находился на борту, лишь неудобства.

Мэси уселся за стол Хэндона и принялся составлять план предстоящих работ. Это была довольно здравая мысль. Получение энергии из ионосферы можно сравнить с выкачиванием воды из артезианской скважины в песках. Если насыщенность почвы водой высока, насос работает постоянно. Если же содержание воды уменьшается, возникают перебои. На горизонте еще виднелся слабый отблеск сияния. Значит, была еще какая-то энергия. Если бы Мэси мог до некоторой степени наполнить насос, то есть увеличить количество ионов в тех местах, где их заряд истекал, можно было бы, пожалуй, усилить их общий поток. Это было равносильно сооружению на месте артезианской скважины обыкновенного колодца, который собирает воду со всех близлежащих пластов.

Мэси приступил к тщательным вычислениям. Смешно, что он вынужден заниматься столь элементарными расчетами. Вот если бы у него были исследовательские ракеты того типа, какие Служба использует для составления планетных карт погоды! Но сейчас нужно искать какой-то другой выход.

Посадочная решетка, имея не менее полумили в поперечнике и две тысячи футов в высоту, легко поднимала и сажала космические корабли в пределах пяти планетарных диаметров. Чтобы забросить бомбу, начиненную парами натрия, на высоту примерно двадцати пяти миль, нужна решетка всего лишь шести футов в поперечнике и пяти футов в высоту. Конечно, высота должна быть большей, но увеличение размеров решетки снизило бы точность попадания. Он утроил размеры. Получилась установка в восемнадцать футов в поперечнике и высотой в пятнадцать футов. Она сможет забросить небольшую бомбу на семьсот пятьдесят тысяч футов. Этого более чем достаточно.

Мэси занялся разработкой детальных чертежей.

Хэндон вернулся с несколькими отобранными им колонистами — техниками и учеными. Все были очень молоды. Их лица казались угрюмыми и ожесточенными. Они не могли смириться с чудовищной несправедливостью природы, обрекавшей на смерть их самих и родную планету, и почти с вызовом смотрели на Мэси, приступившего к объяснениям. Необходимо запустить в ионосферу облако из металлических паров. Нужен натрий, калий или, на худой конец, цинк. Эти металлы довольно легко ионизируются солнечными лучами — намного легче, чем атмосферные газы. Главная цель — создать в ионосфере ограниченный район, насыщенный металлом, который повысит эффективность воздействия солнечных лучей и обеспечит приток энергии. Это, возможно, увеличит проводимость и в остальных участках ионосферы.

— Нечто подобное осуществляли сто лет назад на Земле, — осторожно объяснял Мэси. — Там пользовались ракетами и создавали облака натриевых паров двадцати-тридцати миль длиной. Впрочем, и сейчас Служба использует исследовательские ракеты подобного типа.

Он почувствовал на себе восхищенный взгляд Хэндона. Один из техников холодно спросил:

— Как долго просуществуют эти облака?

— На такой высоте — три-четыре дня. Ночью от них никакой пользы не будет, но днем…

Стоявший позади человек решительно сказал:

— Хватит вопросов! Начнем!

Потом началась суматоха, и Хэндон исчез. Мэси сильно подозревал, что он пошел к Рики, чтобы та передала только что рожденный проект на Лэни II. Но остановить Хэндона было некогда. Люди требовали абсолютно точных данных, и прошло не менее получаса, прежде чем каждый из них разрешил свои сомнения и ушел с нужными эскизами. Приходили и другие колонисты, яростно требуя своей доли в работе.

Оставшись наконец один, Мэси подумал, что, может быть, его предложение еще хуже, чем обманом заманить Рики и других женщин на корабль Службы. Ведь колонисты думают, что эти меры спасут их сородичей на родной планете. А они не спасут. Извлечение энергии из солнечного света влечет за собой уменьшение поступающего на планету тепла. Одно место будет обогреваться посредством электроэнергии, зато во всех остальных будет немного холоднее. На Лэни III это не имеет значения, но на их родной планете будет иметь. Чем больше изобретательности проявить в добывании тепла, тем больше тепла понадобится. Эти меры лишь отсрочат гибель двадцати миллионов человек, но полностью предотвратить ее, видимо, не удастся.

Дверь скользнула в сторону, вошла Рики. Слегка запинаясь, она сказала:

— Я… только что закодировала… то, что Кен велел мне послать домой. Это… это спасет всех! Это потрясающе!

Мэси внутренне передернуло, но он попытался улыбнуться. А Рики, вдруг глубоко вздохнув, как-то по-новому взглянула на Мэси.

— Кен прав, — мягко сказала она. — Он говорит, что вы никогда не можете удовлетвориться сделанным. Вы недовольны собой даже сейчас, ведь так? — Она улыбнулась почти печально.

Мэси, страшно смутившись, заметил, что ее глаза полны слез. Она топнула ногой:

— Вы… вы ужасны! — воскликнула она. — Я пришла сюда… если вы думаете, что сможете устроить мое похищение «ради моей безопасности», даже не сообщив мне, что я вам «очень нравлюсь», как вы сказали моему брату… Если вы думаете…

Мэси был убит тем, что Рики обо всем узнала. Она снова топнула ногой:

— Господи! Неужели я сама должна попросить вас поцеловать меня?

IV

Всю последнюю ночь перед экспериментом Мэси просидел у термометра, регистрирующего внешнюю температуру. Он следил за ним и обливался потом, хотя в помещениях было довольно холодно: приходилось экономить энергию.

К середине ночи температура упала до –70° по Фаренгейту, еще через несколько часов до –80° За час до рассвета термометр показывал –85°. Медленное понижение температуры объяснялось тем, что в верхних слоях атмосферы вымерзала углекислота. Смерзшиеся частицы двуокиси углерода медленно опускались вниз и, достигая более низких и теплых слоев атмосферы, вновь становились газом. Высота, где углекислота еще существовала, падала медленно, но неумолимо. А дальше уже не было предельного потолка для температуры. Если у поверхности планеты она станет ниже –109°, тогда все будет кончено. Температура –109,3° по Фаренгейту была критической цифрой. После этого она сразу упадет до –150°, –200°. И тогда начнутся ночные дожди — жидкий кислород зальет планету. Здесь уже не спасут и космические скафандры. Они защищают от низкой температуры. Но ни один скафандр не выдержит соприкосновения с нитрогеном.

Пока Мэси невесело размышлял обо всем этом, температура остановилась на –85°, потом поднялась до –70°. Утром температура на солнце была не ниже –65°. Вскоре пришел Хэндон:

— Вас вызывали по аппарату, — сказал Хэндон, — но вы не отвечали. Рики в руднике, наблюдает за всеми приготовлениями. Она беспокоится, почему вы ей не отвечаете, и просила меня узнать, что случилось.

Мэси смущенно спросил:

— У нее есть обогревательная маска?

— Конечно, — ответил Хэндон. — А в чем дело?

— Я очень боялся сегодняшней ночи. Если углекислота вымерзнет…

— Мы добудем энергию, — настаивал Хэндон. — Мы построим ледяные тоннели и ледяные купола. Мы построим целый город подо льдом, если понадобится. Но мы получим энергию. Все будет отлично!

— Я сильно сомневаюсь в этом, — сказал Мэси. — Я не хотел, чтобы вы говорили Рики о нашем плане относительно корабля Службы.

Хэндон усмехнулся.

— Маленькая решетка готова? — спросил Мэси.

— Готова, — ответил Хэндон. — Она в шахтном тоннеле, окружена обогревательными установками. Бомбы тоже готовы. Мы многое сделали для того, чтобы продержаться месяцы.

Мэси пристально взглянул на него:

— Ну что ж, пойдемте.

Он натянул свой костюм, еще более утепленный из-за усилившегося похолодания. Никто не мог бы дышать воздухом с температурой –75°, не рискуя обморозить легкие. Поэтому все, кто выходил наружу, носили гибкую маску, в которой воздух обогревался в респираторе раскаленной спиралью.

Мэси вышел из дверей холодной камеры и огляделся. Солнце, казалось, заметно побледнело, и, наконец, исчезли его ложные двойники. Небо было темным, почти фиолетовым, и Мэси показалось, что где-то в глубине его мерцают очень слабые светлые точки. Должно быть, это были звезды.

У входа в рудник началось какое-то движение. Четыре человека, закутанные так же, как и Мэси, выкатили на надувных баллонах восемнадцатифутовую решетку. Люди выглядели очень нелепо в своей одежде, напоминая медведей с дымящимися носами.

Мэси пошел через долину, где все замерло, кроме четырех неуклюжих фигур техников. Они приветственно помахали ему.

«Я опять стал популярным, — подумал он, — но это уже не имеет значения. Мои эксперименты не помогут их родной планете. Они всего лишь отсрочат катастрофу».

Мэси почувствовал в душе какую-то острую боль. Инспектор Службы, естественно, одинок. А Мэси был одиноким еще до того, как занял этот пост. Он никогда не испытывал привязанности ни к кому и ни к чему, ни одна планета по-настоящему не была ему родным домом. Теперь же он знал и чувствовал, что связан с кем-то. Но существовал и такой ничтожный факт, как падение солнечной константы одной незначительной звезды солнечного типа, и ничего не могло получиться из этой привязанности. Даже когда Рики — закутанная, как и все, — помахала ему рукой из пасти тоннеля, это не подняло его настроения. Он хотел жизни, долгих, долгих лет жизни с Рики. А уже завтра они все могут погибнуть.

— Я распорядилась прикатить контрольную панель сюда, — глухо прозвучал через маску голос Рики. — Здесь холодно, но можно за всем проследить.

Не так-то много можно было увидеть. Если все пойдет как надо, стрелки приборов бешено подпрыгнут, а соответствующие цифровые значения неуклонно поползут вверх. Но это еще не будет означать повышения температуры. Вскоре большая посадочная решетка получит большее количество энергии, но ночью температура понизится еще на несколько градусов. Если она достигнет –109,3° у поверхности планеты, дальше она будет падать до предела. И тогда не будет иметь никакого значения, как много энергии можно получить из ионосферы.

Колония перестанет существовать.

Медведеподобная фигура вышла из тоннеля и заковыляла к маленькой решетке, неся плотно завернутый предмет. Человек остановился и затем, пробравшись через перекладины основания решетки, положил предмет на камень. Мэси проследил взглядом, как уложены кабели. От решетки до контрольного щита. От контрольного щита к энергохранилищу резервной мощности.

Медведеподобная фигура резкими скачками неслась по долине к руднику. Там, где лежала бомба, возникло маленькое облако сероватого пара. Оно росло, увеличивалось. Когда человек был совсем близко от рудника, Мэси нажал на кнопку.

Раздался тонкий, пронзительный свист. Дымящийся предмет величиной с баскетбольный мяч взвился вверх и исчез. Вот и все. Мэси совершенно спокойно наблюдал за контрольными приборами. Стрелка на одной шкале достигла цифры ста тысяч футов. Мэси реверсировал кнопку подъема, произвел небольшой расчет и выключил установку. Пронзительный свист прекратился. Стрелка одного из приборов вздрогнула. Маленькая решетка получала энергию так же, как ее громадный двойник. Правда, поле сбора энергии было несравненно меньше: все равно, как через соломинку для коктейля высасывать воду из влажного песка. Потом стрелка поступления энергии подпрыгнула и, немного поколебавшись, стала неуклонно пересекать отметки на шкале.

Рики уже не следила за ней.

— Они что-то увидели! — взволнованно воскликнула она. — Взгляните на них!

Те четверо, что прикатили маленькую решетку, сейчас пристально смотрели на небо. Потом они взмахнули руками. Один из них подпрыгнул, и все начали подскакивать приплясывая. Мэси и Рики вышли из тоннеля, взглянули вверх — прямо над головой, где небо было исчерна-синим, появилась продолговатая туча. Она показалась Мэси очень маленькой, не больше ладони. Но она росла, ее края желтели. Она все ширилась и ширилась. Вскоре туча стала утончаться. И мало-помалу начала светиться. И это свечение было почему-то невероятно знакомым. Кто-то, задыхаясь, выбежал из рудника.

— Решетка… — человек запнулся, — большая решетка! Она получает энергию! Много! Много энергии!

Он тяжело переступил с ноги на ногу, жадно взглянул на стрелки контрольной панели, радостно отдуваясь.

Но Мэси все смотрел на небо и не верил своим глазам. Облако увеличивалось, правда медленно, но все же увеличивалось. Оно имело неправильную форму. Бомба разорвалась не совсем ровно, и с одной стороны вырвалось больше паров, чем с другой. Получился узкий изогнутый светящийся рукав…

— Оно похоже, — затаив дыхание, сказала Рики, — на комету!

Мэси вздрогнул. Он не отрываясь смотрел вверх на облако, руки его непроизвольно сжались в рукавицах, он судорожно вздохнул.

— Вот оно что, — сказал он странным голосом. — Это невероятно похоже на комету. Я рад, что вы это заметили! Мы можем сделать кое-что даже более похожее на комету. Мы… мы используем сразу все наши бомбы, которые приготовили. И если мы поторопимся, сегодня не будет похолодания.

Конечно, все это звучало нелепо. Рики смотрела на него, ожидая объяснения. Но Мэси уже что-то обдумывал. Никто никогда не учил его этому, и ни в одной книге он об этом не читал. Но он увидел комету. И понял, что это такое. Новая идея была столь многообещающей, что он вначале отбросил ее из страха, что ничего не получится. Это была теория, которая в корне могла изменить факты, вытекающие из понижения солнечной константы звезды типа Солнца.

Половина населения колонии принялась за изготовление небольших бомб, когда выявился эффект второй бомбы. Колонисты работали с огромным энтузиазмом.

Мэси запускал первые бомбы в совершенно произвольных направлениях. Главное, чтобы их было побольше: он отчаянно торопился развесить как можно больше кометных хвостов вокруг планеты до наступления сумерек. Он не хотел, чтобы стало еще холоднее. И этого не случилось. Правда, не было и настоящей ночи. Гигантские струи кометных хвостов надежно защитили колонию от мрака и холода и сияли ослепительным светом.

Рики упрямо твердила, что чувствует, как тепло струится с неба. Этого, разумеется, не могло быть. Но одно было несомненно: тепло откуда-то приходило. Температура не только не упала этой ночью, но и возросла. На рассвете термометр показывал –50°. На другой день они запустили более двадцати бомб, и температура поднялась до –20°. Потом поступили затребованные данные с Лэни II, и на третий день бомбы разрывались уже в намеченных районах пространства. На шестой день маленький журчащий поток появился в долине.

