Иван Николаевич Фруктов копал ямку в огороде.

Прокопал Иван Николаевич землю на одну лопату, затем на вторую, а на третью только землю ткнул, уже глинка пошла, как лопата скрипнула, как ровно железо какое внизу лежало, и уперлась во что-то твердое.

— Что такое? Клад, что ли, какой? — усмехнулся себе Иван Николаевич и стал незнакомый предмет осторожно обкапывать.

Обкопал, вывернул.

Глядь, а это камень.

Приличный так себе размером.

И не простой сам по себе камень, а этакий оплавленный, с фиолетовым оттенком, местами прожилки белые.

И похож чем-то на шлак, с некоторым таким стекловидным налетом. Вроде бы не металл. И весом-то не очень тяжелый. Но лопатой ударишь — звук металлический.

Долгий такой звук — дин…н…н.

— А может, мы с дедом Левыкиным тогда совсем и не то искали, мелькнула у Ивана Николаевича радостная догадка. — Может, у нас тут и на самом деле угля-то и нет. А вот руда, к примеру, урановая или еще какая, кто знает, что этот камень обозначает, есть. А что, может же быть? Всяко же бывает. Думаешь-то одно, а оно хлесть: другое вышло.

И находке прямо-таки обрадовался.

С азартом стал дальше ямку рыть.

В глубину, уже чуть ли не в рост, одна голова из ямки торчит.

Уж и копать стало неудобно — пришлось пошире взять, чтобы можно было с лопатой развернуться.

— Да ты, дед, никак колодец затеялся рыть? Это куда же ты такую пропасть вырыл? — заглянула в ямку жена его, бабка Анисья. — Не много ли?

— Не, не много! — высунувшись из ямы, с судорожной радостью отвечал ей Иван Николаевич. — Я тут, ты только глянь, что откопал.

— Золото, что ль? — съязвила бабка.

— Да не золото, а кое-что поинтересней. Вот, гляди. Камень.

— Ну и что? Экая невидаль — камень.

— Глупая. Это редкостный камень.

Бабка еще раз недоверчиво покосилась на камень.

В камнях она понимала мало, а потому больше ничего не сказала, повернулась и пошла к своим делам. А Иван Николаевич снова рыть ударился.

И вырыл ямку, впору хоть для нового омшаника.

Только, как на грех, больше ничего не попалось.

— Конечно, для большого дела такой камень маловат, — решил Иван Николаевич. — Ну да что есть. Как говорится другой раз — мал золотник, да дорог. Больше десяти килограммов в нем, конечно, никак не будет. Да не беда. Может так случиться, что от него, дай бог, вся округа в скором времени перевернется. Оно и с этим камнем может хорошее дело выйти. Главное, чтобы он в хорошие руки попал.

Вылез Иван Николаевич из ямки, пошел звать деда Левыкина: — Вишь, что выкопал. Как считаешь, камень ценный или нет?

— А что? — говорит дед Левыкин, — Камень не простой. С первого взгляда видно. Точно! Не иначе как ценная руда.

И добавляет:

— Нужно камень этот в Москву.

— Да вот я и думаю, — отвечает Иван Николаевич.

Кинул Иван Николаевич все дела в сторону и, не мешкая, стал ящик фанерный ладить под посылку для камня.

Ящик, значит, сладил, вечером тут же, долго не думая, письмо написал, вместе с камнем в ящик положил и крышку аккуратно гвоздиками забил.

На крышке вывел химическим карандашом печатно:

Утром, не откладывая дело в долгий ящик, сел на мотоцикл (а у Иван Николаевича — «Урал» с люлькой) и с посылкой помчался в Моторино: своей-то почты в поселке нет — вся почта на Веритюткино через Моторино идет.

Привез на почту.

А у самого в голове теперь только одна думка (второпях не успел взвесить посылку безменом); как бы лишнего весу в посылке не было. А то еще не примут. Это ведь не муку в город дочерям посылать — чуть лишнего, взял да отсыпал. Это все-таки камень.

Но волновался преждевременно зря: положил посылку на весы, глянул нет, все в норме, потянула на 9.800.

Ну и добро.

И подает посылку с камнем приемщице.

Приемщица глянула на посылку, да и говорит:

— Кому, дед, посылка-то?

— Как кому? Читай, здесь написано.

— Чьей личности? Министерство-то не человек. Министерство-то, оно большое. Личность же надо, укалывать.

— Пиши — министру.

— Ну и на посылке нужно дописать, — Давай допишу.

Дописал.

— Что еще?

— Да все.

— Ну и добро.

