v. 1.0 — a53
Сильви — моему первому читателю и первому (далеко не снисходительному) критику
Ветреным летним днем на острове Фельсланде появился Незнакомец. Он вдоль и поперек исходил вековые сосновые рощи и бесконечные заросли можжевельника и наконец вышел к высокому юго-западному берегу.
Оглушительно кричали чайки, и белогривые волны с грохотом бросались на уступчатое подножье скалы. Здесь Незнакомец снял шляпу и предоставил соленому ветру трепать свои длинные, с легкой проседью, волосы. В его облике сквозили сдержанная радость и глубокий внутренний покой. Поселений — а их на открытом всем ветрам острове Фельсланде было немного — Незнакомец избегал. Он обошел, правда, каждый дом, но сам старался оставаться незамеченным. Укрывшись под сенью леса, он напряженно вглядывался в каждое жилище, и лицо его, по мере тщательного осмотра, становилось все сумрачней.
Солнце уже клонилось к западу, когда Незнакомец достиг подножья белой башни Фельсландского маяка.
Он сел на серую коралловую скалу и остановил задумчивый взгляд на водном просторе, где из бушующей пучины моря поднимался неприступный скалистый брат Фельсланда — Белокаменный остров.
Два брата были связаны между собой длинной подводной грядой; ее ярко-зеленые и белые вершины островками выступали над поверхностью моря. Во время штиля и отлива по этим островкам без труда можно было перебраться с острова на остров, но в тот день, как уже было сказано, гудел ветер и бушевало море. Так что, как следует промокнув, Незнакомец вернулся на большой остров. Впрочем, попытка перебраться свои плоды все же принесла: обозревая с одного из островов горизонт, Незнакомец обнаружил на северо-востоке широкий залив, а за ним, возле узкой косы, длинную, таинственно синеющую полосу леса. Незнакомец спешно двинулся в путь.
Северо-восточное побережье оказалось диким — более даже, чем юго-западное. Шумящие сосновые рощи оставляли здесь место обширным равнинам, под порывами ветра трепетали вершины кустов в плотных, как стена, можжевеловых зарослях, и, случалось, Незнакомец попадал в буквально непроходимые дебри. Он вспугнул здесь множество зайцев, лисиц и коз, а из камышей поднял гусей и уток. Волны с бессильным шорохом набегали на песок отлогого берега, а за изгибом с ревом разбивались в пену о крутые скалы.
В глубоких сумерках Незнакомец достиг открытой всем ветрам возвышенности. На фоне полыхающего закатом неба в немом одиночестве чернели скелетами неведомых гигантов крыши. Бури в ярости сорвали со стропил камыш, переломали крылья ветряной мельницы, выворотили камни печных труб. Нигде не было видно и следа заботливых человеческих рук.
Кто знает, через сколько времени вновь затеплился огонек в окнах покинутого жилища, поднялся из трубы дым.
А на следующий день с самого раннего утра здесь уже визжала пила и бухал топор. Семейство козочек, привыкшее лакомиться травой, которой зарос двор, долго колебалось в нерешительности, стоя у опрокинутых ворот. А рыжехвостая лисица, недовольно урча, выселилась из картофельного погреба.
Вернулся человек.
Обнаженные стропила вновь укрылись камышом, и в стенках печной трубы появились недостающие кирпичи. На заросшем дворе пролегли новые тропки и разбежались отсюда — к крутому берегу, к зарослям можжевельника, к сосновому лесу. И в один прекрасный день уверенному хозяйскому шагу Незнакомца составили компанию легкие шаги Марианны, а на плечах Незнакомца взвизгивала и болтала ногами Катрианна.
Потому что даже на самом необитаемом острове у человека должна быть своя марианна, а уж коли есть марианна, то пусть для утешения будет и катрианна.
Здесь бы и поставить всей этой истории точку, ежели б Незнакомец, — впрочем, кому он теперь незнакомец, — разомлев как-то после обеда, не укрылся от общества словоохотливой Марианны на чердаке.
Наверное, на свете нет ничего интересней, чем чердаки заброшенных домов. Этот чердак не был исключением: он мог бы недели на две удовлетворить жажду открытий целой дюжины мальчишек. Вот какой здесь был кавардак и сколько было хлама! Груды книг, покрытые соломенной трухой, пылью и паутиной, разбудили в мужчине не совсем еще забытый мальчишечий азарт. С жадным любопытством он кинулся было к книгам, но тут его внимание привлекла плетеная корзина и, едва успев порыться в ней, он уже потянулся за диковинным приспособлением, в котором непосвященный ни за что не угадал бы ловушку для хорьков или лисий капкан…
Вот тут-то Хозяину и попалось на глаза это.
Это был низкий, сколоченный из широких сосновых досок сундук, напоминавший сбоку трапецию. Его крышка, похожая на крышку стола, была выкрашена в черный цвет, под толстым слоем пыли белели следы чарки или иного сосуда. На передней, выкрашенной в зеленый цвет стенке тускло поблескивала медная пластина замка, заднюю стенку украшали тяжелые, кованого железа, петли, а на торцах висели искусно выгнутые ручки. Низ был скреплен широкими резными рейками, которые одновременно служили ножками, подчеркивая массивность сундука. Не требовалось особой фантазии, чтобы понять: это необыкновенный сундук.
Всамделишный, настоящий матросский сундук!
Дрожащими руками хозяин взялся за крышку. Она подалась без труда. Изнутри сундук был выкрашен в белый цвет. Краска давно потрескалась, потускнела и стала серовато-зеленой. Под замком и петлями краснели следы ржавчины. Зато сама крышка мерцала теплым отблеском хорошо оструганного старого дерева, и отблеск этот причудливо высвечивал три наклеенные на крышку сундука картинки. На самой большой из них по бирюзовому теплому морю плыл великолепный трехмачтовый парусник с переполненными ветром парусами.
Время пощадило синеву моря и ослепительную белизну парусов, но сделало почти неразличимым флаг на грот-мачте и начисто стерло с форштевня название корабля. Со второй картинки смотрела молодая женщина с лебединой шеей и печальными глазами. И хоть в мягких очертаниях губ цвела неувядающая юность, прическа женщины, медальон на высокой груди, покрои платья говорили о далеких, давно минувших временах.
Самой причудливой оказалась третья картинка. Она сверкала и переливалась, словно окно в зеленую влажность тропического леса. В этом ослепительном потоке света нежился ядовито-зеленый попугай, настолько натуральный, что Хозяин нерешительно протянул к нему руку. Пальцы коснулись плоской бумаги.
Хозяин смущенно оглянулся и захлопнул крышку.
— Марианна, — сказал он, — я нашел клад!
— Ну и клад, — сказала Марианна, — не вздумай тащить этот хлам вниз.
— Это матросский сундук, — сказал Хозяин. — Настоящий, не какая-то глупая подделка. Понимаешь, Марианна?!
— Понимаю, — сказала Марианна. — Настоящий чердак для него — самое настоящее место. Скажи-ка, чего ради ты роешься в пыли и мусоре?!
Хозяин прожил с Марианной достаточно долго, чтобы больше ничего не говорить. В первый же подходящий момент он вернулся на чердак и снова открыл матросский сундук.
Слева, прямо под крышкой было три отделения: верхнее, самое большое, с поворачивающейся крышкой. И два нижних, вроде выдвижных ящичков, расположенным рядом. В верхнем отделении Хозяин обнаружил пачку писем. Их тоже не пощадило время — пожелтела бумага, чернила выцвели. И все-таки глаз разобрал потускневшие, написанные старинным изящным почерком строки:
«
Но не печаль и безысходность, звучавшие в этом письме, заставили Хозяина оторвать взгляд от строк. Нет.
Ему почудилось, будто на чердаке он не один, будто следят за ним чьи-то глаза.
Это крайне неприятное чувство.
Зная, что он здесь несомненно один, Хозяин все-таки выпрямился. Прислушался, затаив дыхание, обошел весь чердак и убедился, что, кроме него, как и следовало ожидать, здесь в самом деле не было ни души.
Покачав головой, он вновь склонился над сундуком. Да, на чердаке он был один! Но стоило только опустить глаза на строки письма, как тревожное чувство чьего-то присутствия вновь охватило его.
— Чтоб меня черти съели! — пробормотал Хозяин. — Не суеверен же я!
Он растерянно огляделся. При этом взгляд его скользнул по открытой крышке сундука. Это продолжалось мгновение, какую-то долю секунды, и все-таки Хозяин успел заметить, что щеки женщины с картинки вдруг вспыхнули, блеснули глаза. Хозяин впился взглядом в картинку, затем зажмурил и снова открыл глаза: щеки женщины на картинке действительно порозовели! Но когда через мгновение он снова открыл глаза и изучающе склонился над портретом, от недавнего румянца не осталось и следа: самая обыкновенная карточка, мертвая серая копия когда-то жившего человека.
— Чудно — ведь она в самом деле покраснела?! — пробормотал про себя Хозяин. — Хотя… нет, этого не может быть. Этого никак не может быть… Этого не может быть ни в коем случае!.. Нервы, дорогой мой, нервы у тебя расходились, вот и вся недолга. И все тут!
Но, несмотря на успокоительное объяснение, он сложил письмо, не дочитав, и стал рассеянно листать пачку бумаг. В большинстве своем это были письма. Но были и другие бумаги, какие-то черновики, записи.
Пожалуй, стоило бы просмотреть все это повнимательней, но слишком уж растревожены были мысли Хозяина.
Вот так, рассеянно, и отложил Хозяин пачку писем.
На всякий случай советую вам это запомнить: Хозяин отложил письма.
Вопреки ожиданиям, в сундуке не оказалось ничего необыкновенного. В одном из ящичков Хозяин обнаружил широкую черную ленту. Он рассеянно накрутил ее на палец, так и не придумав, на что ее можно использовать. Рука уже поднялась было выбросить ее, но тут, пробурчав, кому мол эта лента мешает, он снова засунул ее в ящичек. Большее внимание привлекла старая соломенная шляпа. Это была видавшая виды и потерявшая форму шляпа, но Хозяину она пришлась как раз впору. Так что шляпу он решил не снимать, а сундук вытряхнул здесь же, на чердаке.
Потом Хозяин так и эдак прикидывал, на что может сгодиться сундук. Все-таки картинка-призрак здорово выбила его из колеи, так что на ум не пришло ничего фантастического.
— Держать в таком ценном ящике топор и пилу — не дело, — решил наконец Хозяин. — Сложу-ка я для начала сюда бритвенные принадлежности.
За ними надо было спуститься вниз. Но на середине лестницы вспомнилась Марианна.
— И шляпу я тоже буду держать в этом сундуке! — добавил Хозяин и уложил ее в сундук.
Здесь тоже можно было бы поставить точку, и история кончилась бы, если б не произошло, на первый взгляд, несущественное, а на самом деле очень важное событие: у Хозяина на глазу вскочил ячмень!
Ячмень, как, наверное, знает по собственному опыту уважаемый читатель, вещь довольно неприятная. И весьма болезненная, особенно, если ячмень из крупных. А этот ячмень оказался необыкновенно крупным.
Нижнее веко набухло, белок прорезали частые красные жилки, глаз сумасшедшим образом слезился.
Внешне Хозяин переносил свое несчастье стойко, на деле же глаз серьезно его беспокоил. Оставаясь один, он согревал глаз ладонью, щедро полоскал его ромашковым настоем, но пользы от всего этого было мало. Веко стало пунцовым, ячмень все рос и рос.
— Этак ты вовсе без глаза останешься! — забеспокоилась Марианна. — Тебе бы как следует его полечить.
И, чтобы не быть голословной, она смастерила из ваты и марли компресс и с помощью лейкопластыря залепила глаз. Хозяин кротко позволил все это проделать, но с этих пор зачастил на чердак, к зеркальцу, что лежало теперь в матросском сундуке, и каждый раз его мужественный рот кривила гримаса отвращения.
Разумеется, Хозяин вовсе не был кокетлив, но заклеенный глаз далеко не красил его, и это расстраивало Хозяина больше, нежели можно было ожидать.
В очередной раз изучая на полутемном чердаке перед зеркалом свое изображение, Хозяин вдруг вспомнил о черной ленте в матросском сундуке. Лента была немедленно извлечена. И по длине и по ширине она подошла в самый раз, и без долгих раздумий Хозяин повязал ею глаз. Когда он снова глянул в зеркало, оказалось, что черная повязка будто для этого и предназначена. Она подходила великолепно, даже сообщала лицу что-то особенное, значительное.
— Хе, — настоящий пират! — ухмыльнулся Хозяин. С проснувшимся вдруг озорством он схватил лежавшую в сундуке шляпу и нахлобучил ее на голову.
Не успел он еще раз глянуть в зеркало, как услышал сиплое покашливание. Странный это был звук — будто у кого-то набилось в горло пыли и он старается прокашляться.
Хозяин, ничего не понимая, огляделся.
— …р-р-рти! — прохрипело где-то рядом, и — дальше больше, — будто курица захлопала крыльями. А ведь вокруг, по всему северо-восточному побережью острова Фельсланда не встретишь и цыпленка!
— Чер-рти и пр-реисподняя! Чер-рти и пр-реисподняя! — каркающий голос звучал явственно, совсем рядом. — Одноглазый Сильвер-р, пр-ривет!
Победно трепеща крыльями, на левый рукав Хозяина опустился… ядовито-зеленый попугай!
— Плинт, стар-рый Плинт говорит: здор-рово! — проверещал попугай и влюбленно уставился на Хозяина выпученными блестящими глазами. — Чер-рти и пр-реисподняя, Одноглазый Сил-львер-р, стр-рашный пир-рат, здор-рово, чер-рт, здор-рово!
Птица забралась Хозяину на плечо и принялась нежно пощипывать прядь волос за его ухом. Затем нахохлилась и увлеченно занялась собственным туалетом. Ошеломленный Хозяин не мог слова вымолвить. Он воззрился на птицу, как на привидение. Однако на привидение она походила меньше всего: это был самый настоящий из всех настоящих попугаев!
— Чер-рти и пр-реисподняя! — пробормотал Хозяин заимствованные у попугая слова. И тут вдруг ему вспомнилась картина тропического леса на крышке сундука. Джунгли на картинке по-прежнему сияли волшебным зеленым светом, но ядовито-зеленый попугай… От попугая на картинке не осталось и следа. На ветке, где он сидел, теперь цвела — хотите верьте, хотите нет, — роскошная фиолетовая орхидея.
И ни намека на попугая — будто никогда его и не было на этой картинке!
— Черный дьявол и адская сковородка! — пробурчал изумленный Хозяин. — Чтоб тебя черти съели.
— Чер-рти и пр-реисподняя, Одноглазый Сил-львер! — ликовал попугай. — Чер-рти и пр-реисподняя — р-р-рому! — И он залился каркающим хохотом.
Засмеялся и человек. Он разглядывал попугая у себя на руке и хохотал, смотрелся в зеркало — и хохотал, и когда заметил, что на подбородке красуется двухсантиметровая борода, причем он железно помнил, что утром брился, — захохотал еще отчаянней. И чем отчаянней человек хохотал, тем более грубым и сиплым становился его смех. Это был самый сумасшедший в мире хохот — когда двое на полутемном чердаке, человек и попугай, смеялись дуэтом на крышке матросского сундука, а примчавшуюся на чердак Марианну сотрясали судороги ужаса.
— А ведь так оно и есть, я — Одноглазый Сильвер, страшный пират с острова Фельсланда, чтоб меня черти съели! — объявил сквозь леденящий хохот Хозяин.
— И о чем только я раньше думал, черти и преисподняя, ха-ха-ха…
— Есть хо-тим! Есть хо-тим!
Марианна металась между кухней и столовой, завязав уши двумя кухонными полотенцами.
— Есть хо-тим! Есть хо-тим! — во всю глотку скандировали страшный пират и его дочь и изо всех сил колотили вилками и ложками по столу. Вдобавок, ужасный пират принялся стучать ногами, и они охотно стучали бы вдвоем, ежели б ноги дочери доставали до полу. Прилетевшая полакомиться черешней стая дроздов рассыпалась дробью, кто куда. Гусеница, гулявшая по росшему под окном хмелю, со скоростью пружины свернулась колечком. Видавший, наверное, за свою жизнь сотни пиратских трапез Плинт кинулся с плеча Одноглазого Сильвера на крышку сундука и истерически заикал — вот какой шум и гам устроили эти двое в столовой Прибрежной усадьбы.
— Есть хо-тим! Есть хо-тим! Хо-ти-им…
Марианна вздохнула, как спасшийся от кораблекрушения, и развязала полотенца: страшный пират готовил своей не менее ужасной дочке бутерброд с ветчиной.
Некоторое время оба ели молча. Но что-то у Катрианны было на душе. Уголком глаза она вопросительно следила за пиратом.
— Послушай, Одноглазый Сильвер, — сказала она. — Я загадаю тебе загадку. Ты, наверное, ни за что не угадаешь, что это за вещь — то, чего мне так страшно хочется?
— М-м… — промычал Одноглазый Сильвер набитым ртом. В интересах истины следует отметить, что он всегда мычал, когда Катрианна загадывала загадки — даже если рот и не был набит.
— М-м… — промычал пират и поспешно отправил в рот новый кусок. С набитым ртом, — как известно, того требуют и хорошие манеры, — просто невозможно было ответить Катрианне. Но и у Катрианны был опыт в области воспитания, а также в области загадок.
— Одноглазый Сильвер, — сказала она кротко. — Совсем не обязательно набивать рот. Я и так знаю, что тебе надо немножко подумать.
Одноглазый Сильвер запыхтел и засопел. Он всегда начинал пыхтеть и сопеть, когда Катрианна переходила на кроткий тон.
— Я м-м… дум-м-маю, — пыхтел он, я думаю, что ты хочешь ненадолго, э-э, одолжить мой капроновый сачок, чтобы устроить гамак для куклы?
— Нет, Одноглазый Сильвер, этого я не хочу! — покачала головой Катрианна. — Конечно, если бы ты подарил моей кукле этот сачок, тогда, конечно, она могла бы иногда его тебе… одалживать ненадолго, но сегодня мне не хотелось бы говорить об этом сачке.
— Потому что не хочется тебя слишком уж беспокоить, — добавила она помедлив.
Страшный пират и его дочка настороженно, исподлобья изучали друг друга.
— Если ты угадаешь, то, может быть, я так скоро не буду говорить о том, чтобы залезать под крыльцо, а может, даже вообще никогда не буду этого делать, — лукаво провозгласила Катрианна. Настолько лукаво, что Одноглазый Сильвер заерзал на ступе и громко засопел.
— Я думаю, — прохрипел Одноглазый Сильвер, — я думаю, что тебе, наверное, хочется примерить мою черную повязку?
— Ой, ты почти угадал! — воскликнула Катрианна. — С повязкой я смогу увидеть ее одним глазом.
— Кого ее?
— Лошадь.
— Лошадь?
— Лошадь!
— Какую лошадь?
— А ту самую, которую ты сейчас почти отгадал, — сказала Катрианна, и в ее голосе послышалось удивление вперемешку с крохотным упреком в несообразительности.
Одноглазый Сильвер долго не произносил ни слова. Потом покачал головой.
— Не-ет! — потряс головой страшный пират. — Лошадь лучше не надо. Дочери пиратов не играют с лошадьми.
— А чем они играют?
— Драгоценными камнями. Золотом. Серебром, — сказал Одноглазый Сильвер. — Золотыми и серебряными монетами, Катрианна! Дочери пиратов прямо помешаны на папином золоте и серебре, неужели ты до сих пор этого не знала, Катрианна?
Ужасный пират вытащил из кармана кожаный кошелек и вынул две трехкопеечные золотые монеты.
Скользнув взглядом по надутым губкам Катрианны, он не без колебаний увеличил цену перемирия на серебряные десять копеек и протянул жертву дочери.
Катрианна оскорбленно повернулась к Одноглазому Сильверу спиной.
— Я не возьму ни золота, ни серебра, Одноглазый Сильвер! Я беру лошадь.
— Катрианна, ты же дочь морского пирата! — увещевал ее Одноглазый Сильвер. — Ты возьмешь золото и серебро. И не будем больше говорить о лошади!
— Я дочь пирата, Одноглазый Сильвер! — подтвердила Катрианна. — И больше не буду говорить о золоте и серебре. Я беру лошадь!
В Прибрежной усадьбе запахло порохом. Одноглазый Сильвер встал из-за стола, а Катрианна, подняв плечи, упрямо, как вкопанная, продолжала стоять спиной к своему пирату-отцу.
Разрядку в необычайно напряженную обстановку внес попугай Плинт. В промежутке несчастная птица слегка очухалась. Она сочла своим долгом слететь на рукав Одноглазого Сильвера, но была еще настолько взбудоражена, что приземлилась на стол, в хлебницу.
— Чер-рти и пр-реисподняя! — Плинт повращал выпученными глазами, взъерошил хохолок и прокаркал:
— Р-р-рому!
Страшный разбойник рассмеялся и сел на стул. Потом засмеялась Катрианна и аккуратно, как подобает воспитанному ребенку, тоже уселась на место. А попугай Плинт влез на плечо Одноглазому Сильверу и принялся пощипывать прядь его волос. Все это, несомненно, было здорово, так как ужасный пират закурил, откинулся на спинку стула и закрыл глаза.
— Теперь твои плечи как следует отдохнут, Одноглазый Сильвер, — мурлыкала Катрианна. — Я больше никогда в жизни не буду ездить у тебя на закорках. На своей красивой коричневой лошади — вот на чем я буду теперь ездить. Ведь ты обещал купить мне именно коричневую лошадь, Одноглазый Сильвер, ты, конечно же, это помнишь?
— Купить! — передразнил страшный разбойник, не открывая глаз, и пустил дым к потолку. — Я не говорил, что куплю.
— А как же ты ее достанешь? — забеспокоилась Катрианна.
— Уведу, — сказал Одноглазый Сильвер. — Я ведь страшный разбойник!
— Ого! — сказала Катрианна. — Это же еще интересней!
— Да-да, я украду для тебя лошадь, Катрианна! — заявил Одноглазый Сильвер. — Я приведу тебе прекрасного арабского скакуна: со стройной шеей, коричневого, как сосновая кора, и горячего, как огонь. Вот что я сделаю!
— Вот что я сделаю! — заявил Одноглазый Сильвер. — Честно говоря, я уже давно собираюсь похитить для тебя доброго коня. Ты напомнила об этом в самый подходящий момент, Катрианна. И еще я будто бы припоминаю, что на пути из Мирмагонии сейчас должен быть корабль, в трюмах которого тысяча двести тридцать один чистейший арабский: скакун. Вот одного-то мы и заберем!
— Мы? — спросила Катрианна. — Ты сказал «мы», Одноглазый Сильвер?
— Разумеется, мы! — подтвердил страшный пират. — Ведь ты же дочь пирата!
— Чтоб меня черти съели! — взвизгнула Катрианна.
Но тут лицо пирата приняло озабоченное выражение.
— Чтоб меня черти съели! — пробурчал он. — Как же это я забыл о нем, об Адмирале?
— Об Адмирале?
— Именно об Адмирале, злейшем из моих кровных врагов. Один бог знает, как досаждал мне этот самый Адмирал! «Одно из двух: либо я поймаю страшного разбойника Одноглазого Сильвера, либо, бог свидетель, сбрею свои усы!» — вот как клялся Адмирал на Библии, когда еще только стал Адмиралом. А если бы ты только знала, какие у него усы, Катрианна! Как живые тюлени! Когда Адмирал бывает на суше и прогуливается со своей адмиральшей, она надевает адмиральские усы вместо воротника из чернобурки. Конечно, Адмирал ни за что не захочет расстаться с такими усами — ведь тогда ему придется купить своей адмиральше черно-бурую лисицу. Это же из-за Адмирала я на время покинул Мирмагонские моря.
Рассказ о свирепом Адмирале потряс Катрианну до глубины души.
— Одноглазый Сильвер, — осторожно спросила она наконец, — а вдруг Адмирал случайно оказался на суше и как раз сейчас прогуливает свои усы?
— В том-то и дело, что старый лис вновь пустился в плавание, — вздохнул страшный пират. — Его мерзкую черно-желтую посудину совсем недавно видели с башни Фельсландского маяка.
Катрианна не нашла утешительного ответа на столь очевидный признак опасности. Страшный пират и его дочь озабоченно размышляли.
— Одноглазый Сильвер, — обреченно вздохнула Катрианна. — Я так боюсь, что, наверное, откажусь от этой лошади…
— Мм-м… — обиженно промычал страшный разбойник. — Этому не бывать! Одноглазый Сильвер всю жизнь водил Адмирала за нос, проведет и на этот раз! — Он рывком оторвался от спинки стула, погасил сигарету, снял с плеча попугая и нахлобучил на голову пиратскую шляпу Вооружившись пилой, топором, молотком и коловоротом, он решительным шагом отправился готовиться к ограблению корабля. Приготовления затянулись. Так что когда за обедом Катрианна в одиночестве затеяла предтрапезную пиратскую церемонию, она получила от Марианны шлепок. Страшного пирата и его попугая за столом не было. Они объявились только к вечеру.
— Чтоб меня черти съели, Катрианна, с этим предприятием нам везет, — запыхавшись, заявил страшный пират. — По всем признакам, к вечеру с северо-запада нагрянет шторм. А мой старый враг не выносит северо-западного ветра: от него Адмирал страшным образом кашляет и чихает. Во время северо-западного шторма он до того расходится, что не слышно ни ветра, ни моря.
Предсказание страшного пирата сбылось — солнце садилось за иссиня-черной стеной туч, и над островом уже запела буря. Порывы ветра заставляли Одноглазого Сильвера буквально двумя руками хвататься за поля своей пиратской шляпы, чтоб ее не унес ветер. Попугай Плинт на плече пирата изгибался, как канатоходец, и, чтобы удержать равновесие, то и дело хлопал крыльями; в конце концов хитроумная птица укрылась от бури под курткой страшного пирата — вот как бесновался ветер. «Чер-рти и пр-реисподняя!» — куражился попугай под полой куртки, топорща хохолок. Но уже через мгновение утих, забившись в карман пиратских штанов.
— Одноглазый Сильвер, у меня замечательная идея! — прокричала Катрианна. — Я влезу к тебе на закорки.
— Но ведь ты только что обещала, что больше не будешь кататься у меня на плечах! — крикнул в ответ Одноглазый Сильвер.
— Я и не собираюсь кататься! Я только посижу немножко и помогу держать твою шляпу, чтобы ее не унес ветер!
Это было разумное предложение. Вот так, с Катрианной на шее и попугаем в кармане, страшный пират устремился в штормовых вечерних сумерках навстречу опасному предприятию.
Море поднялось на дыбы. Словно огромные белые киты, метались по воде пенистые гребни волн. На отмелях вода буквально дымилась.
— Чтоб меня черти съели, Катрианна! — крикнул Одноглазый Сильвер. — Мирмагонский корабль и тысяча двести тридцать одна лошадь сидят на рифах! — И он указал на темный силуэт у прибрежных камней.
— О-о! — прокричала Катрианна. — Только не кажется ли тебе, Одноглазый Сильвер, что вчера на этих камнях сидела старая «Марта», которую море выбросило на берег?
— Ничего такого мне не кажется! — заверил Одноглазый Сильвер.
— Твои глаза выше, Катрианна, следи за горизонтом: не видно ли где полосатой посудины Адмирала?
Горизонт утопал в сумеречной мгле; белели лишь спутанные космы штормового моря.
— Боюсь, что хитрый лис бродит где-то поблизости! — тревожился страшный пират. Держи ушки на макушке, Катрианна: в такую бурю старик кашляет, как шакал. Услышишь — сразу крикни мне! — Он оставил Катрианну за выступом скалы, среди можжевельника.
— Плен или смерть! — прорычал в завывание бури страшный пират и устремился к черневшему на прибрежных камнях судну. Роскошным пером сверкал на пиратской шляпе вылезший из кармана попугай.
Катрианна за выступом скалы закрыла глаза и затаилась как мышь.
На мирмагонском корабле поднялся ужасающий шум. Корабельная команда ни в какую не желала без боя отдавать лошадь Одноглазому Сильверу. Корпус судна сотрясался от страшных ударов, попугай каркал, Одноглазый Сильвер рычал и гремел, а вдобавок ко всему громко заржала лошадь. Если до сих пор Катрианна втайне сомневалась, что корабль действительно может оказаться мирмагонским, то теперь всякие сомнения исчезли.
— Бери эту, Одноглазый Сильвер! — крикнула Катрианна. — Ту самую, что так громко ржет.
— Ее и беру! — проревел с корабля ужасный пират. — Но капитан не хочет отдавать мне уздечку! Господин капитан, у вас две возможности: или расстаться с жизнью, или отдать мне уздечку!
— Жизнь или уздеч-ч-ка, чер-рти и пр-р-реисподняя! — скрипел попугай.
От этих ужасных слов Катрианну пробирала холодная дрожь. Но тут она услышала нечто еще более ужасное.
— Одноглазый Сильвер, кто-то кашляет! — крикнула. Катрианна.
— В последний раз говорю: уздечка или жизнь! — настаивал страшный разбойник.
— Одноглазый Сильвер, кто-то кашляет и чихает! — крикнула Катрианна. — Он чихает совсем рядом с тобой!
— Чтоб меня черти съели, вы — самый тупоголовый из всех капитанов! — объявил Одноглазый Сильвер.
— Вери велл, сударь мой, прекрасно. В таком случае, приберегите эту уздечку для себя: она пригодится, когда мне придется: вместе с лошадью увести и осла!
Сердце Катрианны готово было разорваться от волнения.
— Не оставляй лошадь, Одноглазый Сильвер! — молила, она. И тут же, отчаянно:
— Он опять кашляет и чихает, Одноглазый Сильвер, послушай же!
— Кар-р-рамба! — рычал страшный пират. — Считай, что лошадь уже моя. Тпр-р- уу, тпру-у.