В то утро, когда пришел корабль Службы, в колонии зашел разговор о разведении рыб в водоеме. Громадная посадочная решетка гудела на низкой вибрирующей ноте, напоминая величайший оргáн. В самой глубине бледно-голубого неба с мерцающими золотистыми облаками появилось крохотное пятнышко. Звездолет подобно огромной серебристой рыбине опустился в самом центре решетки.

Немного позднее капитан звездолета отыскал Мэси в кабинете Хэндона.

Капитан тщетно боролся с собой, стараясь не показать свою взволнованность и смущение.

— Что… что за чертовщина?! — спросил он у Мэси. — Этот дьявольский свет на всю Галактику! Не то кометы, не то… черт знает что! Светящиеся щупальца в полмиллиона миль, нацеленные на Лэни… Они там, у решетки, сказали, что это устроили вы.

Хэндон вежливо, но с оттенком превосходства объяснил причины появления облаков в космосе. Было падение солнечной константы…

Капитан взорвался. Он требовал фактов! Деталей! Все, что нужно для отчета! И, черт побери, он в конце концов хотел знать обо всем сам!

Мэси автоматически отвечал на вопросы, которые капитан буквально выстреливал в него. Инспекторы Службы Освоения Планет не пользовались любовью экипажей кораблей. Люди, подобные Мэси, доставляли немало хлопот корабельным офицерам, занятым тяжким трудом. Таких людей нужно доставлять в различные, не очень-то приятные места и забирать обратно, что часто было сопряжено с большими трудностями и риском.

— Я едва успел закончить проверку, — говорил Мэси, — когда наступил цикл солнечных пятен. Все периоды совпали в фазе, и солнечная константа упала. Тогда я, естественно, предложил помощь, которую мог дать в этой ситуации…

Капитан нетерпеливо прервал его.

— Но… это невероятно! — решительно сказал он. — Они мне рассказали, как вы это сделали, это просто невероятно! Вы представляете, что это значит для половины пограничных миров? Полфунта натриевых паров в неделю! — капитан отчаянно жестикулировал. — Они сказали мне, что поступление тепла у поверхности планеты увеличилось на пятнадцать процентов. Вы представляете, что это значит?

— Я еще как-то не думал об этом, — заметил Мэси. — Это ведь была чисто местная ситуация, и что-то нужно было сделать. Я… припомнил некоторые вещи, а потом уж все колонисты принялись работать сообща.

Потом Мэси решительно заявил:

— Я не полечу отсюда. Я пошлю с вами прошение об отставке. Я думал… Я хочу поселиться здесь. Пройдет много времени, прежде чем мы добьемся на этой планете приемлемых температурно-климатических условий. Но мы можем утеплить долину, и… ну… это будет довольно интересной работой. Это будет планета нового типа с совершенно необычной восстановленной экологической системой.

Капитан тяжело сел. Вошла Рики. Капитан снова встал. Мэси неловко познакомил их.

— Я сказал капитану, что отказываюсь от своего поста и поселяюсь здесь.

Рики кивнула. Капитан откашлялся:

— Я не собираюсь принимать ваше заявление об отставке, — непримиримо заявил он. — Необходимо составить подробный отчет о ваших работах. Если паровые облака в космосе могут быть использованы для удержания планетного тепла, то они могут и затенять планеты! Если вы уволитесь, кто же еще из здешних колонистов все это разработает? Раньше чем через год сюда никто не прилетит! Вам нужно составить подробный отчет. Я напишу в своем докладе, что принял это решение в интересах Службы.

Рики убежденно сказала:

— Вот это правильно! Вы так и сделаете? Правда?

Мэси молча кивнул. Потом сказал:

— Конечно, так и нужно поступить. Но вы сами понимаете, что ничего особенного во всем этом нет. Я делал лишь то, чему меня научили или о чем я прочитал в книгах.

Сокращенный перевод с английского Н. Лобачева

Хыбек. Пан профессор Тарантога?

Тарантога. Да. Вы не из газеты? А то я не даю никаких интервью.

Хыбек. Да нет же, нет. Не из газеты… Я получил от вас письмо.

Тарантога. Письмо? Минуточку… Какое письмо?

Хыбек. Но, пан профессор!.. Неужели вы забыли про объявление в «Дневнике»… Я написал вам… и получил ответ с приглашением зайти сегодня…

Тарантога. A-а! Так вы — Хыбек?! Магистр Хыбек! Ну конечно. Простите, не узнал. На фотографии вы выглядите иначе.

Хыбек. Потому что это старая фотография, тогда я еще не носил очки. (Кладет на кресло папку, папка падает, он ее поднимает.) Простите, ради бога. Я так волнуюсь! Всю жизнь я мечтал о полетах к звездам… даже когда еще никто и не слышал о спутниках…

Тарантога. Похвально, весьма похвально. Знаете, я получил массу предложений, но по многим причинам выбрал вас… Вы знакомы со стенографией, не так ли?

Хыбек. Да, знаком. Я работаю оценщиком, окончил экономический и товароведческий факультеты, но астронавтика интересовала меня с детства, я читал все, что только мог достать. И знаете, почти все понимал. А вы действительно собираетесь строить ракету?

Тарантога. Ракету? Об этом мы еще поговорим. Так, значит, мой выбор пал на вас, поскольку мне казалось, что я вас почему-то знаю. Может быть, вы слушали мои лекции?

Хыбек. Увы, нет. Как-то не пришлось… Но если бы пришлось, то наверняка бы слушал… А что касается фотографии, то пан профессор, наверно, узнал меня потому, что я уже бывал у вас. Вы тогда еще не носили бороды, а я учился… Это было в пятьдесят первом году. Двадцать седьмого апреля.

Тарантога. В пятьдесят первом? Вы были у меня? Что-то не помню. Интересно, зачем?

Хыбек. Вы не помните? Я был только несколько минут при весьма странных обстоятельствах. Впрочем, честно говоря, я до сих пор не знаю, зачем тогда к вам приходил…

Тарантога. A-а! Вспомнил! Ну конечно, это было забавно! Вы не знали, зачем пришли… и я тоже не знал. Хе-хе!

Хыбек. Но если вы выбрали меня именно из-за этого, то, стало быть, я приходил не зря. Не знаю, как сказать, но я так благодарен вам… Мне понадобится отпуск? Если да, я могу похлопотать о больничном…

Тарантога. Отпуск? Зачем отпуск?

Хыбек. Ну как же! Ведь в объявлении было сказано, что вы ищете спутника…

Тарантога. Действительно я так написал. Но отпуск… нет, отпуск не понадобится.

Хыбек. Значит, пока что еще ракету не строят? Ну да, наверно, лимиты… Я понимаю…

Тарантога. Никакой ракеты не будет. Молодой человек, прошу слушать внимательно: я открыл новый способ путешествия в космосе!

Хыбек. Новый? А как же ракета?

Тарантога. Без ракеты. По моему методу можно переноситься с места на место без каких бы то ни было экипажей, снарядов, самолетов или звездных кораблей…

Хыбек. Совершенно без?

Тарантога. Абсолютно. С помощью моего аппарата можно лететь к звездам, не выходя из этой комнаты. Там (указывает на пространство между шнурами) наступает контакт.

Хыбек. Между этими шнурками?

Тарантога. Я умышленно отгородил эту часть комнаты. Перегринатор — так я назвал свой аппарат — нацелен туда, видите? Разумеется, первые опыты я проводил в малом масштабе. Благодаря этому я мог, например, не наклоняясь, коснуться собственной пятки или взять что-либо со шкафа в другой комнате, не вставая с этого стула. Ну, а первый серьезный эксперимент я провел вчера. Это была Луна…

Хыбек. Луна? Тут? Между шнурками?

Тарантога. Не вся, разумеется. Я вошел в контакт, то есть соприкоснулся с кратером Эратосфен. Может быть, вы знаете, это большой погасший лунный вулкан, его видно в обычный бинокль…

Хыбек. Знаю, знаю. И что, удалось?

Тарантога. Он был тут. Южная вершина вулканической горки. Она простиралась примерно отсюда… досюда… (Показывает.)

Хыбек (стоя у шкафа). А что тут случилось?

Тарантога. В момент выключения горка задела за шкаф. Коснулась боком, при этом кусочек откололся. Вот этот.

Хыбек (поднимая камень). Невероятно. Это камень с Луны?

Тарантога. Да. И все потому, что прицельник был еще недостаточно хорошо проградуирован. К счастью, все кончилось без серьезных последствий, только от толчка у соседей этажом ниже отскочило немного штукатурки…

Хыбек. Феноменально! Но я не понимаю…

Тарантога. Луна и Земля находятся в пространстве. В трехмерном пространстве. Это пространство я перегибаю. Мой аппарат складывает его вдвое, в четвертом измерении, так что происходит соприкосновение исходного пункта с намеченным…

Хыбек. Гениально! Почему никому до сих пор это в голову не пришло?

Тарантога. Понятия не имею. Но нам пора. Сегодняшний опыт будет уже настоящей космической разведкой. Я намерен вступить в контакт с четырьмя планетами нашего Млечного Пути. Как вы, возможно, догадались, я выбрал планеты, во многом подобные Земле…

Хыбек. Пан профессор, это превосходно! Благодаря достижениям науки, которыми смогут поделиться с нами тамошние цивилизации, человечество поднимется на вершины расцвета!

Тарантога. Вы так думаете? Если бы так, если бы! Молодой человек, извольте сесть с той стороны. Сейчас трогаемся. Давайте договоримся. Вы будете записывать все происходящее, в особенности разговоры с существами с иных планет. Вот вам бумага и карандаш…

Хыбек. Но я же ничего не пойму.

Тарантога. Поймете, поймете. Этот аппарат (показывает аппарат под столом) — наш переводчик. Специальный электронный мозг. Он улавливает колебания воздуха, вызванные речью, и переводит на понятный нам язык. Вам будет казаться, что эти чужие звездные существа говорят по-польски. Разумеется, это только иллюзия. Время от времени может попасть выражение, которого машина не сумеет перевести. Тогда прошу записать его дословно, так, как услышите… Ясно?

Хыбек. Да, пан профессор! Что вы делаете? Неужели уже?

Тарантога. Я включил капацитроны. Необходимо некоторое время, прежде чем наберется достаточное количество энергии, способной согнуть пространство. Это указатель величины потенциала сгиба. Энергию мы черпаем из электросети, поэтому свет немного сел. Видите? Падение напряжения.

Хыбек. Что это так гудит?

Тарантога. Гравитационное поле подвергается сжатию, двузначно лимитированному детерминантом Лоренца-Фиц-Джеральда, разумеется ковариантно, вдоль геодезических линий…

Хыбек. Не улавливаю…

Тарантога. Это ничего. Зарядка продлится еще немного. Мы можем поговорить. Там перед нами наступит трансмогравифлекция, то есть сгибание пространства. Когда мы начнем входить в соприкосновение — вы это почувствуете по миганию вон этих указателей, — я подам знак рукой. И тут уж прошу не двигаться. Ни одного движения, потому что наша сторона может тогда перевесить, от чего упаси нас боже.

Хыбек. А что тогда произойдет?

Тарантога. Образуется складочка. Небольшая рябь в окружающем нас пространстве. Вчера в момент соприкосновения я чихнул…

Хыбек. И что случилось?

Тарантога. Еще сорок секунд… Что вы сказали? Вы видите этот стул? Вчера это были два стула… Вследствие того, что в пространстве образовались волны, произошло взаимное проникновение материи. Хорошо, что этим дело и кончилось. Если бы на этих стульях сидели люди, из них получились бы существа, сросшиеся как сиамские близнецы.

Хыбек. Ужасно!

Тарантога. Поэтому прошу не шевелиться. Когда контакт установится, опасность пройдет. Естественно, есть еще иные опасности — со стороны жителей чужой планеты. Но того, что сделают они, увидев нас, мы предсказать не можем…

Хыбек. А нет ли у вас какого-нибудь оружия?

Тарантога. Наша экспедиция носит мирный характер. В крайнем случае я выключу аппарат, и мы вернемся. Вот выключатель. Если случится что-нибудь непредвиденное и я не смогу повернуть выключатель сам, извольте сделать это за меня, вот так… Что-то сегодня долго заряжается. Видимо, соседи опять включили электрическую плитку, а ведь я их так просил… Ну, еще немного… Внимание, юноша, сейчас я подам знак! Не двигайтесь, что бы ни случилось или появилось. Правда, ракеты у нас нет, но это путешествие к звездам, и вы обязаны меня слушаться, так, как если бы я был командиром. Капацитроны заряжены, прицел на Орионе. Внимание, тронулись!

Хыбек. Профессор, что это было?

Тарантога. Наверно, какой-то метеор.

Хыбек. А почему ничего не видно?

Тарантога. Потому что мы в космической пустоте…

Хыбек. Ох. Это тоже метеор?

Тарантога. Видимо, мы попали в рой. (Вытаскивает из-под кресла два шлема, один надевает сам, второй подает Хыбеку.) Наденьте, так будет безопасней… (Спустя минуту.) А это что? Вибрация? Весь столик дрожит… Вчера этого не было. Странно. (Прикасается к аппарату.) Аппарат не греется…

Хыбек. Профессор, это не вибрация — это я. Ноги у меня трясутся… Но это просто от возбуждения, а не от страха, уверяю вас.

Тарантога. Немедленно прекратите! Ни одного движения! Внимание, прибываем!

Хыбек. Пан профессор, может быть, это безлюдная планета?

Тарантога. Тихо!

Существо. Фу, как высоко! Не для моих ног. Хозяйка! (Снимает мешок.) Едва дошла. Ой! Куда ни посмотри, везде галенты сидят, верещат, пристают, на что это похоже? Нельзя спокойно пройти! Хозяйка! Я яйца принесла! Опять куда-то подевалась… (Выходит в прихожую.)

Хыбек. Пан профессор, что это значит? Ведь это же местная, из деревни. Видно, заблудилась…

Тарантога. Исключено! Прицельник показывает, что мы в созвездии Ориона. Четвертая планета слева…

Хыбек. Но она же из деревни!

Тарантога. Ну и что? На других планетах тоже могут быть деревни.

Хыбек. Простите, но она говорит о яйцах! Это обычная баба, торговка… Наверно, ошиблась этажом, а дверь была не прикрыта…

Тарантога. Вы так думаете? Можно спросить ее, с какой она планеты, только она, наверно, не знает.