Деньги заплатил и домой поехал.

Стал ответ после того ждать.

Скажем вкратце про Ивана Николаевича Фруктова.

Иван Николаевич пенсионер — сегодня ему 75 лет, в прошлом комбайнером работал. Живет в Веритюткино со дня его основания — уже сорок с лишним лет.

Мужик же сам он по себе — самостоятельный, на работу жадный.

И цепкий до всего.

Потому и живет крепко. Не то, что некоторые. Все у него на месте, при деле. Дом у него добрый, кирпичный — таких в поселке только два: у него да у Василия Нечаева. Скотины у него полный двор.

А еще у него пасека добрая.

Одним словом, в хозяйстве полный порядок.

Ко всему же он еще человек смекалистый.

А смекалистый потому, что чует что к чему за версту.

Другой еще потянуться да почесаться не успеет, а Иван Николаевич уже давно обмозговал и сделал дело.

И все так потому, что знает Иван Николаевич простую диалектику — спать меньше надо.

Но в одном деле Иван Николаевич дал маху — сел крепко и основательно в своем Веритюткино, думал, что будет поселок нерушимо веками стоять.

Но тут, что называется, подвел его кругозор, не так, выходит, диалектику понимал.

Он ее, жизнь-то, в одном старался не упустить, а она с другой стороны лихо со спины прокралась. Подошло время, стал народ с поселков бежать.

С Веритюткино — тоже.

Как колхозы слили, так и начал.

Кто в соседнее Моторино, кто в район, а большинство помешались городом.

Сначала потихоньку да помаленьку.

Народ уезжает, а Иван Николаевич хитро хмыкает Да еще пуще в строительство вокруг своего дома ударяется: знаем, мол, мы это поветрие, это бывает — ну навроде бы как понос нападет, нет тогда никому никакого сидения, всем тогда бежать куда-то надо. Куда? Неважно куда. Лишь бы бежать. И бывает временами такое состояние, что невтерпеж.

Но потом поветрие проходит, и все возвращаются в свое привычное состояние.

«Так и здесь, — думал Иван Николаевич, — покатаются, а потом все и вернутся. Тот же вон Пальчик сколько раз с поселка уезжал, столько же раз и возвращался, уж в районе и места такого нет, где бы он не жил. Все ищет, где лучше».

И там он жил, и там он жил, и везде, как послушаешь, так золотые горы, Веритюткино же — последняя на свете дыра, но как ни хватись — Пальчик тут уже как тут, снова в Веритюткино припожаловал.

Раньше, правда, над тем Пальчиком только потешались.

А раз ездит человек и на месте не сидит, то понятное дело, живет, как нарочно — ни кола, ни двора и по принципу абы день прожить.

Думает так Иван Николаевич да посмеивается.

Однако тут же и забота берет его и на раздумья такие наводит: шутка шуткой, а уезжает с поселка постепенно народ.

А почему?

Ну молодняк — это понятно, почему уезжает. (А у него у самого дочери в выученье как в город уехали да так там и остались.) А куда пожилой народ бежит, глаза закатил? — Куда?

Чем здесь-то ни жизнь?

Жить вон хорошо стали. Все есть.

А природа в Веритюткино — такой по всей округе больше нигде не сыскать.

Думает:

— Ну вот, к примеру, меня взять. Ну с какой такой радости мне, Ивану Николаевичу Фруктову, взять да лететь без оглядки куда глаза глядят? От какого такого лиха? Да никуда я не поеду!

Так решил.

Но потом стал жалеть, что решил так.

Поветрие — это когда уехал один, другой, третий. Но не больше.

А когда уехал из поселка десяток да другой, да не Пальчики, а мужики все при уме — какое же это поветрие?

И понял тут тогда Иван Николаевич, что не поветрие это вышло. Народ-то вовсю разъезжаться удумал, раз о возвращении и речи никакой не заходит: сокращается на виду население в поселке, и заметно сокращается.

Тут-то и Иван Николаевич засобирался.

А как? Чтобы впросак не попасть.

Тем более, в тот момент и дом еще можно было как-то продать покупатели пока находились.

И уже твердо надумал тоже вослед за всеми уехать из поселка в город, но тут вышел случай, который все его планы переменил.

Вскорости в здешние места понаехали топографы-геодезисты со своими треногами да полосатыми рейками.

Понаехали да стали по полям-логам лазить да вымерять.

Вперед-то их тут днем с огнем не видывали.

У любопытных людей вопрос сразу возник — а для чего все это?

И первым этот вопрос стал выяснять Иван Николаевич.

