v. 1.0 — a53
У Мейерки не было отца, у него была только мать и старый дедушка.
Мейеркины мать и дедушка были очень бедны и у них никогда не было ничего вкусного. Раньше бывало мать на праздники покупала бутылочку постного или прованского масла. Она его жарила на сковороде, над огнем, иногда с луком, иногда без лука, и ели его с хлебом.
Мейка очень любил поджаренное масло. После каждого праздничного обеда он облизывал пальчики, пока наконец мать ему раз сказала, что некрасиво облизывать пальцы, и он должен был это оставить.
Однажды, когда мать и дедушка окончательно обеднели, наступил праздничный день, когда все затопили свои печки и из всех труб повалил дым. По улице носился запах жирных, вкусных кушаний. На дворе была весна. Мейерке прибежал с улицы. На душе у него было скверно.
— Не надо тереть нос, — говорит мать.
Тогда Мейка оставляет в покое нос и начинает тереть глаза.
— Нельзя тереть глаза! — сердится мать.
Тут уж Мейка не может больше сдерживаться и начинает реветь.
Он хочет, чтоб подали белые тарелки к столу…
— Куда годятся белые тарелки, когда не на что купить масла.
Мейка продолжает реветь. Ревет, ревет, чем дальше, тем сильней и во весь голос.
Тут отзывается дедушка из-за печки:
— Как ты полагаешь Брохе (так звали Мейкину маму), что делают, когда хотят иметь масло на весь год?
— Его покупают! — отзывается мать.
— Покупают? А мне кажется, что постное масло можно приготовить.
— Нет, нужно купить, — говорит мать.
— Нет, постное масло можно приготовить, — говорит дед.
Они спорят, а Мейерке тем временем перестает плакать и прислушивается.
— Вот увидишь, — говорит дед: — если мы с Мейеркой примемся за работу, у нас будет постное масло на весь год, и ребенок перестанет плакать и завидовать всем.
У Мейерки начинают блестеть глаза. Он уже не плачет, он только всхлипывает.
— Давай… давай, дедушка, делать на целый год постное масло… как это делать?.. Чем это делают?..
— Только не спешить, — говорит дедушка — возьми лопатку и пойдем со мной в сад.
На дворе весна. Земля, пригретая солнцем, начала подсыхать. От снега и воды уже не осталось никакого следа. Мейерке и другие мальчишки уже давно забросили башмаки и бегают босиком.
Придя в сад, дедушка сбрасывает свой длинный кафтан на плетень и начинает раскапывать грядки. Глядя на него, Мейка тоже сбрасывает свою курточку и начинает копать. Дедушка копает большой лопатой, а Мейка маленькой.
Во время работы Мейка вдруг задает деду вопрос:
— Дедушка, мы выкопаем яму из постного масла?
— Э, нет. Ям из постного масла не бывает. Надо посеять, тогда вырастет.
Дедушка взял немного табачных листьев и понес к соседу, а оттуда принес взамен немножко семян.
— Мы посадили подсолнухи, — говорит дедушка.
— А постное масло?
— Постное масло тоже, ты только не спеши.
Прокопали, посеяли, полили грядки водой.
Сперва появились маленькие листочки. Потом они стали побольше. Прошел месяц. Стебли начали расти и становиться все выше и крепче.
— Не мешает оторвать кой-где листочки, тогда сами подсолнухи будут больше.
— Так оторвать?
— Нет, так можно испортить, надо осторожно отщипнуть или отрезать острым ножом, снизу вверх. Да. И спроси соседку, возьмет ли она листья на корм для коровы, она нам сможет отплатить молоком.
Дни идут и сад цветет. Подсолнухи зацвели большими желтыми кругами. Они поворачивались всегда к солнцу. Где бы ни находилось солнце, туда они поворачивают свои круглые головки.
На некоторых стеблях вокруг большого подсолнуха вырастают маленькие и тоже поворачивают свои головки, всегда за большими, к солнцу. Так и цветут: большие подсолнухи и маленькие.
Однажды Мейерке подполз и провел рукой по цветку, — вдруг желтые фонарики, и Мейерке увидел белые еще не созревшие зернышки, покрытые желтыми пупырышками.
— Дедушка, зерна! — кричит Мейерка, — белые зерна!
— Хорошо, — говорит дедушка, — маленькие пупырышки ты можешь взять, а подсолнечники пускай остаются.
— Дедушка! — опять кричит Мейерке, — птицы клюют зерна, вот посмотри, в этом колесе они выклевали большой кусок.
— Они тоже хотят кушать, — говорит дед, — они и клюют. Надо только так сделать, чтоб и нам немного осталось. Пойди, Мейерке, принеси мой старый порванный кафтан, он висит в сенях, и посмотри, не завалялась ли где старая порванная шапка.
Дедушка связал две палки крест-накрест, всунул длинным концом в землю, надел рукава кафтана на обе палки, а на верхушку посадил шапку. И получился человек — пугало. Повеет ветерок и пугало завертится, а птички думают, что человек их гонит, и бросаются прочь.
Когда зерна созрели и подсолнухи опустили свои головки, Мейерке с дедушкой срезали их и разложили на крыше, чтоб они еще лучше подсохли.
После этого они разложили мешки на землю и вылущили семечки.
— А теперь мы будем сеять постное масло? — спрашивает Мейерке.
— Нет, — отвечает дедушка: — теперь мы будем приготовлять постное масло.
— Но, как же?
— Уж погоди, сам увидишь.
И вот дедушка взял большой мешок с семечками, дал Мейерке маленький, и они вместе отправились к сбивальщику масла. Маслобойня помещалась на большом дворе на краю города. Там собралось много телег. Мужики привозили семечки и семена из деревень.