Хыбек. Может, заглянуть в мешок? (Встает.)

Тарантога. Лучше не надо! Оставьте! Так нельзя.

Хыбек (нюхая). Немного молочком отдает, а немного хлевом… Профессор, это действительно деревенская баба. И мешок… (Существо возвращается.)

Существо. Чтой-то это вы? Вы — здешний? (Увидела Тарантогу.) Что, в гости к хозяйке приехали?

Хыбек. Нет, мы тут живем. А не ошиблись ли вы, бабонька?

Существо. Это в чем же? Я яйца принесла. А хозяйки нет? Так, может, вы возьмете? Яички что надо!

Хыбек. Нет! Нет! Идите. Нам яйца не нужны.

Существо. Как хотите. Но яйца-то какие! Только взгляните. (Протягивает яйцо величиной с дыню.)

Хыбек. Бог ты мой!

Тарантога. Ага, вот видите! Разве я не говорил? Это Орион! (Обращается к существу.) Моя милая, хозяйки нет, но это ничего. Мы можем взять эти яйца…

Хыбек. Да! Да! Как только она… вернется, мы ей отдадим…

Существо. Ну, так как? Уж и не знаю. Вы берете, значит, или не берете?

Тарантога. Берем! Конечно берем! Только скажите, пожалуйста, чьи эти яйца?

Существо. Как чьи? Мои! Вы что думаете, я по соседям стану собирать? У меня свое хозяйство! Яйца — свеженькие…

Тарантога. Вы меня не так поняли. Меня интересует, милая, чьи эти яйца, то есть кто их снес?

Существо. Шутки шутите? А кто бы мог снести? Известно кто — пштемоцль…

Тарантога. А как он выглядит?

Существо. Послушайте, что вы мне голову морочите? Что вы, пштемоцля никогда не видели, что ли?

Тарантога. Видели, видели, ну конечно же видели. Положите яйца на стол! Садитесь, коллега!

Существо. Значит, берете?

Тарантога. Конечно. Благодарим за труды.

Существо. «Благодарим» — это хорошо, а деньги где?

Хыбек. Профессор, скажите, что хозяйка заплатит в другой раз.

Тарантога. Это было бы нечестно. Моя милая, а почем эти яйца?

Существо. По четыре мурпля, господа! Почти даром.

Тарантога. Увы, моя милая, у нас сейчас нет наличных. Может быть, вы взяли бы себе что-нибудь взамен?

Существо. Что-нибудь? Это что же? Что может быть другое вместо денег?

Тарантога. Что угодно. Можете взять любую вещь из этой комнаты, например вот эту вазу…

Существо. Нет, господа! Я слишком стара для этого. Давайте-ка платите, или дело не пойдет!

Хыбек. Профессор, но это же бесценный для науки экземпляр. Яйца неизвестного существа! Заговорите ее, а я выключу! Яйца лежат за пределами действия аппарата — вернемся, и они останутся нам!

Тарантога. Нет, это было бы несолидно. Моя милая, послушайте! Мы не можем вам заплатить мурплями, потому что у нас нет таких денег, а нет их у нас потому, что мы прилетели с другой планеты. Мы прибыли к вам издалека, и нам совершенно необходимы эти ваши яйца, потому что у нас, на Земле, таких нет. Мы дадим вам взамен что угодно.

Существо. Хватит. Нижайше благодарю. Рассказывайте такие штучки своей бабушке! С другой планеты, смотрите-ка! Поодевались, как обезьяны, проводов понатягивали, шнуров понавешали и, пожалуйста, — «с другой планеты». Сказать правду? Яичек дармовых захотелось. (Закидывает мешок за спину.)

Тарантога. Оставьте яйца, мы дадим вам все, что вы захотите!

Существо (задерживаясь в дверях). Ну и настырный! Вы что, по-орионски не понимаете, или как? Ну, так я по-другому скажу: старая перечница, вместо того чтобы наряжаться, берись за честную работу, сам себе пштемоцлей выращивай, так будут тебе и яйца!

Тарантога. Мы на Земле…

Хыбек. Забрала! Какая жалость! Пан профессор, что вы наделали?!

Тарантога. Я наделал? Простите, но…

Хыбек. Но почему она была так невероятно похожа на наших крестьянок?

Тарантога. Потому, что тоже была крестьянкой. Вы слышали, как она сказала: «по-орионски». Вы не понимаете? Крестьянка с планеты Орион, ничего больше. Правда, невероятно человекообразна!

Хыбек. Как она могла сказать «по-орионски», если они там не знают, что мы эти звезды называем Орионом?

Тарантога. Потому что вы слышали не то, что она говорила, а лишь то, что переводил наш электронный мозг. Отсюда впечатление, что она говорила по-польски. Юноша, прошу записать: «Контакт с homo rusticus orionesis, или с человеком сельским орионским». И эти незнакомые выражения тоже. Вы их помните?

Хыбек (пишет). Да. Галента и пштемоцль. Это, должно быть, птица, размером, наверно, со слона. А что может означать «галента»?

Тарантога. Может быть, местные хулиганы? Жаль, жаль этих яиц.

Хыбек. Надо было выключить, как я советовал. Тогда остались бы.

Тарантога. Нет, так не годится. Вы кончили, Хыбек?

Хыбек. Да, пан профессор.

Тарантога. Хорошо. Совершим второй полет. Нашей целью будет солнце из созвездия Стрельца, в самом центре Галактики. Я только установлю прицельник… Готово, внимание!

Хыбек. Пан профессор, а нельзя ли так установить прицельник, чтобы войти в контакт с существами более образованными?

Тарантога. К сожалению, это невозможно. Капацитроны заряжены, двигаемся!

Каленусец 1. Коллеги, поступили новые сведения. Послушайте! В южном полушарии наступило резкое повышение благосостояния. Есть многочисленные жертвы. Бюро Прогнозов предупреждает, что возможен дальнейший, угрожающий рост жизненного уровня. Или вот еще: работники Министерства Блаженства обнаружили во время очередной облавы в лесах скопления индивидуумов, питающихся кореньями. По их словам, они сбежали от цивилизации, так как им было так хорошо, что они не могли выдержать. Что вы на это скажете?

Каленусец 2. Действительно, серьезное положение.

Каленусец 3. А что делает НАПУГАЛ? Где их обещанные вулканы?

Каленусец 1. Наверно, опять недовыполнение?

Каленусец 2. Снижение выпуска продукции, говорите? Сейчас узнаем. Алло, прошу соединить с НАПУГАЛом! Это Наивысшая Палата Ужасов и Галлюцинаций? Говорит тайный МЕЖВЕДКОКОТ. Что? Не слышно? Тайный Междуведомственный Комитет Конструктивных Тревог, говорю… Да, алло! Где там главный Инженер? Давайте его сюда!

Каленусец 1. Инженер, что там с вашим новым объектом?

Инженер. Вы имеете в виду вулкан?

Каленусец 1. Да, он действует?

Инженер. Он сейчас в стадии испытательного запуска…

Каленусец 1. У нас есть другие сведения…

Инженер. Были объективные трудности. Лава не хотела течь.

Каленусец 1. Почему?

Инженер. Кратер засорился.

Каленусец 1. Кратер, говорите, засорился? И что? Почему не прочистили? Я за вас должен это делать? Не знаете, что происходит? У меня тут сообщения из страны. Наступило резкое повышение жизненного уровня. Отмечаются многочисленные случаи благосостояния. Вы слышите?

Инженер. Слышу.

Каленусец 1. И что? Жизненный уровень повышается, благосостояние сумасшествует, а вы мне тут бормочете что-то про объективные трудности? Вы должны запустить вулканы в серийное производство, понятно? Искусственные наводнения, искусственные взрывы вулканов, землетрясения — вот что сегодня нужно больше всего. Мы чувствуем колоссальную недостачу в опасностях, да и страхов маловато. Лозунг дня: больше, жизненных невзгод для масс! Только благодаря им возродится дух самопожертвования, надежда на лучшее завтра, героизм и всеобщая молодцеватость. Ясно?

Инженер. Ясно.

Каленусец 1. Ну! Привет!

Каленусец 2. Ну и работает этот НАПУГАЛ! Их последнее наводнение было чистым посмешищем…

Каленусец 3. А что делает ВЫПУГАЛ?

Каленусец 1. Послушаем. Алло, соедините меня с Высшей Палатой Универсально-Глобального Амбулаторного Лечения! Алло! ВЫПУГАЛ? Это Тайный МЕЖВЕДКОКОТ. Есть там кто-нибудь из правления? Включите его на меня!

Каленусец 1. Как дела, Доктор?

Доктор. Скверно, господин председатель! Наши работники спешат к жертвам благосостояния днем и ночью, но в последнее время усилились случаи бедствия, являющегося результатом роста благосостояния. Эту опасную болезнь можно победить только более интенсивным ухудшением или затруднением жизни…

Каленусец 1. Но, Доктор, зачем вы рассказываете нам вещи, которые знает любой ребенок? Я спрашиваю, что вы делаете?

Доктор. Применяем широкую гамму медицинских процедур. Более легкие случаи вылечиваем дома или амбулаторным путем, а индивидуумов, особенно впечатлительных к тяготам благосостояния, изолируем в наших ужасницах.

Каленусец 1. А почему население бежит в леса?

Доктор. Проявление достойной сожаления темноты. Кроме того, мы получаем слишком мало индивидуальных медикаментов. Раздражительницы, кошмарницы и череподавилки, имеющиеся в продаже, — это старые, слабодействующие модели…

Каленусец 1. Так сделайте соответствующую заявку в Ведомство. Привет!

Каленусец 1. Коллеги, надо действовать! До сих пор Тайный МЕЖВЕДКОКОТ охватывал только НАПУГАЛ и ВЫПУГАЛ. Теперь пришла необходимость включить в дело Министерства Низменных Инстинктов и Централь Ночных Кошмаров и Видений. Есть какие-нибудь предложения?

Каленусец 2. Я считаю, что, вместо того чтобы дискутировать, мы должны как можно скорее слиться. Иначе мы не разработаем ничего.

Каленусец 1. Согласен. Коллеги, сливаемся!

Каленусец 3. Под столом или над столом?

Каленусец 2. Под столом.

Каленусец 1. Над столом.

Тарантога. Господа, простите, пожалуйста! Мне кажется, вы жители планеты Каленусии…

Каленусец 1. Не мешайте! Конференция! Евфрозий, я еще не чувствую твоего сознания.

Тарантога. Простите, господа, но речь идет о деле величайшего значения. Мы прибыли к вам таким необычным способом, чтобы вступить с вами в контакт, как раса разумная, населяющая отдаленный звездный мир…

Каленусец 2. Что он там плетет? Выключайтесь, а то я вас… ух как напугаю!

Тарантога. Господа, уверяю вас, вы имеете дело с жителями далекой планеты, которые благодаря новому изобретению…

Каленусец 1. Не хочет отстать! Кто это?

Каленусец 2. Это тот тип с Земли, о котором нам говорили вчера. Он построил первый телетактор на самодельных элементах и возомнил о себе бог весть что…

Каленусец 1. С Земли… Земля… Земля… А, вспоминаю! Это такая съеженная скорлупка, полная воды, замерзшая с двух сторон, в самом диком уголке Галактики…

Каленусец 3. Она самая! У Космоса тоже есть свои забитые досками провинции. Эй, вы там, выключайтесь! Нам не о чем говорить!

Тарантога. Господа, мы жаждем с вами связаться от имени науки и человечества!

Каленусец 2. Настойчивый, как старый робот. Послушайте, вы знаете с кем разговариваете? Едва восемьсот тысяч лет назад вылезли из пещер, и уже вам потребовались космические контакты? Между нами и вами сорок миллионов лет развития. Понимаете? Развивайтесь следующие тридцать девять миллионов, тогда поболтаем, а сейчас прошу выключиться.

Тарантога. Но наше эпохальное изобретение…

Каленусец 1. Нет, это неслыханно! Господин волосатый, ваше изобретение у нас что-то вроде игрушки: таким способом у нас путешествуют детишки в люльках.

Каленусец 2. Это электронные люльки.

Каленусец 3. А детишки синтетические и телеуправляемые.

Каленусец 1. Ясно? О том, что вы собираетесь сюда влезть и мешать, мы знали уже три недели назад.

Тарантога. Как это возможно?

Каленусец 2. Не верит!

Каленусец 3. Может быть, дать ему понюхать антиматерии?

Каленусец 1. Не надо. Попробуем по-хорошему. (В микрофон.) Дайте сюда Малый Мозг.

Каленусец 1. Сообщи последние сведения с Земли.

Мозг. Как доносит Каленусианское Космическое Агентство, некий Тарантога, представитель слаборазвитой расы существ подмыслящих, домашним способом уже три недели строит первый земной телетактор. Электронная Комиссия по Делам Слаборазвитых Планет обсудила три возможности. Первая: возвратить указанного Тарантогу в эмбриональную стадию. Вторая: ликвидировать Солнечную систему со всеми планетами и Землей. Третья: не делать ничего. По предложению электронного стратега операционной группы принято третье предложение. Наш корреспондент с Юпитера сообщает: «На Земле родился ребенок, который на двадцатом году жизни, вероятно, откроет формулу Галараманаса и общую теорию пересадки от сознания к сознанию…»

Каленусец 1. Достаточно.

Тарантога. Господа, прошу вас только об одном! Скажите, где родился этот ребенок!

Каленусец 1. Это совершенно секретное сообщение. Прощайте, господин волосатый!

Тарантога. Но, господа, так нельзя. Ведь…

Каленусец 2. Ничего не поделаешь. Подайте мне череподавилку!

Хыбек. Пан профессор, я должен на них кинуться?

Тарантога. Нет. Соблюдайте спокойствие!

Хыбек. Пан профессор, он целится!

Хыбек. Как это записать, пан профессор? Встреча с расой чересчур развитой?

Тарантога. Может быть, она и была развитой, но невоспитанной. Как он меня называл? «Господин волосатый»?

Хыбек. Интересно, что даже в космосе встречается хамство. Сейчас, я только закончу запись. «Глухая галактическая провинция, забитая досками». Вот, пожалуйста! Уж лучше космическая крестьянка. Но что они там делали? Зачем им эти искусственные вулканы и череподавилки?