Он как-то к ним, к ихней палаточке подошел полюбопытствовать. (А они стояли таборком возле поскотины.) Подошел, спрашивает:

— Чей-то вы, ребята, у нас все размеряете, ровно город какой тут строить собрались?

А те посмеиваются:

— Да точно, скоро у вас здесь, прямо рядом с поселком город строить начнем!

Ну а Иван Николаевич это дело сразу и приметил:

— Видишь ли, город собираются строить. Надо будет дело это порасспросить как следует. Ну и с начальством ихним через то се знакомство завел.

Знакомство завел, в гости пригласил: в самом ведь деле интересно узнать, правда это или нет, что город возле Веритюткина собрались строить?

А если правда, то что за город.

Начальник у них, Игнатом Игнатьевичем его величать, фамилией Федятко, так с виду невзрачный мужичок, но по наречию очень умный человек.

Пригласил Иван Николаевич его к себе домой, a тот рассказывать, только знай отгребай.

— Вся, — говорит, — геодезия и картография — гвоздь всякому и любому делу.

И начал это дело разжевывать вдоль и поперек.

А Иван Николаевичу что эта геодезия с картографией, ему больше всего интересно про строительство города узнать.

Ведь в самом деле идея любопытная.

Может, тогда и собираться никуда не стоит, коли город сам сюда придет. Чего же от одного города в другой город бежать.

Вот он ему такой вопросик и задает.

— Город-то? Будет! — говорил тот. — То точно! Будет! Размерим вот, и все начнется. Когда? Ну вот с силенками соберемся и двинем. Завтра, конечно, не обещаю, но годков через десять, а может, и ранее, начнем действие. Да! Можно бы и завтра, лично я не против, ну да сам понимай, дело ведь это такое: государственный бюджет, он не резиновый. Тут тоже своя диалектика. Как, понимаешь?

— Как не понимаю, понимаю, — согласно мотал голо вой Иван Николаевич, — враз ничего не делается.

— Вот-вот. Вот Братскую ГЭС сделаем. И все силы тогда к вам кинем. Объявим комсомольско-молодежную стройку — и, разлюбезный мой, получайте город. А как иначе? Молодым везде у нас дорога, молодым везде у нас почет.

— А большой будет город?

— Город-то? Ну не то чтобы большой, но порядочный. А как — все будет: тут тебе и трамвай, и театр, и рестораны. Одним словом, будет все, как и полагается.

— Ну а, позволительно спросить, чем же город будет основываться? Завод ли здесь какой намечено возвести, или тут какое ископаемое в недрах земли обнаружено: к примеру, там нефть, руда, уголь ли? Что еще может?..

— А уголь тут будет добываться. Вот тут через годок другой геологи приедут, разведку сделают и будет вам уголь. Много вам будет угля. А как же, у вас тут под ногами столько угля — век греби, конца не будет. Да! Точно!

Вот и думает Иван Николаевич: «Чего мне ехать. Вот человек ученый, знает, что говорит. Конечно, если поселок пойдет под запустение — дело это плохое. Тут тогда мешкать совсем бы не надо.

Но, с другой стороны, раз тут свой город будет, тогда и голову мне нечего ломать. И нечего, голову задрав, лететь незнамши куда. Я же не Пальчик, в конце концов. А что не скоро его будут делать, так мне ведь не к спеху. Мне ведь балкон городской ни к чему. Мне в своем доме неплохо. Мне лишь бы крайним не оказаться. А что уголь будут добывать, так это прями кстати. Все с топкой будет меньше канители. На станцию уже не надо будет ехать — уголь-то дома. Красота».

И решил никуда не ехать.

И деда Левыкина тоже убедил. Тот все к дочери на алма-атинские яблоки метил. Но все что-то сомневался: то ли яблоки не поспели еще, то ли дочь не ахти как звала.

Иван Николаевич про все ему подробно рассказал, так, мол, и так, а потом и говорит: — Ну вот тебя взять. И попрешься ты бог знает куда, а у самих не сегодня завтра город за огородами строить начнут.

Тот и согласился: — Не поеду ни в какую Алма-Ату. Да там, по правде сказать, не шибко-то меня и ждут. Зять-то не ахти надежный. — Ну вот, так бы сразу и говорил. А то — там в Алма-Ате така жизнь, таки яблоки…

И правда, через два года геологи приехали в Веритюткино с машиной бурильной. Поставили ее посреди улицы, стали бурить.

Иван Николаевич уже возле них.

— Что, ребята, уголь ищем? — понимающе спрашивает.

— Уголь, отец, уголь! — те ему весело отвечают.