— Ап-ап-пчхи!.. Апчхи!.. Апчхи… — отчетливо и близко послышалось между двумя порывами бури.
— Одноглазый Сильвер!.. — вскрикнула Катрианна.
— Чтоб меня черти съели, это он, Адмирал! — вскричал страшный пират. — Но почему, чтоб меня черти съели, я не вижу его посудины?
— Ведь уже стемнело, Одноглазый Сильвер, неужели ты не понимаешь! — ныла Катрианна. — Иди, иди скорее!
— Я иду! Мы оставим его с носом! Кар-рамба.
С этим страшным пиратским кличем Одноглазый Сильвер оставил мирмагонский корабль. На поводьях из брючного ремня он вел слегка упирающегося коня. К великому облегчению Катрианны, они наконец направились к дому.
Свою добычу пираты осмотрели при свете карманного фонарика. Это был великолепный гнедой скакун — с коричневой, как сосновая кора, шерстью и белой отметиной на лбу. Нос его тоже был белым, а дыхание приятно пахло сосновой смолой. Стройную шею скакуна украшала роскошная грива; хвост и грива были необычными для гнедого — не черными, а льняными, точь-в-точь как леска перемета. Уши были настороженно подняты; гордо держа голову, конь посматривал на хозяев светлыми глазами, сверкавшими, как настоящие блесны.
— Одноглазый Сильвер! Ты только посмотри: у нашей лошади пять ног! — воскликнула Катрианна.
— Чтоб меня черти съели! — воскликнул Одноглазый Сильвер. — Как же это получилось?
И в самом деле, скакун оказался пятиногим: передних ног у него было целых три.
— Но ведь это же здорово! — нашла Катрианна. — Если придется стреножить лошадь, то две ноги останутся свободными, и она сможет, когда захочет, рыть копытами землю.
С этим метким замечанием согласился и страшный пират. Он соорудил уздечку и с глубоким удовлетворением привязал лошадь к дверной ручке. Зато Катрианне не давала покоя очень важная мысль.
— Одноглазый Сильвер, — сказала она. — Эта лошадь меня беспокоит. На ней нет ни одного предупреждающего знака: на нее может наехать любая машина.
— Пустяки! — засмеялся ужасный пират. — Как известно, на Фельсланде машин нет.
— Пока нет, — сказала Катрианна. — Но ведь они могут появиться!
— Ну, если появятся, то что-нибудь придумаем, — успокоил ее пират.
— Нет, Одноглазый Сильвер, это дело нужно решить немедленно! — потребовала Катрианна.
— Тебе не кажется, Катрианна, что я сегодня и так достаточно для тебя сделал? — в голосе пирата послышался легкий упрек.
— Конечно, кажется! — подтвердила Катрианна. — Но именно поэтому мне и кажется, что еще чуть-чуть не будет для тебя слишком трудным, Одноглазый Сильвер?!
Очевидно, так думал и сам страшный пират. Он чуточку поворчал, согнал с плеча порядком надоевшего ему попугая и придумал отличное средство защиты лошади от машин: снял со старого велосипеда красный светоотражатель и приспособил его к лошади. Теперь похищенный конь стал самой необыкновенной в мире лошадью, зато дочь пирата была очень-очень им довольна.
— Мне кажется, что нашего коня надо как-то назвать, — сказала она. — Мне кажется, что больше всего ему понравилось бы имя Мику-Пака.
— Да-а-ха-ха-ха-ха-а! — согласно заржал Мику-Пака к великой радости Катрианны.
Так как Мику-Пака был в новом доме первый вечер, пираты решили его стреножить, чтоб лучше освоился.
Третью переднюю ногу они, естественно, оставили свободной, и Мику-Пака сумел это по достоинству оценить: он благодарно заржал и принялся энергично рыть землю.
Как-то утром, за завтраком, Одноглазый Сильвер уронил нож. Он долго и пристально смотрел на упавший под стол нож, затем поднял его и, прежде чем положить на место, многозначительно повертел в руках.
— Итак, решено! — торжественно сказал страшный пират. — У нас будет гость.
— Почему ты в этом так уверен? — спросила Катрианна.
— Ого! — усмехнулся пират. — Нет ничего проще, чем заказать гостя. Для этого существует множество способов.
Глаза Катрианны округлились от любопытства.
— Самый простой способ — перевернуть в доме все вверх дном и ничего не прибирать, — доверительно сообщил пират. — Этот способ… — Он понизил голос до шепота и искоса взглянул через плечо на кухонную дверь. — Этим способом иногда пользуется Марианна. Это вообще способ хозяек, да-а… — Он положил нож на стол и снова принялся за еду.
— А ты тоже испробовал этот способ? — заинтересовалась Катрианна.
— Нет! — отрицательно покачал головой пират, — я этим способом не пользуюсь. У меня есть способ с целыми тремя условиями.
— Ты не мог бы мне сказать, Одноглазый Сильвер, что это за условия? — промурлыкала Катрианна.
— Безусловно, могу, — заявил страшный пират, не подозревая подвоха.
— Первое условие — увидеть сон.
Он поднял один палец.
— Что надо увидеть? — спросила Катрианна.
— Коклюш или чирей, — сказал Одноглазый Сильвер. — Одно из двух.
— А что ты видел?
— Чирей. Громаднющий!
— А где он у тебя вскочил, Одноглазый Сильвер? — допытывалась Катрианна.
На этот вопрос Одноглазый Сильвер не пожелал отвечать.
— Ну, он был у меня не на глазу, — наконец промолвил он, морщась.
— Второе условие — чтобы нос зачесался. У меня нос ужас как чешется.
Страшный пират поднял второй палец.
— А третье и самое важное условие — чтобы со стола упал нож.
Он с удовлетворением поднял три пальца, а затем всеми тремя почесал переносицу.
— Только и всего! — удивилась Катрианна.
— Только и всего? Нет, это совсем не так просто, — покачал головой Одноглазый Сильвер. — Уронить надо нечаянно и обязательно нож. Именно нож! Потому что если уронишь нож — явится мужчина. А если невзначай уронишь вилку или ложку, явится… женщина! Вот потому-то, Катрианна, я за столом всегда очень-очень осторожно обращаюсь с вилкой и ложкой, ужасно осторожно. Я их никогда не роняю.
В эту минуту под столом что-то звякнуло.
Страшный пират как раз приготовился положить в рот очередной кусок; рука, державшая вилку, замерла на полпути. Пират зажмурил глаза и несколько долгих мгновений сидел недвижимо, как мумия. Затем он положил вилку на тарелку, наклонился и осторожно заглянул под стол. Лицо его отразило неподдельное смятение.
— Вилка! — в ужасе прошептал Одноглазый Сильвер. — Это вилка, Катрианна!
— Вилка! — подтвердила Катрианна. — И еще ложка.
И тут же ложка, звякнув, упала на пол.
— Катрианна! — ахнул страшный пират. — Вилка и ложка! Еще и ложка, Катрианна. Это же… Это просто ужасно! Ты сделала это нарочно, Катрианна!
— Нет, Одноглазый Сильвер, это получилось совсем нечаянно, — ласково сказала Катрианна. Ее маленькая лапка усиленно терла носик.
— Но ты же чешешь переносицу, Катрианна! — воскликнул пират. — Не чеши нос, Катрианна! Не чеши, умоляю тебя, прекрати сейчас же!
— Я не могу ничего поделать, Одноглазый Сильвер. Она у меня просто страшно чешется, эта переносица.
— Ой, Катрианна, ты мне испортишь все дело! — страшный пират обеими руками схватился за голову. — Вилка и ложка. Ложка к тому же! А нос ты чешешь целыми четырьмя пальцами!
— Зато во сне я ничего не видела, — утешила его Катрианна. — Ни коклюша, ни чирья, ни того, ни другого!
— Это не поможет! — безутешно произнес страшный пират. — Какая неосторожность, Катрианна, какая ужасная неосторожность!
Он был очень несчастен. Но понемногу овладел собою.
— Вот, Катрианна, — сказал он. — Мне все ясно: ты сделала это нарочно!
— Но мы еще посмотрим! — добавил он мрачно. — И не надейся, что тебе удастся так просто надуть страшного разбойника Одноглазого Сильвера.
Он бросил на дочь сумрачный взгляд и принялся за прерванный завтрак.
За столом воцарилось неловкое молчание. Попугай Плинт, сидя на плече у пирата, перестал чистить перышки, втянул голову в плечи и осуждающе уставился на Катрианну неподвижным птичьим взглядом. Все попытки Катрианны к примирению разбивались о холодную стену молчания. И только когда Катрианна стала гадать, кто может приехать в гости к Одноглазому Сильверу, страшный пират немного оттаял.
— Это Джек, конечно же, Джек! — смягчился он. — Старина Косолапый Джек, гроза мирмагонских морей, страшнейший из самых ужасных пиратов, каких я когда-либо знал. Старый добрый Косолапый Джек, который разыщет Одноглазого Сильвера в его фельсландском одиночестве, пусть меня гром разразит, если это не так.
Он, старина Косолапый Джек, и никто иной. Марианна! — крикнул он в кухню. — Марианна, чтоб меня черти съели, ставь тесто! Чтоб сегодня к обеду были рисовые пирожки, настоящие, большие и жирные пирожки с рисом! Ох, до чего же Косолапый Джек любит пирожки с рисом!
— Р-р-рисовых пир-р-рожков! Р-р-рому! — рокотал попугай Плинт, сидя на плече Одноглазого Сильвера.
— Рисовые пирожки и ром — тысяча чертей! — вот что любит мой друг Косолапый Джек больше всего на свете. И выкуп он берет только рисовыми пирожками и ромом. За женщину — четыре пирожка с рисом, за мужчину — бутылку рома, такова такса у старины Косолапого Джека. Но маленьких девочек он ценит всего дороже — за них он требует шесть пирожков и вдобавок пинту рома. Целые полдюжины — шесть пирожков с рисом он требует за маленьких девочек, и только раз в жизни он нарушил это правило, один-единственный раз в жизни. Вот каков Косолапый Джек, мой добрый друг и верный спутник в лихих набегах, чтоб меня черти съели!
Катрианна увлеченно слушала страшного пирата.
— Одноглазый Сильвер, — потребовала она. — Расскажи мне еще что-нибудь о Косолапом Джеке.
— О, Катрианна, совсем скоро ты будешь вместе со старым Джеком уплетать рисовые пирожки! Так что еще успеешь его увидеть и узнать.
— Ну, тогда расскажи хотя бы о том единственном случае, когда Косолапый Джек не взял шесть рисовых пирожков.
— М-м, неужели я до сих пор не рассказывал?! — удивился страшный пират. — Об этом непременно надо рассказать. Значит так. Все это случилось в тот проклятый день, когда в руки старины Джека попала мирмагонская принцесса.
— Принцесса?! — ахнула Катрианна.
— Вот именно. Принцесса вместе с матерью, ее Высочеством королевой Мирмагонии. Ох и в историю влип тогда старый Косолапый Джек! Потому что принцессе, — ты представляешь себе, Катрианна? — принцессе стало скучно.
— На пиратском корабле, ты говоришь, Одноглазый Сильвер?! — с сомнением в голосе переспросила Катрианна.
— Представь себе — на пиратском корабле принцессе стало скучно, ха-ха-ха-ха!..
— Но ведь так не бывает! — недоверчиво покачала головой Катрианна.
— Могло быть, Катрианна, и было! — заверил страшный пират и расхохотался так, что сидевший на его плече попугай заикал. Тут уж принялась хохотать и Катрианна.
— Ну и что же дальше? — спросила она наконец, обессилев от смеха.
— Что дальше? Косолапый зарычал! — засмеялся Одноглазый Сильвер. — «Тысяча чертей!» — рычал он. — «В жизни я не грабил кораблей ни в пятницу, ни тринадцатого числа, но на этот раз эти дни совпали, чтоб им пусто было!» — рычал он. Вот это было рычание, страшное было рычание! «Чтоб ее тысяча чертей проглотила тысячу раз!» — проревел старина Джек и прямо с капитанского мостика в кильватерную струю, на корм акулам, швырнул судовой календарь… В этом самом плавании в волосах старины Джека появилась первая седина. Целую неделю метался он по океану и искал судно, которое согласилось бы принять на свой борт королевскую скуку, но все не находил простака. Лишь на восьмой день ему повстречался мирмагонский китобой. Ну эти-то были вынуждены принять на борт свою принцессу. — «Двенадцать рисовых пирожков за принцессу!» — ревел Косолапый Джек.
— И восемь за королеву! — подхватила Катрианна.
— Двенадцать и восемь — всего двадцать пирожков с рисом?! — Ха-ха-ха-хаа! — смеялся Одноглазый Сильвер. — Нет, Катрианна, никаких рисовых пирожков! Правда, кок с китобоя успел наготовить для Косолапого Джека целую двенадцативедерную кастрюлю пирожков, но Старый Джек только сплюнул за борт.
«Никаких рисовых пирожков!» — проревел он. — «Каков товар, таков и выкуп», — ревел он. На не слишком ржавый четырехдюймовый гвоздь обменял Косолапый Джек принцессу и королеву, да и тот выкинул потом за борт. Вот какой человек Косолапый Джек. Ясно, что в честь его приезда я подстригу усы и бороду.
Одноглазый Сильвер долго сидел перед зеркалом и возился с бородой. Никогда еще он не делал этого так тщательно. Когда он отложил наконец ножницы, рыжая борода в самом деле выглядела представительно. Затем он сменил рубашку и даже повязал галстук. Вместо джинсов он надел отглаженные парадные брюки. Теперь он и впрямь выглядел, как самый солидный в мире пират. Свою пиратскую шляпу он долго вертел в руках и разглядывал. Это была очень поношенная шляпа, ей бы заново придать форму, но Одноглазый Сильвер терпеть не мог слишком вылизанных вещей. И, надо отдать должное, шляпа прекрасно шла ему и так.
Затем Марианна завязала на голове Катрианны бант и в третий раз дала дочери пирата команду отмыть измазанные жиром руки. Потому что в духовке шипели предназначенные для Косолапого Джека аппетитнейшие рисовые пирожки. Здесь как раз подходящий случай сказать, что очень трудно, если вообще возможно, найти равную Марианне у плиты!
— Катрианна! — торжественно сказал Одноглазый Сильвер. Судя по тому, как чешется моя переносица, нам пора идти к воротам встречать дорогого гостя. Я думаю, что и Марианна могла бы на секунду снять свой фартук.
Можно только подивиться проницательности пиратской переносицы: как только обитатели Прибрежной усадьбы подошли к калитке, из-за поворота бегущей между сосен дороги показался гость.
— Чтоб меня черти съели! — благоговейно прошептал страшный пират. — Чую за милю: это его шаги, шаги старины Джека!
— Вот и они! — взвизгнула Катрианна. — Вот они и… Но ведь это две девочки!
— Боже мой! — заохала Марианна. — Мало того, что в комнате каркает этот постылый попугай, под лестницей прыгает мерзкая жаба, — так он ведет еще какого-то зверя. Точно так оно и было — гостей оказалось целых четверо. Впереди всех вышагивал порядком нагруженный господин, вплотную за ним плелось некое четвероногое, какое именно — на таком расстоянии не удалось определить, — и позади семенили две девочки.
Четверо в воротах Прибрежной усадьбы пристально вглядывались в приближающихся. Пристальней всех — Одноглазый Сильвер. Веселая усмешка мрачнела и таяла в его бороде. Наконец лицо страшного пирата приняло беспомощное выражение.
— Чтоб меня черти съели! — пробурчал он. — Чтоб меня черти съели, если это не почти походка старины Джека. Но почему же я не вижу бороды Джека? Этого банного веника, который так красил его подбородок! Что ты скажешь об этих чудесах, попугай Плинт?
Попугай Плинт не сказал ни слова. Он нахохлился, повращал глазами и напряженно уставился на приближающееся четвероногое.
— Ах, почему у меня всего один глаз! — жаловался Одноглазый Сильвер. — Почему у меня нет подзорной трубы! Быть одноглазым пиратом и не иметь подзорной трубы — это позорно, как слезы на карусели!
Гости уже приблизились настолько, что и без подзорной трубы можно было разглядеть выступавшего впереди господина; по крайней мере, то обстоятельство, что бороды у него действительно нет и что он нагружен как слон в экспедиции. В одной руке у него болталась невероятных размеров пугающе пестрая дорожная сумка, в другой — сумка поменьше. Под мышкой справа — огромная коричневая папка, а под мышкой слева — спиннинг. Над беретом гостя возвышалась башня из уложенных на рюкзак пакетов, и, словно антенна или флагшток, над всем торчало привязанное к рюкзаку удилище. А на груди скрещивались ремни висевшего справа фотоаппарата и объемистой полевой сумки, висевшей слева.
— Только б мне догадаться, что еще за проклятая белая штуковина висит у него на шее! — пробормотал Одноглазый Сильвер и зажмурил свой единственный глаз. — Похоже, будто лебяжий пух, да только к чему — чтоб меня черти съели, — посреди жаркого лета носить его под рубашкой?! — тон его был довольно ироничен.
— Одноглазый Сильвер, — сказала Катрианна. — Может быть, ты хочешь сказать, что это вовсе не твой друг и товарищ по пиратским набегам, Косолапый Джек?
— Разве я этого еще не сказал? — удивленно отозвался пират. — Ну, тогда могу повторить. Кто бы ни был этот господин, он никак не старина Косолапый Джек. Это уж никак! — Он был глубоко разочарован.
— А вдруг ты уронил не тот нож, Одноглазый Сильвер? — посочувствовала пирату Катрианна, но за этим сочувствием слышалась капелька злорадства. Во всяком случае, страшный пират заворчал и насупил брови.
— Катрианна! — сказал он мрачно. — Катрианна, слушай и мотай на ус: этих женщин мы похитим!
— Ог-р-рабим, забер-р-рем, похитим! — оживился попугай.
— Похитим и обменяем на золото! — страшный пират страшным взглядом уставился на Катрианну. — А золото обменяем на ром!
— На р-р-ром, чер-р-рти и пр-р-реисподняя! — ликовал попугай Плинт, взмахивая крыльями. Страшный пират и его попугай захохотали ужасным смехом, и хмурое настроение Одноглазого Сильвера как рукой сняло.
Он распустил узел галстука и энергично сдвинул пиратскую шляпу на затылок. К сердцу Катрианны подступил холодок — она поняла: никакие уговоры не заставят пирата отказаться от ужасного плана.
Приезжие подошли к воротам Прибрежной усадьбы. Теперь Одноглазому Сильверу и без подзорной трубы было видно, что к висевшей на шее господина белой штуковине был приделан пуп ее владельца.
Следовательно, этой штуковиной был белый живот господина, из-под расстегнутой рубашки любовавшийся летним миром. Нетронутое солнцем, белоснежное пузо! Ничего более противоестественного еще не видывали на открытом ветрам и солнцу острове Фельсланде.
— Насколько я понимает, — сказал белопузый господин, — я, а также мой попутчики достигли ворот Прибрежной усадьба острова Фельсланд?
— Вы необыкновенно проницательны! — согласился Одноглазый Сильвер, и в его глазах промелькнул огонек иронии.
— Я, думаю, не ошибаюсь, сказав, что передо мной хозяин собственной персоной? — спросил господин.
— В этом, по крайней мере, вы не ошибаетесь! — согласился пират.
— Я взглянул на хозяина только — и признал в нем морского волка, — проявил господин кое-какое умение рифмовать, и весь облик его говорил, насколько он доволен этим своим умением.
Одноглазый Сильвер не оценил усилий собеседника.
— Возможно, — подтвердил он безразлично.
Господин разглядывал страшного пирата с каким-то необъяснимым удовлетворением. Его лицо буквально сияло, и он решил даже слегка подшутить.
— Я не чрезмерно романтичен, — сказал он. — Но если бы мне вдруг сообщили, что я делю кров… с пиратом, я бы не слишком был удивлен!
— Все возможно, — холодно произнес пират. — Только вот если меня кто-нибудь спросил, с кем я имею честь..?
— Ах вот как?! — отозвался господин, явно насторожившись. — При представлении — (он так и сказал — при представлении) — мне следовало бы вручить свой визитный карточка. Увы, к этому не представилось возможности, поскольку при такой нагруженности я был вынужден оставлять свой визитный карточка у места высадки! — он сокрушенно развел руками, насколько это позволил груз под мышками и в руках.
Одноглазый Сильвер засопел.
— По существу, этот факт не имеет практического значения, — господин невозмутимо пожал плечами. — В этом путешествии я выступает инкогнито. Вот именно — ин-ког-нито! — и с глубокой серьезностью он посмотрел на всех членов семьи поочередно.
— Одноглазый Сильвер! — прошептала Катрианна и вцепилась в рукав страшного пирата. — Что это значит: ин-ког-ни-то?
— Не под своим именем, а под чьим-то, — прошептал ей на ухо страшный пират. — Одним словом — замаскированным!
— О! — прошептала Катрианна, и ее брови взлетели. — Как интересно! — и она уставилась на гостя почтительным взглядом.
— Я не выступаю инкогнито! — шагнула вперед девочка повыше. — Девица Кристина! — объявила она, и тон ее не оставлял сомнений, что для всех это бесценный подарок.
— А я Мальвина! — представилась та, что поменьше. — Но меня можно, хи-хи, называть просто Малышкой.
Она просияла, будто вся была сделана из чистого смеха, и без долгих церемоний подошла к Катрианне.
— Это Лика и Вика! — представила она кукол, которых держала под мышками.
Куклы, надо признать, здорово напоминали картонные веретена с прядильной фабрики и были похожи одна на другую как две капли воды.
— Они двойняшки, поэтому так похожи, только глаза у них разные: у Лики синие, у Вики карие. Которую тебе подарить?
— Подари Вику, — сказала Катрианна. — Тогда у моей куклы глаза будут точь-в-точь такого цвета, как Мику-Пака. А вообще, ты видела Мику-Паку?
Конечно, Малышка понятия не имела о Мику-Паке, и вместе с Катрианной они спешно направились восполнять этот пробел. Но уже пора, давно пора было пригласить в дом остальных гостей. Что и сделала теперь Марианна. Но в промежутке у ворот все же произошло маленькое недоразумение. Оно коснулось зверя, сопровождавшего господина Белопуза — за неимением лучшего имени, в Прибрежной усадьбе гостя стали называть именно так.
Это был довольно диковинный зверек. Будь он побольше, можно было бы на худой конец считать его рысенком. Но, к сожалению, он был маловат и, увы, слишком хрупок, чтобы считаться рысенком. Сравнение с кошкой он выдерживал лучше и его действительно можно было бы считать кошкой, если б не удивительной расцветки шкурка. Его морда и уши, а отчасти и лапы и хвост, были будто намазаны смешанным с сажей шоколадом. У него были коричнево-белые усы, песочного цвета спина и бока, грудь, живот всех оттенков слоновой кости. На его чумазой мордочке сверкали громадные, цвета знойного июльского неба, глаза. Но самым удивительным был его хвост: толстый, очень короткий и забавно изогнутый, будто игрушечный вопросительный знак. Зверек неподвижно стоял у левой ноги господина Белопуза, торжественно задрав хвост, словно тотем африканского племени. Можно было подумать, что он окаменел в этой позе, если б время от времени не шевелил хвостом. Но и это движение происходило как-то противоестественно: когда основание хвоста двигалось назад или вперед, изогнутый кончик описывал дугу вбок.
Итак, Марианна пригласила гостей в дом.
— Ах, вот как? — жизнерадостно произнес господин Белопуз и глянул в голубые глаза зверька. — Что ж, пошли, мой Пёсик!
— Как вы сказали? — замер Одноглазый Сильвер. — Песик?
— Песик, — подтвердил господин Белопуз. — Пес.
— Сударь, — отозвался Одноглазый Сильвер. — Вы утверждаете, что это животное — пес?
— А почему бы и нет? — ответил господин Белопуз.
Одноглазый Сильвер онемел. Зато попугай Плинт, — он уже давно с возрастающим возбуждением рассматривал странное создание, теперь возведенное в ранг собаки, — учинил экзамен.
— Песик, полай! — прокаркал он и слетел с плеча страшного пирата. — Полай! Полай, песик, полай!
Новоявленный щенок стоял неподвижно, как изваяние. Но вдруг шерсть его вздыбилась, веером раздулся хвост. Зверь напрягся, изготовившись к прыжку, и глаза налились красным, как два сверкающих рубина. У попугая Плинта захватило дух. Он улепетывал в панике. Он был до того напуган, что наступил на драгоценную пиратскую шляпу Одноглазого Сильвера. Это выглядело уж совсем не солидно.
Одноглазый Сильвер снял шляпу и принялся заново придавать ей форму.
— Милостивый государь! — сказал он раздраженно. — Вы выступаете инкогнито — я ничего не говорю. Но я вынужден сказать, что и гостеприимство имеет свои пределы. И еще скажу, что, считай я это ваше четвероногое, например, дикобразом, я ошибся бы не более, чем считая его песиком.
— Ах вот как! — неожиданно спокойно сказал господин Белопуз. — Если дело лишь в этом, то вы можете считать его хоть, ну, скажем, тюленем. Это не имеет ни ма-лей-ше-го значения. Потому что и он, мой Песик, выступает инкогнито. Он тоже — ин-ког-ни-то!
Это было уж слишком. Многовато для Одноглазого Сильвера. Шляпу он нахлобучил так, что она измялась пуще прежнего.
— Прошу вас! — сказал он холодно и распахнул перед гостем дверь. — Вот ваша половина.
Вообще-то это была половина Косолапого Джека, предназначенная для старины Джека, для него заранее приведенная в порядок и с любовью обставленная. Каждый стул и стол Одноглазый Сильвер расставил своими руками, подробно вспоминая вместе с попугаем Плинтом все привычки старины Джека. Даже свою любимую свечу Одноглазый Сильвер с самоотверженностью истинного друга пристроил на столике возле топчана Косолапого Джека.
— Ах вот как! — сказал господин Белопуз. — Ах вот как. Что ж, мило. Мило! — Он снял со столика свечу, сунул ее на подоконник, а на столик водрузил свою объемистую пеструю сумку.
— Очень мило! — Он оценивающе оглядел украшенный сумкой столик, снял сумку и передвинул столик к окну. Затем чуточку отодвинул его от койки. Потом развернул стол и снова придвинул его к койке. Теперь он отодвинул столик от окна и снова развернул.
— Ну вот, совсем другое дело! — промолвил он, наконец, удовлетворенно, хотя столик стоял теперь точно так же, как был поставлен с самого начала. Но что-то еще мешало господину Белопузу. Он наморщил лоб, подумал — и переставил свечу с подоконника назад, на стол. На его лице немедленно расплылась широкая улыбка.
— Совсем другое дело! — обрадовался он, энергично потер ладони и принялся за койку.
— Просим гостя к столу! — вошедшая Марианна даже сделала что-то вроде реверанса.
— Моментально! — гость умоляюще поднял руки. — Одну-единственную секунду и — моментально!
«Единственная секунда» господина Белопуза длилась приблизительно час и с начала до конца была заполнена грохотом передвигаемой мебели. Он переставил все — даже большой сундук для одежды, при установке которого Одноглазому Сильверу понадобилась помощь Марианны и Катрианны, да и той оказалось маловато. Когда работа была закончена, на его лбу сверкали капельки пота, зато лицо сияло глубокой радостью удавшегося предприятия.
— Другое дело, совсем другое дело! — заверил он себя вновь, но тут же на лоб набежала морщинка. Он вернулся и чуть-чуть сдвинул стоявший у стола стул. На этом коренная переделка комнаты на половине господина Белопуза и была закончена.
— Я не понимаю! — шептала Марианна. — Ведь он переставил всю мебель, и все-таки все в комнате осталось точно также, как расставили мы?!
— Пустяки! — прошептал в ответ Одноглазый Сильвер, с напряженным интересом продолжая следить в приоткрытую дверь за каждым движением господина Белопуза. — Но я не понимаю, что у него там горит в сумке!
Господин Белопуз — он снова отошел от дверей, — нагнулся над пестрой сумкой и своими действиями напоминал не то мага, не то какого-то шамана: он без колебаний засунул руку в сумку, что-то промычал, непроизвольно покачал головой и вытащил руку из сумки, чтобы затем повторить все с начала с небольшими вариациями.
— Чтоб меня черти съели, если это не титаническая душевная борьба! — прошептал себе в бороду Одноглазый Сильвер. — Готов съесть свою шляпу, если это не так. — И его кадык судорожно дернулся, будто страшный пират уже проглотил свою шляпу.
— Нет, нет и еще раз нет! — мычал в это время господин Белопуз и двумя руками отстранял себя от сумки.
— Нет и нет. Навсегда! — повторил он еще раз и повернулся к сумке спиной. Его лицо приняло выражение, с каким полководец прощается с принесшими ему лавры войсками. В противоположность ему Одноглазый Сильвер выглядел как полководец, у которого только что прямо из-под носа эти самые лавры стащили.
— Не щипли меня за руку, глупая птица! — сказал Одноглазый Сильвер и отшвырнул попугая, хотя старый Плинт вовсе и не сидел на руке страшного пирата, а дремал на спинке стула.
Господин Белопуз вошел в столовую Одноглазого Сильвера. По пятам за ним следовал Песик с задранным, как флаг, крючком-хвостом.
— Ах вот как?! — сказал господин и огляделся. — Кристина? Но я не вижу девицы Мальвины? И еще я не вижу той юной дамы, как бишь ее… — Катрианна?! Но во всяком случае со стороны Мальвины это не очень красиво: заставлять себя ждать! Может быть, ты пойдешь, скажешь ей, Кристина?
Марианна — а она в это время искала глазами мухобойку — так и осталась с открытым ртом, зато Кристина не позволила сколько-нибудь заметно себя удивить. Она усмехнулась — с долей иронии, отмеренной и ювелирно отшлифованной светским обхождением, — неуловимо пожала плечами и вернулась к высшего уровня светской беседе со страшным пиратом. Такая беседа, как известно, строится по принципу: по возможности много слов и по возможности ни о чем.