Тарантога. Кажется, они страдают от чрезмерного благосостояния и таким образом пытаются хоть немного его уменьшить. Увы, этой проблемы мы понять не в состоянии. Капацитроны заряжены, можно лететь. Внимание! Наша цель — земноподобная планета в созвездии Большой Медведицы.

Робот. Татата-татата-татата-тата. Татата-татата-тата-та-та. Нет, тут подошла бы, пожалуй, более сильная рифма. Интересно, ничего в голову не приходит. Попробуем по-другому… (Открывает крышку головы, вынимает оттуда лампу, вставляет другую, закрывает голову.)

Татата-татата-тата-цветы

Татата-татата-тата-винты

Цветы-винты. Это уже что-то. Гораздо лучше…

Тарантога. Простите…

Робот. Татата… Что? А, человек!

Тарантога. Действительно. А вы, кажется, здешний Робот? Не правда ли?

Робот. Я? Робот? Недурно. Я — Электронный Стратегический Мозг I Класса для Комбинированных Тотальных Операций на Суше, на Море и в Воздухе. Троекратно засыпанный, дважды полностью сожженный и собранный заново, многократно отмеченный за всеобщее заражение атмосферы. Сейчас, ввиду отсутствия другого занятия, занимаюсь искусством…

Тарантога. Искусством? Вот как… И что вы делаете?

Робот. Стихи сочиняю. Я делал это и раньше, но между бомбардировками никогда не было времени, чтобы отшлифовать форму. Собственно, я создал элегию. Желаете послушать?

Тарантога. С удовольствием, немного позже. А не могли бы мы перед этим встретиться с кем-нибудь из жителей планеты?

Робот. С каким жителем?

Тарантога. Ну, хм, с живым…

Робот. С живым? С человеком? Но их, увы, уже нет. Впрочем, вас тоже нет. Хотя мне кажется, что вас двое, но это невозможно.

Тарантога. Почему вы считаете, что нас нет?

Робот. Потому что вы только галлюцинация. У меня это время от времени бывает, так что я в этом разбираюсь. Это у меня началось после третьей контузии.

Тарантога. Нет, уверяю вас, мы действительно тут.

Робот. А, каждая галлюцинация так говорит. Не утруждайтесь. То, что вас нет, нисколько не мешает. Я все равно могу вам продекламировать. Уж лучше такие слушатели, чем никаких.

Тарантога. Мы охотно послушаем, но лучше немного позже. Вначале мы хотели бы…

Робот. Через минуту может быть поздно.

Тарантога. Почему?

Робот. Мне не к чему объясняться перед галлюцинацией. Слушайте! Элегия о судьбе роботов под названием «Сиротья доля».

Робот. Неплохо, правда? Особенно окончание.

Тарантога. Действительно, стихотворение впечатляет… Но, может быть, вы все-таки скажете, где ваше человечество?

Робот. А его уже нет. Так что мне осталась только поэзия. Мой антиколлега в значительно худшем положении, бедняга! У него таланта — ни на грош!

Тарантога. Ваш антиколлега? Кто это?

Робот. Стратегический Мозг противной стороны. Теперь-то он жалеет. А ведь я ему говорил, объяснял: «Не так, говорю, тщательно. Не до конца. Не всех сразу, а то будет… фарш!» А он: нет и нет. Дескать, обязанности перед всеми, мол, приказ главнокомандующего, война-де тотальная. Служака. И вот вам результат! Материки затоплены водой испарившихся океанов, все, что осталось, — выжжено, ни одной стратегической цели. Обоюдная победа. И все потому, что избыток патриотизма.

Тарантога. Что вы говорите! Но это же немыслимо! Ужасно! Чудовищно!

Робот. Совершенно с вами согласен. Уж эта мне скрупулезность! Надо было вовремя заключить мир, отстроилось бы то, другое, а там, глядишь, можно было бы начать сначала, а так что? Приходится слагать сонеты. По правде говоря, они мне уже боком выходят.

Тарантога. А ваш коллега?

Робот. Вы хотели сказать антиколлега? Ну что ж, некоторое время он еще командовал, отдавал приказы, бомбардировал, но в конце концов сбавил тон. Иногда захаживает ко мне, поигрываем в шахматишки. Что-то ведь надо же делать. Может быть, вы играете в шахматы? Я охотно сменил бы партнера.

Тарантога. Простите, но после того что я услышал, просто невозможно сосредоточиться.

Робот. Согласен. А жаль: я никогда еще не играл с галлюцинацией. Все-таки хоть какое-то разнообразие. Эх, паскудная доля! (Встает, скрипя потягивается.) Ужасно скрипит в суставах. Это от влаги, после всех этих испарившихся океанов… (Подходит к шару и начинает слегка постукивать по нему ногой.)

Тарантога. Это что?

Робот. Супербомба. Оставил себе одну на память. Правда, я так и не знаю точно: а может, и она тоже — моя галлюцинация. Увлекательная проблема, правда? Тут я как-то раз пытался ее разрешить…

Тарантога. А, может, лучше бы вам этого не трогать? А как вы пытались?

Робот (поднимает с земли сломанную рукоятку). Потянул за запальник, а он оторвался. Совершенно проржавел от влаги. Хотя, может быть, это тоже только иллюзия? Есть у меня одна мыслишка. Попробую по-другому… (Начинает все сильнее бить по шару.)

Тарантога. Прошу вас! Не делайте этого!

Робот (переставая стучать). А то что?

Тарантога. Бомба может взорваться.

Робот. Скорее всего нет. Я вижу ее так же четко, как вас, а вас-то ведь нет. Значит, и ее нет.

Тарантога. Но она есть! Есть! Клянусь вам, есть!

Робот (на минуту переставая стучать). Это вы так говорите! С логической точки зрения это ошибка. То, что одна галлюцинация говорит о другой галлюцинации, не имеет никакого значения. Я могу спокойно попытаться… (Стучит сильнее, бомба начинает дымить.)

Хыбек. Пан профессор, бежим!

Тарантога. Дорогой робот, уверяю вас, что как пришельцы с Земли…

Хыбек. Профессор, бежим скорее!

Тарантога. Что это было?

Хыбек. Ну, кажется, я цел… А где робот?

Тарантога. Вовремя я успел выключить. Я думаю…

Хыбек. О чем?

Тарантога. Может быть, на сегодня хватит?

Хыбек. О пан профессор, попытаемся еще раз! В конце концов мы найдем, наверно, планету, жители которой уделят нам малую толику своих изобретений и научных открытий. Какой это будет триумф!

Тарантога. Ну и энтузиаст же вы, юноша. Не сдаетесь так легко, да? Ну, пусть будет по-вашему, летим, но только в последний раз… (Садятся. Профессор проверяет кабели.) Аппаратура действует прекрасно. Наша цель — Крабовидная туманность. Внимание!

V

Появляется белый ящик величиной с холодильник, в нем окошко, в котором видна женская головка. Прелестная, оригинальная прическа, исключительная красота.

Голова прелестной блондинки (мелодично). Приветствую вас на Грелирандрии. Я — старшая звездная космического отеля нашей планеты. Сюда направляют всех путешественников, прибывающих с иных солнечных систем при помощи таких приспособлений, как то, которым воспользовались вы. Какое время суток сейчас на вашей планете, в том месте, в котором вы находитесь?

Тарантога. Вечер.

Голова. Следовательно, добрый вечер, дорогие гости. Чем можем служить?

Тарантога. Мы — в системе Крабовидной туманности?

Голова. Совершенно верно!

Тарантога. Можем ли мы задавать вам вопросы?

Голова. Не только вопросы, вы можете выражать желания, которые мы исполним по мере своих возможностей. Именно для этого я тут и сижу.

Тарантога. А кто вы?

Голова. Я — невидимый автомат для исполнения желаний наших дорогих гостей из космоса.

Тарантога. А вы не ошибаетесь? Я вас прекрасно вижу, как, впрочем, и этот… э… шкаф, в котором вы находитесь…

Голова. Это иллюзия, дорогие гости. Вы видите не меня, а такой образ женской красоты, который является вашим идеалом.

Тарантога. Ах вот как? Ехм, мхм! А… простите… этот шкаф, он что, тоже не существует?

Голова. Нет. Он существует лишь в виде пучка электромагнитной энергии. Все остальное — иллюзия, созданная для удобства наших гостей. Никакого шкафа нет. Поскольку я могу свободно зондировать ваш мозг, я вижу, что последнее время вы мечтаете о приобретении холодильника. Видимо, этим и объясняется ваша фата-моргана. Чем еще могу служить?

Хыбек. Скажите, а могли бы мы встретиться с каким-нибудь вашим ученым?

Голова. Ну разумеется. Тотчас же. Извольте пройти дальше.

Шкаф и Голова исчезают, слышны различные звуки, как будто движущегося лифта. Загорается длинная стрелка. Тарантога и Хыбек выходят. Лаборатория. Несколько странных приборов, но в общем-то довольно пусто. По обе стороны сцены стоят два больших шкафа. При желании их можно принять за лифты. У каждого дверь, фронтом в зал, рядом с дверями — большие кнопки, как у лифта. Когда эти кнопки нажимают, слышен странный звук, а над шкафом загорается что-то вроде рефлектора-электронагревателя — антенна, направленная к такой же антенне противоположного шкафа. Кроме этого, у шкафа должна быть задняя стенка, которая открывается, чтобы актеры могли оттуда выходить. Фон произвольный, например может быть черный занавес. У каждого шкафа стоит ученый. Стало быть, их двое. Оба в халатах. Нечеловеческие, странные физиономии.

Ученый 1. Ну как? Попробуем еще раз?

Ученый 2. Сейчас. Сначала надо покончить с Панкратием. (Открывает шкаф, в нем — скелет.) Помогите мне.

Выносят скелет и кладут где-то сбоку.

Ученый 1. Неприятная история с этим Панкратием, верно?

Ученый 2. Что делать. Наука требует жертв. Где следующая?

Ученый 1. Уже ждет. (Кричит в сторону кулис.) Алло! Давай!

Входит женщина. Ученый 1 провожает ее к первому шкафу, закрывает за ней дверь, нажимает кнопку.

Ученый 2. Ну?

Ученый 1 (открывает дверь, шкаф пуст). Уже распалась. Можешь включать.

Ученый 2 нажимает кнопку своего шкафа, открывает дверь, выходит женщина, одетая так же, как первая, только ниже ростом.

Ученый 2. Опять разница!

Ученый 1. Минимальная.

Ученый 2. Ну, знаешь! Будут рекламации! Присмотрись к ее лицу. Кроме того, она ниже.

Ученый 1. Это электромагнитное смещение. Эффект Допплера.

Ученый 2. Так не годится. Ты проверял контура?

Ученый 1. Проверял. Попробуем теперь наоборот. Ладно?

Ученый 2. Ладно.

Снова вводят женщину в шкаф, нажимают кнопку. Звонок, свет, как при каждом нажатии. Из шкафа первого ученого выходит третья женщина, еще более низкая, чем две предыдущие.

Ученый 1. Еще больше сократилась! Что же делать?

Ученый 2. Придется применить усилитель. Пойдем, поможешь принести.

Оба выходят. Входят Тарантога и Хыбек.

Хыбек. Алло! Будьте любезны!

Женщина уходит. Хыбек бежит за ней, возвращается один.

Хыбек. Куда-то исчезла. Странные порядки. Алло! Никого…

Тарантога. Кажется, мы заблудились…

Хыбек. А это что? (Открывает шкаф.) Ага! Профессор! Лифт!

Тарантога. Вы так думаете?

Хыбек. Наверняка лифт. (Исследует шкаф изнутри.) Но внутри нет кнопок. (Находит кнопку рядом с дверью.) О, тут есть. Я сяду, а вы нажмите. Я поеду первым, а вы за мной.

Тарантога. А кто нажмет мне?

Хыбек. Я могу снова спуститься по лестнице.

Тарантога. Разве что так.

Хыбек. Профессор, мы зря теряем время! (Входит в шкаф. Закрывает дверь.)

Тарантога (нажимает кнопку. Звук, свет). Что это? Кажется, я совершил глупость… Хыбек! (Открывает дверь. Пусто.) Странно. Лифт стоит, а Хыбека нет. Хыбек! Пан магистр! (Нажимает кнопку второй раз.)

Входят оба ученых, неся усилитель. При виде Тарантоги ставят аппарат на пол.

Тарантога. Господа! Хорошо, что вы пришли! Кажется, лифт испортился.

Ученый 1. Какой лифт?

Ученый 2. Откуда вы тут взялись?

Тарантога. Мы пришли с магистром Хыбеком оттуда… Он поехал первым наверх. Этим лифтом…

Ученый 1. Это не лифт.

Тарантога. Нет? А что?

Ученый 1. Телепортер.

Тарантога. Не понимаю. Так где же все-таки Хыбек?

Ученый 1. Вы нажимали кнопку?

Тарантога. Да.

Ученый 1. Ну, стало быть, вашего друга уже нет.

Тарантога. Нет? Вы шутите!

Ученый 1. Нет.

Ученый 2. Досадно, конечно, но на двери комнаты есть табличка: «Не входить».

Тарантога. Одна молодая особа сказала, чтобы мы вошли… Но что с Хыбеком, ради бога?..

Ученый 2. Мы исследуем проблему пересылки по радиотелеграфу живых существ с места на место. Это передатчик…

Ученый 1. А это — приемник…

Ученый 2. Если вы действительно нажали кнопку, то ваш друг уже разложен на атомы…

Ученый 1. Да, но прошу не принимать этого близко к сердцу.

Тарантога. Боже! Я разложил Хыбека на атомы и должен не принимать этого близко к сердцу?!

Ученый 1. Конечно. Сейчас ваш коллега появится в приемнике. Орибазий, будь другом…

Ученый 2. С усилителем или без?

Ученый 1. А я знаю? Пусть будет без.

Ученый 2. Включил.

Из второго шкафа по очереди выходят два Хыбека.

Хыбек 1. Странная история. Это, кажется, не лифт.

Хыбек 2. У меня в голове закружилось, а потом я словно уснул.

Хыбеки 1 и 2 (вместе). Профессор! (Глядя друг на друга.) Вы кто?

Хыбек 2. Хыбек.

Хыбек 1. Хыбек.

Сказали это автоматически. Потом удивились.

Хыбек 1. Простите, как вы сказали?

Хыбек 2. Я сказал: Хыбек. А что?

Хыбек 1. Ничего. Только Хыбек — это я. Магистр Хыбек.

Хыбек 2. Но не Януш. Януш — это я.