— А посмотреть бы нельзя, что за уголь.

— Да почему нельзя. Да пожалуйста.

Приносят ему кусок угля.

Он то беспокойство имел — а вдруг уголь неподходящий, чего доброго бурый.

Нет, смотрит — обыкновенный нормальный уголь.

«Ну и порядок, раз так», — думает.

Попутно же стоит и на машину ихнюю внимательно смотрит, очень уж интересно ему, как она устроена.

Смотрит и кое-что в уме уже прибрасывает: — Хороша машинка. Вот бы такую в хозяйство.

А что? — очень бы даже пригодилась.

И уже так себе прикидывает: «А нельзя ли к ребяткам подмылиться, так, чтобы они мне возле дома колонку бы пробили».

И вроде как бы между прочим начинает в разговоре клинья к тем подбивать. Дескать, а нельзя ли бы?..

И подмигивает: — Уж если что, так я в долгу, ребятки, не останусь. Как?

— Да это мы запросто. Нам это дело раз плюнуть.

Но на другой день что-то отказываться стали.

Говорят, времени нет, буров нужных нет, ну и еще чего-то там.

Он к ним и так и сяк.

Они: «Нет!»

Ну и правда, тут они вскоре быстренько и смотались.

Но ведь Иван Николаевич не напрасно возле машины ихней терся. Он у них весь принцип действия высмотрел зато. Принцип действия высмотрел да и кое-что из инвентаря у них подшиб.

Они уехали, а он, недолго думая, сам себе бурильную машинку изладил.

А что ему — он на все руки мастер.

Изладил и пробил возле дома колонку.

Воду в дом провел. Чем тебе не город.

Потом соседу своему, деду Левыкину, тоже колонку пробил.

Ну и еще кое-кому, кто желание имел.

Вот с той поры и ждет обнадеженный Иван Николаевич, когда в Веритюткиио откроется строительство города.

Однако десять лет прошло — все тихо.

Двенадцать минуло — тоже самое.

Нет про строительство никаких слухов.

Тут Ивана Николаевича стало уже беспокойство брать.

Да и как не возьмет. Поселок за эти годы подсократился больше чем наполовину.

«Надо как-то в это дело внести ясность», — думает Иван Николаевич.

Садится и пишет письмо в районную газету «Степной маяк».

Так, мол, и так, пишет вам бывший комбайнер, бывший передовик, а ныне пенсионер Иван Николаевич Фруктов по такому касательному делу. Не могли бы вы, как люди знающие, осветить вопрос и перспективу строительства на месте нашего поселка города Веритютинска по добыче угольных богатств, что лежат несметно под землей. Мне один инженер это дело грамотно еще 12 лет объяснял, но дело пока с места не сдвинулось. Не могли бы вы хотя бы вкратце осветить вопрос о замедлении строительства и о том, как стоят перспективы на будущее.

В районной газете сотрудники народ веселый, над Ивана Николаевича письмом посмеялись от души, но ответ дали солидный и быстрый.

Мол, уважаемый Иван Николаевич. Мы совершенно не в курсе дела по такому вопросу…

Короче, не знаем.

— Да чего же они там тогда знают? Поди, сидят да штаны протирают, ругнулся Иван Николаевич, показывая ответ деду Левыкину.

— Это точно, — поддакнул тот. — Ничего они не знают. Надо выше писать.

Сел Иван Николаевич новое письмо писать, на этот раз в «Родной край», в Коломяжинск.

Написал, отправил.

Оттуда письмо пришло не скоро.

В нем сообщалось:

Вот так и ответили. Не больше, не меньше.

А внизу под всем, уважительный вензель.

— Путаники они! — заругался снова Иван Николаевич. — Путаники, да и только. Был, а тут вдруг нет. Да я же этот уголь своими глазами видел. Куда же он мог пропасть? А никуда он не пропадал. Они просто нужную бумажку потеряли. Потеряли — потому и не знают, что отписать. Ведь правда, Николай Егорович?

Дед Левыкин головой согласно кивает:

— Да, да!

А Иван Николаевич дальше:

— Мы, — говорит, — этот уголь тогда сами найдем и носом их ткнем. Вот ведь дела пошли: пока сам не возьмешься, никто не почешется.

Вот они на пару с дедом Левыкиным и взялись.

Смастерили телегу, машинку бурильную, какой Иван Николаевич воду бурил, на ту телегу установили, запрягли в телегу Гнедко да и стали по округе разъезжать, землю сверлить, уголь искать.

Поездили, поездили — все извертели. Уже и места нигде несверленого не осталось, а угля-то как не было, так и нет.