— Девушки просят прощения, — решилась Марианна. — Дело в том, что они уже успели пообедать.
— Даже так?! — в тоне господина Белопуза сквозило некоторое удивление. — Ну, что ж, может быть, мы извиним их? — добавил он великодушно и уселся за стол. Секундой позже на соседний свободный стул скользнул Песик.
Молнией в руках Марианны мелькнула мухобойка. Она успела шлепнуть целых четыре раза, прежде чем небесные глаза Песика рубином засверкали под столом.
— Па-азвольте! Па-азвольте! — господин Белопуз вскочил из-за стола. — Па-азвольте!
Вскочила и Марианна.
— Я не понимает?! — сказал господин Белопуз.
— Животные и люди не едят за одним столом! — сказала Марианна.
— По крайней мере, за этим столом!
— Мой Песик — мое общество! — сказал господин Белопуз. — Когда я ужинает, он сидит рядом со мной!
— В таком случае кто-то из нас троих за этим столом лишний! — заявила хозяйка.
— Этот лишний во всяком случае не Песик! — заявил гость.
Довольно напряженную обстановку разрядила девица Кристина. Она смерила общество чуть усталым, чуть скучающим взглядом, усмехнулась уже знакомой нам усмешкой и поднялась.
— Лишней охотно буду я! — сказала она и тряхнула головой. — Приятного аппетита!
— О, хозяйка Марианна! — вскричал господин Белопуз. — Какой телячий грудинка, если меня не обманывает зрение.
Зрение действительно не обманывало его, и Марианна улыбнулась. Пока она улыбалась, Песик успел снова прыгнуть на стул возле господина Белопуза.
— Какой божественный запах! Какой божественный кусок! И какой божественный соус ко всему этому! — восторгался господин Белопуз, и начавшая было меркнуть улыбка Марианны вновь засияла. Улыбка эта застыла на губах Марианны, как противопожарный плакат, потому что… господин Белопуз… потому что господин Белопуз положил себе на тарелку… — да, вместо жаркого он взял… взял рисовый пирожок!
— Изумительный, просто изумительный телятина, хозяйка Марианна! — нахваливал гость, когда с первым пирожком было покончено. — Просто необходимо положить себе еще кусочек такого жаркого! — И он положил на свою тарелку… второй рисовый пирожок.
Марианна только беспомощно улыбалась, слушая, как гость до небес превозносит третий рисовый пирожок в качестве телячьего жаркого. Конечно, не очень красиво считать куски, съеденные гостем, но да простится мне это в интересах правды: господин Белопуз съел подряд девять очень больших пирожков с рисом. Девять рисовых пирожков. Затем он вытер залоснившийся подбородок салфеткой, объявил, что больше всего на свете любит голубцы, и положил себе… десятый пирожок с рисом.
— Прошу прощения! — растерянно улыбнулась Марианна. — Если бы я только знала… Но боюсь, что вместо голубцов к сегодняшнему обеду я напекла… рисовых пирожков!
— Хе-хе-хе! — загремел господин Белопуз. — Экая вы веселая хозяйка, Марианна! — и доверительно наклонился к ней. — Поверьте, Марианна: рисовых пирожков я в рот не беру!
И положил себе… одиннадцатый!
Страшный пират Одноглазый Сильвер за обеденным столом не вымолвил ни полслова. Господин Белопуз и Песик давно встали из-за стола, а глубоко задумавшийся пират закурил новую сигарету.
— Инкогнито… инкогнито… ин-ког-ни-то! — бормотал он. — Инкогнито…
— Не то получилось, не то! — вздохнул он наконец. — Эх, не тот чирей я увидел во сне.
Внимательный читатель, наверное, помнит, что в позапрошлой главе Марианна упомянула о мерзкой жабе под крыльцом. Жаба Порру и в самом деле жила под кухонным крыльцом. Которое лето она живет здесь, Порру и сама не помнила; по правде говоря, она просто не считала этого. Однако этих лет было, должно быть, порядочно, потому что вторую такую приятно упитанную жабу нелегко было бы отыскать. Во всяком случае все жабы в окрестностях были куда тщедушнее Порру.
В жизни жабы Порру соблюдался твердый режим: дни она проводила под выпавшим из фундамента камнем, а по вечерам в установленное время отправлялась на охоту.
Отклоняться от укоренившихся привычек она разрешала себе только в дождливые дни — если шел порядочный дождик, она уже после обеда предпринимала прогулку по своим владениям. Твердые привычки сложились у нее в силу того обстоятельства, что Порру терпеть не могла солнца и жаркой погоды, что, в свою очередь, было вовсе не капризом, а объяснялось чувствительностью ее шкурки к влажности воздуха. Своими владениями Порру считала также заброшенный сад, где она охотилась за улитками и дождевыми червями, но особенно старательно именно за улитками. Благодаря Порру, в саду Прибрежной усадьбы они почти перевелись. За это бы хвалить ее и уважать, но Марианна испытывала к Порру какое-то необъяснимое отвращение, что, конечно, до глубины души оскорбляло достойную жабу. Безусловно, жаба не ждала, что ее будут особенно превозносить за то, что она оказалась даже полезным существом; Порру обижало то обстоятельство, что Марианна — как, впрочем, и многие другие люди, ослепленные предрассудками — называла жабу мерзкой и безобразной.
Сама жаба Порру считала себя красавицей и была ею на самом деле. У нее была нежная бархатистая узорчатая шкурка, спину украшали оливково-зеленые разных оттенков пятна и полосы; у нее был красивый большой рот и светлая, горделиво выгнутая грудка. У нее была очень милая линия носа, а под высокими бугорками мягко сияли глаза. Особенно грациозны были передние лапки, и очаровательно изогнутые коготки смело могли состязаться с превознесенными до небес пальцами всемирно известной Елизаветы Английской. А как величава была ее поступь! Любой королевский двор мог бы позавидовать ее походке, а, как известно, все придворные только и думают о тонкостях обращения и о величавости. Вот каким был верховный садовник Прибрежной усадьбы жаба Порру. Возвращаясь к ее привычкам, надо признать, что с заселением усадьбы режим Порру здорово пострадал. Дело в том, что страшный пират почему-то стал держать под крыльцом банку с червями. В общем это была даже не банка, а так, какая-то старая жестяная посудина, в которую Одноглазый Сильвер время от времени собирал свежих, толстых червей. Ведь под крыльцом хватало места и для Порру и для банки, только вот червяки в банке ужасно раздражали жабу По вечерам, когда наступало время охоты, просыпались и черви, те, что порасторопнее, выбирались из тесноты под ступеньки, где было куда просторнее, чем в банке. Кровь Порру закипала. Бывало, она ночь напролет просиживала у банки.
И вдобавок ко всему, появилась Мику-Пака. Порру не была отшельницей, но покой и возможность побыть одной до сих пор ценила больше всего в жизни. А лошадка Мику-Пака начала с того, что, едва прибыв, всю ночь рыла копытом землю. Для Порру такое поведение было совершенно непривычно, и за всю ночь она ни разу не решилась высунуть нос из-под камня.
— Невероятно! — сказала утром Марианна. — Противная жаба под крыльцом совсем с ума сошла — она вырыла у крыльца яму.
Это была самая несправедливая клевета. Затаив дыхание, Порру ждала, что лошадь восстановит истину. Но Мику-Пака даже не заржала. А это было еще несправедливее клеветы.
— Ничего не остается — надо искать новую квартиру! — вздохнула Порру. — Несмотря на то, что свою подкрылечную прохладу я не променяла бы ни на один уголок сада.
Но, к величайшей радости Порру, ее решение было преждевременно. Новая соседка оказалась в высшей степени милой и любезной.
— Она просто не поняла бы меня! — при первой же возможности объяснила лошадка свое вынужденное молчание. — От всего сердца прошу вас извинить меня.
— Это вполне правдоподобное объяснение, и я с удовольствием извиняю вас, — охотно согласилась Порру.
— Вообще я заметила, что они очень многого не понимают, даже о такой очевидной вещи, как красота, они имеют довольно смутное представление.
С тех пор соседи нередко коротали вдвоем вечерние часы, наслаждаясь приятной и полезной для расширения кругозора беседой о житье-бытье Прибрежной усадьбы.
— Очень они все-таки странные, эти люди, — рассуждала жаба Порру.
— Например, самый длинный из них, тот, в соломенной шляпе, часто собирает дождевых червей. Признаю, он делает это мастерски, но я ни разу не видела, чтобы он съел хоть одного из них. Он нанизывает их — вы представляете! — на проволочные крючки и, как рассказывают, носит в море мокнуть.
— Это называется рыбачить, — заметила Мику-Пака.
— Интересно, конечно, — в свою очередь заметила Порру. — Но я, простите пожалуйста, никак не в состоянии понять, зачем червей, прежде чем съесть, надо размачивать или рыбачить?! Наоборот — чем они свежее, тем вкуснее!
— Знаете, — сказала Мику-Пака, таинственно понизив голос. — У меня лично о еде очень неопределенное представление. Я наблюдаю окружающее и вижу: будь то человек, или жаба, как вы, почтенная соседка, или, скажем, улитка, или муравей — все только и делают, что едят. А я сама — представьте себе — еще ни разу ничего не съела и не испытываю в этом никакой потребности. Вы понимаете?
— Понимаю, — кивнула Порру. — Прекрасно понимаю!
— Иногда это беспокоит меня, — призналась Мику-Пака. — Ужасно беспокоит.
— Совершенно напрасно! — успокоила Порру соседку. — Это все потому, что — извините меня за откровенность — вы деревянная лошадь.
— Деревянная?! — фыркнула Мику-Пака. — Как это понимать?
— А так и понимать, любезная соседка. Вы просто произошли от дерева. И если уж высказаться до конца, то от сосны. От соснового дерева.
— А разве не все лошади происходят от деревьев? — удивилась лошадка.
— О нет! — с легким превосходством разъяснила умудренная жизненным опытом Порру. — Большинство их происходит от лошадей. — И добавила не без гордости: — Вот как я, например, произошла от жабы.
— Поразительно, — воскликнула лошадка Мику-Пака, — просто поразительно! Я, пожалуй, до этого никогда не додумалась бы! — Она никак не могла оправиться от удивления. — Если вы позволите, я сразу же это обдумаю.
Понемногу губа Мику-Паки все более и более отвисала. И ее гордая шея опускалась.
— Скажите мне, — лошадка взглянула жабе прямо в глаза, но в ее собственных глазах был какой-то болезненный блеск, — скажите мне откровенно, любезная соседка, почему вы извинились, когда сказали, что я деревянная лошадь? — Может быть, это как-то… неполноценно… быть деревянной лошадью?
— Как раз наоборот! — успокоила ее соседка. — Совсем наоборот, поверьте!
— Нет, любезная соседка! — уныло вздохнула Мику-Пака, и ее голова опустилась еще ниже. — Я не верю вам! Вы говорите мне не всю правду: от великой доброты, от своего высокого жабьего происхождения вы просто стараетесь меня утешить.
— Любезная соседка, будьте же благоразумны! — взмолилась жаба Порру в полном замешательстве. — Каждый встречный может вам подтвердить честным словом: деревянные лошади вызывают гораздо больше почтения, чем лошади лошадиного происхождения! К тому же мне самой однажды представилась счастливая возможность познакомиться с резиновой лягушкой, и я сразу заметила, что к ней относятся с гораздо большим интересом и участием, чем к лягушкам лягушачьего происхождения. Во всяком случае, ее-то уж никто не называл противной. О, нет. Ею даже восхищались, хотя во имя истины следует сказать, что, по сравнению с лягушками лягушачьего происхождения, она была просто жалкой подделкой, и, по-моему, отличалась удивительно примитивной конструкцией.
Жаба Порру была права во всех отношениях, но все-таки она могла бы иногда и прикусить язык. Потому что последняя фраза Порру очень расстроила Мику-Паку. Она всю ночь обиженно рыла копытом землю и даже к утру плохое настроение не покинуло ее. Но раз она днем принципиально никогда не рыла копытом землю, то ей и пришлось до обеда понуро простоять у крыльца, где она была привязана к дверной ручке. Пожалуй, она так и простояла бы до вечера, если б не появилась Катрианна.
— Вот она, моя Мику-Пака! — воскликнула Катрианна и крепко обняла свою лошадку — Она замечательная копалыцица, потому что у нее целых пять ног. Посмотри только, Мальвина, какое у нее приспособление против автомобилей.
Мальвина от восторга залилась смехом, звонким, как колокольчик.
— Лика и Вика еще никогда не ездили верхом, — сказала она. — Я думаю, это им здорово понравится!
Все четверо взобрались на Мику-Паку.
— Н-но, поехали! — крикнула Катрианна.
Но Мику-Паку не надо было упрашивать. Она пустилась в галоп всеми пятью ногами, так что земля дрожала, и в ушах у всадников свистел ветер. Потому что скакать галопом Мику-Пака любила даже больше, чем рыть копытом землю. Настоящий галоп ужасно ей нравился.
— Тпруу, Мику-Пака! — крикнула Катрианна. — На этот раз хватит! — И пообещала: — Мы теперь каждый день будем кататься, всю траву вокруг вытопчем!
Это же подтвердила и Мальвина, а Мику-Пака прямо сияла, предвкушая будущие галопы, и сердце ее преисполнилось благодарности.
— А ты знаешь, Малышка, что здесь, под крыльцом, живет жаба? — спросила Катрианна.
Конечно, Малышка этого не знала и конечно же захотела непременно увидеть жабу.
— Но тогда нам придется залезть под крылечко, чтоб Марианна нас не увидела, — сказала Катрианна. — Только вот Одноглазый Сильвер не позволяет мне залезать под крыльцо!
— Ну, — сказала Мальвина, — тогда там, под крыльцом, и вправду должно быть что-то интересное.
Пролезть под крыльцо было не так уж просто, но тем большей была радость, когда девочки все-таки добились своего и кое-как втиснулись под ступеньки.
— Хи-хи, — хихикнула Мальвина. — Мне немножко жутко.
А под крыльцом и в самом деле было страшновато: холодно, сыро, сумрачно. На черной земле валялось несколько отсыревших щепок да выпавший из фундамента камень. Ни росточка, ни солнечного блика, только застывшая тишина, в которой даже слышно, как стучат два взволнованных сердца.
— Да где же она? — прошептала Мальвина.
— Да под крыльцом! — прошептала Катрианна.
Обе растерянно смолкли. Сердца у обеих колотились.
— Мне, наверное, тоже немножко жутко, — созналась Катрианна. Мальвина хихикнула.
Они стояли на четвереньках на холодной сырой земле и ни одна из них не решалась пошевелиться и что-нибудь сказать.
— Она, наверное, ушла, — прошептала наконец Катрианна.
— А если она как раз под камнем? — прошептала в ответ Мальвина. Никто не шелохнулся.
— А камень ближе к тебе, — прошептала Катрианна.
— А крыльцо-то все-таки твое, — прошептала Мальвина.
— А я тебе разрешаю! — прошептала Катрианна. Мальвина протянула к камню руку и зажмурилась.
— А мне одной не сдвинуть, — прошептала она.
— А я тебе помогу, — выдохнула Катрианна.
Вдвоем они сдвинули камень. На его месте сидела жаба. Она чуть приподняла голову, глотнула и словно бы застыла.
Катрианна и Мальвина не шелохнулись. Они смотрели, затаив дыхание и не мигая.
Два сердца стучали. Громко, как молоточки.
— Какая она большая! И какая красивая! — прошептала Мальвина.
— И какие у нее умные глаза! — прошептала Катрианна.
Они смотрели. И жаба смотрела на них. А вокруг был прохладный сумрак, и из окружающего мира сюда не доносилось ни звука.
— Катрианна! — прошептала Мальвина. — А вдруг на самом деле она вовсе не жаба?!
— О-о! — прошептала Катрианна.
— Что — если! — прошептала Мальвина. — Если она просто… заколдована! Понимаешь?
— О! — прошептала Катрианна. — Потому-то она такая храбрая.
Под крыльцом стало еще темнее. Катрианна поежилась от холода. И Мальвина поежилась и вздрогнула.
— Давай уйдем, — прошептала Катрианна.
— Уйдем!.. А камень?
— Но нельзя же. Вдруг он ее раздавит, ей будет больно..?!
Так жаба Порру осталась в своих подкрылечных владениях без крыши. Но Порру не стала ворчать, а соорудила себе под тем же камнем новую нору.
— Все-таки они очень забавные, эти люди! — усмехалась она про себя. — Почему-то они не могут никак понять, что кто-то именно тот, кто он есть на самом деле. — Заколдована?! По-видимому, это что-то прекрасное, если я их правильно поняла.
И, подумав, добавила мудро:
— Конечно, если мне от этого не прибавится хлопот.
Но в сумерки она просто сияла от удовольствия и говорила лошадке Мику-Паке:
— По моим наблюдениям, человеческие дети гораздо сообразительнее взрослых… Во всяком случае, они-то умеют видеть красоту.
Лошадка Мику-Пака ничего не ответила. Она все видела и слышала, и у нее перед глазами все еще стояла картина, как Мальвина и Катрианна молча, с горящими глазами вылезают из-под крыльца. Они прошли мимо Мику-Паки, даже не взглянув на нее.
А ведь они только что скакали на ней самым диким галопом.
Все это было немножко грустно, и лошадка Мику-Пака понурила свою сосновую голову и ее опять стало мучить сознание своей неполноценности. От этих мыслей у нее возникла смутная тоска по себе подобным, по тем, кто произошел не от лошади и не от жабы, и не от человека, а как и она — от дерева.
Можно было опасаться — а Одноглазый Сильвер в глубине души и опасался, — что господин Белопуз окажется в высшей степени капризным и утомительным гостем. Но в самом деле все получилось несколько иначе. Господина Белопуза в Прибрежной усадьбе было не видно и не слышно. С раннего утра он брал спиннинг и вместе с Песиком уходил на целый день. По правде говоря, гостю уже и не подходило прозвище Белопуз: его живот, выглядывавший из-под расстегнутой рубашки, был теперь поросячье-розовым и начал приобретать коричневый оттенок. Бывало даже, что господин, словно между прочим, клал на кухонный стол солидного окуня или щуку, но случалось это довольно редко. Может, не было у Белопуза рыбацкого счастья, а может, свой спиннинг он носил больше для фасона, кто знает.
Сегодня господин Белопуз просто сидел на крыльце. Он любил здесь иногда посидеть, особенно, если остальных обитателей не было дома. Он сидел и внимательно и задумчиво смотрел на Мику-Паку.
— Слава богу, наконец-то эта противная жаба куда-то убралась, — сказала в это утро Марианна. — Во всяком случае вот уже несколько ночей подряд никто не роет у крыльца ямку.
Из этого, несомненно, можно было заключить, что дела у Мику-Паки были плохи. А плохи они были на самом деле. Она понуро стояла у крыльца, как последняя бедолага, сгорбленная и унылая. Даже красивая белая звездочка на лбу и нос потускнели от тяжкой заботы.
— Любезная соседка, что же с вами все-таки случилось? — участливо спросила жаба Порру, стараясь вовлечь Мику-Паку в приятную вечернюю беседу. Но ее прекрасные глаза смотрели на соседку и на весь мир равнодушно, лошадка даже не двигалась. Лошадка Мику-Пака с каждым днем все больше страдала комплексом неполноценности.
Противная болезнь, надо сказать, была не случайной. Добрый конек был и в самом деле забыт и заброшен.
Катрианна, которая, пока у нее не было лошадки, ужасно любила ездить верхом, теперь совершенно забросила это занятие. И гостья Мальвина тоже совсем позабыла свое легкомысленно данное обещание. Девочки по нескольку раз в день проходили мимо Мику-Паки, но хотя бы разок взглянули на несчастное животное!
— Это все потому, что я деревянная лошадь! — упрямо твердила Мику-Пака, и ей становилось ужасно жаль себя. — Именно поэтому они не обращают на меня никакого внимания. Меня мог бы любить только тот, кто сам произошел от дерева. — И она дала себе слово, что никогда в жизни не будет общаться с жабой Порру, которая была рождена жабой, была совсем иного происхождения и другой души, и наверное, только из холодной вежливости пытается делать вид, что уважает Мику-Паку.
— Послушай, Мику! — сказал господин Белопуз.
Мику-Пака и ухом не повела.
— Послушай, Мику! — сказал господин Белопуз.
Мику-Пака и ухом не повела.
— Послушай, Мику! — сказал господин Белопуз. — Смотрю я на тебя и вижу, что ты очень одинока.
Как Мику-Пака ни сдерживалась, все же этот разговор тронул ее душу. Она кивнула.
— Да! — сказал Белопуз. — Это нехорошо — всегда быть одной.
Оба они долго обдумывали эти слова.
— Я нахожу, — сказал Белопуз, — что мне следует позаботиться об обществе для тебя.
Мику-Пака слегка приподняла морду, и в ее глазах засветился робкий отблеск надежды.
— Да! — сказал Белопуз и снова погрузился в раздумье.
— Видишь ли, Мику, — сказал он. — Мое общество — это воспоминания и кот. Тебе это не подходит. Тебе нужна бы другая лошадь. Но что скажет Марианна, если вы вдвоем будете рыть у крыльца землю?
Он вопросительно посмотрел в глаза Мику.
— Ах, вот как — быть может, ты хочешь сказать: мы не будем рыть землю! Но, милочка, что же вы за лошади, если не будете рыть землю?! Конечно, вы будете ее рыть!
Огонек в глазах Мику-Паки погас, и она опять понурила голову.
— Видишь ли, Мику, — сказал Белопуз. — Дело еще и в том, что я, пожалуй, смог бы сделать лошадку.
Но я вот что подумал — что если смастерить домового тебе, да и мне для развлечения?
— Конечно, — рассуждал он дальше, — эти типы большей частью скачут верхом на метле, но я и об этом подумал. Метлу мы для этого приспосабливать не будем. Зачем метла, если он сможет кататься на тебе и быть тебе компаньоном?! Если бы я был лошадью, как ты, Мику, и если бы мне понравилось такое предложение, то в знак согласия я бы наверняка тихонько заржал.
— Иго-го-го, — заржала Мику-Пака и, вопреки своим принципам, среди бела дня стала рыть копытом землю.
— Ну так я потихоньку примусь за дело, — пообещал Белопуз и встал. — К счастью, сегодня как раз четверг, четверг и полнолуние. Такое не скоро повторится.
Метлу, как и было обещано, Белопуз для туловища домового использовать не стал. В углу сеновала он нашел деревянный шест — получился прекрасный позвоночник. Из хомута он смастерил крепкие, кривые ноги, из старого решета объемистый живот, а для рук прекрасно подошло коромысло.
Дно можжевеловой бочки превратилось в голову домового Тыну. К ней Белопуз прибил глаза из блесен, нос и уши из пробки, черные брови вырезал из старого голенища, усы сделал из конского хвоста, а рот из кусочка красного бархата. Из морковно-красной нечесаной шерсти сделал растрепанную гриву. А раз уж домовые так ужасно любят блестящие вещи, то Белопуз снизошел к слабостям своего творения и повесил на левое ухо Тыну белый фарфоровый изолятор от антенны, а к нему приспособил медное кольцо от керосиновой лампы.
Творец окинул свое создание оценивающим взглядом. И пришел к выводу, что домовой выглядел во всех отношениях очень мужественным. Особенно сатанинское выражение лицу Тыну придавали слегка косящие глаза. Но Белопуз решил, что все-таки чего-то не хватает. Хорошенько подумав, он прикрепил к нижнему концу позвоночника пол лошадиного хвоста.
— Ну, теперь у тебя все как надо! — удовлетворенно заметил мастер. И тут же почесал затылок.
— Ах вот как? Ай-ай-ай! — сказал Белопуз. — Как же я упустил такое существенное обстоятельство: для сотворения души необходима кровь черного петуха! А я здесь на Фельсланде и белых-то петухов не видал — ай-ай-ай!
Взвесив вопрос со всех сторон, мастер по производству домовых разрешил проблему с помощью спиннинга.
Незадолго до полуночи господин Белопуз, перекинув через плечо жаждавшее души тело Тыну, зашагал по Чертову сосняку к берегу. Здесь он положил окоченелое тело Тыну посреди развилки. Яркий свет полной луны разрисовал лицо домового резкими тенями, в прибрежных камышах возились птицы, а в чернеющих деревьях шелестел ветер. Белопуз присел около домового на корточки. Трижды плюнув через левое плечо, он вложил в деревянную грудь Тыну еще трепетавшее щучье сердце и окропил свое творение тремя каплями щучьей крови.
В ту минуту, когда все стенные часы на Фельсланде били полночь, господин Белопуз устремил свой гипнотизирующий взор в косые глаза домового Тыну.
— Урла-пурла-муракан, курла-вурла-таракан, — произнес Белопуз замогильным голосом.
— Во имя серного чада, во имя щучьей крови, во имя третьих петухов — стань домовым!
И тут же домовой Тыну с грохотом вскочил на ноги.
— Куда прикажешь, хозяин? — пророкотал он поразительно хриплым и грубым голосом.
Белопуз медленно встал. Что скрывать — он был немножко потрясен своим творением.
— Ах вот как! — наконец произнес он. — Вот как. Так вот ты значит какой!
Он взял себя в руки и смотрел теперь на Тыну с одобрением, свойственным каждому серьезному творцу.
Домовой — а он был на полголовы выше своего хозяина — хотя и смотрел на Белопуза сверху вниз, сумел все же придать своему взгляду выражение льстивой собачьей покорности.
— Ах вот как, — вздохнул Белопуз и легонько почесал лоб. — Взгляд у тебя не очень прямой, Тыну. Но выпрямить его, как ты сам понимаешь, я уже не могу, да и не мог. Ну, пошли!
Человек и домовой при свете луны направились в Прибрежную усадьбу. Белопуз впереди, Тыну, как верный пес, следом за ним. Если бы у Белопуза были глаза и на затылке, то вряд ли он стал бы так беззаботно насвистывать. В косых глазах домового Тыну от покорного собачьего выражения не осталось и следа; его глаза жадно рыскали по сторонам, как два злых бесенка.
— Вот так, Тыну, — сказал Белопуз, подойдя к крыльцу Прибрежной усадьбы.
— Куда прикажешь, хозяин? — пророкотал Тыну в порыве служебного рвения. — Куда доставить лошадь?
Куда — галоши? Куда коврик бесценный? Куда гвозди из стенки?
— О? — воскликнул Белопуз. — Ах вот как?!
— С веревки прищепки? Веревку на ветке? Метлу из сеней? Вилы, что рядом? Лопаты не надо? А грабли из сада? А может быть, сечку, что там, за печкой?..
Не переводя дыхания, домовой тараторил названия всего, что попадалось на глаза.
— Ах вот как! — только и восклицал господин Белопуз. — Вот как! — восклицал он, перебивая домового, и его лицо все больше вытягивалось.
— Куда прикажешь, хозяин? — требовал Тыну в неописуемом рвении.
— Будешь компаньоном Мику. И это все!
— Хозяин?! — закричал домовой. — Прикажи домовому порыскать, богатство поискать! — и глаза его загорелись сернисто-желтым блеском.
— Спокойной ночи! — сквозь зубы сказал Белопуз и удалился.
У крыльца воцарилась настороженная тишина. Она затянулась.
Мику-Пака фыркнула и стала рыть землю.
— Что ты там ищешь? — завел разговор Тыну.
— Ничего, — ответила Мику-Пака. — Просто так рою.
— Дура! — взъелся домовой. — Чего ж ты попусту роешь, если там ничего нет!
Мику-Пака перестала рыть. Тон собеседника показался ей обидным. Но дни одиночества научили ее многое терпеть. Кроме того, ей не давал покоя очень важный вопрос.
— Послушайте, Тыну, — сказала Мику-Пака. — Я хотела бы задать вам один… несколько деликатный вопрос.
— Валяй, спрашивай, — отозвался Тыну.
— Мне бы хотелось знать, может быть, вы… происходите от домового?
— Ха-ха-ха, ну и серая же ты! — расхохотался домовой. — Произошел от домового — ха-ха-ха! — Нет, приятель, домовые от домовых не происходят. Домовых делают!
— Из дерева? — с замирающим сердцем спросила Мику-Пака.
— Кого из досочки, а кого из косточки, — ответил Тыну. — Я лично из дерева.
— Остальные, значит, костяные?
— По правде говоря, их не делают. Они — вот потеха! — они сами плодятся. Вот бред собачий — ха-ха-ха!
— Я бы еще кое-что спросила, — помолчав, сказала лошадка. — Вот если бы вы смогли выбирать — каким бы вы больше хотели быть — из досочки или из косточки?
— Вот чудачка! — потряс своей растрепанной шевелюрой домовой, — если бы меня была тысяча, то и тогда я тысячу раз хотел бы быть только из дерева!
— Это так приятно слышать! — с облегчением вздохнула Мику-Пака. — Я очень счастлива, что могу общаться с вами. Потому что я ведь тоже — из дерева!
— Это сразу заметно! — рявкнул домовой.
— Я… не совсем поняла вашу мысль, — пролепетала Мику-Пака.
— Вы да вы! — заявил домовой. — Что ты ломаешься! Говори ясно — ты, и дело с концом!
— Я не привыкла, — смутилась Мику-Пака. — Но я постараюсь. Потому что ведь мы с вами… с тобой братья по крови и по судьбе — оба из дерева.
— Ну-ну! — пробурчал домовой. Он внимательно разглядывал себя. — У тебя нет ли под рукой зеркальца?
Мику-Пака, бедняжка, к сожалению, не знала, что такое зеркальце. Конечно, она могла бы спросить домового, но почему-то не решилась.
— Ну, что ты там мешкаешь! — нетерпеливо заорал домовой. — Я ж его не съем. Давай сюда!