Хыбек 1. Ничего подобного, это я.

Хыбек 2. Тоже мне! Откуда вы тут взялись?

Хыбек 1. Пришел с профессором.

Хыбек 2. Неправда, это я! Профессор!

Хыбек 1. Профессор!

Тарантога. Мне кажется, я схожу с ума.

Ученый 1. Сколько раз вы нажали кнопку?

Тарантога. Раз. Ага, и потом еще раз. А разве это имеет какое-нибудь значение?

Ученый 1. Разумеется. Вы дважды передали своего коллегу. Дважды, понимаете? Вот и все.

Тарантога. Дважды? Что значит дважды? Так который же из них Хыбек?

Ученый 1. Оба. Это ваш друг дважды.

Хыбек 1. Что он говорит?

Хыбек 2. Это невозможно! У меня есть удостоверение личности!

Хыбек 1. У меня тоже! Есть только один магистр Хыбек. Я!

Хыбек 2. Ничего подобного. Хыбек — это я!

Смотрят друг на друга враждебно.

Тарантога (к ученым). Господа! Не стойте так, сделайте что-нибудь! Как это могло случиться?

Ученый 2. Очень просто. Вы дважды выслали одну и ту же атомную схему. Вы сделали дублет.

Хыбек 1. Довольно! Профессор, идемте к директору!

Хыбек 2. Идемте, только я с профессором, а не вы!

Начинают препираться.

Голоса Хыбеков:

— Отстань!

— Только без рук!

— Вы еще об этом пожалеете!

— Бесстыдник!

— Хам!

Ученый 1. Господа! Успокойтесь! Успокойтесь! Сейчас мы все приведем в порядок. (Начинает вталкивать их в шкаф.)

Хыбек 1. Что, еще раз?

Хыбек 2. Почему я? Пусть он войдет!

Ученый 1. Вы должны войти оба! Оба! Орибазий, помоги мне!

Оба ученых вталкивают Хыбеков в шкаф. В суматохе Ученый 2, или Орибазий, попадает в шкаф вместе с обоими Хыбеками.

Слышны голоса:

— Не толкайтесь!

— Ой! Нога!

— Ну, что там еще?

— Я не согласен!

Наконец Ученый 1 захлопывает дверь и нажимает кнопку.

Ученый 1. Уфф! Наконец-то.

Тарантога. И что теперь будет?

Ученый 1. Порядок будет. Мой коллега включит телепортер. Сейчас. Орибазий! Куда он подевался?

Тарантога (показывает на шкаф). Туда. Вы его сами втолкнули.

Ученый 1. Не может быть! Это точно?! (Открывает. Шкаф пуст.) Хм. Ну, это не так страшно… только надо как следует отрегулировать. Да, скажите, а у вашего коллеги нет искусственной челюсти или мостика?

Тарантога. Не знаю. А разве это имеет какое-нибудь значение?

Ученый 1. Конечно. Мостик вызывает помехи. На всякий случай немного отойдите.

Тарантога. А что, может быть взрыв?

Ученый 1. Нет, просто Орибазий не любит телепортации и может немного… покричать. После передачи он долго не может успокоиться. Внимание!

Нажимает. Из второго шкафа вываливаются Хыбек и Ученый 2. Они срослись между собой, на них соответствующим образом сшитый пиджак.

Ученый 2. Евтаназий! Ты — подлец! Ты что, спятил, что ли? Зачем ты меня выслал? Смотри, что произошло! (Рвется к нему.)

Хыбек. Что такое? Перестаньте меня дергать!

Ученый 2. Я тебе покажу, как телеграфировать коллег!

Хыбек. Отсоединяйтесь!

Ученый 2. Не могу! Не видите, что ли? Мы срослись!

Хыбек. Я протестую!

Ученый 1. Господа, не нервничайте! Все наладится. Я пропущу вас сквозь селекционный фильтр.

Ученый 2. Как же, наладится! Этот фильтр никуда не годится!

Хыбек. Не дергайтесь так, у меня голова мотается, как на веревочке.

Ученый 1. Войдите, прошу вас, войдите. Ну войдите же опять! Сейчас мы это исправим.

Ученый 2. Не хочу!

Ученый 1. Но, Орибазий…

Ученый 2. А если не удастся?

Ученый 1. Удастся, удастся…

Ученый 2 (обращается к Хыбеку). Не толкайтесь!

Хыбек. Это вы толкаетесь! Ой! Осторожнее! (Входят.)

Ученый 1. Господа!

Ученый 2. Посчитаемся потом!

Ученый 1 нажимает кнопку.

Тарантога. И долго еще это протянется?

Ученый 1. Уважаемый, эта техника в зачаточном состоянии. Ошибки неизбежны. Но у нее огромное будущее! Согласитесь: какое удобство в путешествиях!

Тарантога. А их сейчас действительно нигде нет?

Ученый 1. Чего, удобств?

Тарантога. Да нет, Хыбека и вашего коллеги.

Ученый 1. Можете убедиться сами. Прошу! (Открывает дверь, шкаф пуст.)

Тарантога. Так где же они?

Ученый 1. Они превратились в пучок радиоволн, плывущих с этой антенны к той. (Смотрит на часы.) О, уже поздно! Мне пора на обед. Отступите немного — включаю.

Ученый 1 нажимает кнопку. Звук. Свет. Из шкафа медленно выходит Хыбек. Один. Мина самоуверенного идиота.

Ученый 1. Прекрасно. Но где Орибазий? Орибазий! (Заглядывает в шкаф.)

Тарантога. Как вы себя чувствуете, Хыбек?

Ученый 1. Нет его! Что такое! Ни следа… А! Пожалуйста! (Вынимает что-то из шкафа.) Видите? Пряжки от помочей! От Орибазия передались только пряжки! Остальное не передалось. Замирание.

Тарантога. Какое замирание?

Ученый 1. Обычный фединг, замирание радиоволн. Вы не слышали о фединге?

Тарантога. Ужас какой-то! И как вы теперь поступите?

Ученый 1 (снимает халат). Я? Пойду обедать. В нашей столовке совсем недурно кормят…

Тарантога. Как! А ваш коллега?

Ученый 1. Он только тормозил развитие исследований.

Хыбек, который с момента выхода из шкафа имел мину вполне довольного собою человека и делал себе маникюр перочинным ножиком, теперь быстро плюнул на ладонь, пригладил волосы и наступил на ногу Ученому 1.

Ученый 1. Простите.

Хыбек (спокойно и решительно). Вы из Бохни?

Ученый 1. Как, простите? Не понял.

Хыбек (конфиденциально, с чувством). А под зад хочешь?

Тарантога. Но, пан магистр!

Ученый 1. Сейчас… Кажется, были помехи.

Хыбек. Веселый разговор.

Тарантога. Коллега Хыбек, что вам…

Хыбек. Тарочка-отарочка…

Ученый бегом приносит откуда-то Протез Психики и надевает его Хыбеку на голову. Это что-то вроде шлема с линзой и кабелем, который Ученый включает в настенную розетку, а теперь манипулирует с протезом.

Тарантога. А это что такое?

Ученый 1. ПРОПС. Сейчас подстроим. (Крутит.)

Хыбек. Вы знаете Крупку?

Ученый 1. Нет, еще не то…

Хыбек. Жаль. А то я бы вам прочел…

Тарантога. Что с ним?!

Ученый 1. Помехи. Затухание. Тут… (Показывает на голову Хыбека.) Ну, а сейчас как?

Хыбек. Марысенька…

Ученый 1. Что за Марысенька?

Хыбек. Так, есть одна. Ничего!

Ученый 1. Еще не то. А теперь?

Хыбек. Одолжите сотняжку. Я отдам.

Ученый 1. Кажется, немного получше… (Крутит.)

Тарантога. Что вы, собственно, делаете?

Ученый 1. Произошла атрофия интеллекта, так я подгоняю ему Протез Психики. Сокращенно ПРОПС.

Хыбек. Господа! Что за горшок вы напялили мне на голову?

Ученый 1. О! О! Пожалуйста!

Хыбек. Извольте сейчас же это забрать!

Ученый 1. Прелестно! Превосходно! Сколько будет восемьдесят шесть на тридцать четыре?

Хыбек. Смотрите, как бы я не начал вас учить математике!

Ученый 1. Чуть многовато агрессивности… минуточку… Модуляторчик… готово…

Хыбек. О чем вы, собственно, думаете? Вы знаете, кто я?

Ученый 1. Порядок. Лучше не будет. Ваш коллега оптимально восстановлен. Прошу больше не подкручивать усилитель интеллекта, потому что тогда ваш друг примется открывать и изобретать. Если же он неожиданно поглупеет, подключите его к розетке, лучше всего на ночь, чтобы он подзарядился. Вот штеккер. Я кладу ему в карман, видите?

Хыбек. Какой штеккер? И вообще, что все это значит? Профессор!

Тарантога. Ничего, ничего! Так надо, дорогой мой… (К Ученому.) Как мы можем попасть в дирекцию?

Ученый 1. Идите со мной. Я вас провожу. Я иду в столовую, нам по пути.

Тарантога. Это нормальные двери? Не телепортер?

Ученый 1. Нормальные, нормальные… Идите. (Хыбеку.) Осторожнее, а то у вас протез упадет! (Выходит.)

Входит уборщица. Начинает уборку. Ставит щетку рядом со шкафом, опирая ее о кнопку. Звук, свет. Из шкафа вылетает Ученый 2, без пиджака, брюки поддерживает руками.

Ученый 2. Евтаназий! Где этот стервец! Где он?!

Уборщица не обращает внимания, Ученый 2 убегает со сцены. Темно.

Кабинет Директора Института Грелирандрии. Директор — молодой человек — за столом. За ним большой экран, на который будут проецироваться различные надписи. Рядом — большое окно, через которое влезет быгонь. На столе микрофоны, кнопки, клавиши и т. п. Два кресла. Входят Хыбек с ПРОПСом на голове и Тарантога.

Директор. Приветствую вас, господа! Присаживайтесь, пожалуйста! Мне уже звонили… Кажется, произошло недоразумение?

Тарантога. Ничего страшного. Мы не помешали?

Директор. Что вы! Прошу вас, садитесь, садитесь! Я — Директор института. А вы, кажется, с Земли? Стало быть, вы — млекопитающие, не так ли?

Тарантога. Действительно…

Директор. По сему случаю прошу попробовать… (Подает баночку.) Прошу вас, смелее, это наши пилюли для млекопитающих, прелесть…

Тарантога. Благодарю…

Директор. Надеюсь, это маленькое недоразумение, случившееся в лаборатории, не нарушит наших сердечных отношений. Чем могу быть полезен?

Тарантога. Скажите, не могла бы развитая цивилизация вашей планеты помочь нашей, земной науке?

Директор. Ну конечно, конечно же! Помощь другим планетам — наша слабость! С чего бы начать? (Нажимает кнопку. Сбоку выдвигается поднос, на нем небольшие конусы.) Это средство от быгоней. Радикальнейшее! Любой быгонь от такой дозы гибнет на месте.

Тарантога. А что такое эти быгони?

Звонок. На таблице загорается надпись: «ГРЕЗОРОДЯЩИЕ НАПИРАЮТ».

Директор (в микрофон). Алло! Семерка? Немедленно отогнать! Отогнать, говорю! Да. Пока все. (К профессору.) Ну, с быгонями покончено. Кроме того, мы можем подарить вам чудесный противозвездный препарат, патентованный под названием антизвездол. Вот рекламная проба… Есть у нас и новые аппараты для чистки летающих тарелок. Какое количество вы хотели бы взять? Одну ракету? Две?

Тарантога. Нет, благодарим, вероятно, нам это не пригодится. Может быть, у вас найдется что-нибудь еще?

Звонок. Надпись: «НАШЕСТВИЕ ЭМОРДАНОВ — СЕКТОР VI».

Директор. А, черт побери! Эморданы, хорошенькое дельце! (Нажимает кнопку. Надпись «СЕКТОР VI» гаснет, зато загораются слова: «СЕКТОР XV» и «СЕКТОР XXV». Директор лихорадочно нажимает бесчисленные кнопки, одновременно крича в микрофон.) Алло! Секция двойников?! Прошу немедленно затоплять сверху донизу! Да!

Надписи гаснут.

Директор. Эморданы в это время года — редкость. К счастью, у нас еще было несколько сотен гриташков… Да… Вы простите… Нас все время перебивают… Как там у вас с выхвостками? Тяжеловато? Догадываюсь. Это сущее бедствие! У меня на складе есть новейшие четвертолеты, с помощью которых вы раз и навсегда избавитесь от всех выхвостков. Вот модель… (Подает четвертолет, взятый из шкафа.)

Тарантога. Но простите…

Директор. Ничего, ничего. Не стоит благодарности. Межпланетная солидарность — прежде всего. Как там у вас эмнегезы? Филуют? А часто?

Тарантога. Собственно…

Появляется надпись: «КРАЛОФИКЦИЯ». Директор бросается к кнопкам.

Директор. Один момент… (Кричит в микрофон.) Внимание! Тревога первой степени! Запустить все ламиглатницы!

Тарантога. Что бы у него попросить? Может, средство от облысения?

Хыбек. Пан профессор, что-нибудь для долголетия!

Тарантога. О, действительно!

Директор. Я вас слушаю…

Тарантога. А… может быть, какое-нибудь средство для продления жизни?

Директор (достает из ящика банку, полную больших пилюль). Извольте. Средство абсолютно безотказное в действии.

На таблице надпись: «СУПЕРКРАЛОФИКЦИЯ».

Директор. Одну минуту, господа… (В микрофон.) Тревога второй степени! Секция охлаждения! Немедленно дайте мне эту секцию! Что? Алло! Замораживайте всех ученых! Как? Нет, не штуками, целыми отделами! Гуманистов в последнюю очередь! Последними, говорю! Быстро! (Слышен отдаленный гул.)

Тарантога. Простите, что-нибудь случилось?

Директор. Да нет, ничего особенного. Просто средство предосторожности, кралофикция всегда начинает с ученых, так что мы на всякий случай упаковываем их в наши подземные холодильники. О чем мы с вами говорили? Ах да. О средстве для долголетия? Этот препарат, так называемая двувечность долголетия, как вы видите, совершенно безопасен, принимать следует три раза в день в течение двух недель… Простите…

В комнату влетает Ученый 1, за ним Ученый 2 с атомным излучателем.