Хоть бы один маленький кусочек нарочно попался.

Иван Николаевич и думает: или уголь шибко глубоки под землей лежит, или его геологи надули — взяли кусок угля с дороги подняли да ему показали. Такое может быть. Но ведь Федятко-геодезист про то же самое рассказывал. Сговориться-то они никак не могли.

Тут уж скорей всего то, что уголь глубже залегает и они его своей сверлилкой просто не могут достать.

Хотели было глубже бурить.

Не получается. Техника не та.

Решили всю эту затею прекратить.

Да и не стариковское это дело.

Телегу поставил Иван Николаевич за двор, и она там и по сей день у него стоит.

И поставили они было на всем этом деле крест.

Но тут возьми да попадись этот самый камень.

Иван Николаевич духом воспрял.

Дед Левыкин — тоже.

Иван Николаевич Левыкину деду и говорит:

— Теперь-то уж дело выйдет непременно Вот и ждут с нетерпением ответ из Москвы.

Иван Николаевич каждый день у почтальонки выспрашивает:

— Там мне ничего нет?

А через два месяца, раз, вместо письма-то подруливает к Иван Николаевичову дому легковушка.

А Иван Николаевич как раз забор ладил. Выскочил из машины парень, к деду:

— Вы Иван Николаевич Фруктов?

— Я. А в чем дело?

— А я прибыл к вам из Академии наук. Пс поводу вашей посылки.

— А почему из Академии наук? Я посылку посылал министру геологии.

— А они ее нам передали. Ваша ценная находка больше нас касается.

— Так ведь это руда.

— Нет, это не руда, а очень редкий метеорит.

— Так, значит, точно не руда?

— Нет, нет. Но это в десять раз ценней всякой руды. Где вы его нашли? Вы мне не покажете?

— Отчего же не покажу. Покажу. За двором в огороде.

Завел, стал показывать. Рассказывать стал.

Тот из машины приборы всякие понавытаскивал.

Наушники на голову надел — стал ходить по тому месту, землю прослушивать.

Два дня ходил — все землю слушал. Но тоже ничьего больше не нашел.

Метеорит ищет и деду все про него рассказывает. Парень грамотный заслушаешься.

Иван Николаевичу интересно.

А как же? Человек не откуда-нибудь, из Москвы приехал, из Академии наук.

— Ну а как насчет строительства в нашей местности города? — любопытствует Иван Николаевич. — Там у вас в Москве на этот счет ничего не известно?

— А вот этого я не знаю, — простодушно сознался парень. — Чего не знаю, того не знаю. Я, — говорит. — специалист узкий, я специалист только по метеоритам.

Побыл парень у Ивана Николаевича два дня, сердечно его за все поблагодарил и уехал.

А деда Левыкина в ту пору дома не было.

Ездил с зубами в районную больницу.

Приехал, когда парень уже отъезжать собрался.

Приехал, тут как тут, шею через ограду вытянул:

— А че, Миколаич, с Москвы, значит, депутат прибыл, да?

— Не депутат, а ученый.

— Насчет камня?

— Насчет камня.

— Так что теперь решили, скоро у нас город начнут строить аль нет? Камень-то хоть ценный оказался?

— Ценный, ценный!

— Я ж говорил!

— Да вот ценный, да только не тот.

— Как не тот?

— А вот так не тот. Не руда это, а метеор. С неба он упал.

— Ах вон оно что! Ну а насчет города так ничего и не сказал?

— Нет, ничего не сказал.

Дед Левыкин тяжело вздохнул:

— Так выходит, что дело, того, откладывается?

— Да выходит, что так.

С той поры Веритюткино еще больше поубавилось.

Теперь осталось-то в нем всего два десятка дворов.

Кто помоложе, те уже все с поселка поубежали.

А осталось в Веритюткино доживать теперь век одно старье.

И дед Левыкин, глядя на всех, тоже не утерпел и тоже за это время успел к дочери в Алма-Ату перебраться.

А Иван Николаевич и по сей день живет в Веритюткино.

И уезжать никуда не собирается.

Дочери, правда, зовут к себе.

Но он не едет.

Говорит:

— Всех не догонишь. А я уж здесь век со своей бабкой доживу.

Да и то прав.

А помирать еще и не собирается. Шустрый еще, бегает, суетится вовсю. Баню себе двухэтажную строит.

И если кто к нему заезжает в гости — то всем Иван Николаевич показывает почетную грамоту, что прислали ему из Москвы, из Академии наук. Она висит у него в позолоченной рамочке на кухне в переднем углу.