Мику-Пака растерялась. Потом она взяла себя в руки.
— У-у… у меня… нет! — пролепетала она.
— Жадина! — презрительно бросил Тыну. — Тогда, по крайней мере, посмотри, что у меня здесь в ухе болтается. Как ни таращу глаза, а все равно своих ушей не вижу!
— Сверху белое, блестящее. А пониже узорчатое желтое кольцо, — сообщила Мику-Пака.
— И блестит?
— Блестит.
— Ха-ха-ха, — обрадовался домовой. — Золото! Это золото! — Он потряс колечком. — Это золото!
Слышишь, как звенит!
Домовой наслаждался позвякиванием довольно долго. Мику-Пака с удивлением наблюдала за ним. С гораздо большим удовольствием она бы теперь порыла землю, но грубое замечание нового соседа значительно поколебало ее уверенность в себе.
— Серный чад и третьи петухи! — вдруг заорал домовой. — Хозяин меня бесстыдно надул. Он сделал меня без метлы! Скандальное недоразумение!
— Он сказал, что ты можешь кататься на мне, сколько тебе вздумается, — сообщила Мику-Пака.
Глаза Тыну тотчас засветились.
— Он это вправду сказал?
— Сказал!
— Можешь поклясться?
— Могу!
— Тогда поклянись! Серным чадом и третьими петухами!
— Клянусь! Серным чадом и третьими петухами.
— Что же мы канителимся! — И домовой вскочил в седло. — Сделаем пару кругов по острову: мне надо знать, где тут можно что-нибудь свистнуть. Айда, поехали!
Бешеным галопом они вылетели со двора.
Страшный пират сидел на матросском сундуке и курил. Он был так поглощен этим занятием, что дымил, как вулкан. Склонами вулкана возвышалась измятая пиратская шляпа, пока, наконец, густые серые облака не заволокли и ее вершину. Непроницаемые дымные сумерки окутали моряцкий сундук.
С половины Белопуза появилась девица Кристина, держа в руках найденный на чердаке детективный роман без начала и конца. Она удивленно воззрилась на загадочное явление природы.
— Мадам Марианна! — крикнула она в кухонную дверь. — Мадам Марианна, боюсь, что у вас в комнате пожар!
Испуганная Марианна выглянула из двери.
— Как вы меня напугали, Кристина, — облегченно вздохнула она. И добавила: — Не обращайте внимания, это всего-навсего страшный пират. Он думает!
Марианна раскатывала в кухне слоеное тесто. Девица Кристина, прислонясь к косяку, со скучающим видом наблюдала за ее деятельностью.
— А вы все читаете, Кристина? — сказала Марианна.
Девица Кристина прореагировала на это едва заметным пожатием плеч.
— Вам нравится то, что вы сейчас читаете?
— Да так… — Кристина слегка приподняла одно плечо. — Ничего…
— Вам бы побольше бывать с Мальви и Катри, — сказала Марианна.
— Чтобы возиться с этими дурацкими сетками, шпульками и прочей ерундой. Благодарю покорно!
Наступила пауза.
— Боюсь, вам станет скучно, — сказала Марианна.
— Я-то как-нибудь выдержу, — вздохнула девица Кристина. — Но я просто не представляю себе, что делать бедной мадам Фридерике!
— А кто она вам? — поинтересовалась Марианна.
— Да так… одна вполне сносная пожилая дама, — процедила девица Кристина. — Она ужасно ко мне привязалась… Сегодня у нее гости, а меня нет… Я просто не представляю, что она, бедняжка, будет без меня делать, — с выражением мученицы она покачала головой. — Просто невозможно себе представить! — В ее больших, и, кстати, очень красивых глазах отразился неподдельный ужас.
По-видимому, тяжесть предполагаемых забот мадам Фридерики легла и на плечи Марианны. Она с силой надавила на скалку и ушла в себя.
Девица Кристина по-прежнему стояла в дверях и следила за мельканием скалки в умелых руках Марианны.
Понемногу губы ее начали обиженно кривиться. Она гордо задрала свой носик и собралась уходить. Девице Кристине и впрямь было скучно. Ужасно скучно!
В метеорологических условиях над матросским сундуком за это время существенных изменений не произошло. Из клубящихся туч виднелись лишь ноги Одноглазого Сильвера. Вряд ли под такими густыми тучами могли взойти розовые цветы радости, это девица Кристина сразу постигла, руководствуясь тренированным чутьем светского человека. Она настроилась на беседу.
— Мужчинам, конечно, хорошо. Если их что-то угнетает, они прячутся в облака дыма, — заметила девица Кристина, прислонившись к печной трубе. Она выбрала тон, который как нельзя лучше подошел бы раненому оленю.
За облаками — ни движения, ни звука.
— Под прикрытием облаков можно плевать даже на вежливость, не правда ли? — оценила Кристина сложившуюся обстановку.
— Девица Кристина, прошу вас… — мрачно донеслось из облаков. — У меня серьезная беда.
— Надо же! — поразилась девица Кристина. — Как будто это привилегия мужчин!
— Девица Кристина, не забывайте, что я страшный разбойник! — проворчал Одноглазый Сильвер еще более мрачным голосом.
— Да. И, пожалуй, только этим вы интереснее других!
Страшный пират зарычал.
— Воспитанный человек хотя бы из вежливости спросил бы, как живется его ближнему!
— А я не вежливый! — проворчал Одноглазый Сильвер сквозь облака дыма. — И не собираюсь быть вежливым!
— Надо же, как интересно! — отрезала Кристина. — А я, как видите, все-таки вежлива. — Вам, конечно, этого не понять — и у меня могут быть свои беды, ничуть не меньше, чем у вас… Вы можете мне исповедаться, Одноглазый Сильвер, говорят, это помогает…
Одноглазый Сильвер безмолвствовал, как могила.
— Идет вторая минута, Одноглазый Сильвер! — заметила девица Кристина. — Надеюсь, вы не станете отрицать, что и мое время дорого!
Страшный пират не стал спорить.
— У меня нет карты! — проворчал он.
На лице девицы Кристины появилась гримаса. С легким презрением она пожала плечами. Одноглазый Сильвер, окутанный облаками, разумеется, этого не заметил.
— У меня нет карты, — повторил он с отчаянием. — А что за пират без карты? Все равно что солдат без ружья, генерал без армии!
— Куда же девалась ваша карта?
— В том-то все и дело, — прохрипел пират. — Я ее куда-то положил, вместе со всеми бумагами. — Одноглазый Сильвер встал и вышел из облаков дыма. Его шляпа совсем съехала на бок, лицо раскраснелось от волнения. — Я куда-то положил всю пачку. Но куда? В сундук?.. На крышу?.. На пол?.. — он размахивал воображаемой пачкой. — В книги?.. В корзину?.. Совершенно вылетело из головы! Или все это повисло в воздухе?! Но и там ее нет, я все перерыл! — он дико уставился на девицу. Та не выдержала пиратского взгляда, ей даже стало жутковато.
— Интересно, — протянула она без всякой светскости. — Но, скажите, пожалуйста, зачем вам, собственно, эта карта?
— Чтоб меня черти съели! — прошептал пират. — Ну можно ли задать более дурацкий вопрос?!.. А сокровища? Захороненные сокровища?!
Девица Кристина обиженно сморщила нос.
— А существуют ли они вообще, эти сокровища?! — усомнилась она.
— Если есть карта, есть и сокровища! — заверил пират. — Нет карты, нет и сокровищ.
— Ну, если уж вы спрятали свои сокровища, то вы должны бы знать…
— Не я прятал, в том-то и дело! — перебил ее Одноглазый Сильвер. — Спрятал Косолапый Джек. А карта досталась мне.
— А где эти сокровища? — поинтересовалась Кристина.
— На острове! — отозвался Одноглазый Сильвер, описал рукой неопределенную дугу и вновь нырнул в несколько поредевшие облака дыма.
— Чтоб меня черти съели, какие это были сокровища! — застонал страшный разбойник. — В них была половина казны Мирмагонского государства. Но что всего важнее: часовым к этим сокровищам Косолапый Джек приставил бутылку рома. Целую бутылку самого настоящего порториканского рома! А теперь вот, надо же, пропала карта. У меня нет карты!
Над съехавшей набекрень шляпой снова стали собираться густые тучи.
— Нет — карта должна быть! — вскочил Одноглазый Сильвер со своего сундука. — Я хоть трижды переверну весь чердак, но не успокоюсь, пока не найду ее! — Он носился по чердаку, а за ним клубились облака дыма.
Девица Кристина по-прежнему стояла, прислонясь к печной трубе. Она следила за страшным пиратом задумчивым взглядом. Затем она по привычке пожала плечами и направилась на половину Белопуза. Там она бросилась на топчан, изображавший удобный диван. Закинула руки за голову и уставилась в потолок.
За окном сиял летний день. Под окном играли Лика и Вика.
— Лика! — сказала Вика. — Ты заметила, что некоторые ягодки на черешне уже совсем красные?
— Ой, Вика, — ответила Лика. — Я это уже вчера заметила, даже позавчера. Я это сразу заметила, как только мы сюда пришли.
— Ты очень любишь черешню?
— Ой, Вика, ты же знаешь, что я ее безумно люблю. Вчера опять на черешне побывали дрозды. Как только я это увидела, так сразу подумала: если бы я была дроздом, то обязательно тоже полетела бы поклевать черешню.
— Ох уж эти мне дрозды! — сокрушалась Вика. — Они поклюют все ягоды. Что же останется детям?
— Послушай, Вика! — сказала Лика. — Не собрать ли нам с черешни спелые ягоды, прежде чем дрозды с ними расправятся?
— Замечательная мысль! — тут же согласилась Вика. — Я уже сама об этом думала!
— Хи-хи, до чего же они забавные! — засмеялась Мальвина.
— Они просто прелесть, — подтвердила Катрианна. — Как ты считаешь, Малышка, не следует ли и нам вместе с ними залезть на черешню?
— Конечно, я так считаю. Давай, пойдем сейчас же!
Девица Кристина встала с дивана и подошла к окну. Катрианна и Мальвина вместе с Ликой и Викой как раз лезли на черешню. Там они уселись на сучья, как два больших дрозденка, и принялись за спелые ягоды.
Девица Кристина проглотила слюну и повернулась к окну спиной. На ее лице появилось выражение безутешной меланхолии.
«
«
— О боже, до чего глупо! — вздохнула девица Кристина и швырнула книгу в угол. И опять уставилась в потолок. Но там, разумеется, было совершенно не на что смотреть. Каждый гвоздик и сучок на этом потолке она знала наперечет.
Девица поднялась с дивана и уселась к столу, положив перед собой листок бумаги.
«Дорогая мадам Фридерика!» — написала она, задумчиво погрызла кончик ручки, смяла листок, взяла новый и написала:
«Дорогая тетя Фридерика!»
Катрианна и Мальвина вместе с двойняшками давно слезли с дерева, а девица Кристина все еще сидела у стола и писала письмо. На листке значилось:
«Дорогая тетя Фридерика!»
И больше ничего. Потому что из-за своей страшной скуки и удручающего одиночества здесь, в деревне, она написала тете Фридерике уже вчера, а с тех пор ничего нового не произошло и к вчерашнему ей решительно нечего было добавить. А повторять уже написанное не имело никакого смысла. Девица Кристина скомкала и второй лист бумаги. Она готова была заплакать.
С таким видом, словно у нее болит живот и она вот-вот расплачется, девица Кристина снова пошла в кухню и прислонилась к двери. У любого, кто ее сейчас видел, сердце должно было бы содрогнуться от жалости. Но Марианна лишь мельком взглянула на Кристину и в ней почему-то совершенно не было заметно даже малейшего содрогания. Может быть, эта черствость объяснялась тем, что Марианна уже привыкла видеть девицу Кристину в таком состоянии, а может быть, ей было просто не до содрогания — надо было вынимать из духовки пирожки.
Девица Кристина удалилась из кухни еще более удрученная, чем появилась, хотя большей удрученности, казалось бы, и представить невозможно. На лестнице она лицом к лицу столкнулась со страшным разбойником.
Остается только удивляться поразительной жизнеспособности девицы Кристины — ведь у нее хватило сил спросить светским тоном:
— Вы нашли свои бесценные сокровища, Одноглазый Сильвер?
— М-м, — покачал пират головой. — Но я не сдался. Я найду их! — Он стремительно промчался мимо девицы Кристины, а та посмотрела вслед так, как смотрят на… ну, скажем, на маленьких детей. И именно в этот момент случилось нечто небывалое: за красиво очерченным лбом девицы Кристины возникла мысль, жизнерадостная мысль юного цветущего существа!
Кислое выражение мающегося животом человека спало с лица девицы Кристины. Она стала словно бы даже выше ростом, на щеках заиграл здоровый румянец, на губах появилась лукавая улыбка. И как сверкнули ее глаза! — Ведь, по правде говоря, она была очень красивая девочка. Особенно сейчас. Она прошлась по двору, словно танцуя — именно так, как положено ходить в ее возрасте.
— Живительно, — сказала Марианна. — Верить ли своим ушам?.. Но нет, это действительно она, Кристина. И она — поет!
И это было именно так. Перед Кристиной лежал листок бумаги, и она рисовала карандашом что-то очень забавное, какие-то кривые извилистые линии и, рисуя, напевала веселую детскую песенку:
Страшный разбойник Одноглазый Сильвер надвинул на глаза шляпу и уселся на груду книг. Его руки до локтей потемнели от пыли, борода была полна соломы и паутины.
— Непостижимо, просто непостижимо! — вздохнул он. — На всем чердаке не найдется ни одного квадратного сантиметра, который я по нескольку раз не обшарил бы вдоль и поперек — и ничего. А ведь я точно знаю, что оставил записки именно здесь, — он зажмурил глаза, — положил свои записки… положил записки… Эх! — Он стукнул ладонью по лбу. — Гудит, старина Плинт, прямо гудит от пустоты!
— Чер-рт и пр-реисподняя! — пророкотал попугай Плинт. Он в это время разглядывал стропила. И вдруг он схватил Одноглазого Сильвера за плечо, потянул в угол и прямо на глазах пирата вытащил из-за стропил свернутый листок.
У страшного пирата дрожали руки, когда он вытаскивал бумагу из клюва Плинта. Он развернул ее и не поверил своим глазам.
— Карта? Это же карта! — воскликнул он. — Гром и молния, это же наша пропавшая карта, старина Плинт! Посмотри: вот крест, а рядом с крестом бутылка! Точно так, как говорил сам старина Косолапый Джек: бутылка — как часовой! Попугай Плинт горделиво почесал шейку и хрипло засмеялся.
— Но, гром и молния, только вчера я обшарил всю крышу, дюйм за дюймом. И стропила тоже!
Непостижимо! — Но где же вся пачка?
Одноглазый Сильвер засунул руку под стропила и растерянно покачал головой. Под стропилами было пусто, там было пусто, там больше ничего не было.
— Ну и черт с ними! — заявил пират. — Самое главное у нас в руках! Старина Плинт, скоро пойдет пир горой — у нас есть бутылка рома и спрятанные сокровища, ого!
По обычаю всех домовых, Тыну днем спал на чердаке. Его не разбудило бы даже землетрясение — так крепок был его послеобеденный сон. И все-таки хватило одного слова, чтобы Тыну проснулся.
Это слово, как вы, может быть, уже догадались, было сокровище. Круглые камешки раскосых глаз Домового завертелись, как белые колесики, уши приподнялись. Страшный пират и его попугай не имели обо всем этом никакого понятия. Одноглазый Сильвер подошел к чердачному люку и распахнул его. В сумерки чердака пробился свет. Теперь можно было получше изучить карту.
— Теперь у нас есть сокровища, старина Плинт, — заявил пират и развернул карту. — Только сокровища эти припрятаны, и нам придется чуть-чуть поискать их… Иной раз, случается, приходится даже долго искать…
Одноглазый Сильвер изучал карту.
— Черти и преисподняя! — бормотал он. — Черти и преисподняя, старина Плинт, выходит, что нам чертовски повезло с нашими сокровищами… Береговая линия этого острова ужасно, ну прямо в точности похожа на береговую линию западного Фельсланда… Взгляни-ка, Плинт, разве это не Острие стрелы? А эта закорючка — залив у Черного камня, а здесь вот — Лисий камыш? А это вот полосочка разве не дорожка к Руудиному камню?! Видишь, здесь, у береговой линии заметно маленькое пятнышко. А дальше начинается Детская отмель. А если от рифа пойдем в другую сторону, то все равно все ясно с первого взгляда: Риф, залив Старой гавани, Поросячий залив, Оскаров овражек… А здесь вот начинается Узкий перешеек… Черти и преисподняя, даже севшая на мель старая «Марта» ясно обозначена на карте!.. А это что?.. На бутылке какая-то надпись… П… О… Пор… то… ри…
— Поррторриканский р-ром! — объявил попугай.
— Порториканский ром! — ликовал страшный пират. — Этот ром теперь все равно что у нас в кармане. И сокровища вдобавок, о-хо-хо-хоо.
— Мику! — прошептал Тыну. — Мику!
Мику-Пака стояла понуро. Она как раз видела во сне, что роет копытом землю. Бедная лошадка уж и не помнила, когда она в последний раз рыла землю: домовой Тыну совсем не давал ей покоя. Едва наступит час домовых, как Тыну вскакивает в седло и гонит лошадку самым сумасшедшим галопом. И так без передышки до третьих петухов, когда домовой заканчивает свою скачку. Лошадка Мику-Пака была так загнанна, что днем была в состоянии только дремать, как последняя клячонка.
— Мику! Во имя серы и пламени, Мику!
Мику-Пака и ухом не повела.
— Ну и черт с тобой — спи! — проворчал домовой. — Может, и лучше, что ты спишь и ничего не слышишь.
Одноглазый Сильвер у чердачного окошка продолжал изучать карту. А домовой Тыну навострил уши.
— Гм… — рассуждал пират. — С одной стороны, координаты какие-то немножко… м-м-м… не совсем ясные, а с другой стороны… м-м-м… все как будто ясно… Даже очень ясно! Если, например, провести от линии киля «Марты» мысленную прямую…
— Провести от киля «Марты» мысленную прямую, — прошептал домовой.
— …То сокровища находятся в точке, где прямая… м-м-м…
— То сокровища находятся в точке, где прямая…
— М-м-м… пересекается… м-м-м…
— пересекается…
— пересекается… с прямой, соединяющей Руудин камень с Оскаровым овражком.
— …пересекается с прямой, соединяющей Руудин камень и Оскаров овражек! — словно клятву, повторял домовой Тыну, и в глазах его светилась прямо-таки адская жадность и злорадство.
— М-м-м… это все-таки не совсем понятно! — заключил Одноглазый Сильвер, стоя у чердачного окна. — Некоторые условные обозначения на карте как будто немножко… смешноватые. Но главное, самое главное мне во всяком случае известно!
— И мне тоже! — усмехнулся в усы домовой и страшно завращал глазами. — И мне тоже!
Судя по всему, что нам известно о домовых, Тыну должен был бы снова заснуть — ведь был еще только полдень. Но подслушанная тайна о спрятанных сокровищах настолько вывела домового из себя, что ему и в голову не приходила мысль о сне. Вместо того, чтобы спать, домовой принялся размышлять.
Разумеется, размышления для его головы, сделанной из дна прохудившегося бочонка, были очень трудной работой, и скоро под морковно-красным париком появились капельки пота, потому что мысли у него были не из легких.
— Серный чад и третьи петухи! — пришел домовой к печальной истине. — Где ж хозяин мой? Чей я домовой? Безработный работяга я и есть. Ношусь каждую ночь так, что не присесть. И все без толку: хозяин хуже оскомины, велел бы доставить домой хоть полсоломины!
Все это была правда. Сколько домовой набедокурил, носясь ночами по Фельсланду! Где столкнет ведро в колодец, где сплющит котел, где перевернет точило, где испортит косу, где стряхнет сливу… Только вот что-нибудь стащить ему еще не удавалось: не хватало необходимой домовому силы — хозяйского приказа.
Как ни пустынен был Фельсланд — вести о проделках домового доходили и до северо-восточного побережья. Хотя домового прямо и не обвиняли — кто же о Тыну знал! Только Белопуз, видимо, о чем-то догадывался. Во всяком случае, он посматривал на свою поделку довольно подозрительно, хотя домовой, как мы уже знаем, целыми днями спал, как невинный ангелочек.
Можно представить себе удивление Белопуза, когда среди бела дня домовой вдруг подал голос.
— Посылай на работу, хозяин! — заверещал он, едва господин Белопуз приоткрыл дверь. — Будешь рад — прикажи доставить клад!
— Ах вот как? — только и молвил Белопуз. — Вот как! Все та же песня?!
— Клад вели тащить домой, тот, что спрятан под землей!
Белопуз пристально смотрел на свою поделку.
— Видишь ли, Тыну, — сказал он. — Человек всегда задним умом крепок. Не надо бы мне вкладывать в твою грудь щучье сердце. Этого ни в коем случае нельзя было делать!
— Поздно плакаться, хозяин! — оскалил зубы домовой. — Сердце у меня на месте, не достать его — хоть тресни! Скажи-ка лучше другое — где метла домового?!
— Ах вот как?! — сердито протянул Белопуз. — Ах ты, серный чад и третьи петухи: чтоб домовой разговаривал с хозяином, как с собакой!
Тыну повесил нос. В его глазах появилась собачья покорность, но стоило Белопузу отвернуться, как в глазах Тыну опять сверкнул огонек.
— Метлу я тебе действительно не дал! — подтвердил Белопуз. — И, как я вижу, Мику тебе уже передала: если хочешь кататься, можешь кататься на ней. Но скажу тебе, Тыну: я тебя подозреваю в таких делах, на которые я тебе не давал ни права, ни приказания! Слушай хорошенько, я тебе еще раз говорю: дружи с Мику!
— Вот и все.
— Ну, хозяин! Будешь рад, прикажи доставить клад! — снова разбушевался Тыну. — Прикажи доставить, прикажи сейчас же, ну, куда тащить, хозяин?
Белопуз сердито повернулся спиной к своему творению и удалился. Весь вечер домовой Тыну крутился и вертелся как угорелый. Едва он задремлет, как тут же ему снится ужасный сон: страшный разбойник и его попугай выкапывают сокровища. И домовой просыпался. Сокровища ни на минуту не давали ему покоя.
В полночь, в час домовых, терпение Тыну истощилось.
— На перекресток, — затормошил он дремавшую Мику-Паку и вскочил в седло. — Мчись быстрее ветра!
Как молния.
Мику-Пака вихрем вылетела за ворота. Наперегонки с ветром она галопом неслась по залитому лунным светом полю к Чертову сосняку.
— Тпруу! — натянул домовой поводья, не доезжая до перекрестка. — Стой здесь и жди! — И спрыгнул с лошади.
На перекрестке домовой опустился на четвереньки, вытянул назад левую ногу, так, что колено касалось земли, и повернул лицо к луне. Луна как раз спряталась за тучку, и Тыну воспользовался этим, чтобы сосредоточиться.
Когда луна выглянула снова, у домового хвост торчал трубой. Он выглядел ужасно взъерошенным, он похож был на голодного волка, а глаза его пылали, как горящая сера. И голос звучал жутко, как из могилы:
— Урла-пурла-муракан, курла-вурла-таракан, — слушай, Главный Домовой! Я стою перед тобой и во имя серы с адом обращусь к тебе с докладом: притесняет меня мой хозяин! На позор всех домовых он не выдал мне метлы. Я прошу тебя помочь и, хотя б на эту ночь, щучьей крови мне добавить, чтоб до третьих петухов стал бы сам себе хозяин, настоящий домовой, обеспеченный метлой.
— Урла-курла-волчий вой, о верховный Домовой! Если слышал ты беднягу — пусть запахнет серным чадом!
В радиусе тридцати шагов вдруг смолкли скрипки кузнечиков, и лошадка Мику-Пака закашлялась, словно у нее был коклюш. Домовой Тыну в знак благодарности по обычаю опустил хвост и вскочил на ноги.
— Курс на разбитое судно «Марта», — закричал домовой и вскочил в седло. — Но-о, лети быстрее!
Мику-Пака принялась рыть землю. Тыну скорчился, как огромный скелет, на спине лошадки, его глаза, уши и даже кончик носа светились, как желтая сера, и он пел жутким совиным голосом:
Перевернутая «Марта» лежала на прибрежных камнях, килем к небу. В ночном одиночестве ее пробитые бока и ободранный нос являли собой ужасное зрелище. Но щучье сердце домового Тыну, как и следовало ожидать, не дрогнуло. Прямо со спины Мику-Паки он прыгнул на днище корабля. Потом, как огромный желтоглазый паук, перелез на киль «Марты». Он брел по килю, и бока судна скрипели под его деревянными ногами.
— Курс на большую сосну! — определил он по килю «Марты» направление и снова вскочил в седло. — Трогай, Мику!
Будто белка, домовой вскарабкался на верхушку сосны. Отсюда он наметил новый ориентир.
К счастью, никто, кроме ко всему привыкшей Мику-Паки, не слышал этой ужасной песни.
Наконец ночной всадник достиг озаренной лунным светом долины. Здесь не было ни одного дерева. Собрав всю колдовскую силу, отпущенную ему на эту ночь до третьих петухов, домовой поднялся в воздух и повис там, как огромная летучая мышь.
Весь северо-восточный Фельсланд лежал под ним. Крутом тускло поблескивало море, на юге таял в сумраке перешеек, соединяющий северо-восточную часть острова с юго-западной. Крошечным темным пятнышком на светлом море казался отсюда Руудин камень, словно стрелка компаса, поблескивал киль «Марты», на юго-западе, в Оскаровом овражке, купался лунный свет. Все ориентиры видны были сверху как на ладони, и домовой принялся определять по ним место, где спрятаны сокровища.
— Ну, Мику, — закричал он сверху. — Вперед!.. Тпруу! Сворачивай налево! Еще левее! Теперь хватит! Н-ну! Тпруу! Немного правее, держись правее. Тпруу! Н-но, прямо!.. Тпруу, назад, давай назад! Тпруу! Стой на месте! Давай левее, н-но!.. Прямо… Нет, направо, направо, давай правее!
— Стоп! Стой на месте и ни шагу дальше! — скомандовал наконец домовой и с треском скатился вниз. — Вот оно, верное место! — Его глаза прямо горели от жадности. Мику-Пака стояла там, где когда-то была копна сена. Об очередном предприятии домового у нее не было никакого представления. По правде говоря, все это не очень ее интересовало: еженощные проделки Тыну ей уже порядком надоели.
Домовой с жаром взялся за работу. Мику-Пака, свесив губу, наблюдала за его деятельностью.
— Послушай, Тыну, — наконец сказала она. — Я думаю, что и мне можно было бы немножко порыть землю?
— Рой, Мику, рой! — разрешил домовой. — Только смотри, если что стащишь, берегись!
— Я еще никогда ничего не таскала! — до глубины души оскорбилась Мику-Пака. Она принялась рыть, но делала это довольно угрюмо. Однако приятное занятие развлекло лошадку, и скоро она копала землю с неописуемым удовольствием.
Домовой Тыну так глубоко ввинтился в землю, что скоро над кучей земли поблескивали только его сернисто-желтые глаза. Он сверлил роющую лошадку полными недоверия глазами.
— Послушай, Мику, — пробурчал он. — Хватит уже! Довольно тебе рыть землю. Мне скоро не будет видно, что ты там вырыла!
Новое оскорбление заставило Мику-Паку заржать. Она так низко опустила голову, что губой коснулась земли. Как молния выскочил домовой из своей ямы.
— Открой рот! — заорал он и схватил Мику за морду. — Покажи зубы, ну, побыстрее!
У испуганной Мику-Паки рот открылся и без того. Домовой сунул ей в рот свой желтый нос.
— Пусто! — закричал он. — Ты что-то проглотила?!
— Что? — спросила Мику-Пака и чуть не откусила у домового кончик носа.
— Монету! — бушевал домовой. — А может быть, даже жемчужину или брильянт!
— Сумасшедший! — сказала Мику-Пака, немного придя в себя. — Ты, Тыну, сумасшедший, ну, совсем сумасшедший!
— Так, значит, сумасшедший? — проревел домовой. — Ну и что же?
Золото всех одинаково сводит с ума, и людей и домовых. Запомни, Мику: я тебя хоть в щепки разорву, но монету достану.
— Ладно, Тыну, — сказала Мику-Пака и собралась уходить. — Теперь можешь ездить сам на себе!
— Нет, нет, Мику, постой, Мику! — Домовой схватил Мику-Паку за поводья. — Будь умницей. Рой землю, сколько душе угодно, только под копной не рой, рой вот там, чуть подальше… Мику, Мику-Пака, будь умницей, Мику!..
Зная доброту Мику-Паки, читатель, наверное, не удивится, что лошадка позволила себя уговорить. Она отошла от домового в сторонку и вдохновенно принялась рыть землю.
Домовой тем временем работал у старой копны, как сверло. Над кучей земли уже не было видно даже его глаз — он ввинтился в землю почти на четыре метра.
С шестиметровой глубины он наконец вылез из ямы. Он был измучен и растрепан.
— Мику! — сказал он. — Во имя серного чада и третьих петухов: меня опять надули. Вода попадалась, плитняк попадался, а вот сокровищ и следа нет!
Мику-Пака перестала рыть и задумчиво покачала головой.
— От сокровищ и следа нет? — пробормотала она. — Но если я правильно сосчитала, то у старой копны я вырыла не менее девяти дождевых червей!
— Дождевых червей?! — рассмеялся домовой. — Мику, у тебя и впрямь деревянная голова. Разве это сокровище? Ха-ха-ха!..
— Не знаю, — сказала Мику-Пака смущенно. — Только Одноглазый Сильвер всегда приходит сюда их копать.
Смех домового как ножом отрезало.
— Во имя серного чада: это правда?
— Я соврала только раз в жизни! — с достоинством ответила Мику-Пака.