Ученый 1. Господин директор! Господин директор!!

Ученый 2. Директор тебе не поможет, стервец!

Ученый 1. Не убивай меня! Я этого не переношу!!

Ученый 2 стреляет, Ученый 1 падает.

Директор. Фу, что за бесцеремонность! И вы, доктор, не могли сделать этого у себя? Неужели вы не видите — у меня гости! Так надымили…

Ученый 1 лежа достает из кармана излучатель и в агонии стреляет. Ученый 2 тоже падает.

Директор. Нет, настоящий скандал! Простите, ради бога… (Вытаскивает за кулисы обоих мертвецов.) Простите мне эту неприятную сцену…

Тарантога. Но это ужасно! Они — мертвы?

Директор. В данный момент да. Но ведь у нас есть атомные схемы ученых, так что мы их воскресим. Другое дело, что они устраивают такие сцены по нескольку раз на неделе.

Тарантога. Не может быть!

Директор. Темперамент ученых! В высокоразвитой цивилизации научные споры зачастую кончаются на атомном уровне. Так, что я говорил? Да. Значит, средство для продления жизни…

Слышен гром.

Директор. Не обращайте внимания, мы переживаем довольно трудный период, кажется… Ох!

Надпись: «БАЛБОЛИЗ».

Директор (в микрофон). Алло! Восьмая секция! Восьмерка! Дайте немедленно, алло! Почему ничего не слышно?

Надпись: «КАКАЯ ОЧЕРЕДНОСТЬ ВЗРЫВОВ?»

Директор (в микрофон). Взрывайте все, что удастся. В любой последовательности, только быстрее! Давайте! Не тяните! (Грохот.) Ну наконец-то у нас будет минута покоя. (Звонок.) Алло? Алло! Отогревать поочередно. Всех, конечно всех. Что? Лифты остановились? Тогда оставьте гуманистов под конец, не горит! Дорогие господа, это средство, которое вы видите, позволяет многократно продлить жизнь…

На таблице надпись: «БЫГОНИ».

Директор. Простите, пожалуйста, вы можете одолжить мне средство, которое я только что подарил?

Тарантога (подавая). Ну конечно…

Директор. Благодарю.

В окно просовывается голова быгоня. Директор кормит его с руки, быгонь ревет, умирает, голова исчезает.

Директор (садясь). Ну как? Скажете, плохое средство? Алло? Пятая секция? Пришлите две дюжины коробок противобыгонного. Что? Секции нет? Что значит нет? Взорвана? Почему взорвана? В спешке? Как это «в спешке»? Какое мне дело! Средство должно быть немедленно доставлено. У меня инопланетные гости… (К ним.) Уфф! Простите. Такие времена, что делать…

Слышны рычание и гул.

Тарантога. Что, собственно, происходит у вас на планете?

Директор. А, ничего особенного. Эморданы, конделаки, быгони, кроме кралофикции — ничего нового. Разве только то, что камчолы в последнее время начали немного длинноусить.

Тарантога. Это животные?

Директор. Ха-ха-ха! Что за мысль? От животных у нас уже давно и следа не осталось! Проще сказать, это неудачные побочные продукты нашего производства…

Тарантога. Живые?

Директор. Конечно. У нас все живое.

Тарантога. Не понимаю. Что значит — все?

Хыбек от скуки манипулирует с ПРОПСом. Появляется красивая девушка в эффектном платье. Эта особа представляет собой как бы воплощение мечты гимназиста о секс-бомбе, о суперкинозвезде. Двигается, соблазняюще покачивая бедрами. Несколько раз проходит перед Хыбеком. Остальных присутствующих игнорирует. Понемногу начинает искушать его улыбками, показывает ножку, наконец, принимается раздеваться. Хыбек вначале замирает в изумлении, потом расплывается в улыбке, поворачивает кресло, чтобы лучше ее видеть. Во время следующей пантомимы Директор и Тарантога беседуют, словно ничего не происходит.

Директор. У нас и фабрики и машины — все живое. Вот, например, несколько лет назад мы запустили инкубатор плавленых сырков. Производством руководил искусственный мозг. Такой мозг, как вы знаете, небезотказен… Он неожиданно разладился и начал производить быгоней. По ошибке, понимаете?

Тарантога. Вместо сырков?

Директор. В определенном смысле. С конделаками была другая история…

Хыбек (тихо, не спуская глаз со стриптиза). Господин Директор, кто это?

Директор. Кто «кто»?

Хыбек (показывая головой). Эта дама…

Девушка продолжает раздеваться.

Тарантога. Какая дама?! О чем вы, Хыбек? Тут никого нет!

Хыбек. То есть как нет, я же вижу…

Директор. Кого вы видите?

Хыбек. У вас что, глаз нет? Красивая девушка…

Директор (встревоженный). Красивая?

Хыбек, как лунатик, встает и идет к ней. Директор тянет его к креслу, сажает.

Директор. Может, вы удержите коллегу…

Тарантога держит.

Хыбек. Не заслоняйте!

Директор бегом приносит несколько пробок и отвертку, лихорадочно возится с ПРОПСом. Достает перегоревшую пробку. Девушка продолжает раздеваться.

Директор. Конечно! Пожалуйста! Пробка перегорела… (Показывает ее Тарантоге. После того как пробка вынута из ПРОПСа, девушка застывает, как статуя).

Хыбек (обеспокоенный ее неподвижностью). Ну что там еще?

Директор вставляет ему другую, новую пробку. По мере того как он ее вкручивает, девушка быстро собирает свои вещи.

Хыбек. Простите! Подождите! Не уходите!

Директор. Еще? Ну, а сейчас? (Докрутил до конца. Девушка размеренно уходит. Хыбек вскакивает, бежит за ней.)

Тарантога. Что с ним?

Директор. Ерунда! Электрическая галлюцинация. Перегорели пробки.

Вбегает Хыбек.

Хыбек. Ее нигде нет! Куда она подевалась?!

Директор. Это была иллюзия, дорогой мой. Электрическая иллюзия. Небольшой дефект в вашем ПРОПСе. Отдохните.

Хыбек. Эх, какая она была!

Директор. Может быть, еще одну пробочку?

Хыбек. Нет, благодарю.

Директор (Тарантоге). На всякий случай я дам вам несколько запасных. И прошу следить, чтобы ваш товарищ не начал на собственный страх и риск манипулировать своим ПРОПСом! К несчастью, это большое искушение…

Тарантога. Значит, эти протезы легко выходят из строя?

Директор. Случается. Но чаще их портят сами хозяева. Умышленно.

Тарантога. Зачем?

Хыбек украдкой опять пытается что-то подкрутить на своем ПРОПСе.

Директор. Прекратите!

Хыбек испуганно отнимает руку от ПРОПСа.

Директор. Видели? Увы! Это одна из основных проблем нашей цивилизации. Цивилизация требует разума, поэтому мы создали ПРОПСы… Однако открылось широкое поле для различных злоупотреблений. В последнее время на черном рынке появились специальные, так называемые минусовые вкладки к ПРОПСам. Они запрещены, но спрос огромен!

Тарантога. Как они действуют?

Директор. Они отрицательные, то есть уменьшают разумность! После включения в одну минуту человек превращается в абсолютного идиота! Божественное ощущение!

Тарантога. Вы, наверно, шутите?

Директор. Что вы! Это общая мечта — хоть на часок, вечером, после ужина…

Тарантога. Стать идиотом?! Невероятно! Кто хочет быть идиотом?

Директор. Как кто? Каждый! Неужели вы не понимаете, сколь прекрасен мир кретина?

Тарантога. Что вы говорите? Но это же убожество духа…

Директор. Тоже мне! Какое убожество? По-вашему, кретин убог духом? Вы глубоко заблуждаетесь. Его душа — это райский сад, и вход в этот сад ломаного гроша не стоит! Человек интеллектуальный сначала намучается вдоволь, прежде чем найдет книгу, удовлетворяющую его, искусство, отвечающее его запросам, женщину, душа и тело которой находятся на требуемой им высоте! Кретин же неразборчив, кретину все равно, лишь бы это взволновало океан его воображения! Поэтому идиот всегда и всем доволен! Интеллектуальный человек только бы улучшал, переделывал, исправлял, и то ему не так, и это плохо, а кретин доволен!

Тарантога. Но ведь цивилизацию создал разум!

Директор. А это вы откуда взяли? Простите! Кто начал создавать цивилизацию? Пещерный человек! Вы думаете, он был разумен? Что вы! Он-то и был идиотом, он не отдавал себе отчета в том, что творил! Цивилизацию зачинали именно идиоты, а разумные люди уже пользуются последствиями, комбинируют, ломают себе голову, как вот я за этим столом! А, кроме того… как же скучны все эти модернистские повести, все эти антидрамы, антифильмы, но что делать, скука не скука, разум обязывает! Но… вечером, после работы, я надеваю себе такой малюсенький отрицательный протезик — вот он тут, в ящике, — и напеваю себе кретинские песенки о ручейке на лужайке, о том, что сердце мое в забвении… и плачу, и стенаю, и так мне хорошо… И ничего не стыжусь… Может быть, у вас случайно есть с собой какой-нибудь новый боевик, а?

Тарантога. Нет…

Директор. А жаль! Знакомые привозят с Земли, когда ездят туда. Ну, хватит об этом. Простите, заболтался! Так что же я хотел сказать? Ага! Вы хотели получить средство для продления жизни?

Тарантога. Вы уже любезно дали нам…

Директор. Да, правда… Вот тут — гарантия… Препарат продляет жизнь. Около сорока лет!

Тарантога. На сорок?

Директор. Не НА, а ДО. ДО сорока!

Тарантога. Как это до сорока? Мы живем дольше…

Директор. Не может быть?! Вероятно, у вас есть какое-то более сильное средство?

Тарантога. Нет, вообще без средства. Так живем…

Директор. И долго?

Тарантога. Бывает, что и до восьмидесяти, девяноста лет…

Директор. Феноменально! Я должен распорядиться, чтобы это проверили. Так… Что там еще? Ага, средство против полысения… Увы, господа, этой проблемы мы еще не решили. После того как вы узнали о способах решения проблемы борьбы с быгонями, эморданами, грезородящими, а также о методах соблюдения гигиены летающих тарелок, вы, я надеюсь, вернетесь из этой экспедиции на родную планету совершенно удовлетворенные! Счастливого пути и до свидания!

Хыбек и Тарантога вновь оказываются на Земле, в квартире Тарантоги.

Хыбек. Сплавили нас.

Тарантога. Вы так думаете?

Хыбек. Ясно! Маневр космической бюрократии. Отделались звуком. Пфе! Пан профессор, в следующий раз это им не удастся!

Тарантога. В какой следующий раз?

Хыбек. А как же! Не можем же мы так… Располагая таким изобретением… Кроме того, я чувствую, что уже привык. Просто надо иметь больше уверенности. Не дадим себя сплавить. Наверно, у вас намечены еще какие-нибудь цели… Пан профессор…

Тарантога. Даже и не знаю… А может быть, хватит на сегодня?

Хыбек. Что вы!

Тарантога. Ну тогда ладно. Есть тут у меня на примете небесный объект, называемый NGC 687/43 по большому звездному каталогу Мессье. Это мне сообщил профессор Тромпка, астроном. Он предполагает, что наблюдаемые изменения светимости звезды вызваны искусственно.

Хыбек. Искусственно?

Тарантога. Да. Это говорило бы о наличии столь высокоразвитой цивилизации, что ее представители по собственному желанию уменьшают или увеличивают светимость родной звезды.

Хыбек. Так, как подкручивают фитиль керосиновой лампы?

Тарантога. Вот именно.

Хыбек. Так чего же мы ждем? Профессор, вперед!

Тарантога. Ну и ну! Больше выдержки, юноша! Впрочем, в интересах науки можно попытаться. Приготовьте чистую бумагу и карандаш.

Хыбек. Я готов.

Тарантога. Прекрасно. Внимание, трогаемся.

VI

Звуки, феномены, проглядывают звезды, какая-то большая туманность в углу между шкафом и окном, наконец становится совершенно темно, и только слышны странные звуки. Потом на месте туманности появляется нагромождение белых абстрактных форм, которые с одной стороны напоминают извилины мозга, но разделенные, а с другой образуют как бы элементы странного огромного безглазого лица, то есть и глаза и рот могут быть пустыми местами между элементами белой композиции.

Лицо (звук исходит неизвестно откуда, голос низкий, но мягкий; бас огромного рассеянного добродушного существа). Взять… шесть квинтильонов звездного порошка… одну темную туманность… половину светлой… щепотку космической пыли… смешать… раскрутить… до появления спиральной лепешки. Хм, лепешка! А хорошая? Кто ее знает? Какой «кто»? Может, я? Хо-хо, большие трудности. Я? Да, я. Где? Вероятно, везде. И, возможно, даже еще дальше. И все, и все еще я? Ничего, только я? О, что за бесконечность. Хм. Слабо подходит. Может, добавить пару белых карликов?

Хыбек. Кто это?

Тарантога. Наверно, местное существо.

Хыбек. Сам себе читает кулинарные рецепты?

Тарантога. Скорее всего космические, что-то о звездах. Тише…

Лицо. Что я говорю? Шаровое или спиральное скопление? Может быть, больше не перемешивать? Будет слишком горячо. Еще получатся комочки…

Хыбек. Профессор, кажется, он бредит…

Тарантога. Тихо, тихо же!

Лицо. Я? Это кто, это я говорю? Скверно! Говорю и сам не замечаю, что говорю. Наверно, в результате всеприсутствия. Что должно было быть теперь? Спиральная галактическая лепешка…

Хыбек. Пан профессор, он, кажется, совершенно спятил!

Тарантога. Тихо!

Лицо. А это что? Что это я все говорю и говорю, а мне кажется, что вовсе и не я говорю!

Хыбек. Потому что это не вы говорите, а я.

Тарантога. Пан Хыбек!

Лицо. Ну?! Тут кто-то есть! Но что значит «тут»? «Тут» — это значит где? Кто-то говорил?

Хыбек. Да, я говорил.

Отдельные элементы белых мозговых тканей, одновременно образующих щеки Лица, двигаются, складываясь в какую-то гримасу.

Лицо. О?! Кажется, тут действительно кто-то есть. Не известно где, не известно кто. Ау!

Тарантога. Да! Простите, пожалуйста! Мы разумные существа с Земли, прибыли сюда…

Лицо. Разумные существа?

Тарантога. Простите, да.

Лицо. Больше чем одно?

Тарантога. Нас двое землян. Вы не желаете побеседовать? Впрочем, если мы помешали…

Хыбек. Нам хотелось бы, чтобы вы согласились.

Лицо. Кто?

Хыбек. Что «кто»?

Лицо. Кто должен согласиться?

Хыбек. Вы.

Лицо. Что это такое «вы»?

Тарантога. Если бы мы вас знали лучше, мы сказали бы «ты». Это вам ни о чем не говорит?

Лицо. Хм! «Вы». Где-то я уже это слышал… Хм. «Вы»… Это, кажется, когда есть больше чем один, а?

Тарантога. Да, именно так.

Лицо. Интересно. Стало быть, тебя больше чем один?

Тарантога. Да, нас двое.

Лицо. Очень интересно. Редкость. Откуда ты?

Тарантога. Мы из Млечного Пути, из Солнечной системы, с планеты Земля.

Лицо. С Земли? Что-то не помню. А что ты делаешь?

Тарантога. Я — ученый, я построил аппарат, на котором мы прибыли, а мой спутник — молодой любитель и поклонник астронавтики.

Лицо. А ведь и верно, тебя тут двое. Удивительно. Не могу привыкнуть. А что ты делаешь со звездами?

Тарантога. Пока еще ничего. Мы не так развиты, как вы.

Лицо. Вы? А, это я. Да, да. Хорошо. Пусть будет вы. Так, значит, тебя двое? А как ты выглядите?

Тарантога. Вы нас не видите?

Лицо. Нет.

Тарантога. Почему?

Хыбек. Может, вам что-нибудь в глаза попало?

Лицо. Нет, ничего не попало. Я вижу совсем неплохо. Туманность формируется, спиральные рукава развертываются. Неплохо построена. Неплохо. Магнитные эффекты… Ого, уже появились первые сгустки, протопланетные тоже! Ну, хорошо, это еще займет некоторое время, а пока можно поговорить. О чем шла речь? Ага, о зрении. Я смотрю не внутрь, а наружу. Внутри для меня нет ничего интересного…

Тарантога. Это должно означать, что мы находимся внутри?

Лицо. Хо-хо, а где же? Конечно. А у тебя глаза внутри?

Тарантога. Нет.

Лицо. Жаль.

Тарантога. Почему?

Лицо. Это была бы еще одна аномалия.

Тарантога. А какая первая?

Лицо. То, что тебя двое. А из чего ты, собственно, состоите, а?

Тарантога. Вас интересует материал? Мы созданы из белка.

Лицо. Из белка? Сейчас… сейчас, надо поискать…

Тарантога. Где?

Лицо. Ха… В просторах моей… информации… Белок? Ага… Что-о? Ты — из белка? И тебя — двое? Невероятно!

Тарантога. Почему?

Лицо. Ты — жидкие? Ты вливаетесь в сумерках в пещеры и пульсируете в них? А на заре проходите метаморфозу?

Тарантога. Нет. Ничего подобного! Мы никуда не вливаемся и не проходим никаких метаморфоз. Кроме того, мы не жидкие.

Хыбек. Вы перепутали нас с кем-то еще.

Лицо. Возможно… Сейчас… Просторы… Того… Ну, просторы! Ага! Ох! Это вы… Может быть, вы люди?

Тарантога и Хыбек. Да, люди!

Лицо. О, протуберанцы! А может быть, вам только кажется? У вас есть ручки и ножки?

Тарантога. Есть руки и ноги.

Лицо. Есть? Хорошенькая история? О, что за удар! Люди! О, люди!.. Только двое? Ну, это еще не так плохо… А что, вас больше не замесилось?

Тарантога. Тут нас двое, но на Земле несколько миллиардов.

Лицо. Уже несколько миллиардов? Так быстро? Не ожидал. Я этого так боялся!.. О, что за встреча! О, это я… это вы… да, чудовищно! Просто не знаю, что и сказать!

Тарантога. О чем вы?

Хыбек. Что случилось?

Лицо. Увы! Ничего невозможно сделать! Я бессилен! Простите меня, простите! Я могу только молить вас понять меня. Это случайно, честное слово…

Хыбек. Это какое-то недоразумение…

Лицо. Если бы так, если бы! Но боюсь, что это трагическая действительность. У меня еще была слабая надежда, что не заквасилось, но, вижу, напрасно я так думал…

Хыбек. Но вы ничего плохого нам не сделали!

Лицо. Вам нет, а вас — да.

Тарантога. Как, простите, вы сказали? Нас?..

Лицо. Да, вас… Но, клянусь, это просто по рассеянности, случайно, по недосмотру! Я просто перестал мешать, солнечница у меня снизу подгорела, и получились сгустки. Потом при охлаждении все и выскочило… свернулось, получился клеевидный раствор, из этого раствора — всякие там желе, а из желе возникли вы через несколько миллиардов оборотов вокруг Солнца… Я уж и сам не знаю, как мне вас просить…

Хыбек. О чем вы говорите?

Тарантога. Минутку… Не хотите ли вы этим сказать, что все человечество создали вы?

Хыбек. Этого быть не может!

Лицо. Случайно, клянусь! Не умышленно! Я чересчур протяженный, меня чересчур много, избыток является моим главным врагом, несчастьем, ужасом. Я хотел сделать обычную солнечницу. А когда вернулся, было уже поздно…

Тарантога. Вы в этом убеждены? По имеющимся у нас данным, мы возникли в ходе биологической эволюции, из животных…

Лицо. И животные тоже были? Вот это история! Всегда одно и то же! Животные, да? Не хотел! Даю вам честное слово, не хотел! Как могу стараюсь этого избежать, потому что знаю, что это за неприятность…

Тарантога. Что, неприятность?

Лицо. Человечество. Может быть, у вас и цивилизация есть?

Тарантога. Конечно есть!

Лицо. О небо! И цивилизация тоже! Что же будет, что будет? И вы очень злитесь на меня?

Тарантога. По правде говоря, у нас еще не уложилось в голове то, что вы нам сообщили. Нам необходимо это продумать. Но вы, случайно, все-таки не ошибаетесь?

Лицо. Можно проверить точнее. Вы розовые внутри?

Тарантога. Да.

Лицо. И у вас непарная голова и от восьми до девяти отверстий?

Хыбек. Сейчас сосчитаю.

Тарантога. Коллега, в этом нет необходимости! Да, это совпадает!

Лицо. А щупальца какие-нибудь есть?

Тарантога. Нет.

Лицо. Это точно? Никогда не щупаетесь?

Тарантога. Почему же, случается, но не щупальцами.

Лицо. Но все-таки бывает? А внутри что-нибудь стучит?

Тарантога. Сердце? Да, бьется.

Лицо. Всегда?

Тарантога. Да, но…

Лицо. Сейчас! А клапан у вас есть?

Тарантога. Какой клапан?

Лицо. Ага, нет. Неплохо. А придатки есть?

Тарантога. Как они выглядят?

Лицо. Такие небольшие крылышки.

Тарантога. Нет. Вот видите!

Лицо. Еще минутку! А не склеиваетесь ли вы время от времени, чтобы потом расклеиться и распустить почки?

Тарантога. Уверяю вас, никаких почек мы не распускаем.

Хыбек. Стало быть, это не мы!

Лицо. Ах мои бедные люди, это вы, это вы! Ведь мне ни разу не приходилось видеть вас вблизи. Когда ваша солнечница пережарилась, я был так расстроен этим случаем и неминуемо грозящими последствиями, что бросил ее и удалился, надломленный, а ваш внешний вид воссоздал дедуктивным методом на основе знания других случаев пережарки… при помощи математики. Из этого у меня получились ручки, ножки, клапаны, придатки и почки. Так вы говорите, что почек нет? А что есть?

Тарантога. А зачем нужны почки?

Лицо. Для продолжения рода. Чтобы вас было все больше, увы…

Тарантога. Ага! Нет, мы не отпочковываемся.

Лицо. А как вы это делаете?

Тарантога. Рождаемся.

Лицо. Не может быть!

Тарантога. Почему?

Лицо. Чрезвычайная редкость. Космический феномен! Они рождаются… Кто бы мог подумать! И как вам это нравится?

Тарантога. Мы считаем это нормальным.

Лицо. Бедняги!

Тарантога. А что вы, собственно, делаете, если можно узнать? Что это за солнечница?

Лицо. То есть как, что я делаю? Неба никогда не видели?

Хыбек. Вы имеете в виду звезды? Почему же, видели. Ну и что?

Лицо. Что? Это мне нравится! Неужели вы не заметили, что звезды шаровые, а туманности спиральные?

Тарантога. Заметили.

Лицо. И не задумывались над этим? Почему шаровые, спиральные, а?

Тарантога. Потому что они вращаются.

Лицо. Может быть, сами по себе?

Тарантога. Мы так и думали. А разве не так?

Лицо. Не так? Что за святая наивность! Они вращаются от помешивания. Понимаете?

Тарантога. Так это вы помешиваете? А можно спросить, зачем?

Лицо. Именно для того, чтобы не пригорело!

Тарантога. Странные вещи! Означают ли ваши слова, что вы… хм… перемешиваете галактики для того, чтобы в них не появились разумные существа?

Лицо. Как раз наоборот, для того и помешиваю, чтобы появились, но нормальные.

Тарантога. Так, значит, мы ненормальные?

Лицо. Ах… так вы об этом не знали?

Тарантога. Нет.

Лицо. О тензор! Что я наделал? Зачем я им сказал? О турбулентная пертурбация! Простите! Мне так неприятно. Но разве мог я знать?

Тарантога. Ничего, ничего. Может быть, вы нам объясните, каких разумных существ вы считаете нормальными?

Лицо. Я? Дорогие мои, об этом слишком долго говорить. Не проще ли будет, если, вернувшись к себе, вы осмотритесь на собственной планете, чтобы отметить, что там ненормального.

Хыбек. Однако мы хотели бы…

Лицо. Если вам этого так хочется, я, разумеется, могу в нескольких словах… Ох! Великие небеса, опять! Опять! Опять!

Хыбек. Что опять случилось?

Тарантога. Вам плохо?

Лицо. Плохо?.. Это все из-за вас! Из-за вас!

Хыбек. Что это значит?

Лицо. Вы заговорили меня. И опять пригорело — один спиральный рукав, снизу, на триста парсеков, и опять у меня убежала солнечница, и будут сгустки, и возникнет белок! И опять будет эволюция, и человечество, и цивилизация, и мне придется объяснять, извиняться, сгибаться вдвое, просить прощения, что это я случайно, что нечаянно… Но это вы, а не я! Это вы наделали! Идите уж, знать вас не знаю…

Хыбек. Э, так не пойдет! Извинения извинениями, а вы должны вести себя иначе!

Лицо. Что?

Хыбек. Да. Если считаете, что нас обидели, то извольте компенсировать!

Лицо. Что я должен сделать?

Хыбек. Просим дать нам… э… машину для исполнения желаний! Вы это, наверно, сможете?

Лицо. Для исполнения желаний?

Тарантога. Но… коллега Хыбек… может быть…

Лицо. Хорошо. Пожалуйста. Как хотите. Для исполнения желаний? Проще всего. Но предупреждаю: с желаниями надо осторожнее! Вот ваша машина… А теперь прощайте. Задали мне хлопот. О люди, люди!..

Хыбек. Вы нам, кажется, тоже.

При последних словах Лица на сцену въезжает машина для исполнения желаний.

Хыбек. Пан профессор, мы можем возвращаться!

Профессор нажимает кнопку, звуки, Лицо исчезает, но машина остается в кабинете Тарантоги.

Тарантога. Ну и ну, а вы недурно начинаете, юноша!

Хыбек. А вы как хотели бы, профессор? Вот плоды нашего путешествия. Разве это была скверная мысль? Она пришла мне в голову в последний момент.

Тарантога. Юноша, я вами недоволен. Я вижу, вы не отдаете себе отчета в том, какова разница между космическим путешествием и хождением в роли просителя. Вы использовали ситуацию. Такая нескромность может бросить на нас тень. Кроме того, если уж вам так приспичило, надо было просить что-нибудь более полезное…

Профессор останавливается, видя, что Хыбек вообще его не слушает, так как стоит и внимательно осматривает машину для исполнения желаний.

Хыбек. Тут какие-то надписи, но я не могу прочесть, потому что не по-нашему написано… О, есть! (Нашел листок на шнурке, привязанный к машине, словно этикетка с ценой. Читает.) «Универсальная модель… исполняет любые желания без ограничений. Изготовитель не несет ответственности за несчастья, причиняемые в связи с деятельностью аппарата третьим лицам…» Тоже мне! «Во время исполнения желаний катастрофического характера аппарат может быть уничтожен…»

Тарантога. Это, дорогой мой, звучит не особенно ободряюще! Что-то мне кажется, не придется нам воспользоваться этим приспособлением.

Хыбек. Но, пан профессор! Для начала мы можем потребовать что-нибудь небольшое, пробное… (Машине.) Прошу мяч для пинг-понга.

Из машины выпадает белый мячик.

Тарантога (встает, удивленно поднимает). Откуда вам в голову пришла мысль с этим мячиком?

Хыбек. Не знаю. Так. Мне почему-то показалось, что это мелочь. Во всяком случае, действует… Ну! (Набирается духа.) О чем бы теперь? Хотите стать султаном?!

Тарантога. Глупости!

Хыбек (машине). Пусть профессор Тарантога станет властелином мира!

Машина начинает работать, светясь и скрежеща.

Тарантога (машине). Пусть профессор Тарантога останется тем, кем был! (Машина скрипя замирает.) Пан Хыбек, прекратите эти глупые шутки. И вообще, надо больше думать и действовать осмотрительнее!

Хыбек. Простите. Я больше не буду. А я могу стать властелином мира?

Тарантога. Нет!

Хыбек. Почему? Разве вам это мешает?

Тарантога (зло). Вы последний человек, в руки которого я отдал бы судьбы мира!

Хыбек. Почему? Если бы не я, мы вернулись бы ни с чем.

Тарантога. После того что мы узнали, это было бы, пожалуй, не так плохо…

Хыбек (машине). Ну, тогда прошу сто злотых. (Машина позванивает. К профессору.) Так вы поверили в сказки, что рассказывал этот странный тип? Я нет… Ого, есть! Пожалуйста! (Показывает стозлотовый билет, вынутый из машины.)