— А червей здесь просто уйма! — потухшие было глаза: домового снова засверкали. — Дождевые черви?!
Очень, странные сокровища! Но… Новые времена, новые нравы — поди знай?!
И он вскочил в седло.
— У колодца возле маяка валяется забытое ведро, — крикнул он. — Но-о, Мику, поехали!
А тем временем Прибрежная усадьба блаженно дремала: в лунном сиянии. Только верховный садовник Порру совершала в саду свой ночной моцион, но ее совсем не было слышно: она умела ступать совершенно бесшумно. Тихо было и в доме. Лишь старина Плинт, сидя в изголовье Одноглазого; Сильвера, что-то бормотал сквозь сон, а за стеной пел неугомонный сверчок.
И тут стали разворачиваться события, каких еще не видывали ни в Прибрежной усадьбе, ни во всем мире.
Как вихрь, так что лошадь почти не касалась копытами земли, во двор Прибрежной усадьбы влетел всадник.
Его глаза полыхали желтым пламенем. Он остановил коня у открытого окна Белопуза, прямо с седла вскочил на подоконник и: проскользнул в комнату. Через минуту лошадь опять поскакала той же дорогой, и всадник, как огромный комар, опять, сидел в седле. А в тишине дома постепенно все явственнее слышался непонятный шорох и шуршание.
Непривычные звуки разбудили Одноглазого Сильвера. Страшный пират закурил и прислушался.
— М-м-м, — промычал он себе в усы. — По звуку можно подумать, что пошел дождь, но за окном ясное небо?! — Он прошел по освещенному луной полу, поднял бороду к луне и довольно беспомощно почесал в затылке.
— Или, может, тростник сползает с крыши? — осенила его новая мысль. Он обошел вокруг дома и убедился, что с крышей все в порядке.
— Непостижимо! — заключил страшный пират и в раздумье уселся на крышку своего матросского сундука.
— Это, может быть, просто нервы, — рассуждал он. — Разыскивая карту, я пережил нервное напряжение, и теперь у меня шумит в ушах.
Он зажег новую сигарету и, вынув из ящика карту, углубился в ее изучение.
— Черти и преисподняя! — пробормотал он вскоре и потер уши. — Так можно и с ума сойти — шуршит в ушах, как муравейник!
Но тут проснулся и Плинт. Сидя на спинке кровати, он удивленно поморгал, почесал шейку и внимательно прислушался.
В эту минуту что-то произошло на половине Белопуза. Во всяком случае доски его кровати вдруг заскрипели. На мгновение наступила мертвая тишина, а затем весь дом был разбужен страшным рычанием Белопуза.
— Тысяча чертей! — ревел Белопуз. — Тысяча чертей и тысяча преисподних!
Одноглазый Сильвер вскочил и бросился к двери. Когда он распахнул ее, у него захватило дух: Белопуз стоял в одних трусах на горе подушек, и в его глазах горел безумный огонь. А на полу… на полу шевелилась, шуршала, скрежетала, извивалась и лилась прямо к ногам страшного разбойника скользкая и холодная, но несомненно живая, студенистая масса. Тут в окне вдруг появилась сатанинская тень — домовой Тыну выплеснул на пол очередное ведро дождевых червей, по счету… сорок девятое!
Прибрежная усадьба выглядела так, будто наступила генеральная уборка. Вся домашняя утварь была вытащена на двор, двери и окна распахнуты настежь.
Марианна, подоткнув юбку, скребла полы. На пол было уже вылито такое количество воды, которое обычно потреблялось за год, но Марианна считала, что этого все еще недостаточно. Дело в том, что ничто на свете не вызывало у нее такого отвращения, как червяки. Она их просто ненавидела. И хотя близился уже полдень, но Марианна все еще была зеленой с лица и к ее горлу время от времени подступала тошнота.
Одноглазый Сильвер, перекинув через плечо коромысло, сновал между домом и колодцем. Он был похож на загнанную лошадь, но ходил на цыпочках, потому что попугаю Плинту досталось от Марианны шваброй, лошадке Мику-Паке — ногой. Морской сундук прямо-таки вылетел за порог, Катрианна и Мальвина исчезли с глаз Марианны — они забрались в самый дальний уголок сада и играли в дождевых червей. А домовой Тыну, как и положено домовому, спал сладким сном далеко за домом, в зарослях можжевельника.
Он казался очень удрученным и расстроенным, как всякий специалист, которому не разрешают работать по специальности. Дело в том, что ему здорово влетело от Белопуза. Хотя к третьим петухам домовой успел все сорок девять ведер дождевых червей закопать под можжевельником, но благодарности за это не последовало, а последовал новый приказ хозяина: оставаться в можжевельнике, чтобы из драгоценного сокровища не пропало ни червячонка. Сторожить вплоть до нового распоряжения и — точка!
— Марианна! — сказал Одноглазый Сильвер и поставил ведра на пол. — Марианна!
Марианна молчала.
Одноглазый Сильвер повесил коромысло на плечи и отправился к колодцу.
— Марианна, — снова сказал Одноглазый Сильвер. — Марианна, я не галерный раб!
Марианна молчала.
— Марианна, не забывай, что я Одноглазый Сильвер, страшный разбойник.
Марианна и бровью не повела. Но глаза ее метали молнии.
— Черти и преисподняя! — сказал Одноглазый Сильвер. — Черти и преисподняя! — И опять взялся за коромысло.
— Вноси вещи, — сказала наконец Марианна.
Обычно в это время в Прибрежной усадьбе кончали обедать. Но когда в этот день дело все-таки дошло до обеда, страшный пират демонстративно уселся на свой морской сундук.
— Черти и преисподняя! — ворчал он себе в бороду и дымил сигаретой. — Черти и преисподняя! Ни маковой росинки, прежде чем… Ни маковой росинки! — Плинт, черт возьми! Плинт, старина Плинт, мой верный попугай, где же ты?
— Пр-р-реисподняя! — прохрипел ужасно оскорбленный попугай. — Прреисподняя! — С громким шумом он вылез из-за печной трубы и уселся на плечо Одноглазого Сильвера. — Прреисподняя, прреисподняя, Сильвер!
— Истинная правда, старина Плинт! — проворчал не менее оскорбленный Одноглазый Сильвер и ласково погладил измазанные сажей перья попугая. — Жизнь в Прибрежной усадьбе становится хуже, чем в Мирмагонских соляных копях, черти и преисподняя! Только одно может нас примирить с бестолковой Прибрежной усадьбой, только одно, старина Плинт. Ты понимаешь, что я подразумеваю, Плинт?
— Черрти и прреисподняя — рррому! — прокаркал попугай.
— Точно — бутылка порториканского рома единственное, что может нас примирить, Плинт, черти и преисподняя! — решительно заявил страшный пират. — Сейчас же, ни минуты не медля, отправимся и выкопаем из земли наш ром! — Он встал и открыл крышку матросского сундука. — Выкопаем наш ром, старина Плинт, будь эта карта еще более путаным кроссвордом, чем она есть!..
Одноглазый Сильвер вдруг словно язык прикусил, склонясь над сундуком; держа в руках шкатулку, он не мог вымолвить ни слова. Попугай Плинт на его плече вытянул шею. Оба словно окаменели в драматической позе и, не отрываясь, смотрели на шкатулку в руке Одноглазого Сильвера. Затем оба медленно повернули друг к другу головы и обменялись изумленными взглядами.
Шкатулка была пуста.
Пуста!
— М-м-м, — промычал пират.
Попугай начал браниться, как извозчик.
— М-м-м, — промычал пират и основательно перерыл сундучок. Все было на месте, все, кроме единственной и самой важной, вещи — карты.
— М-м-м, — промычал страшный разбойник страшным голосом и тяжело опустился на крышку сундука.
Он окутался таким густым облаком дыма, что попугай на его плече закряхтел и закашлялся.
— Старина Плинт, перестань кашлять и выслушай меня! — послышался глухой голос Одноглазого Сильвера. — Я поразмыслил — мне все ясно. Черти и преисподняя! Плинт, — мы с тобой как последние дурачки дали обвести себя вокруг пальца, хотя все это с самого начала было довольно прозрачно: инкогнито, перестановка мебели, возня с домовыми, наконец, этот дурацкий водевиль с дождевыми червями. Взаимосвязь всего этого для меня теперь столь же очевидна, как вороний след на гороховой грядке! Этот белопузый жулик приехал сюда за спрятанными сокровищами.
Он порол такую горячку с поиском карты, что, едва переступив порог, обшарил в доме каждый закуток.
Карту он не нашел. Тогда он решил самостоятельно разыскать, где скрыт клад. Почему бы иначе он каждый божий день с раннего утра вместе со своим сомнительным щенком исчезал из дому и зачем бы ему вообще тащить сюда своего кутенка? Ну, разумеется, найти сокровища без карты — это все равно что отыскать блоху в стоге сена и тут он придумал домового. Да-а, Плинт, тут он придумал домового и перевернул весь дом вверх дном этими проклятыми дождевыми червями. «Тысяча преисподних!» — рычал он, Плинт. «Тысяча преисподних!» М-м-м, — Сильвер запнулся. — Тысяча преисподних, тысяча преисподних, да-а, совершенно точно и ясно: тысяча преисподних!.. М-м-м…
Страшный пират зажег от старой новую сигарету и погрузился в глубокое раздумье.
— М-м-м, черти и преисподняя! — бормотал он. — Это невероятно, совершенно невероятно… Нет, старина Плинт. Этого не может быть! Он жулик, самый обыкновенный жулик! «Тысяча преисподних!» — рычал этот жулик, Плинт, и носился по комнате. Я думаю, Плинт, ты заметил это? Вот тут-то он и стащил карту! Для этого и нужна была вся эта суматоха, это ясно, как божий день. А потом этот жулик натянул штаны и исчез вместе со своим кутенком. Заметь, Плинт, что я тебе скажу: если бы я сейчас захотел взять из-за двери сарая лопату, то ее там не оказалось бы. Ни в коем случае не оказалось бы, старина Плинт, и в этом ты сможешь сию минуту убедиться!
Одноглазый Сильвер быстро вскочил и с попугаем на плече ринулся назад.
— Ха, ну разве я не говорил, старина Плинт, разве я не говорил? — победно закричал он, — этот жулик, украв карту, тут же схватил лопату и!.. — Лицо Одноглазого Сильвера вытянулось. Он открыл дверь сарая и первое, что он увидел, была… лопата.
— М-м-м, — промычал пират, — м-м-м…
И тогда его осенила новая мысль.
— Плинт, черти и преисподняя, этот тип гораздо хитрее, чем мы предполагали! — сообщил он. — Запомни, что я тебе скажу: такую существенную вещь, как лопата, он не оставил как явную улику. О, нет! Он явился сюда с собственной лопатой, но, чтобы не вызывать подозрений, спрятал ее еще у причала, как и свою визитную карточку!
Страшный пират еще раз обдумал сказанное и утвердительно кивнул попугаю головой. Тот казался несколько рассеянным; во всяком случае, он только крякнул и занялся своим туалетом.
— М-м-м, — обиженно промычал Одноглазый Сильвер. — Мне показалось, что я слегка переоценил интеллигентность кое-кого из присутствующих… Ну, да ладно, старина Плинт, во всяком случае, мы на верном пути. Ты у меня еще заикаешь от удивления, будь уверен!
Страшный пират высоко поднял голову и вышел из ворот Прибрежной усадьбы.
День для острова Фельсланда выдался необычный — солнечный и безветренный. Вековые сосны потели смолой, терпко пахло можжевельником, за просеками ультрамарином поблескивало море. Одноглазый Сильвер мурлыкал песню, а попугай Плинт перестал прихорашиваться. Он перебрался с плеча пирата на его шляпу, пристроился на полях и теперь вырисовывался на голове Сильвера ядовито-зеленым пучком перьев.
— Черти и преисподняя, старина Плинт! — ликовал Одноглазый Сильвер. — По правде сказать, нам здорово повезло! Эта чертова карта… Честно говоря, некоторые обозначения на этой карте, Плинт, как я уже говорил… Во всяком случае, этот жулик прекрасно разнюхал точное расположение клада и теперь копает в поте лица… В эдакую-то жарищу, старина Плинт, о-го-го!.. Бог в помощь! — крикнем мы ему, старина Плинт, — бог в помощь, господин! — крикнем мы ему. И еще крикнем: будьте любезны, передайте нам вон ту бутылку порториканского рома вон из той прекрасной глубокой ямы, которую вы вырыли, о-го-го!..
Страшный пират громко смеялся, смеялся и попугай Плинт.
В самом великолепном настроении оба прибыли к смолисто-черным останкам «Марты». И здесь Одноглазый Сильвер слегка оторопел. Он почесал у себя под шляпой, раза два обошел разбитое судно и опять почесал в затылке. Затем, кряхтя и вздыхая, залез на дно перевернутого судна и в третий раз почесал в затылке.
Наконец он улегся животом на дно и стал обозревать киль.
Попугай принялся браниться, вертясь на съехавшей набекрень шляпе страшного пирата.
— Курс, следи за курсом! — закричал Одноглазый Сильвер. — Следи за курсом! Эта высокая сосна, там, на краю обрыва, остается ориентиром. Так-то вот! — Он встал на четвереньки и соскользнул вниз. — Так-то вот, старина Плинт!
А теперь…
Страшный пират предостерегающе приложил палец к губам и пошел на цыпочках. Попугай Плинт на его шляпе вращал глазами, он постепенно сполз на плечо и наконец залез в карман брюк Одноглазого Сильвера.
Несомненно, со стороны попугая Плинта это был в высшей степени предусмотрительный шаг. За большой сосной начиналась чаща. Одноглазый Сильвер набрал воздуха, прижал подбородок к груди и ринулся в заросли.
Уже через несколько шагов ветви сбили с него шляпу.
— Ш-ш, — прошептал страшный пират и поднес палец к губам. — Ш-ш-ш, на цыпочки!
Он самоотверженно продирался сквозь чащу, причем делал это настолько неслышно и ловко, что непосвященный в дело мог бы легко подумать, что на Фельсланде и именно в этой чаще появились бегемоты или слоны, а может быть, и те и другие.
Во всяком случае, Одноглазый Сильвер решил ни на шаг не отклоняться от курса. К сожалению, кусты и деревья, выбирая себе место, ни в коей мере не учли курса страшного пирата. Одноглазый Сильвер с треском продирался сквозь кустарник, давно отказавшись от намерения идти на цыпочках. От мелькания кустов и деревьев у него кружилась голова, а зарослям все еще не видно было конца.
— М-м-м, — мычал пират, вычесывая из бороды хвою. — Может случиться, что я слегка отклонился от курса. По правде говоря, я выбрал не совсем правильный ориентир: лучше было бы по солнцу, а не большой сосне. — Он взглянул наверх и тут же убедился, что от этого ориентира ему было бы не много пользы: над головой синел клочок неба, а все остальное было скрыто непроглядными зарослями.
— Черти и преисподняя! — пробормотал Одноглазый Сильвер. — Черти и преисподняя, Плинт, я опасаюсь, не плывем ли мы с тобой, старина, в незнакомую гавань?
Он запустил пальцы под шляпу, чтобы почесать затылок. Плинт высунул из кармана голову, крякнул и полез обратно в карман. Хлеставшие Одноглазого Сильвера ветви не церемонились и с попугаем.
— Должен сказать, что в морях Мирмагонии горизонт был несколько шире! — вздохнул страшный пират и надвинул шляпу на глаза. Он храбро пробирался вперед.
Чаща поредела, и наконец страшный пират вошел в красивую березовую рощу, о существовании которой раньше и не подозревал.
— Плинт, старина Плинт! — обрадовался Одноглазый Сильвер. — Да это же… — от восторга он не находил слов. Но вдруг опять задумался и пробормотал:
— Да, но это совсем не обязательно именно то, что мы сейчас ищем! Попугай Плинт снова красовался на пиратской шляпе Одноглазого Сильвера. По правде говоря, он относился довольно безразлично как к березовой роще, так и к царственным кустам можжевельника, мимо которых сейчас, еле волоча ноги, брел страшный пират. Они добрались до высоких причудливых сосен, и сквозь стволы навстречу им блеснуло море.
— М-м-м… Во всяком случае, это — море! — пробормотал страшный пират. — Мы отклонились от курса и вышли совсем не на то место!
Он долго молчал.
— Чер-рт! — вдруг закричал попугай. — Чер-рт и Прре-исподняя!
— Разве я не говорил, Плинт, — в голосе Одноглазого Сильвера звучала скрытая обида. — Разве я не говорил, что сокровища у нас припрятаны и нам придется их чуть-чуть поискать. Может быть, даже довольно долго искать… Я думаю, что я сказал это кое-кому достаточно ясно.
— Р-рром! Р-рром! — заорал попугай и пустился в пляс прямо на пиратской шляпе Одноглазого Сильвера.
— Пор-рр-то-ррико, прреисподняя! — Он прыгнул на руку пирата и взъерошил перья.
— Прреисподняя, Силь-верр, прреисподняя! — тараторил попугай в неописуемом волнении, устремляясь к просвету между деревьями.
И тут страшный пират тоже заметил их — Белопуза и Песика. Господин сидел на большом валуне и надевал рубашку, а Песик разлегся на этом же валуне за его спиной.
— Ааа-ах! — Одноглазый Сильвер глотнул воздух и опустился на четвереньки. Он спрятался за деревом. — Черти и преисподняя — этот жулик у нас в руках!
Белопуз облачился в мундир. Он встал и лениво потянулся. Затем заложил руки за спину и внимательно огляделся, не забыв посмотреть и назад. И вдруг торопливо наклонился и скрылся за камнем.
У страшного пирата глаза полезли на лоб. Белопуз возился за валуном, а Одноглазый Сильвер на четвереньках переползал от одного дерева к другому.
— Ни звука, старина Плинт, ни единого звука, говорю я тебе! — взволнованно прошептал он на ушко попугаю. — Ни единого звука, черти и преисподняя!..
Белопуз поднялся. Снова внимательно осмотрелся по сторонам, по-видимому, остался доволен увиденным и вытер руки о штаны. Затем взял с камня спиннинг.
— Рамапура! — позвал он. — Рамапура!
К величайшему удивлению Одноглазого Сильвера, Песик поднял голову, встал, потянулся передними и задними лапками, поднял хвост трубой и, повернув морду к хозяину, застыл как статуя.
Попугай Плинт зашипел, перья поднялись на нем дыбом. Одноглазый Сильвер сорвал с головы шляпу и накрыл ею птицу.
— Пошли, Рамапура! — сказал Белопуз и почесал Песика за ухом. — Пора!
Зверек ткнулся мордочкой ему в руку и спрыгнул с камня. Держа хвост трубой, он занял место у левой ноги хозяина. Страшный пират смотрел на них, разинув рот.
— Рамапура?! — пробормотал он себе в бороду. — Рамапура?! Час от часу не легче!
— Р-р-рамапурра! Р-р-рамапурра, преисподняя, Р-р-ра-мапурра! — сидя под пиратской шляпой, бушевал до смерти оскорбленный попугай. Одноглазый Сильвер освободил рассерженную птицу и бросился к камню.
— Он спрятал это здесь, Плинт, черти и преисподняя, здесь он это спрятал, — с жаром объяснял страшный пират. Он разбросал сложенную около валуна кучу камней и стал рыть песок. Вынув несколько горстей песка, он наткнулся на завернутый в полиэтиленовую пленку сверток.
— М-м-м, — промычал страшный пират, и его лицо отразило невыразимое блаженство. Он даже глаза закрыл.
— М-м-м… Она у нас в руках, Плинт, старина, она у нас в руках — целая бутылка самого настоящего порториканского рому! Хо-хо-хоо!..
Оба они смеялись самым страшным пиратским смехом. Они прямо задыхались от смеха. И сквозь смех Одноглазый Сильвер говорил:
— Его лицо… Хо-хо-хо… Лицо, Плинт, которое будет у этого жулика, хо-хо-хо-хо… которое будет у этого жулика — хо-хо-хо… Я отдал бы не знаю что, чтобы увидеть это лицо, Плинт, хо-хо-хо-хо!..
Нежнее, чем мать младенца, страшный пират поднял сверток и стал его бережно разворачивать.
За возможность увидеть самое вытянутое в мире лицо страшному пирату совершенно не надо было ничего отдавать. По меньшей мере четверть часа он мог бы любоваться таким лицом совершенно безвозмездно, если бы у него под рукой сейчас оказалось зеркало. Потому что в пакете, который он так бережно развернул, было не более и не менее как… как полторы тщательно вымытых и выпотрошенных… здоровенных щуки.
Страшный пират выкурил целых четыре сигареты подряд. Когда пальцы потянулись в нагрудный карман за пятой, его внимание привлек предмет, лежавший близ одного из камней. Посторонний наблюдатель принял бы этот предмет за доску от самого обыкновенного посылочного ящика, прибитого волной к берегу. Но одно дело посторонний наблюдатель, а совсем другое страшный пират Одноглазый Сильвер. На тонкой буковой дощечке крупными красивыми буквами были выжжены слова:
ВИЛЬГЕЛЬМ КРОГМАНН
Гамбург Гольштейн Ганновер Берлин Бремен
Одноглазый Сильвер не отрываясь смотрел на дощечку. Его лицо выдавало напряженную работу мысли.
— Мне следовало бы вручить свой визитный карточка… — припоминал он. — Но при такой нагруженности
…Инкогнито. Инкогнито… м-м-м…
— Но ведь все сходится, старина Плинт! — Одноглазый Сильвер стремительно вскочил. — Все со-вер-шенно сходится!
И с победоносным видом он сунул дощечку в карман.
Три ночи, три чудесные лунные фельсландские ночи домовой Тыну охранял зарытый под можжевельником клад. Он нес свою новую службу с высочайшей ответственностью. Едва край луны показывался над горизонтом, как домовой приступал к инвентаризации своего червякового склада. Ведру, как мере, экономный кладовщик совершенно не доверял; он предпочитал пересчитывать червей поштучно. Ночь напролет он копался в земле между корнями можжевельника и пересчитывал вьюнов. Сорок девять ведер клада нельзя было ни секунды удержать на месте. Домовой беспрестанно сбивался со счета и ему то и дело приходилось начинать сначала. К утру он бывал так измучен, что буквально валился с ног и засыпал тяжелым сном, а вычислительный центр под растрепанными клоками шерсти испарял трудовой пот вплоть до полудня.
На четвертую ночь домовой вскочил в положенный час, но вскоре повесил уши и погрузился в какое-то странное небытие. Безучастным взором смотрел он на изрытую землю и расползавшихся на все четыре стороны червей. Постороннему могло показаться, что жизнь покинула несчастного. Но тут вдруг его куцый хвост начал нервно подрагивать, а в каменных глазах загорелся мрачный огонек.
— Во имя серного чада! — прохрипел домовой жутким совиным голосом.
— Во имя щучьей крови, — прохрипел домовой и страшно заскрипел зубами.
— Во имя третьих петухов! — прорычал домовой и с мольбой обратил свои жесткие каменные глаза к луне.
С перекошенным лицом домовой смотрел на луну. Потом поднял уши и решительно повернулся спиной к своему складскому хозяйству. Тихо, как мышь, он крался к Прибрежной усадьбе.
Усадьба спала. Бодрствовала одна лишь лошадка Мику-Пака. Она весело пофыркивала и самозабвенно рыла землю. Домовой Тыну вытянул свою деревянную шею из-за угла дома и понаблюдал за лошадкой.
— Мику! — прошептал он. — Мику!
Мику-Пака вздрогнула и испуганно подняла голову. Она не могла себе представить, чтобы домовой говорил шепотом.
— Здравствуй, Мику! — шептал домовой. — Я уже на расстоянии тридцати трех метел почувствовал, как твоя душа просто плесневеет от тоски. — Он захихикал. — Не нужно больше унывать, твой друг пришел тебя спасать!
Мику-Пака неохотно перестала рыть землю, но все еще не вымолвила ни слова.
— Во имя серного чада! — проворчал домовой. — У тебя золотая монета во рту, что ли? Давай-ка, разомни ноги, нам предстоит немалый путь!
Только теперь Мику-Пака открыла рот.
— Никуда я не поеду! — заявила она и посмотрела в сторону. — У меня… у меня… подковы сносились.
— Хо! — воскликнул домовой. — Хо-хо! Это потому, что ты, дура, только и делаешь, что роешь землю. Ну-ка, покажи!
Домовой подошел к лошадке и прежде, чем Мику-Пака успела сообразить, в чем дело, он уже осмотрел все ее пять ног.
— Никаких разговоров — они вполне годятся!.. — заявил домовой. — Полетели! — И взобрался в седло.
Мику-Пака стояла как вкопанная.
— Н-но! — крикнул домовой.
Мику-Пака продолжала упорствовать. Она стояла, как козлы.
— Ах ты сера и ад, и три петуха! — закричал домовой. — Н-но!
И вдавил пятки в бока лошади.
Лошадка Мику-Пака взбрыкнула задними ногами. Она так высоко вскинула зад, что чуть не перевернулась через голову. А домовой взлетел в воздух, словно у него под хвостом завелся ракетный двигатель. Еще стремительнее было приземление — прекрасные украшения домового звенели-бренчали еще целую минуту после падения, а его хвост ушел в землю на четыре с половиной дюйма.
— Ух! — прошептал домовой, задрожав, как в лихорадке, — ух! — И потом долго не мог вымолвить ни слова. Он обследовал, все ли у него на месте, не отломилось ли что-нибудь. Ощупав себя со всех сторон, он вздохнул с облегчением, но еще долго переводил дух, прежде чем вытащить из земли хвост.
— Мику! — прокряхтел он загробным голосом. — Мику! Ты не лошадь! Зебра ты, Мику, зебра, а не лошадь!
Мику-Пака пошевелила ушами и только засопела.
— Мику-Пака, я не ожидал от тебя этого! — заохал домовой. Казалось, он что-то серьезно обдумывает. — Не могу понять, что за черт в тебя вселился за эти три дня?! Теперь не сетуй, моя милая!
Решительным шагом домовой подошел к куче хвороста и выбрал здоровенную дубину.
Но Мику-Пака оказалась строптивее, чем Тыну предполагал. Она почуяла его приближение и снова повернулась к нему задом. Это сильно подбавило пылу домовому.
— Не заносись, Мику! — решил Тыну еще раз попытаться уговорить ее по-хорошему и бросил дубинку.
— Что в этом толку? Разве ты забыла, как сама утверждала: мы мол оба деревянные, братья по крови, и судьбы у нас одинаковые… ты только вспомни, Мику? И не забывай, что сказал хозяин: захочет Тыну покататься, сядет к Мику на спину. Так оно и должно быть!
Домовой приблизился к лошади сбоку, но она опять повернула ему зад.
— Твой хозяин мне не хозяин! — угрюмо пробурчала она. — И гораздо лучше было бы тебе вспомнить, что тебя сделали мне для компании, а не наоборот. Теперь мне твое общество надоело, и я хочу побыть одна. Не подходи! Я лягну, если подойдешь!
Еще не было случая, чтобы щучье сердце Тыну дрогнуло, но слова лошадки потрясли его до глубины души.
Его деревянный позвоночник согнулся, уши опустились. Он долго стоял молча, как пень.
— Мику! — укоризненно прохрипел он наконец, — Мику, у тебя нет сердца! Хо-о, если бы ты только подумала о том, что я, специалист высшего класса, смог поработать по своей специальности всего лишь половину ночи и, в довершение всего, меня понизили до положения дворового пса. Но если вдуматься, то разве не ты, Мику, вдохновила меня копать и ведрами таскать этих дурацких червей?!
— Не я, а жадность тебя вдохновила! — глухо отозвалась Мику-Пака.
— Деревянная голова! — оскорбленно ответил домовой. — Именно нашкодить и есть мое единственное призвание и профессия. Настолько-то ты могла бы разбираться в жизни!
Но домовой Тыну не был бы самим собой, если бы стал долго унывать. Его позвоночник понемногу выпрямился, а глаза засверкали. Метлу у порога он, конечно, заметил уже давно. И теперь деловито подошел к ней.
— Ах, что за прелестная вещица! — похвалил он. — Во всяком случае, гораздо более надежная, чем какая-то чванливая деревянная лошадь.
Он оглядел метлу со всех сторон.
— Если бы мне кто-нибудь хоть полсловом намекнул, как она заводится!
— Прыгай в седло и кричи — н-но! — уколола его обиженная Мику-Пака.
— Балда! — огрызнулся домовой, но, подумав немного, уселся верхом на метлу. И сразу с жаром принялся за дело. Он раскачивал ее вверх и вниз, влево и вправо, чертил концом метлы в воздухе и круги, и прямоугольники, и восьмерки, поворачивался к луне носом, хвостом, но не было никаких признаков, что метла собирается сдвинуться с места. Затем домовой пробежался с метлой по двору — только прутики шуршали, — проскакал на ней даже за угол дома, чтобы скрыться от насмешливого взгляда Мику-Паки, кричал метле «н-но!» — но адский предок реактивного двигателя и всех ракетных устройств никак не заводился. Тем временем Тыну исчерпал всю свою сообразительность и, когда он вновь появился из-за угла на глаза Мику-Паки, весь его вид говорил о крайнем волнении. Хвост нервно подергивался, каждый волосок морковно-красного парика стоял дыбом, нос дрожал и светился сернисто-желтым отблеском, а глаза вращались, как два колеса. Сгорбив спину, он с пыхтеньем скакал по двору, волоча по земле шуршавшую метлу.
Губы лошадки Мику-Паки приподнялись над зубами, и от смеха из ее глаз покатились слезы.
— Шевели и ушами, — ржала она. — Шевели ушами тоже. Тогда пойдет!
— Во имя серного чада! — прохрипел домовой и… бросил метлу. Он стоял с обалделым видом и с недоверием смотрел на ведьминскую повозку. Потом опять схватил метлу.