Тарантога. Но…

Хыбек (быстро машине). Прошу бриллиант, но большой! Большой! Или нет, пять бриллиантов! (Машина скрежещет.)

Тарантога. Довольно! Никаких бриллиантов и денег!

Хыбек. Ну вот, уже были готовы и исчезли. Профессор, не мешайте, это нехорошо! (Машине.) Кучу золота!

Тарантога. Никакого золота, ясно? Пан Хыбек, мое терпение тоже небезгранично. Не смейте превращать мой кабинет в склад денег и фальшивых банкнот! (Машина останавливается.)

Хыбек. Почему фальшивых? Это первоклассная сотенная, посмотрите!

Тарантога. Фальшивая, потому что была отпечатана не Эмиссионным Банком.

Хыбек. А золото?

Тарантога. Не нужно нам золото. И вам не стыдно отдавать такие распоряжения? Уж лучше бы узнали, сколько правды содержится в словах того существа. Почему вы не слушаете, что я говорю?

Хыбек (машине). Пусть пан профессор будет в хорошем настроении! (Машина звякает. Тарантога начинает смеяться.)

Тарантога. Ха-ха-ха! Тоже мне… ха-ха… но я… ха-ха… ей-богу… не могу!.. Хо-хо-хо… Здорово… но… ха-ха-ха… (Кричит сквозь смех.) Ха-ха, хочу быть ярым, ха-ха, злым хочу быть! (Машина дребезжит. Профессор перестает смеяться. Кричит.) Хватит с меня! Вы себе слишком много позволяете!

Хыбек (быстро машине). Прошу мешок золота и чтобы профессор перестал мне мешать…

Тарантога. Нет! Чтобы мне тут никакого золота не было и пусть немедленно он замолкнет!

Машина скрипит. Хыбек онемел. Делает отчаянные жесты, дикие мины, что, мол, не может говорить, машет руками, молитвенно складывает их.

Тарантога. О, наконец-то покой! (Хыбек строит умоляющие мины.) А вы перестанете? (Хыбек усиленно кивает головой.) Даете слово? (Хыбек утвердительно кивает.) Хорошо. (Машине.) Пусть начнет говорить…

Хыбек. Вы поступаете не по-человечески! В конце концов эту машину придумал я. (Профессор открывает рот. Хыбек кричит.) Хорошо, хорошо! Молчу! Придумайте что-нибудь другое. Знаю — долголетие! Теперь-то оно у нас в кармане! Теперь будет наше! Но сначала вернем назад время!

Тарантога. Зачем?

Хыбек. Таким образом вы станете моложе, сможете еще многое совершить. Сделаем так: сначала вернемся на… скажем, десять лет, а потом попросим долголетия. Или бессмертия! Пусть время отступит на десять лет!

Машина грохочет, за окном светает, одновременно электрическая лампа в комнате гаснет. Во время дальнейшего обмена фразами машина грохочет громче, смена дня и ночи происходит все быстрее, то загорается лампа, и за окном ночь, то лампа гаснет, за окном становится светло. Этот ритм все ускоряется, переходит в мигание, наконец в серость, потом наступает полная тишина, в которой слышен стихающий гул машины.

Тарантога. Сейчас… надо подумать…

Хыбек. О чем?

Тарантога. Это легкомысленно — машина может исчезнуть.

Хыбек. Почему бы ей исчезнуть?

Тарантога. Потому что в прошлом машины быть не может. Она тут сейчас.

Хыбек. Ничего подобного! Не бойтесь. Скорее! Скорее!

Тарантога. Хыбек! Что вы там наделали! Хыбек…

Хыбек. Все будет хорошо.

Темнота. Наступает тишина. Постепенно светлеет. Оба сидят на стульях. Нет ни машины, исполняющей желания, ни аппарата для путешествия в космос. Яркий день. Профессор без бороды, волосы лишь чуть-чуть тронуты сединой. Хыбек выглядит примерно так же, как в начале путешествий, но без очков и ПРОПСа.

Тарантога (как бы просыпаясь). А это что?

Хыбек (робко, сейчас это юный студент). Простите…

Тарантога. Ничего. Небольшое головокружение… (Смотрит на Хыбека.) Простите, кто вы?

Хыбек. Я — Хыбек. Януш Хыбек.

Тарантога. Я — Тарантога. Но откуда вы тут взялись?

Хыбек. Я? Не знаю… Как-то даже странно… (Осматривается.) Где я?

Тарантога. У меня. Это моя квартира, и я как раз думаю, что привело вас сюда… Вы не знаете?

Хыбек. Нет…

Тарантога. Я тоже нет. Простите, а кто вы?

Хыбек. Я учусь в институте. Кончаю товароведческий, в будущем году буду писать магистерскую…

Тарантога. Хм. И вы не припоминаете, что вас ко мне привело? Я профессор точных наук.

Хыбек (вскакивает). Пан профессор? Ох, простите, пожалуйста. Прошу не обижаться, я действительно не знаю (про себя), как я мог сюда попасть.

Тарантога (поднимает со стола газету). 27 апреля 1951 года. Странно. Я мог бы поклясться, что пятьдесят первый год уже давно был.

Хыбек. Да?

Тарантога. Ну-с, юноша! Ситуация — довольно своеобразная… оба мы не знаем, что скрестило наши пути… Может быть, у вас есть ко мне какое-нибудь дело?

Хыбек. Не могу припомнить… Ей-богу нет.

Тарантога (встает). Ну, в таком случае… У меня срочная работа.

Хыбек. Из области астронавтики?

Тарантога. Я не интересуюсь астронавтикой. Откуда это пришло вам в голову?

Хыбек. Это мое тайное увлечение. Не обижайтесь, пожалуйста!

Тарантога. А на что бы мне обижаться? (Провожает его к двери.) Если вспомните, зачем вы были у меня, пожалуйста, позвоните.

Хыбек. Ох!

Тарантога. Что случилось?

Хыбек. Я нашел сто злотых! Тут, в маленьком карманчике! Сто злотых!

Тарантога. Поздравляю и надеюсь, вы не обидитесь, если я с вами распрощаюсь?

Хыбек. Что вы! Мне было очень приятно. Пан профессор, простите…

Тарантога. Итак, до свидания…

Хыбек. До свидания. Позвольте откланяться! (Выходит.)

Профессор прохаживается по комнате.

Тарантога. Симпатичный паренек. Провал памяти, что ли? Ну и я тоже… Странно. Откуда ему пришла в голову эта астронавтика? А может быть, действительно ею заняться? А если попробовать? Да, это мысль! (Поворачивается и идет к столу.)

Станислав Лем и его путешествия в космос

Писать о космосе стало уже традицией. Что может быть проще, удобнее — сел герой рассказа в звездолет, долетел до альфы Эридана или Проксимы Центавра, напоролся по дороге на парочку-другую метеоритов и, установив (или не установив) контакт с шестиглазыми эриданцами или трехщупальцевыми центаврийцами, вернулся на Землю, чтобы стать живым памятником самому себе!

Но разве одни только космические полеты будут уделом и привилегией будущего? А Земля? Неужели на Земле не останется уже ничего достойного внимания?

Примерно вот так же, от космоса к Земле, развивалось и творчество Станислава Лема.

Начав откровенно космическими «Астронавтами», через «Магелланово облако» Лем пришел к основному: рассказу о Земле, познании, человеке.

И, пожалуй, наиболее примечательны в этом отношении «Путешествия профессора Тарантоги» — своеобразное продолжение «Звездных дневников Ийона Тихого».

С помощью минимальных «транспортных средств», отгородившись для верности от реального мира шнурками и прихватив с собой в качестве личного секретаря самого зауряднейшего канцеляриста, «магистра товароведческих наук» Хыбека, профессор Тарантога отправился в свое путешествие по земному будущему, нарисованному безудержной, с точки зрения ее создателей, но по существу бескрылой фантазией.

Рубильник включен. Готово! Мы — в будущем. Это будущее — почти точная копия того, которым заполнены бесчисленные томики американских фантастических или околофантастических журналов, сборников, романов. Мы — в будущем, созданном мечтой буржуазного фантаста, единственная цель которого во что бы то ни стало доказать на потребу сильным мира сего, что будущее — это то же настоящее, только увеличенное в масштабах.

Естественно, чтобы войти в такое гипертрофированное настоящее, не требуется ни борьбы, ни мысли, ни особых усилий. И профессор Тарантога, включив свой аппарат в настенную розетку, безболезненно и легко переступает порог мира успокоительной, убаюкивающей «мечты».

Итак, будущее перед нами.

Созвездие Ориона. Баба, продающая яйца. Ну конечно! А как же иначе! Если сегодня мы с аппетитом съедаем на завтрак куриное яйцо всмятку, то завтра, в мире всеобщего благоденствия, мы уже сможем полакомиться небольшим, размером в дыню, яйцом пштемоцля. Ведь до него дошла техника! А мечта-то какая! Яйцо с дыню! И, кстати, совсем недорого: всего четыре мурпля.

Сегодня значительная часть человечества страдает от недостатка продуктов питания. Завтра этого не будет. Завтра будет благосостояние, и какое благосостояние! Беспредельное, чудовищное благосостояние, принявшее размеры всенародного бедствия. Уж если благосостояние — то такое, чтобы у современного обывателя волосы встали дыбом. Правда, в этом мире возможны и нарушения ритма производства, но виной этому, не промышленники-благодетели, а безымянные и безответные роботы, которые по случаю «разладки» могут по ошибке вместо необходимых народу плавленых сырков начать массовый выпуск бесполезных быгоней, конделаков.

Сегодня могущества человека едва хватает на то, чтобы создать «какую-то мизерную атомную бомбу мощностью всего лишь в несколько сотен мегатонн».

Но завтра… О! Завтра человек достигнет небывалого, невероятного могущества. Он запросто будет ворочать галактиками, то и дело перемешивая их на своей космической сковородке. При этом о человечестве не станут и вспоминать. Что? Человечество? Да нет же, при чем тут человечество? Я! Вот что превыше всего. Я, а не человечество.

А как же человечество? Ну, не будет его, велика беда. Помешаем еще одну туманность, а там, глядишь, и заквасится — и будут животные, и будет цивилизация. И все пойдет по-старому.

«Путешествия профессора Тарантоги» — едкая и злая пародия на потуги реакционной буржуазной фантастики, отгородившейся шнурками от реального мира, от законов развития общества, изобразить мир будущего в виде огромного, разлившегося, застойного болота.

И Лем предупреждает: люди — это опасный путь, это путь вырождения, это путь сведения человека до роли букашки.

Показав, что может случиться, если восторжествует идеология личного могущества, личной наживы, благоденствия ради благоденствия, показав, к чему может привести такое положение, когда в завтрашний день проникнут магистры Хыбеки, для которых получить стозлотовый билет — предел мечтаний, Лем предупреждает: возвращайтесь, пока не поздно, в сегодня. Подумайте о достойном человека будущем. Будущее Хыбеков — это страшное будущее!

Космос — это хорошо. Но познание космоса — лишь частица общего процесса познания, а поэтому не забывайте о Земле, на которой мы живем. Здесь, на этой Земле, строить нам завтрашний день. И надо строить его так, чтобы не был он просто увеличенным до крайности миром настоящего, со всеми его пороками и недостатками. Нет, мир будущего — это качественно иной мир.

Вот о чем надо думать, вот к чему стремиться, вот за что бороться.

Мир всеобщего благосостояния? Да, но благосостояния разумного, не застывшего, не объедающегося яйцами пштемоцлей!

Мир знания? Да, но знания ищущего, прогрессивного, а не обращенного на борьбу с фиктивными тяготами, быгонями, конделаками!

Мир могущества? Да, но могущества общечеловеческого, а не безграничного могущества единиц, при котором роль отдельного, рядового человека сведена к нулю!

Нет, не только космос ждет нас. И на Земле еще очень много работы. Тут есть к чему приложить руки. Тут есть о чем пофантазировать. Разве не достойны внимания фантаста такие грандиозные задачи, как преобразование нашей планеты, подчинение природы человеку?

Космос — это хорошо, но не надо забывать и о Земле. Тут есть над чем поработать знанию, энергии, мысли.

Перевод с польского и послесловие Е. Вайсброта

Мигель А. Менендес. В лесах и горах Найара. Повесть (Перев. с испан. А. Пинкевича). Рис. В. Носкова … 5

С. Федорова. Мигель Менендес и его повесть. Послесловие … 84

Евгений Кондратьев. Мы идем к китобоям. Очерк. Рис. Н. Максимова … 86

Евгений Иорданишвили. Рубин богдыхана. Рассказ. Рис. Н. Кутилова … 105

Вячеслав Глазычев. Год за Бугом. Очерк. Рис. на вкладке автора. Рис. в тексте В. Халютина … 128

Джеймс Дуайер. Королева песни. Рассказ (Перев. с англ. П. Охрименко). Рис. А. Шикина … 166

Борис Носик. От Дуная до Лены. Очерк. Рис. В. Мухина … 184

Евгений Артизанов. Среди улыбок. Очерк. Фотографии автора. Заставка М. Машковцева … 222

Вячеслав Курдицкий. Дыхание Харута. Фантастическая повесть. Рис. А. Колли … 255

B. Глухов. Последний лемур. Научно-фантастический рассказ. Рис. В. Карабута … 307

Анатолий Стабилини. Судьбы сибирского города. Очерк. Фото автора … 335

C. Лялицкая. По земле Тарханкутской. Очерк. Заставка В. Карандашова … 349

Генрих Анохин. Двое во льдах. Заставка М. Машковцева … 368

Борис Ляпунов. Машины необыкновенных путешествий. Очерк. Рис. Ю. Макаренко … 396

Виржилио да Лима. Гибель каучуковой армии (Перев. с франц. Л. Василевского). Рис. А. Шикина … 415

Александр Горбовский. Амазонки. По следам легенды … 436

Мюррей Лейнстер. Критическая разница. Научно-фантастический рассказ (Перев. с англ. Н. Лобачева) Рис. В. Карабута … 462

Станислав Лем. Путешествия профессора Тарантоги. Постановка в шести частях (Перевод с польского и послесловие Е. Вайсброта). Рис. В. Медведева … 494

Вл. Кречетов. В центре земного шара … 544

В. Комаров. Загадка далекого прошлого … 556

Игорь Акимушкин. Пришли с человеком … 568

Георгий Гуревич. Регулируя природу … 583

A. Хазанов. Открытие в Игбо … 594

B. С. Ковалевский. Как рыба в воде … 598