— Во имя серного чада!.. — загремел он. Метла, которую он оседлал, задрожала.
— Во имя щучьей крови!.. — Метла начала напряженно дергаться.
— О-го-го! — возликовал домовой. — Во имя третьих петухов! Лошадка Мику-Пака на всю жизнь сохранила благодарность к Катрианне, потому что изобретенное девочкой средство защиты в эту минуту спасло ей жизнь. Красный велосипедный рефлектор сверкнул в лунном свете, и домовой Тыну едва успел свернуть в сторону, чтобы не налететь на лошадку. Он промчался мимо нее совсем близко, прутья метлы ободрали ей бок, так что кора посыпалась, и со свистом врезался в кучу хвороста.
Из хвороста домовой вылез почти плешивым, но врожденное упрямство и тут не покинуло его.
— За ученье надо расплачиваться, иначе не бывает, — назидательно заявил он Мику-Паке. — Не заплатишь натурой, плати шкурой.
Он скривил подбородок и почесал облысевший затылок.
— Стоит ли стонать, коль за ушами есть чего чесать. — И добавил с оттенком гордости: — Хо-хо, но ведь лысина считается признаком интеллигентности! А разве у меня не хватит интеллекта на нескольких домовых?
Самоучкой за один курс получить права водителя высшего класса! — Попробовала бы какая-то там доморощенная пака-мака достигнуть такого уровня. — Он смерил Мику-Паку высокомерным взглядом и победоносно перекинул через метлу кривую ногу.
— Во имя щучьей крови! — прогремел он, и метла послушно задрожала.
— Нет — стоп! — сказал домовой. — Интеллигентность обязывает! — Он слез с метлы и зашел за угол дома.
Обе половинки окна Белопуза были распахнуты настежь. Домовой сунул свой светящийся нос между занавесками и с поразительной легкостью вскочил на подоконник.
На топчане спал хозяин. Домовой постоял, не двигаясь, в ногах постели и понемногу его хвост опустился, а в косых каменных глазах засветился странный огонек. В его взгляде было упрямство и в то же время какая-то собачья преданность, а на мгновение в них даже мелькнула человеческая теплота. Но тут же хвост его вновь закинулся на спину, и он отошел от постели.
Неслышными шагами он ходил по комнате, пока не остановился у настенного коврика. Казалось, этот коврик вполне соответствовал его намерениям. И тут на его лысине выступили крупные капли пота, а указательный палец правой руки стал с трудом царапать что-то на ковре. От его пальца на ковре появились сернисто-желтые буквы. Правда, с точки зрения орфографии эти письмена были несколько необычны, но, как проявление врожденной интеллигентности, немногим отличались от нацарапанных на бумаге сочинений некоторых образованных юношей, проучившихся в третьем-четвертом классах по нескольку лет подряд. В письме значилось:
«
Свободный художник внимательно перечитал свое послание и при этом нос его задирался все выше. Его самоуважение возрастало настолько безмерно, что ниже своего носа он больше не желал смотреть. Даже на метлу он залезал не глядя.
— Во имя серного чада, во имя щучьей крови!
Адская колесница задрожала между кривых хомутовых ног. Водитель-самоучка высшего класса наслаждался своим величием. Не взглянув на лошадку, он сделал прощальное заявление.
— Мику-Пака, дружище! — твердо заявил он. — Наши пути расходятся. Конечно, ты до смертного часа будешь раскаиваться, что начала лягаться, но, говоря начистоту, меня это даже обрадовало. Истина горька, но раньше или позже мне все равно потребовалось бы более интеллигентное общество. Будь здорова, рой землю, всяк сверчок знай свой шесток и видна птица по полету!
Губа Мику-Паки отвисала все ниже, а домовой Тыну задрал свой нос, словно нацелясь им на луну.
— Во имя третьих петухов! — прокричал он, и метла лихо понеслась. Некоторое время еще можно было его видеть, летящего прямо к луне, словно комар с длинным хвостом, затем он превратился в точку, а потом исчез совсем.
Страшный пират сидел перед зеркалом. Он был мрачен и задумчив.
И для того и для другого у него было достаточно причин. Глаз, с которого была снята черная повязка, страшно распух и зловеще покраснел. Ячмень на его глазу разросся до размеров чечевицы.
Одноглазый Сильвер смотрел в зеркало и озабоченно морщился.
— М-м-м, — мычал он. — Если дело не пойдет на лад, то скоро я уже буду не Одноглазый, а Безглазый Сильвер.
Он посмотрел в зеркало.
Попугай Плинт кувыркался на карнизе. Он заметил за окном что-то, заставившее его взъерошиться. Он даже повис вниз головой, смотрел в окно и сердито крякал. По двору со спиннингом под мышкой шествовал господин Белопуз и, как всегда, подняв хвост трубой, следом за ним выступал Песик, или Рамапура.
— Преисподняя, преисподняя, Р-р-рамапур-р-ра! — в ярости заорал попутай и слетел на плечо Одноглазого Сильвера. Он был взволнован и рассержен.
— Безглазым Сильвером, старина Плинт, станет скоро Одноглазый Сильвер. Это точно! — вздохнул страшный пират.
— Компресс, Сильвер, компресс! — взволнованно прокричал попугай и полетел к окну.
— Кошке под хвост твой компресс! — пробурчал страшный пират. — Сколько ромашки настояла Марианна — а никакого толку!
— Кот! Кот, Сильвер! Кот! — Попугай ужасно волновался. — Компресс, компресс, кот! — Он страшно вращал глазами и явно пытался что-то вспомнить.
— Кот? — спросил пират. — Причем же тут кот? Я говорю о своем глазе!
— Преисподняя, преисподняя, Сильвер! — бранился попугай и отплясывал на плече Одноглазого Сильвера адский танец. — Кот, компресс! — Он начал ужасно ругаться и наконец произнес: — Шкура! Шкура! Шкура кошачья, компресс, Сильвер!
— М-м? — поднял брови Одноглазый Сильвер, — компресс из кошачьей шкуры, хочешь ты сказать, Плинт?
— Преисподняя, Сильвер, здравствуй, — подтвердил попугай. — Компресс из кошачьей шкуры, Сильвер!
Кошачья шкура!
Страшный разбойник замычал.
— Компресс из кошачьей шкуры? — усомнился он. — Чтоб меня черти съели, Плинт, такое я слышу впервые.
Но попугай ничуть не сомневался. Он многословно превозносил и расхваливал свое предложение, шумно его рекламировал и ласково теребил волосы Одноглазого Сильвера. Когда Марианна принесла свежий ромашковый компресс, Одноглазый Сильвер решительно повернулся к ней спиной.
— Хватит! — сказал он. — В конце концов!.. — сказал он. — К черту всякую ромашку! — сказал он. — Мне нужна кошачья шкура!
— Кошачья шкура? — спросила Марианна. — Уж не ослышалась ли я?
— Кошачья шкура! Только кошачья шкура! — гремел Одноглазый Сильвер. — Компресс из кошачьей шкуры на мой больной глаз, Марианна! — упрямился страшный пират. — Никакие ромашковые силосы не приблизятся больше к моему глазу! — Он вырвал из рук Марианны компресс и выбросил его в открытое окно.
Марианна не вымолвила ни слова. Но так посмотрела в затылок страшного пирата, что попугай Плинт стремительно перебрался с плеча Одноглазого Сильвера на карниз. Тогда Марианна высоко подняла голову и удалилась.
Одноглазый Сильвер обернулся и долго смотрел на захлопнувшуюся дверь. Он закурил.
— Не плюй в колодец, пригодится воды напиться! — мудро заключил он. — И, если ты думаешь, Плинт, что мне очень нравится, когда в Прибрежной усадьбе хлопают дверьми, то ты жестоко ошибаешься! — Он кисло поморщился.
Потом еще раз внимательно посмотрелся в зеркало и завязал глаз.
Он выглядел очень озабоченным, этот Одноглазый Сильвер, и его лицо ни капли не прояснилось, когда на дворе Катрианна и Мальвина повисли у него на руке.
— Одноглазый Сильвер! — защебетала Катрианна. — Лика и Вика приглашают тебя в гости!
— Они сшили себе такие красивые фартучки! — поддержала ее Мальвина. — Им очень хочется показать свои фартучки!
— О-о! — сказал Одноглазый Сильвер немного веселее. Но совсем ненамного. — Благодарю. И все-таки откладываю визит. Надутый гость портит хозяевам настроение, а наигранная веселость ничуть не лучше!
— О, Одноглазый Сильвер! — сказала Катрианна и испытующе посмотрела на страшного пирата.
— Да, Катрианна, — вздохнул Одноглазый Сильвер. — Я должен немедленно уйти в море, но у меня нет ни пара, ни парусов!
— В море! — обрадовалась Малышка.
Но Катрианна помрачнела.
— Одноглазый Сильвер! — взволнованно сказала она. — Может быть, ты уже забыл, что в море тебя подстерегает Адмирал?
— Нет, Катрианна. — Одноглазый Сильвер покачал головой. — Об Адмирале я помню и во сне! Но когда у тебя всего один глаз и ты рискуешь лишиться и его, то надо решаться.
— Я не понимаю, Одноглазый Сильвер, — сказала Катрианна. — Жалуешься на глаз, а стремишься в море.
Разве не лучше было бы лечь в постель и натянуть одеяло на голову, чтобы не напрягать глаз?
— Конечно, это было бы вернее всего, — согласился Одноглазый Сильвер, — только, если бы я так поступил, то я бы уже не был бы страшным разбойником. И кроме того, валяться в постели у меня нет ни минуты времени; у меня срочные дела, требующие острой шпаги и острого взгляда. Мне мог бы помочь только компресс из кошачьей шкуры.
— Компресс из кошачьей шкуры? — ахнули Катрианна и Малышка.
— Компресс из кошачьей шкуры! — торжественно подтвердил Одноглазый Сильвер. — Только кошачий компресс!
— Хи-хи! — захихикала Малышка. — А разве в море есть коты?
— Гм… — покачал головой Одноглазый Сильвер. — Если бы на Фельсланде нашелся хоть один-единственный кот, я бы думать забыл о море. Но их здесь нет. И быть не может!
— Хи, — снова захихикала Малышка. Но тут вдруг что-то вспомнила и спала с лица.
— Вот потому-то я и должен пуститься в далекое путешествие, — объяснил Одноглазый Сильвер. — Должен плыть в Мирмагонию, где несчетное множество кошек. Этот товар там раздают почти даром и даже еще дешевле — по шестнадцать пеней за связку, по девять пеней за ведро, а на полведра две кошки в придачу.
— Он вздохнул. — Только вот в море, что уж там говорить, меня подстерегает Адмирал. Да и без него с двумя глазами, да еще с подзорной трубой это достаточно длинный и трудный путь и довольно опасное дело. А у меня всего один глаз, не говоря уже о подзорной трубе. — И он снова вздохнул.
— И вдобавок ко всему, как я уже говорил, у меня нет ни пара, ни парусов. С чем я выйду в море? Разве что со своим матросским сундуком?
Ни Катрианна, ни Мальвина не сумели ничего посоветовать Одноглазому Сильверу. Но Одноглазый Сильвер сам решил искать выход.
— Чтоб меня черти съели! — прошептал он. — Вот в чем выход! Почему бы мне не смастерить судно из моего матросского сундука? — И он помчался в дом.
— Пр-реисподняя, Сильверр! — заворчал попугай Плинт. — Сильверр! Дуррень! Дуррень! Прреисподняя!
— Господин Плинт! — сказал Одноглазый Сильвер с величайшим достоинством, но слегка сквозь зубы.
— Мне не нравится, когда меня путают с Адмиралом! — И он снял свою пиратскую шляпу.
— Кроме того, я слишком серьезно кое-кого выслушал, в результате чего мой больной глаз остался без всякого компресса, а забот и ссор хоть отбавляй! Я думаю, нам обоим будет только на пользу, если мы на время расстанемся, по живем отдельно.
И он накрыл птицу шляпой.
Разумеется, старина Плинт ужасно обиделся и, разумеется, принялся под шляпой плясать свой адский танец. И в заключение начал браниться, совершенно не выбирая выражений. Потому что, несмотря на свое несколько таинственное происхождение, он все-таки был настоящий попугай, с настоящими попугайскими привычками. Скоро он стал подозревать, уж не наступила ли и в самом деле ночь, вцепился: коготками в тулью шляпы, поворчал еще немного и задремал.
Одноглазый Сильвер почесал затылок и принялся изучать свой матросский сундук.
— М-м-м… Когда-то, когда Адмирал пустил ко дну мою «Миральду», я целую неделю плавал в пустой селедочной бочке, — вспомнил он. — А когда ураган выбил из-под ног «Хильдегарт», я четверо суток держался на воде в трехведерной кастрюле… Насколько я помню, та кастрюля была куда теснее этого ладного матросского сундука!..
Он снова почесал затылок и встал. Отыскав топор, он отправился в лес вырубать мачту.
В Прибрежную усадьбу страшный пират вернулся лишь к вечеру с одним топором. Уже солнце зашло, а он все еще сидел на крыльце и сосал давно потухший окурок.
— М-м-м, — мычал он про себя. — По правде, говоря, надо бы разузнать, не идет ли из Мирмагонии какой-нибудь кошачий корабль? Во всяком случае, это следует обдумать!
О мирмагонском кошачьем корабле страшный пират думал до полудня следующего дня. Потом он снова взял топор и исчез в лесу. На этот раз он возвратился, неся на плече мачту.
На крыльце сидел господин Белопуз. После несчастной червяковой ночи гость и хозяин не перекинулись ни одним словечком. Теперь гость явно хотел загладить это.
— Ах вот как? — широко улыбнулся он. — Какой прелестный сосновый черенок вы срубил для ваших граблей!
Одноглазый Сильвер не ответил ни слова. Он снял мачту с плеча и прислонил к стене.
— Я, кажется, слышал, что в другой местах для граблей предпочитайт еловый дерево? — продолжал господин Белопуз.
— И что же? — спросил Одноглазый Сильвер. Он всем корпусом повернулся к собеседнику.
— Ах вот как! — сказал господин Белопуз. — Ах вот как! Может быть, тогда я мешаю вам, когда сижу здесь со своим Песик?
— С Песиком? — спросил Одноглазый Сильвер и вдруг любезно заулыбался. — Почему же с Песиком?
Быть может, с Рамапурой?
Улыбка исчезла с лица господина Белопуза.
— Нн-нет! — он энергично покачал головой. — Я вас не понимает. — Он встал. — Не понимает вас! — Он бросил озадаченный взгляд на нежившегося на солнце зверька, но, по-видимому, не решился его разбудить. — К сожалению, я вас не понимает! — в третий раз сказал он Одноглазому Сильверу. И, переступив порог, ушел в дом.
— М-м-м-м… — промычал Одноглазый Сильвер и внимательно посмотрел ему вслед. — Как только я поставлю компресс на мой бедный глаз… — Он не закончил свою мысль и сел на крыльцо. Подвинувшись поближе к спящему зверьку, страшный пират принялся изучать его пристальным, но каким-то подозрительным взглядом.
— М-м-м… Мне вспоминается, что Марианна как-то подозревала, что ты слизываешь сливки, — припомнил Одноглазый Сильвер. — Да-а… только она не сумела этого достаточно убедительно доказать… Когда она налила тебе молока, ты равнодушно отвернулся от блюдца. Но ведь и песик мог бы иногда полакать молока… «И чем эта тварь питается! — сказала тогда Марианна. — Мне еще не приходилось видеть, чтобы она досыта ела!»…
— Да-а. А я бы спросил у тебя, божья тварь: не может ведь быть, чтобы твой хозяин там, на берегу, съел половину сырой щуки?
— И я не слыхивал, чтобы и щенок мог справиться с таким делом, в особенности такой как ты, который и лаять-то не умеет? Что же ты мне на это ответишь, Рамапура?
Услышав свое имя, Рамапура потянулся, не открывая глаз. Затем свернулся клубочком, положил мордочку на хвост и издал такой звук, словно заработал крошечный моторчик.
— Кошачье отродье! — Одноглазый Сильвер услышал у себя за спиной злорадное восклицание Марианны. — Ну разве я этого не говорила уже давно!
— М-м-м, — промычал Одноглазый Сильвер. — М-м-м.
— Кот! Кот! Рамапурра — кот! — подхватил попугай Плинт. — Кот! Рамапурра — кошачий компрресс! Прреисподняя, кот, Сильвер, компресс!
Рамапура поднял голову. Его глаза горели красноватым огнем.
— Кот! Кот! Прреисподняя, кот! — злобно шипел попугай. Одноглазый Сильвер поймал его шляпой и сунул в карман.
— Чего ты еще ждешь? — сказала Марианна. — Компресс валяется у тебя под ногами!
Одноглазый Сильвер молчал.
— Или ты опять передумал?
— Нет! — хрипло сказал страшный пират. — Только этот компресс пока на его теле.
— Может, ты ждешь, что я его раздену? — спросила Марианна.
— Не считаешь же ты, что я это сделаю? — отозвался Одноглазый Сильвер.
Они смотрели друг на друга испепеляющими взглядами.
— А еще страшный пират! — бросила Марианна, повернулась и исчезла в дверях.
— Чтоб меня черти съели! — сказал страшный пират. — Чтоб меня черти съели! — Он чесал то затылок, то бороду. — Чтоб меня черти съели!
Глаза Рамапуры снова засветились голубым огоньком. Он потянулся и положил нос на хвост.
В сенях послышались шаги Марианны.
— Так я пошла! — сказала Марианна.
— Куда? — спросил Одноглазый Сильвер.
— А на восточный берег. Там, я слыхала, живет Фельсландский Птицелов.
— ???.
— У него есть ружье! — сказала Марианна. — И, наверное, сердце мужчины! — И после короткой паузы:
— Одноглазый Сильвер, ты получишь желанный компресс уже сегодня вечером!
Одноглазый Сильвер был нем, как рыба.
И как раз в этот напряженный момент к Одноглазому Сильверу приблизилась ликующая процессия. Она включала целых четыре участника.
— Одноглазый Сильвер! — сказала Катрианна. — Мы опять оставим Адмирала с носом!
— Хи-хи, тебе совсем не надо будет уходить в море! — хихикнула Малышка.
— Так решили Лика и Вика! — объявили обе в один голос.
— Они у нас такие молодцы! — похвалилась Малышка. — Они что угодно придумают!
— А теперь они сказали: мы больше не Лика и Вика, мы теперь будем подзорной трубой!
И тут же у всех на глазах Лика и Вика превратились в длиннющую подзорную трубу, а Мальвина, счастливо хихикая, протянула драгоценный прибор страшному разбойнику.
— Я думаю, Одноглазый Сильвер, хи-хи, что эта подзорная труба сделает твой глаз острее, чем какая угодно кошачья шкура!
— Чтоб меня черти съели! — воскликнул страшный разбойник, и даже борода и усы засияли у него от счастья. — Ни о чем в жизни я так не мечтал, как о хорошей длинной подзорной трубе!
Он поднял трубу к глазу и стал изучать горизонт.
— Поразительно хорошая штука, просто замечательная! — в восторге закричал он. — Марианна, чтоб меня черти съели — никаких птицеловов, никаких компрессов, ни из кошачьих шкур, ни из ромашки!
Попугай Плинт страшно завозился в кармане Одноглазого Сильвера. Страшный пират выпустил его на свободу.
— Пр-реисподняя, Сильвер! — шумел попугай. — Дур-рень! Дуррень! Дуррень!
Но страшный пират только смеялся. Он со всех сторон разглядывал подзорную трубу и вдруг стал ужасно серьезным.
— Но…?! Чтоб меня черти съели! — воскликнул он. — Что это значит?
— Это? — Малышка хихикнула. — Это осталось от Викиного фартучка. Фартучек на ней плохо сидел, и Катри его немного приклеила.
— Черти и преисподняя, Катрианна! — закричал Одноглазый Сильвер. — Откуда ты взяла это… эти… для фартуков?
— Нашла! — засмеялась Катрианна. — Нашла на полу, когда была эта веселая червяковая ночь!
— М-м-м… — вздохнул страшный пират и с сожалением посмотрел на клочки бумаги, приклеенные к подзорной трубе. — Ну зачем я не пошел в гости к Лике и Вике? — На клочке бумаги была нарисована бутылка, на бутылке было написано: «Порториканский ром».
— Нас постигло роковое несчастье! — заявил страшный пират ужасно мрачным голосом. — Это была карта, Катрианна, карта запрятанных Мирмагонских сокровищ! Теперь я уже не смогу отказаться от своего слова. Ты меня понимаешь, Катрианна?
Катрианна поняла. И побледнела.
Катрианна все еще была бледная.
— Малышка, — сказала она. — У меня есть страшная тайна! Мальвина хихикнула.
— Я просто не знаю, что делать, — сказала Катрианна. — Ведь тайны нельзя разглашать. Ведь нельзя, Малышка?
— Хи-хи, — хихикнула Мальвина. — Если уж ты говоришь, нельзя, то обязательно разболтаешь.
— Только если ты никому не проболтаешься? — колебалась Катрианна.
— А я не проболтаюсь!
— Дай честное слово!
— Ну, честное слово!
Катрианна задумалась. Потом глубоко вздохнула.
— Малышка, — сказала она. — Одноглазый Сильвер хочет похитить тебя!
Мальвина хихикнула. И лишь через несколько минут поняла, в чем дело. Лицо ее стало испуганным и серьезным. Девочки молча смотрели друг на друга.
— Он тебя обменяет на золото, — сказала Катрианна, и голос ее предательски задрожал. — А золото обменяет на ром.
Малышка глотнула. Уголки ее глаз странно заблестели.
— Но ведь я же подарила ему подзорную трубу, — всхлипнула она.
— Но он ведь не может ничего поделать, — всхлипнула Катрианна. — Ведь он же страшный пират и должен получить свой ром. И он бы его получил, но на подзорной трубе так мало осталось от этих фартучков, а раньше на них была карта спрятанных сокровищ Одноглазого Сильвера.
У обеих уже покраснели глаза. Они сидели под смородиновыми кустами и шмыгали носами.
— Когда он меня похитит? — всхлипнула Малышка.
— Я не знаю! — всхлипнула Катрианна.
— А ты знаешь, как похищают?
— Откуда же мне знать?
— А это очень страшно?
— Ведь я же не знаю!
— А вдруг он похитит нас обеих? — мелькнула у Мальвины надежда. Катрианна задумалась. Потом разочарованно покачала головой.
— Не-ет! — сказала она. — Он просто не сможет. Я же его собственная дочка.
Мальвина вздохнула, и обе замолчали.
Время шло. И вдруг Мальвина схватила подругу за руку.
— Катрианна! — воскликнула она. — Но у нас же есть жаба?! Заколдованная жаба!
— Конечно, она принцесса! — с жаром объясняла Мальвина. — Ее нужно освободить от колдовства.
Бедняжка, как ей должно быть страшно одной в темноте и сырости под этим крыльцом! Никто о ней не заботится, никто ее не любит! Но ее нужно полюбить — и она сразу расколдуется. Теперь мы начнем ее любить! И когда она расколдуется, то конечно уж подарит нам много золота — ведь она же принцесса! А мы отдадим золото Одноглазому Сильверу, и он купит на него столько рому, сколько захочет, и ему не надо будет похищать никаких женщин!
Бедная жаба Порру — теперь ее опасения подтвердились! Ужасно непредусмотрительно с ее стороны было строить новую нору под камнем. Гораздо правильнее было бы хотя бы временно сменить квартиру. Правда, Порру и сама не раз об этом подумывала, и, как знать, может быть и осуществила бы свою мысль, если бы Мику-Пака не лишилась общества домового Тыну.
— Любезная соседка, — вздыхая, признавалась жабе лошадка. — Я сознаю, насколько виновата перед вами. За это время я многое пережила и поумнела. Теперь я знаю, милая соседушка: совсем не важно, от кого или от чего ты произошел, а важно иметь сердце. У вас, дорогая, Порру, оно есть, и если бы только я была уверена, что вы на меня не сердитесь и не обижаетесь, хотя я вам и для того и даже для другого дала столько поводов, я была бы самой счастливой лошадью на свете!
Признания Мику-Паки тронули добрую жабу до глубины души.
— Дорогая соседка, — сказала она. — Дорогая соседка!..
Приятные вечерние часы снова вернулись к кухонному крыльцу Прибрежной усадьбы, и беседы стали еще искреннее и серьезнее, чем прежде. И жаба Порру выбросила из головы мысли о переезде.
Теперь все было кончено. Как сказочная принцесса в хрустальном дворце, сидела бедная Порру в стеклянной банке на мягких кукольных подушках. Беспощадные солнечные лучи тысячами острых иголок покалывали чувствительную кожу жабы, ослепительно отражались на стенках стеклянной банки. Малышка и Катрианна, сидя на корточках, с благоговением сторожили эту стеклянную тюрьму.
— Наша прекрасная, милая, маленькая жабочка! — шептала Малышка. — Ты же видишь, ты чувствуешь, как мы тебя любим!
— Как мы тобой дорожим!..
— Мы тебя сразу узнали, — шептала Малышка. — Я сразу сказала Кате — она заколдована! — Теперь мы спасем тебя.
— Спасем тебя! — подтвердила Катрианна. Обе были счастливы.
— Малышка! — прошептала Катрианна. — Посмотри, у нее слезы на глазах.
— Ой, и правда! — ахнула Малышка. — Она счастлива! Ведь она все понимает!
— О, человеческие дети! — приходила в отчаяние бедная жаба. — Почему вы не хотите понять, что каждый есть лишь то, что он есть! — И она в самом деле заплакала, потому что солнце жалило беспощадно и слепило ее непривычные к свету глаза.
— Ой, Катрианна! — спохватилась Малышка. — Мы же совсем забыли: бедная принцесса, наверное, очень голодна!
— Ну конечно же! — она столько времени ничего не ела! — воскликнула Катрианна.
— А чем мы ее покормим?
— Разумеется, печеньем! И конфет она, бедняжка, так давно не ела!
— Но… но разве жабы едят печенье? — усомнилась Малышка.
— Жабы! — презрительно заявила Катрианна. — Ведь она же принцесса! Да, Мальвина, теперь-то мы точно узнаем, вправду она заколдована или нет.
— Вот это верно. Ну конечно же, Катрианна!
И девочки весело умчались.
Бедная Порру совсем задыхалась от жары. Она умела хорошо лазить, эта славная жаба, но стеклянные стенки были круты и скользки, и лапкам не за что было зацепиться. Она долго и бесполезно старалась вылезти, и наконец, обессиленная, упала на тронные подушки своей королевской тюрьмы.
— Милая принцесса, — озабоченно извинилась Малышка. — Нам пришлось чуточку задержаться и придется чуточку — хи-хи! — разочаровать тебя…
— А тут для тебя печенье, — сказала Катрианна. — Очень хорошее печенье, Марианна сама пекла. Я принесла тебе четыре штучки и этого, наверное, хватит… ведь ты же не очень большая.
— А вот конфеты, что мы тебе обещали… — запнулась Мальвина.
— Ты, наверное, знаешь, что раньше у нас было две куклы — Лика и Вика? Они теперь стали подзорной трубой, хи-хи… но раньше, чем стать, съели все конфеты, — хи-хи… Но зато я принесла тебе сахару, тоже четыре куска, а сахар даже лучше конфет, потому что от него не болят зубы… Так что бери, милая принцесса, ничего, что ты еще пока жаба, кушай на здоровье! — И рядом с печеньем она положила четыре куска сахара.
Печенье пахло сильно и сладко. Жаба за всю свою жизнь еще ни разу не вдыхала такого противного запаха.
У нее помутилось в голове. Порру закрыла глаза и поникла.
— Какая она вежливая! — в восторге шептала Малышка.
— Как мило она благодарит!
— Настоящая принцесса! — с жаром подхватила Катрианна.
— Кушай, милая! Кушай! — наперебой угощали они жабу. — Нас не надо бояться, кушай смело!
Жаба не шевелилась. Только веки вздрагивали. Девочки смотрели на нее несколько растерянно.
— Хи-хи… — хихикнула вдруг Малышка. — Катрианна, — чуть слышно прошептала она, — а вдруг она стесняется нас? Понимаешь, она ведь принцесса — а сейчас жаба и… ей трудно прилично кушать… она же не может сейчас красиво есть…
Глаза Катрианны округлились, и она кивнула.
— Конечно! — сказала она. — Я тоже об этом подумала. Приятного аппетита! — сказала она жабе и сделала реверанс.
Мальвина последовала ее примеру и добавила:
— Мы скоро опять придем к тебе!
Взволнованные девочки ушли.
А бедная Порру больше всего хотела сейчас остаться одна. Но ее одиночество оказалось очень недолгим.
Насколько мы знаем попугая Плинта, запас слов у него был очень ограничен. В известном смысле так оно и было, но только в известном смысле. По существу же он был большой болтун. На своем попугайском языке он болтал беспрерывно обо всем, что приходило в голову. Неразговорчивый по натуре, Одноглазый Сильвер иногда просто не мог вынести трескотню своего ядовито-зеленого приятеля. Когда становилось невтерпеж, он просто сгонял его со своего плеча или с рукава. Попугай Плинт в таких случаях ужасно обижался, нахально ругал страшного пирата обнаглевшим дураком и, как он считал, — строго наказывал его, оставляя пирата в одиночестве. По правде говоря, попугаю даже нравилось иногда ссориться с Одноглазым Сильвером, и, разыгрывая смертельно оскорбленного, удирать от него. Ведь попугай Плинт был ужасно любопытен, а в дни ссор ему, на правах оскорбленного, можно было совать свой нос куда вздумается. Обычно в таких случаях он врывался на кухню. Чутьем угадывая, что Марианна его терпеть не может, он все же тянулся к ней, как к магниту, если она возилась на кухне. Так было и сегодня.
В кухне было жарко, как в аду. И какие ароматы оттуда доносились!
— Мар-р-рианна, здррравствуй! — пророкотал попугай и уселся на занавеску.
— Боже праведный — занавеска! — закричала Марианна и схватилась за мухобойку. Старина Плинт крякнул и с ловкостью мышонка полез вверх по занавеске и укрылся за карнизом. Здесь он был в полной безопасности.
— Черти и преисподняя, Марианна! — крикнул попугай и выглянул одним глазом из-за карниза. Марианна только этого и ждала, чтобы снова схватиться за мухобойку. Конечно, она промахнулась и поэтому рассердилась еще больше. А старине Плинту только это и надо было. Он заикал от смеха.
У Марианны в духовке пеклось печенье, и ей было некогда охотиться за попугаем. В ту минуту, когда она вынимала из духовки противень с печеньем, старина Плинт молниеносно слетел на кухонный стол, схватил в клюв печенье и также молниеносно спрятался за спасительным карнизом. Когда Марианна ставила противень на стол, за карнизом раздалось похрустывание, и на подоконник градом посыпались крошки.
— Ой, несносное существо! — крикнула Марианна. — Теперь-то я доберусь до тебя! — И забыв про печенье, она схватила мухобойку и залезла на кухонный стол.
— Чер-рт, чер-рт, пр-реисподняя! — закричал попугай и выронил печенье. Марианна шарила мухобойкой между стеной и карнизом, но хитрая птица проворно спустилась по занавеске и прыгнула в противень с печеньем. Марианна хотела столкнуть его ногой, что-то посыпалось со стола на пол, а попугай уже качался над плитой на веревке. Марианна швырнула в него мухобойкой, но, конечно, опять промахнулась. Плинт вращал глазами и просто рычал от восторга, а Марианна спрыгнула со стола, сорвала с крючка кухонное полотенце и свернула его в жгут.
Старина Плинт лишился двух хвостовых перьев, а Марианна проиграла битву.
Тем временем очень довольный собой ядовито-зеленый хулиган вихрем вылетел в кухонную дверь.
Настало время искать примирения с Одноглазым Сильвером, но попугай решил раньше посмотреть, как дела на дворе. Конечно, ему тут же бросилась в глаза сверкавшая на солнце стеклянная банка. Попугай уселся на ее край. То, что он увидел в банке, так поразило его, что он не смог вымолвить ни слова. Он изучал содержимое банки со всех сторон то одним, то другим глазом.
— Пр-реисподняя, — крикнул он и наклонился.
— Пр-реисподняя! — и принялся ругаться по-попугаичьи.
— Преисподняя, черепаха средь бела дня прохлаждается в пижаме! Какое неприличие, какое падение нравов, темная ночь в джунглях и завывание гиены! Ничего подобного не видывал и не слыхивал. Фу-фу-фу, какой стыд показываться в нижнем белье!
Старина Плинт возмущался и бранился, но жаба Порру была так измучена жарой, что равнодушно пропускала мимо ушей проповеди пернатого блюстителя нравственности. Только все ниже и ниже склоняла голову.
— И глаз не открываешь! — бушевал попугай. — Неслыханное дело! Что я могу об этом подумать? — Он немного подумал, и решил, что додумался.
— Черт! — рявкнул он и продолжал на своем языке: — Да ты же пьяная, черная ночь в джунглях и завывание гиены, пьяная, как боцман с «Хильдегарт» Вениамин второй Коротышка. Как Вениамин второй Коротышка, ты спустила в корчме свою робу и теперь прикрываешься стаканом! Бессовестная черепаха, ты бы хоть прикрыла свою наготу тростниковым поясом, как, бывало, делал забулдыга Вениамин второй Коротышка!
Ой, стыд, ой, позор, ой, падение нравов — черепаха налакалась пальмового вина! — Старина Плинт презрительно нахохлился и тут вдруг увидел кусковой сахар.
— И того не легче! — прокричал он. — Черепаха валяется среди кусков сахара! Что бы сказали на это мои покойные предки? Всякому нахальству есть предел! — сказали бы они и были бы правы.
Попугай спрыгнул в банку и схватил кусок сахару. Не теряя времени, он тут же склевал все четыре куска и, хотя был уже сыт по горло, но от жадности подобрал и печенье. От этого его брюшко отяжелело, он только пыхтел и не мог произнести ни слова. Поэтому он укоризненно покачал жабе головой и полетел мириться с Одноглазым Сильвером.
А тем временем пришли Катрианна и Мальвина. Девочки приблизились на цыпочках, задыхаясь от восторга, любопытства, и остановились, пораженные.
— Господи! — прошептала Малышка.
— Господи! — прошептала Катрианна. Они посмотрели друг на друга, сияя от счастья.
— Хи-хи, она съела все до крошки!
— Бедняжка, так долго голодать!
— И как славно она теперь спит!
— Да, но она за это время ничуть не подросла, — печально сказала Катрианна.
— А ей и не надо расти, — возразила Мальвина. — Она же заколдована. Теперь-то я в этом уверена, хи-хи!
— Я всегда была в этом уверена! — заявила Катрианна. — Только вот… когда она избавится от колдовства?!
— Ночью! — твердо заявила Малышка.
— Обязательно ночью! Завтра утром она уже будет принцесса! Хи-хи.
Девочки опять посмотрели друг на друга сияющими глазами.
— Да, Малышка, но это не совсем хорошо! — наконец сказала Катрианна.
— Если она ночью превратится в принцессу, то как же быть? Принцессе нельзя ночью оставаться на дворе. Она может простудиться и потом это же невежливо! Тут было над чем призадуматься.
— Но в комнату ее тоже, наверно, нельзя отнести? — спросила Малышка.
— Ни в коем случае! — согласилась Катрианна. Они снова задумались, и тут Катрианна сказала:
— Малышка, я знаю, что делать. Мы спрячем ее на ночь в бане. Это во всех отношениях хорошо. Там ей никто не помешает. И кроме того, мы подопрем дверь колом, чтобы она не удрала, пока мы спим. Я слышала, что принцессам иногда бывает ужасно скучно и тогда они только и думают, как бы удрать, даже с пиратского корабля.
Малышка хихикнула и, таким образом, важный вопрос был, наконец, решен.
— Катрианна! — Мальвина, стоя в одной ночной рубашке, будила спящую подругу. — Вставай, ну вставай же!
Катрианна спросонок встала на постели на коленки. Солнечный луч на полу был совсем не там, где, просыпаясь, она привыкла его видеть. В доме царила непривычная тишина. Лишь из кухни доносились шаги Марианны да поскрипывание печной дверки.
— Катрианна! — шептала Мальвина. — Вставай скорее! Пойдем, пожелаем принцессе доброго утра!
— Ох, — вздохнула Катрианна, зевая. Но тут же совсем проснулась, скинула одеяло, и обе на цыпочках выскользнули из комнаты.
— Хи-хи, ты только посмотри, Катрианна, какая еще рань! — изумилась Мальвина. — И как красиво, хи-хи!
Но Катрианне было не до утренних красот. Она схватила Малышку за руку и в своих развевающихся рубашках они, как две розовые феи, помчались к бане. Здесь они остановились у дверей и, улыбаясь, посмотрели друг на друга.
— Хи-хи, — хихикнула Малышка. — Может, сначала заглянем в окошко?
Катрианна закусила губу.
— Нет. Это невежливо, — заявила она. Они прислушались. Потом Катрианна глубоко вздохнула и открыла дверь. Держась за руки, девочки на цыпочках вошли в предбанник и, задыхаясь от волнения, опять посмотрели друг на друга.
— А если все-таки заглянуть в окно? — прошептала Катрианна.
— Хи-хи, да ведь это невежливо? — прошептала Мальвина.
Дверь в парилку была закрыта, но кол, подпиравший ее с вечера, сейчас валялся на полу. Это был плохой признак, даже очень плохой.
Опасения подтвердились: баня была пуста. Здесь не было ни души, но, что всего удивительнее, — исчезла банка.
Девочки растерянно сели на порог.
— Во всяком случае она расколдовалась! — рассуждала Малышка. — Если бы нет, то была бы здесь, а потом ей стало скучно, она немножко подергала дверь, кол упал, и она вышла из бани.
— А зачем же она взяла банку?
— Как сувенир, разве непонятно?
— Хи-хи, — хихикнула Малышка. — Теперь всё на свете берут на память, бывает, что и чужие автомобили.
Ведь не тащить же ей тот огромный камень из-под крыльца, где она жила.
Банка-то гораздо легче и красивее. А когда она доберется до своего царства, то поставит в банку цветы и будет всегда помнить о нас с тобой, хи-хи!
Это замечательное объяснение великолепно подходило для оправдания поступков принцессы. Но Катрианна становилась все печальнее.
— А золото? — сказала она. — В общем-то эта принцесса ужасно неблагодарная и думает только о себе.
Она же знала, что золото нам просто необходимо. Никакого толку не получилось от того, что мы ее расколдовали.
— Ой, Катрианна, а вдруг она за золотом и пошла? — заступилась за принцессу Малышка. — Конечно же, пошла! И банку взяла для золота. Потому что, в чем же она его иначе принесет? Хи-хи!
— Все равно она должна была нам сказать! — не сдавалась Катрианна. — И вообще, это невежливо так убегать. Тем более, что на голодный желудок далеко не уйдешь!
В пустой бане становилось неуютно. К тому же и холодно. А девочки были в одних ночных рубашках.
У порога бани Мальвина присела, отыскивая следы принцессы.
— Удивительно, — сказала она. — Здесь нет никаких следов. А ведь должны быть. Потому что ведь у нее должны быть туфельки на высоких и тонких каблучках, как у Золушки.
— Нет, — сказала Катрианна. — Она должна быть наоборот босая. Потому что когда она была жабой, то у нее не было никаких ботинок.
— Хи-хи, — сказала Малышка. — Тогда выходит, что она, бедняжка, совершенно голая!
Они долго спорили, но так и не пришли к единому мнению. Но когда они на всякий случай заглянули за баню, их ожидал новый, совершенно неприятный сюрприз: из высокой травы им навстречу блеснула… пропавшая банка.
— Она ее выбросила! — сказала Катрианна и надула губы.
— Потому что она передумала и взяла все-таки камень! — сказала Малышка. — Она же под ним жила так долго, а в банке — всего один день.
Но, заглянув под крыльцо, они увидели, что камень лежит на месте. Девочки сидели у крыльца на корточках и не смотрели друг на друга. Мальвина зашмыгала носом.
Катрианна поднялась.
— Марианна, — сказала она в кухонную дверь. — Если ты позволишь, то мы с Мальвиной пойдем сегодня умываться к морю.
Марианна позволила, и они пошли. Еще никогда они не ходили так медленно и безмолвно. В особенности, к Детской отмели. Совсем наоборот — они всегда бежали сюда со всех ног, со смехом и визгом, сразу бросались в воду и брызгались так, что водяная пыль сверкала в воздухе.
Сегодня они плелись, как крошечные слонята, еле волоча ноги в сыпучем песке. И тут Мальвина остановилась и большим пальцем ноги стала водить по песку.
— Все равно! — сказала она. — Все равно! Все равно хорошо, что мы помогли ей расколдоваться!
Она искоса взглянула на Катрианну. Та стояла, надув губы, и молчала. Но потом заявила:
— В конце концов, я же пиратская дочка! И Одноглазый Сильвер сейчас это почувствует!
Одноглазый Сильвер сидел на своем матросском сундуке. В одной руке он держал подзорную трубу, в другой — найденную на берегу дощечку. Он напряженно думал, бормоча что-то себе под нос.
— Вильгельм Крогманн… — бормотал он. — Вильгельм Крогманн!
— Одноглазый Сильвер! — сказала Катрианна и исподлобья посмотрела на страшного пирата. — Одноглазый Сильвер, к тебе явилась пиратская дочка.
Страшный пират поднял голову. Он посмотрел на нее с отсутствующим видом.
— Вильгельм Крогманн! — пробормотал он и отстранил Катрианну подзорной трубой. — Какой прелестный черенок для граблей вы смастерил из сосновой палка?.. Ах вот как? И к тому же имя — Вильгельм Крогманн?!
Он заговорщически посмотрел на Катрианну.
— Готов съесть свои старые брюки, если он не иностранец, черти и преисподняя! Чистейший немецкий немец!
— О ком это ты? — заинтересовалась Катрианна.
Одноглазый Сильвер нетерпеливо махнул своей подзорной трубой.
— Слушай дальше, Катрианна. Гамбург, Гольштейн, Ганновер, Берлин, Бремен! Что это тебе говорит, Катрианна?
Это не говорило Катрианне ровно ничего.
— Ха-ха! — замахал страшный пират подзорной трубой. — Может быть, он даже банкир! А может, адвокат!.. Богатый судовладелец или капитан!
— Но о ком это ты? — снова спросила Катрианна.
— О том, чей песик, как я проницательно заметил, оказался котом Рамапурой, с которого я сорвал маску инкогнито, он, Вильгельм Крогманн! Хо-хо-хо!
— А если посмотреть на дело с точки зрения пуза Вильгельма Крогманна, то, Катрианна, за десять морских миль ясно, что этот толстый господин совсем не банкир, не адвокат и не судовладелец, а купец.
Именно купец. А там — в Гамбурге, Гольштейне, Ганновере и так далее, там имеются и магазины и конторы! Ты только послушай, Катрианна: Бремен — Вильгельм Крогманн, соленый шпиг и селедки, Берлин — Вильгельм Крогманн и брюква-капуста, Ганновер — Вильгельм Крогманн и пакля-веревка… Разве это звучит не достаточно представительно, Катрианна?! Слушай же дальше: Гамбург — город моряков и судов! Что же предлагает Вильгельм Крогманн морским волкам, у которых в глотке горит от соленого шпига и селедки? Конечно же пиво и джин предлагает им в любом количестве купец Вильгельм Крогманн, чтоб меня черти съели! И, заметь — ром! Непременно ром, хо-хо! Он у меня в руках! Страшный пират вскочил со своего сундука.
— Катрианна, пиратская дочка! — торжественно сказал он. — Теперь, когда у меня есть подзорная труба и голова полна планов, теперь-то и начинается наша настоящая пиратская жизнь. Мы на время покинем Фельсланд и переселимся на… тсс! — Он поднес палец ко рту.
— Куда, Одноглазый Сильвер? — глаза Катрианны горели.
— Тсс! — предупредил Одноглазый Сильвер. — Ни слова ни одной душе! Мы покинем Фельсланд и разобьем свой лагерь на Белокаменном острове!
Катрианна ахнула. Она сияла от восторга. Но вдруг о чем-то вспомнила и сразу стала серьезной.
— Одноглазый Сильвер, — холодно заявила она. — Ты уронил нож, и, конечно, очень жаль, что это оказался не Косолапый Джек…
— Катрианна! — укоризненно сказал Одноглазый Сильвер. — Катрианна!
— А если бы это был Косолапый Джек? — настаивала Катрианна. Страшный пират помрачнел. Он даже зарычал. Его единственный глаз спрятался от Катрианны под нахмуренную бровь.
— М-м-м, — промычал он хриплым голосом. — Эти же самые вилка и ложка. И ложка еще тоже… М-м-м… ты ведь помнишь, Катрианна, как было сказано: женщина…
— А вдруг это оказался бы Косолапый Джек? — не отставала Катрианна. — Не забывай, Одноглазый Сильвер, что я уронила вилку и ложку, а ведь я пиратская дочка! Страшный пират задумался. Страшный пират сопел и думал:
— Вилка… — бормотал он. — Вилка и ложка, к тому же еще и ложка! Ну конечно, ложка, вот именно — ложка!
Лицо страшного пирата прояснилось и снова засияло.
— Катрианна! — сказал он, — но это же великолепно! Я именно так и думал! Зачем мне вилка, когда есть ложка? Вот именно! Держи свою вилку при себе, Катрианна, и лучше даже возьмем ее с собой! Возьмем с собой, чтоб меня черти съели. Хо-хо-хо!
Катрианна вытерла глаза о штаны Одноглазого Сильвера. И страшный пират почему-то закашлялся. Но тут как по заказу ворвался попугай Плинт, и все встало на свои места. Через несколько минут Марианна немного озадаченным взглядом проводила спускавшуюся с крыльца четверку, вздохнула и направилась к бане. Мелкая будничная забота омрачила ей вчерашний вечер да и сегодняшнее утро. Дело в том, что вчера вечером она обнаружила в бане попавшую туда совершенно необъяснимым образом банку, в которой она солила огурцы.
Марианна была просто поражена, увидев в ней противную полудохлую жабу. Схватив банку, Марианна выбросила ее вместе с жабой за баню в густую траву.
И в тот же вечер ей стало жаль банки. К удовольствию Марианны, жабы в банке уже не было, из чего она совершенно справедливо заключила, что жаба все-таки не подохла. И тут же решила хорошенько вымыть банку щелоком.
Закатав штаны, Одноглазый Сильвер бороздил море. В дополнение к увесистому рюкзаку у него на закорках по очереди ехали то Катрианна, то Мальвина и, как всегда, на полях его пиратской соломенной шляпы красовался попугай Плинт. День был знойный, и море безмолвно, солнце пекло беспощадно. Но где-то в дымке, на горизонте уже собиралась освежающая гроза.
Крупные капли пота скатывались с бровей и бороды Одноглазого Сильвера, и лицо страшного пирата отражало внутреннюю тревогу. Подняв голову, он шел вперед, наперекор палящему солнцу, жаре и душному безветрию. Время от времени он прикладывал к глазам свою подзорную трубу и в ее окулярах заманчиво мерцала цель его путешествия — над морской гладью возвышался остров.
И наконец последний переход остался позади. Под ногами идущих был длинный и узкий, как коса, островерхий каменистый Белокаменный остров. Под ногами Одноглазого Сильвера с глухим шумом катились отшлифованные морем камешки, а его грудь и руки хлестали гигантские кусты морской капусты. Тогда он полез вверх по крутому каменистому валу.
— Господи — хи-хи! — воскликнула Мальвина. Страшный пират вытер тыльной стороной руки лоб и снял с головы попугая вместе со шляпой. Тот не протестовал: даже старина Плинт был потрясен открывшейся отсюда картиной.
Ослепительно-белой крепостной стеной окружал остров мертвый, выгоревший от солнца и ветров, плитняковый вал, скрывавший от случайных мореходов причудливое совершенство форм, так щедро разбросанных здесь, на крошечном клочке земли в открытом море. Здесь были обломки скал с бесчисленными уступами, громоздились зубчатые замшелые валуны, образуя глубокие ниши, здесь были каменистые гроты и обрывы. Царственно-величавые, как кипарисы, стояли у уступов высокие стройные кусты можжевельника.
Словно посаженные мудрыми руками садовника, радовали глаз редкие декоративные рябины. А среди рябин, можжевельника и скал густым темно-зеленым ковром растекались низкорослые кусты дикой смородины и шиповника, образуя на ступенчатом полу острова самые фантастические узоры. И надо всем этим — бескрайняя синева неба и безмолвие.
— Ого-го-го-гоо! — прокричал страшный пират. И скалы откликнулись десятикратным эхом. Тогда Одноглазый Сильвер снова надел шляпу.
Остров оказался не особенно гостеприимным. Непроходимые заросли шиповника и дикой смородины то и дело преграждали путь. Но терпение и упорство пришельцев тут же вознаграждалось — всего несколько шагов, и перед ними открывался новый, просто до боли прекрасный вид. Только кисть художника смогла бы передать эту красоту!
Путники добрались до каменистой гряды, пересекавшей весь остров. Белокаменный остров лежал перед ними как на ладони.
— Одноглазый Сильвер! — воскликнула Катрианна. — Одноглазый Сильвер! — Мне хочется остаться здесь на всю жизнь.
— Мы заложим здесь поселение, Катрианна! — торжественно заявил Одноглазый Сильвер и по-хозяйски оглядел остров. — Мы ведь люди северо-восточного побережья, и здесь мы разобьем свое поселение.
На северо-востоке острова под сенью отвесной скалы они обнаружили чудесную долину. Одноглазый Сильвер снял рюкзак и положил его на землю, снял шляпу и стряхнул попугая себе на плечо. Он выпрямился, но опустил голову.
— Земля Белокаменного острова! — сказал Одноглазый Сильвер серьезно и с достоинством. — Бог видит, что ты не истекаешь молоком и медом. Морские ветры и буйные волны тебе братья и сестры; пусть же сыном тебе будет страшный пират, крещенный на это в штормах Мирмагонии. Склоняюсь перед тобой, но склоняюсь и перед батюшкой Фельсландом и из уважения к вам называю этот уголок Новым Фельсландом — ого-ого-гоо!
Он бросил шляпу в траву. И тут же из шиповника выскочил заяц, встал на задние лапы, поднял уши и уставился на страшного пирата. Катрианна и Мальвина дружно взвизгнули, заяц неуклюже сделал несколько шагов в сторону и пустился бежать, сопровождаемый визгом девочек.
— Бр-раво, пр-реисподняя, бр-раво! — зарокотал попугай Плинт и в восторге взлетел на верхушку рябины, а страшный пират заложил руки за спину и шаг за шагом обошел всю территорию. Закончив это дело, он деловито потер руки и принялся развязывать рюкзак.
В долину не проникало ни малейшего дуновения ветра, солнце пекло нещадно. Но Одноглазый Сильвер не обращал никакого внимания на пот, обильно орошавший каменистую землю Нового Фельсланда. Вскоре в долине выросла заботливо поставленная лачуга-палатка, из широких камней был сооружен очаг. В пещере под скалой — образован прохладный погреб.
— Ого-го-гоо! — ликовал страшный пират, оглядывая дело своих рук, и скалы многократно ликовали в ответ. Он гордился своим творением ничуть не меньше, чем Иегова на шестой день сотворения мира.
Но тут страшный пират взглянул на солнце, и его настроение резко изменилось.
— Катрианна, — сказал он хмуро. — Мое время пришло. Сегодня я хочу получить от судьбы вознаграждение за мои бесчисленные неудачи… Я хочу остаться один до заката солнца.
Катрианна и Мальвина переглянулись. В их глазах мелькнуло предчувствие необычайных событий.
— Катрианна, ты дочь пирата! — торжественно добавил Одноглазый Сильвер. — Настало и твое время.
Тебе я оставлю до заката солнца достойнейшего попугая Плинта и Ново-Фельсландское поселение на божественной земле Белокаменного острова!
— Да, Одноглазый Сильвер! — тихо и серьезно ответила Катрианна. И, помедлив, добавила: — И свою подзорную трубу, Одноглазый Сильвер!
Бровь страшного пирата приподнялась и тут же опустилась над глазом. В его глазах сверкнул страшный огонек. Казалось, еще минута, и разразится ужасная буря. Но буря не разразилась.
Не говоря ни слова, Одноглазый Сильвер протянул ей подзорную трубу.
— Хи-хи, — хихикнула Мальвина, но губы ее дрожали.
Катрианна исподлобья смотрела на страшного пирата и кусала губы. Потом вскинула голову.
— Теперь ты можешь идти, Одноглазый Сильвер! — ласково сказала она. — Желаю удачи.
В ее глазах плясали маленькие чертенята.
Страшный пират что-то проворчал. Он надел шляпу. Кинув на Катрианну загадочный взгляд, он отправился в путь.
Небеса еще не закончили свою кузнечную работу. И наковальня пылала там вовсю. Горизонт тонул в густой дымке, раскаленный воздух был неподвижен — ни малейшего ветерка! Природа словно застыла в ожидании.
Страшный пират Одноглазый Сильвер ничего этого, казалось, не замечал. Он мчался по Фельсланду, словно за ним кто-то гнался.
На подходе к Прибрежной усадьбе его шаги стали осторожными и крадущимися. Он даже обошел вокруг усадьбы. И здесь он увидел покой и неподвижность. У кухонного крыльца понурясь стояла Мику-Пака, в привязанном к развесистым деревьям гамаке возлежала девица Кристина, прикрыв лицо каким-то старым журналом.
Одноглазый Сильвер удовлетворенно усмехнулся в бороду. Он согнулся и на цыпочках пробрался к кухонной двери. Тут он чутко прислушался и затем украдкой обошел весь дом, останавливаясь под каждым окном.
— Ни единой души?! — радовался и недоумевал он. — Но где же Марианна? Загорает на берегу? Или, может, отправилась в гости на восточный берег? Чтоб меня черти съели, но сегодня мне везет.
— Мику-Пака! — шепнул он на ухо лошадке и ласково потрепал ее по шее. — Мику-Пака, лошадка, хватит хмуриться, лошадка! Мику-Пака, Мику!
В глазах Мику-Паки мелькнул робкий огонек. Одноглазый Сильвер освободил ее от пут.
— Мику-Пака! — настойчиво шептал страшный пират и пристально смотрел в глаза лошадке. — Поваляйся, Мику-Пака! Поваляйся! Поваляйся!
Глаза Мику-Паки странно засияли. Она тряхнула гривой и заржала.
— Поваляйся, Мику-Пака! — уговаривал страшный пират. — Ложись на траву и поваляйся.
И вот это произошло. Словно нехотя, лошадка Мику-Пака согнула три передние ноги, опустилась на колени, подтянула задние ноги к животу и перевернулась на спину Вытянув все пять ног к небу, она каталась по траве так, что травинки разлетались по сторонам. Затем лошадка вскочила на ноги, заржала и стала рыть землю.
— Я ведь знал это, Мику! — Одноглазый Сильвер погладил лошадку, похлопал ее по спине.
— Я ведь давно знал, что это должно случиться. Чтоб меня черти съели, Мику-Пака, сегодня мы с тобой помчимся таким галопом, которого еще никто не видывал, ого-го-гоо! Мику-Пака весело заржала. Одноглазый Сильвер отвязал ее и вывел за ворота. Здесь он привязал ее к столбу и, ласково потрепав по спине, поспешил в дом.
Через четыре минуты на крыльце Прибрежной усадьбы появился человек столь мрачный, каких, пожалуй, эти места до сих пор не видывали. На нем была длинная до пят черная накидка, голову украшал кроваво-красный, повязанный узлом платок, а из-под закрывавшей лицо черной маски сверкал единственный глаз.
Через руку были перекинуты некоторые предметы дамской одежды, прикрытые широким черным платком.
Этот пугающий джентльмен был не кто иной, как страшный фельсландский разбойник Одноглазый Сильвер, одетый в подобающий его званию наряд.
Одноглазый Сильвер постоял на крыльце. Потом медлительно и важно приступил к исполнению своей работы.
Девица Кристина спала. Одноглазый Сильвер минутку постоял, потом осторожно убрал журнал, которым Кристина закрыла лицо, и быстро набросил на спящую черный платок.
Девица Кристина вскрикнула. — Спокойствие! — пробурчал страшный пират. — Объявляю вам, что вы похищены. Если будете вести себя благоразумно, с вами ничего не случится.
— А-аах! — воскликнула девица Кристина. — Я падаю в обморок!
— Будьте любезны! — пробормотал пират.
— Вы — невоспитанный тип! — воскликнула девица Кристина, попыталась толкнуть пирата ногой и, конечно, промахнулась.
— Благодарю вас, леди! — сказал пират. — Это небольшое развлечение мы отнесем за счет вашего выкупа… Будьте добры, приподнимите немного голову, чтобы я смог на вашем затылке завязать узлом эту прекрасную шаль.
Девица Кристина послушно приподняла голову. Хотя глаза у нее были завязаны, все же она улучила минутку и… вцепилась зубами в ладонь Одноглазого Сильвера. Страшный пират зарычал. Девица Кристина сердито барахталась, но выпутаться из пут не могла.
— Моя леди! — вздохнул пират. — Если вы собираетесь продолжать в том же духе, то нам, пожалуй, придется отказаться от выкупа и…
— И?
— И продать вас в рабство!
— Н-ну! — возмутилась девица Кристина, но все-таки затихла. Страшный пират завернул свою жертву в гамак, схватил в охапку и, как громадный черный паук, побежал со своей добычей к воротам.
— Господи! — вдруг закричала девица Кристина. — У меня же ничего с собой нет! Что же я там надену?
— Не волнуйтесь, леди! — рявкнул Одноглазый Сильвер. — Даю честное слово, что мы с вами отправляемся не на бал!
— Вы чудовище! — простонала девица Кристина и истерично задрыгала ногами, насколько позволяла опутывавшая ее сетка гамака. — Чудовище! Чудовище! Чудовище! Одноглазый Сильвер только усмехался. Он отвязал коня и вместе со своей добычей вскочил в седло.
— Н-но, лошадка! — крикнул он. — Н-но! — Лошадка Милу-Пака превзошла самое себя. Ее копыта едва касались земли. Фельсландские просторы, заросли можжевельника и сосновые рощи проносились мимо всадника, как на киноэкране. В ушах свистел ветер. В бухтах, между островками, всадников обдавали брызги, в которых блестела радуга. На каменистой тропе Белокаменного острова из-под копыт лошади летели искры. И вот Одноглазый Сильвер натянул поводья.
Они были у цели.
Страшный пират соскочил с седла и положил свою беспокойную ношу на траву Он облегченно вздохнул.
Что скрывать — ноша оказалась тяжелее, чем можно было предположить, и, кроме того, она ужасно брыкалась и вырывалась, так что Одноглазый Сильвер здорово устал.
— Моя леди! — с оттенком сдержанной гордости заявил страшный пират и высвободил Кристину из сетки. — Смею опасаться, что вас ждет… потрясающее переживание. Вы только взгляните вокруг! — Он подошел к Кристине и сорвал с ее глаз повязку.
Солнечный свет ослепил Кристину, и она прикрыла глаза ладонями. Но потом отвела руки, прищурилась и огляделась.
Лицо у нее было каменное.
Она не вымолвила ни слова.
Она только слегка пожала плечами.
Затем ее взгляд остановился на страшном пирате. Ее брови приподнялись.
— О-о! — воскликнула она с оттенком иронии. — Я и не представляла себе!.. Не хватает только бархатного занавеса и люстры на потолке, и я могла бы подумать, что участвую в оперетте. Играю, конечно же, Золушку. — Кристина окинула многозначительным взглядом свой наряд. — Хотя и вы не очень похожи на принца!
Она криво усмехнулась.
Одноглазый Сильвер молчал. За маской невозможно было увидеть его лица, но, по-видимому, оно было достаточно кислым.
Молчала и девица Кристина. Она вызывающе смотрела на маску. Затем отступила на шаг, закинула голову и подбоченилась.
— Ну! — сказала она. — Что же вы стоите как столб? Что же молчите как немой? Развлекайте даму!
Страшный пират под своей черной маской вздохнул тяжело, как извозчичья лошадь, а девица Кристина наклонила голову. Она напряженно прислушивалась.
Теперь Одноглазый Сильвер тоже услышал голоса.
Это были… Лика и Вика! Девица Кристина побледнела. Уголки рта задрожали.
В глазах девицы Кристины был ужас. Девица Кристина подняла к губам сжатые в кулаки руки и вцепилась в них зубами.
И тут, хотя и с некоторым опозданием, страшный пират пережил потрясение, которого он так легкомысленно жаждал.
— Господи! — крикнула девица Кристина. — Опять то же самое! Та же глушь, те же дурацкие веретена.
Ах!
Она прижала ладони к лицу, но тут же сжала их в кулаки и стала сердито колотить страшного пирата.
Потом круто повернулась и, не разбирая дороги, бросилась в заросли дикой смородины. Там она ничком упала на траву и плакала, плакала, плакала…
Белопуз с Рамапурой возвратились с пляжа. Он хорошо искупался и шубку кота тоже побрызгал водой, и, несмотря на духоту и жару, оба были бодры и веселы.
Прежде чем вступить на крыльцо, Белопуз привык приветствовать Мику-Паку ласковым словом. Но на этот раз он увидел у крыльца вместо Мику-Паки только измятую траву. Белопуза очень удивила пробудившаяся у Мику-Паки любовь поваляться на травке, но еще больше удивило его исчезновение лошадки. Белопуз обошел вокруг дома, но нигде не обнаружил лошадки, однако заметил, что гамак, который он утром повесил по просьбе девицы Кристины, тоже исчез. Он еще раз обошел вокруг дома, прошелся по саду, но умнее не стал. Наоборот — у него вдруг зашумело в ушах от непривычной тишины. Прибрежная усадьба словно вымерла.
Белопуз покачал головой и поднялся на крыльцо. У него было предчувствие, что и дома он не встретит ни души. У входа на свою половину он остановился как вкопанный.
ВИЛЬГЕЛЬМ КРОГМАНН
Гамбург Гольштейн Ганновер Берлин Бремен
Такая вывеска красовалась на двери в комнату Белопуза.
Белопуз уставился на вывеску, и на лице его застыло довольно глупое выражение. Но тут, кажется, он что-то вспомнил. И вдруг расхохотался. Он прямо затрясся от смеха.
— Ах вот как? — воскликнул он, заливаясь смехом. — Ах вот как! Ах вот как! Тысяча чертей!
И вдруг снова стал серьезным. Он обрыскал весь дом, заглянул даже на чердак, и на переносице у него показалась морщинка.
— Ах вот как? — пробормотал он и сел на крыльцо. Здесь он всегда сидел в свободные минуты и беседовал с Мику-Пакой и самим собой.
Белопуз задумчиво сидел на крыльце.
— Видишь ли, Мику, — наконец сказал он и по привычке поднял глаза на лошадку. Но, как мы знаем, место ее было пусто.
— Ах вот как? — смущенно пробормотал Белопуз, и морщинка на его переносице стала еще глубже. — Вот ведь какое дело. А я-то думал, что ты нуждаешься в моем обществе, но выходит наоборот… Н-да! — вздохнул он.
В дверях появился кот Рамапура, выгнул спину, потерся об локоть Белопуза и прыгнул к нему на колени.
Потом он потерся о нос хозяина, положил передние лапки ему на руку и устроился поудобнее. До слуха Белопуза донеслось нежное мурлыканье.
Хозяин задумчиво почесывал у кота за ухом.
— Вильгельм Крогманн… Вильгельм Крогманн… — Гамбург, Гольштейн, Ганновер… и это самое… — задумчиво бормотал он, — ну, все это я понимаю. Это-то я понимаю, но…
И выдохнув, заключил:
— Тяжело, когда приходится выступать инкогнито, но в тысячу раз тяжелее, когда приходится делать это под одной крышей со стариной Одноглазым Сильвером…
Кот Рамапура уткнулся носом в лапки. Его мурлыканье постепенно перешло в сонное посапывание.
Белопуз сидел на крыльце и задумчиво молчал, а вокруг было пусто и одиноко.
— Послушай, Рамапура! — вдруг сказал Белопуз, и морщинка на его переносице разгладилась. — Тысяча чертей — ведь это здорово дельная мысль!.. Если они все разом покинули усадьбу, то что же мы-то?.. К тому же мы с тобой уже давно вынашивали этот план, не так ли?
Белопуз снял с колен кота, встал и торопливо принялся укладывать свой рюкзак. Они были уже совсем готовы в дорогу, когда Белопуз вдруг остановился на крыльце и задумался.
— Ах вот как? — пробормотал он. — Ах вот как!.. н-да… Ну, в конце концов, раз уж выдался такой… странный день, то… Ну, тысяча чертей, будь что будет!
Он вернулся в дом и развязал свой пестрый дорожный мешок.
С неба донесся грохот, словно там работала кузница. Небо на западе потемнело, как сковородка. Ветра еще не было, но море вдали, у горизонта уже угрожающе шумело, и на берег набегали пенистые волны.
— Тысяча чертей! — воскликнул Белопуз и взял кота на руки. — Сегодня, Песик, разверзнутся хляби небесные.
Он громко засмеялся, и его облик отразил неудержимое желание обнять весь мир.
Над морем пронесся ветер. Волна окатила ноги Белопуза, и водяные брызги окропили усы Рамапуры. Кот заерзал, потом взобрался на плечо хозяина, но и это место ему не понравилось и он устроился на завязках рюкзака. Свесив лапы через плечо хозяина, он уткнулся мордочкой ему в шею. В глазах кота появился красноватый блеск.
— Ах вот как? — засмеялся Белопуз. — Ах вот как! Ну, прекрасно! Но видишь ли, Рамапура, я просто не могу, чтобы разок не попытаться!.. — Он взялся за спиннинг. — Всего несколько бросков, котик-котофей, всего несколько бросков!
Но несколько бросков Белопуза превратились в два десятка и более. Надевая на крючок четвертую наживку, он на всякий случай оглянулся.
— Ах ты преисподняя! — воскликнул он. — Теперь, мой Рама — золотко, возьмем руки в ноги! — И он так и поступил, но лишь после того, как… насадил на крючок еще одну наживку.
Белопузу было не до красот Белокаменного острова — в первом более или менее подходящем месте он принялся ставить палатку.
Иссиня-черная туча уже закрыла солнце. Вокруг потемнело. Резкий порыв ветра пронесся над островом.
Но Белопуз уже поставил палатку. Кот Рамапура уютно устроился у входа и стал умываться.
Небо грозно хмурилось, но гроза еще не разразилась. Ветер затих, и воздух был по-прежнему душным и раскаленным, как в печке.
— Ох, как подло она нас обманула, Рамапура! — вздохнул Белопуз, глядя на небо. — Мы могли бы вытащить по меньшей мере еще одну щуку. — Н-да!.. Но в общем-то, Рама-пес, нам с тобой не на что жаловаться, не так ли? Давай-ка лучше попробуем, если успеем, разжечь костерик, на радость глазу и для согревания души.
Если бы Белопуз не поленился повнимательнее оглядеться по сторонам, то он заметил бы, что шагах в ста от них уже горел костер. Одноглазый Сильвер, Катрианна и Мальвина уже давно сидели у пылающего костра и пили горячий чай. Несколько поодаль, подчеркнуто обособленно, с кружкой чая в руках сидела похищенная девица Кристина, а на гребне палатки хрустел куском сахара попугай Плинт.
У костра царила тишина. Шумные двойняшки Лика и Вика вновь переквалифицировались в подзорную трубу, а Катрианна и Мальвина, сдвинув головы, болтали и даже хихикали шепотом. Белокаменный остров и предгрозовое небо словно бы заворожили всех. Девица Кристина выплакалась и разговаривала, скривив рот и сверкая глазами, но такая манера, конечно, никого не могла привлечь, и поэтому у нее не было собеседников, так что в конце концов и она умолкла, ушла в себя, и теплый отсвет костра смягчил ее суровость. А страшный пират курил одну сигарету за другой и обдумывал какие-то свои планы.
Страшный пират не сразу заметил дым от костра Белопуза. Но заметив, сразу вскочил. Попугай Плинт, словно только этого и ждал, тотчас взлетел на шляпу Одноглазого Сильвера.
— Гм-м, — промычал страшный пират и почесал затылок. — Если вдруг пойдет дождь — залезайте в палатку! — сказал он сидевшим у костра.
— А ты? — спросила Катрианна.
— А я… г-м-м… пойду посмотрю, не найдется ли чего по солиднее в костер подбросить.
Он пошел, разумеется, в противоположную от чужого костра сторону и, разумеется, остался очень доволен своей хитростью.
Сделав порядочный круг, он стал пробираться по направлению к чужому костру. Когда костер был уже ясно виден, рука страшного пирата невольно поднялась к затылку.
Попугай Плинт крякнул. Одноглазый Сильвер быстро снял его со шляпы, погрозил пальцем и сунул птицу в карман.
Кот Рамапура на кряканье попугая поднял было голову, прислушался, но вскоре успокоился. Белопуз отломил кусок рыбы и протянул коту. Тот с удовольствием поел из рук хозяина. Лишь после этого и сам хозяин позволил себе полакомиться рыбой. Аппетитный запах рыбы щекотал ноздри страшного разбойника.
Одноглазый Сильвер наблюдал эту идиллию у костра с большим удивлением. Во всяком случае, здесь было все, что угодно, кроме того, чего он ожидал. Напряженная работа мысли заставила пирата нахмуриться.
Но мало-помалу его лицо прояснилось. Ведь события развертывались сверх всяких ожиданий.
Замечательно — выкуп за девицу Кристину как по заказу, без липших хлопот, сам шел к нему в руки.
Одноглазый Сильвер кашлянул.
Белопуз обернулся. По его лицу было видно, что и он был не менее поражен такой встречей.
— Добрый вечер, уважаемый господин… — сказал Одноглазый Сильвер и после внушительной паузы злорадно и подчеркнуто добавил: —… господин Вильгельм Крогманн! Белопуз безмолвствовал.
— Ах вот как? — наконец оглянулся он. — Ах, вот как! Да-да! Ну, тобрый фечер! Какой… приятный встреча! Но, пожалуйста, садитесь, Одноглазый Сильвер, будьте моим гостем! Да-да. — Он поспешно встал и пододвинул к костру камни. — Но, пошалуста, только сидите!.. У нас мягкая мебель и все прочее!
Одноглазый Сильвер вытащил из кармана попугая и сел. Его единственный глаз поблескивал несколько иронически и вообще весь его облик чем-то напоминал самоуверенного игрока, у которого на руках хорошие козыри. Попугай Плинт, взъерошенный и сердитый, залез на шляпу страшного пирата, воззрился оттуда на Рамапуру и зашипел.
— Рра-мапур-ра! Рра-ма-пур-ра! — ругался он. — Пр-ре-исподняя! Пр-реисподняя, Сильвер, компресс, компресс!
— Мой песик, я вижу, беспокоит ваш маленький друг! — улыбнулся Белопуз, он же Вильгельм Крогманн.
— Да-а, — кивнул Одноглазый Сильвер. И добавил доверительно: — Он, видите ли, терпеть не может… кошек!
На Белопуза напал приступ кашля. Не дожидаясь, пока он пройдет, Белопуз наклонился к костру. Из-под углей он вытащил пакетик, завернутый в пергамент. Когда он снял пергамент, страшный пират невольно проглотил слюну — блюдо выглядело замечательно.
Белопуз сиял. Он подвинул пергамент к Одноглазому Сильверу.
— Прошу вас! — сказал он. — Только что пойманный щука, изготовленный по особому, так называемому охотничий рецепту. Но едят ее, кстати, двумя вилкой, который у нас всегда при себе.
Широко улыбаясь, он вытянул перед собой обе руки.
Дружеский ужин у костра Вильгельма Крогманна не входил в планы Одноглазого Сильвера. Но щука так вкусно пахла, что Одноглазый Сильвер внес в программу своей деятельности некоторые коррективы. И — тысяча чертей! — до чего же вкусна была эта щука! Из запланированного разговора за ужином ничего не получилось, Одноглазый Сильвер и не заметил, как от рыбы осталась только голова да обглоданные кости.
Немного смущенный страшный пират облизывал масло и жир со своих десяти пальцев.
Белопуз по-прежнему сиял; он наблюдал за гостем теплым загадочным взглядом. Но этот взгляд сразу менялся, когда страшный пират смотрел на него.
— Благодарю вас! — тысяча чертей, — я уже давно не ел такой вкусной рыбы! — признался он. Потом закурил. И стал официальным и холодным.
— Господин Крогманн, — сказал он. — Мне очень жаль, но вследствие стечения известных обстоятельств я выступаю сейчас как посредник между кое-кем — имена не существенны — и вами, в связи с событием, которое, несомненно, поразит вас, но благополучное разрешение которого, к счастью, целиком в ваших руках…
Белопуз удивленно поднял глаза. Одноглазый Сильвер встал.
— Господин! — сказал он. — Мне поручено передать вам печальное известие. Ваша девица Кристина… похищена!
— Ах вот как? — сказал Белопуз. И долго молчал.
— Ах вот как? — снова сказал он. — Ну что ж, прекрасно!
— К-к-как вы сказали?
— Как я сказал? Я сказал — прекрасно. — Белопуз тоже встал.
— Вы, видимо, не поняли меня?
— Ну, что вы? — возразил Белопуз. — Я вас прекрасно понял!
— Ведь я же сообщил вам, что девица Кристина похищена! — Одноглазый Сильвер сделал шаг в его сторону.
— Ну и прекрасно! Прекрасно!
Упали только первые тяжелые капли. Но Одноглазый Сильвер стоял как в воду опущенный.
— А-ах вот как? — сказал Белопуз и взглянул на небо. — Девица Кристина? Да-да! Ей просто необходимы сильный переживания… Будьте любезный! — И он указал на палатку. — Может быть, зайдем в укрытие?
Одноглазый Сильвер проглотил слюну. У него пересохло в горле. Его голос странно хрипел, когда он сказал:
— За девицу Кристину требуют выкуп!
Белопуз засмеялся.
— Выкуп — бутылка рому!
— Хе-хе-хе-хе! — смеялся Белопуз. Он забрался в палатку.
Дождь лил как из ведра.
— Тысяча чертей! — загремел Одноглазый Сильвер. — Господин Крогманн! Тысяча чертей, я не понимаю вас!
— Черти и преисподняя! — загремел в ответ Белопуз. — Я вас тоже не понимает! Идите же наконец под крыша, сумасшедший вы человек!
Промокший до нитки разбойник внял наконец его уговорам.
Они сидели в палатке на корточках и громко сопели.
— Бутылку рому, Вильгельм Крогманн! — потребовал Одноглазый Сильвер. — Всего одну бутылку за девицу Кристину. Ведь вы же не считаете, что это дорогой выкуп?
— Тысяча чертей! — воскликнул господин Белопуз. — И кто этот идиот, требующий такой выкуп?
— Господин, мы условились не называть имен!
— Бутылку рому?! Хе-хе-хе-хе! Ну нет! Ну уж нет!
Сверкнула молния. Палатка осветилась, как днем. Небо грозно рокотало, капли дождя стучали по крыше.
— Выкуп за девица Кристина? — усмехнулся Белопуз. — Послушайте, что я вам скажу, Одноглазый Сильвер: — Не далее чем через три дня — и этот таинственный некто на вытянутых руках принесет мне девица Кристина. «Пожалуйста», — скажет этот некто, «пожалуйста, любезный господин, получите некий девица Кристина! И бутылка рому кроме, того, если вы не считаете, что это слишком мало!»
Одноглазый Сильвер разочарованно молчал. Где-то в глубине души он чувствовал, что господин Крогманн, может быть, и прав. Убийственно прав!
— Да-да! — подтвердил Белопуз, он же Вильгельм Крогманн. — За одна такой Кристина, как мне однажды рассказывал некий страшный разбойник, — пират взял выкуп в виде один железный гвоздь, да и тот потом выбросил!
Одноглазый Сильвер вздрогнул.
— Тысяча чертей! — прошептал он. — Это же Косолапый Джек! Старина Косолапый Джек, тысяча чертей!
— Возможно-с! — равнодушно заметил Белопуз.
— Тысяча чертей! — разволновался Одноглазый Сильвер. — Уж не хотите ли вы сказать, что знали старину Джека? Самого Косолапого Джека?!
— Возможно-с, — заметил Белопуз. — Если мой память меня не обманывает, то был случай, я снабдил его ромом.
— Тысяча чертей! — прошептал Одноглазый Сильвер и проглотил слюну. — Тысяча чертей!
Молния осветила лица собеседников. Дождь барабанил по крыше.
— Одноглазый Сильвер! — вдруг сказал Белопуз. — У меня есть предложение. Эта ночь слишком коротка, чтобы ее проспать. Мы с вами могли бы лучше поиграть в карты!
— Тысяча чертей — согласен! — загорелся Одноглазый Сильвер. — Конечно, если у вас здесь найдется свеча?
— Ах вот как? Но зачем же? Небесные силы позаботятся, чтобы посветить нам в нашем благочестивом деле! — И Белопуз вынул из рюкзака колоду карт.
— И во что вы хотел бы сыграть? — спросил он.
— В подкидного дурака! — предложил страшный пират. — Говоря вежливее, просто в подкидного.
— По пяти?
— Нет! — воскликнул Одноглазый Сильвер. — На все!
— Ах, вот как? Ну прекрасно-с! — согласился Белопуз. — И кто сдает?
— Кто вытащит красную карту.
Красную вытащил Белопуз.
— Бубны козыри! — сообщил он, когда сверкнула молния. Одноглазый Сильвер решительно прикрыл колоду ладонью.
— Господин Крогманн, у меня есть условие, — сказал он. — Если вы проиграете, то ставите на стол бутылку рому.
— Ах вот как? — А вы?
— Отпущу девицу Кристину!
— Ах вот как! Ах вот как! Ну, в таком случае я вынужден проиграть! Ну, так и быть, пусть будет по-вашему!
Ничего подобного тому, что тут началось, на Белокаменном острове не бывало со дня сотворения мира.
Азарт вскоре захватил обоих. При вспышках молнии они изучали свои карты, крыли и ходили, ходили и крыли, а в промежутках пасовали и считали взятки. Ожесточенная схватка шла словно не на жизнь, а на смерть. И в некотором смысле так оно и было.
— Прекрасно, прекрасно! — кричал Белопуз. — Я ее крою… крою… королем червей! — И он шлепал взяткой по столу. — Что вы на это скажете?
Одноглазый Сильвер не говорил ничего. Он сипел и ходил.
— А-ах вот как? — сказал Белопуз и взглянул на небо. — тоже походил.
И Одноглазый Сильвер походил.
— Ах, вот как? — сказал Белопуз. — Хе-хе! — Эту мы побьем… королем червей!
— Боже мой! — сказал Одноглазый Сильвер. Его голос дрожал от волнения. — Вы уже третий раз подряд кроете королем червей?!
— Ах вот как? — удивился Белопуз. — Неужели? Ну, прекрасно, очень прекрасно!
— Тысяча чертей! — воскликнул Одноглазый Сильвер. — Тысяча чертей! А что вы теперь скажете?!
Он снова походил с червей и впился глазами в лицо Белопуза.
— Ах вот как? — сказал Белопуз. — Ах вот как! — он почесал подбородок. — А это мы бьем королем червей!
— Я пас! — крикнул Одноглазый Сильвер.
Нижняя карта во взятке Белопуза была… червонный король.
— Хе-хе-хе-хе! — засмеялся Белопуз. У него оставалось на руках всего три карты.
Одноглазый Сильвер бросил карты на стол и встал. Его единственный глаз сверкал при вспышках молнии.
— О господи! — сказал он торжественно. — На свете существует лишь один человек, который рисовые пирожки принимает за телятину! Который рычит: тысяча чертей! Который, играя в дурака, четыре черви подряд бьет червонным королем, но так, что червонный король оказывается именно в четвертой взятке. Этого человека зовут… — Одноглазый Сильвер выдержал внушительную паузу. — Этого человека зовут… — Косолапый Джек! Белопуз, он же Вильгельм Крогманн, он же Косолапый Джек, сидел ссутулясь, закрыв лицо рукой. Вокруг гремела канонада грозы.
Потом он встал.
— Сильвер, старина! — сказал он тихо и положил руку на плечо пирата.
— Джек, старина! — сказал Одноглазый Сильвер и его голос дрогнул. Они хлопали друг друга по спине, трясли за плечи, опять хлопали по спине. И смеялись. Хохотали.
— Тысяча чертей! Старина!
— Черти и преисподняя, старина!
— Сколько не виделись!
— Прямо хоть плачь!
— Вот были времена!
— А какие были корабли!
— А люди!
— Люди, старина!
— Пудовый Берри!
— Мортен Скагеракский!
— Вениамин второй Коротышка.
— Левша Джонни!
— А когда «Хильдегарт» пошла на дно!
— Тысяча чертей! — «Миральду» помнишь?
— Во сне вижу, старина, чтоб меня черти съели! Через ночь вижу во сне!
Они хлопали друг друга по спине и по плечу.
— И сколько уже времени мы — сухопутные крысы. Прямо хоть плачь, как подумаешь!
— Так оно и есть, старина! — вздохнул Косолапый Джек.
И они замолчали. Одноглазый Сильвер шмыгнул носом.
Косолапый Джек утер рукавом глаза.
— Старик, — сказал Одноглазый Сильвер. — Чтоб меня черти съели, к чему ты эту всю чертовщину разыгрывал? Инкогнито, какой-то манерный язык, песик Рамапура?!..
— А к тому! — ответил Косолапый Джек, и снова провел рукавом по глазам, — чтобы мы с тобой не сидели нос к носу, как старые вороны… — он шмыгнул носом. — …И не разводили сырость… по поводу того, кем мы были раньше… и чтоб не получилось так, как сейчас получилось. — Он сжал плечо друга. — А мой кот, славный сиамский кот… — Словом, я где-то слышал, что… — он виновато улыбнулся. — Я слышал, что твоя Марианна терпеть не может кошек… Ну, да что там говорить, старина!
— А борода, твоя борода, старина? Чтоб меня черти съели!
— Эх, борода уже давно украшение не для настоящего мужчины! — И Косолапый Джек махнул рукой. — Теперь так — чем меньше молоко на губах обсохло, тем пышнее борода!
— Тысяча чертей! Старина, это именно так и есть! Но ведь бывает, что и из них вырастают настоящие мужчины?
— Бывает, старина! — согласился Косолапый Джек. — Но и мы пока живем, тысяча чертей! — Они опять хлопали друг друга по спине и по плечам и смеялись и хохотали, и вели себя совсем как мальчишки. И вдруг Косолапый Джек стукнул себя по лбу.
— Тысяча чертей! — заорал он. — Я словно бы предчувствовал! — И он склонился над рюкзаком.
— Ром? — заорал Одноглазый Сильвер. — Это же ром, Джек?
— За то, что мы вновь обрели друг друга, Сильвер!
— Порториканский, чтоб меня черти съели!
— Тысяча чертей — кто лучше меня знает Одноглазого Сильвера?!
Небеса сверкали и грохотали. По крыше палатки барабанил дождь, вокруг острова бушевало море. Но в канонаду природы ворвалась мужская песня. Она звучала на два голоса, широко и мощно, как на эстонском юбилейном певческом празднике.
Грозовая ночь миновала, рев моря утих. Белую крышу палатки окрасила полоска зари, занимавшейся в ясном небе. Розовый отблеск осветил разбросанную колоду карт и пустую бутылку рому, озарил задумчивые, грустные лица двух пиратов.
— Сильвер, старый дружище, я не сказал тебе о самом главном, — сказал Косолапый Джек. — Я все время этого боялся, и не напрасно. Теперь это случилось.
Он долго смотрел на друга.
Но в лице Сильвера ничего не дрогнуло.
— Я видел в море знакомые паруса. Паруса «Осы»!
В лице Одноглазого Сильвера не дрогнул ни один мускул.
— Ты разве не помнишь «Осу», Сильвер?! — разволновался Косолапый Джек и потряс его за плечо. — «Осу» — адмиральский флаг и корабль?!
— Помню, Джек, все помню! — вздохнул Одноглазый Сильвер. — Но теперь все это, пожалуй, больше не имеет значения.
— А клятва Адмирала: или я поймаю Одноглазого Сильвера или сбрею свои усы до последнего волоса! И это на Библии! Тысяча чертей, я не баба, но и меня пробирает дрожь, когда я об этом думаю!
— Да! — снова вздохнул Одноглазый Сильвер. — Но и это теперь уже не имеет значения. Время, старина, обогнало нас всех.
Вздохнув в третий раз, страшный пират Одноглазый Сильвер снял свою шляпу и повязку с глаза.
Косолапый Джек очень долго молчал. Потом и он вздохнул и очень тихо сказал:
— Да, теперь в самом деле все не имеет уже значения.
Ячмень на глазу Одноглазого Сильвера за ночь лопнул.
— Одноглазый Сильвер! — воскликнула Катрианна Ново-Фельсландская, — Одноглазый Сильвер, ты, наверное, всю эту страшную и удивительную ночь просидел где-нибудь под можжевеловым кустом?
И вдруг осеклась и замолчала.
— Одноглазый Сильвер… — пробормотала она, — …но…но…ты теперь больше совсем не страшный пират Одноглазый Сильвер?
К полудню молчаливое и задумчивое шествие добралось до Прибрежной усадьбы.
— Слава богу! — приветствовала их Марианна. — Всему есть начало, но есть и конец. Берись за тот конец!
— Она держалась за ручку матросского сундука. — Я сама помогу тебе отнести этот хлам на чердак.
— Но послушайте?! — сказал Одноглазый Сильвер и испуганно огляделся по сторонам. — Где же попугай Плинт? Тысяча чертей! Где попугай Плинт?
— Берись за ручку! — нетерпеливо скомандовала Марианна.
Марианна и Одноглазый Сильвер с сундуком впереди, следом за ними Катрианна и Мальвина, Косолапый Джек, кот Рамапура и девица Кристина, так все обитатели Прибрежной усадьбы и собрались на чердаке.
Наверное, лошадка Мику-Пака тоже вскарабкалась бы на чердак, хотя была стреножена, да к тому же еще и привязана к крыльцу, наверное, и жаба Порру проснулась бы под своим крыльцом, если бы Одноглазый Сильвер все еще был бы настоящим Одноглазым Сильвером. Только двойняшки Лика и Вика участвовали в этом печальном шествии, да и то лишь потому, что в виде подзорной трубы они лежали в верхнем ящике матросского сундука.
Все присутствующие на чердаке остались печально стоять вокруг сундука. Только Марианна не осталась.
— Чудаки! — сказала Марианна. Она высоко подняла голову и сбежала с чердачной лестницы. А все остальные стояли над матросским сундуком. Стояли и молчали.
— Снова идет по земле осень, старина, — сказал наконец Косолапый Джек. — Полдни еще солнечные, звенят свежестью и прохладой ледяного кристалла. И береза роняет золотые блестки.
— …В ясные ночи сердце сжимается от печальной песни журавлей, летящих своей звездной дорогой.
Одноглазый Сильвер старательно пытался что-то вспомнить.
— Чьи это стихи? — спросил Косолапый Джек.
— Я… не помню, — ответил Одноглазый Сильвер. — Но, — он сунул руку в задний карман.
В недоумении он смотрел на вытащенную из кармана… пачку пропавших записок. Потом вздохнул. И спрятал пачку за пазуху.
— Я не помню, — тихо сказал он. — Но именно это меня и мучает, не дает покоя.
— Это хорошо, что мучает и не дает покоя, — сказал Косолапый Джек. — Иногда чувствуешь, что весеннее и летнее солнце светит в душе, но словно бы не греет больше… Это начало осени, старина.
— Да, старина, — отозвался Одноглазый Сильвер. — Но до настоящей осени будет еще бабье лето…
И тут он вытащил из-за пазухи свою черную повязку и пачку записей, а из-под мышки соломенную пиратскую шляпу и открыл крышку матросского сундука.
— Попугай Плинт! — в один голос закричали Катрианна и Мальвина.
— Смотрите, это же попугай Плинт!
И в самом деле, это был попугай Плинт. Он сидел на ветке в джунглях на удивительной картинке, прикрепленной к крышке матросского сундука, и закрывал собой лиловую орхидею, которая раньше красовалась на этой картинке.
— Он подмигнул! — крикнула Катрианна. — Он подмигнул, честное слово.
В том, что это была правда, могла поклясться не только Катрианна, но и каждый из стоявших у матросского сундука. И все-таки это могло им просто показаться. Потому что удивительная картинка за одно мгновение на глазах у всех изменилась до неузнаваемости. Яркий солнечный свет на картинке померк и превратился в какой-то неясный сумрак. Сверкающие зеленые перья попугая Плинта поблекли, стали серыми и тусклыми. Осталась самая обыкновенная отпечатанная в красках картинка, даже, может быть, еще хуже и тусклее обыкновенной.
Тихо-тихо закрыл Одноглазый Сильвер крышку матросского сундука. А Катрианна глотнула.
— Папа, — сказала Катрианна. — Знаешь, папа, что бы я сейчас хотела больше всего на свете? Я всей душой пожелала бы, чтоб у тебя… на глазу снова вскочил ячмень.