— Шолем алейхем (здравствуйте), — говорит хозяин с засученными рукавами и жирными руками, — вы привезли сбивать масло?
— Да, — говорит дед, — привезли один мешок.
— Хорошо, сейчас.
Живо бросили семена под пресc и скоро пришла мать и принесла пустой бочонок. А через час они все шли домой с полным бочонком масла, в котором было добрых десять фунтов.
Всю зиму Мейеркина мать жарила и шкварила всякие вкусные кушанья на постном масле и Мейерке незачем было облизывать пальцы. Только иногда он, смеясь, обращался к матери:
— Ну, что скажешь, мама, постное масло покупают?
— Да, да, постное масло приготовляют, — говорит дедушка, очень довольный и улыбается.
Мама тоже улыбается.
А Мейерке не улыбается, а прыгает, как козленок.
— Масло не покупают! Масло приготовляют!
И скачет он так, что пыль столбом подымается.
Кто знает, кто знает, как нашу коровушку зовут?
Ее зовут Двоська.
Родилась, прижилась у нас коровушка. Гинда сказала, чтобы ее назвали Хамкой, а я сказал — Двоськой. И вот Гиндины товарищи звали ее Хамкой, а мои товарищи звали ее Двоськой. Когда мать пошла звать шойхета[1], чтобы отдать ему Двоську, я с Гиндой уже заранее обо всем сговорился.
Взяли Двоську, ввели в сарай, зарыли в сено и на ухо шепнули:
— Лежи смирно, Двоська, а не то будет плохо.
Мы только вышли из сарая, а уж идет шойхет в своем длинном засаленном лапсердаке.
Гинда и я, мы сердиты на шойхета, мы его видеть не можем, а мать на нас кричит.
Лежит Гинда на траве у сада и смотрит, что-то будет. Лежу я на траве, немного поодаль, и смотрю, что-то будет.
Приводит мать шойхета в сарай к нашей телке — глядит нету телки.
Тут уж мать знает — сорванцы куда-нибудь запрятали телку.
Идет мать ее искать, а шойхет садится возле забора на бревно и ждет.
Гинда говорит: — Надо его облить водой из насоса, так он живо уйдет отсюда.
А я говорю, — постой, я знаю лучшее средство: я его привяжу за «цицес»[2] к забору, веревок у меня в кармане достаточно.
Я крадусь за бревно, а Гинда идет к шойхету, занимать его разговором:
— Реб шойхет, есть у вас дома девочки?
— Есть.
— Какого возраста, такие как я?
— Такие.
— Как зовут старшую?
— Старшую зовут Цирл.
— Как зовут младшую?
— Младшую зовут Мирл.
— Почему они не приходят ко мне поиграть?
— Я им скажу, и они…
Тем временем я перевязал и затянул покрепче «цицес» к веревочке и веревочку к забору, а мать уж ведет Двоську из сарая.
— Вот бесы, — говорит она, — засунули телку в сено, ведь так и задохнуться может бессловесное животное, — кричит мать.
— А резать бессловесное животное разве можно? — говорит Гинда и начинает реветь.
А я говорю:
— Двоську никто не зарежет!
— Глупые дети! — говорит мать. — Идемте, реб шойхет.
Шойхет подымается с места и… трах через бревно, только ножки в воздухе замелькали.
Мать бежит спасать шойхета, а я с Гиндой к Двоське; отвязали веревку и «катай» с Двоськой по улице, к маленькой тюрьме, а оттуда прямо в поле. Двоська прыгает, а мы за ней.
Я обхватил Двоськину шею своим ремнем и остановился. Мы немножко отдохнули, Гинда и говорит:
— Куда мы пойдем?
— Домой?
— Мать будет ругаться.
— К Двойре?
— К Двойре неловко.
И мы остаемся в поле. Поле нам знакомо, мы тут когда-то собирали дикие груши.
Наступила ночь. Стало темно. Гинда говорит:
— Ты не боишься?
— Я не боюсь, а ты?
— Я тоже нет.
Двоська тихонько замычала. Мы хотим, чтоб она молчала, а она опять замычала. Вдруг мы слышим «Хаська» наша мычит (наша красная корова мычит грубым голосом, а Хаська с писком, как трубный звук в день Нового Года). Двоська мычит, а Хаська отзывается. И что же мы видим? Хаська наша бежит, выставив рога, ни жива, ни мертва и прямо на нас. Голодная Двоська кинулась к ней сосать, а нам стало веселей. Мы привязали веревочку к дереву, сами стали под дерево, а ночь идет и идет.
— Тут нет волков? — спрашивает Гинда.
(Я не знаю есть ли тут волки.)
— Нет, — говорю я.
— Ты хочешь кушать?
— Нет. А ты?
— А я-таки хочу.
Гинда умеет доить коров. Красная корова брыкается, а Хаська нет. Но во что доить?
У меня есть маленькая жестяная мисочка, совсем маленькая.
Гинда глядит, глядит на нее и все-таки начинает доить. Темно. Одно только дерево возле нас. Надоили мы полную мисочку молока. Гинда говорит: «пей ты». Я говорю: «пей ты». Мы говорим шепотом. Я пью капельку и Гинда пьет капельку, Гинда хочет рассмеяться, но она сдерживается, она боится громко смеяться. Еще надоили мисочку молока, молоко теплое, и мы пьем.
— Ты хочешь спать? — спрашивает Гинда шепотом.
— Нет, а ты?
— Я тоже не хочу.
Мы стоим прислонившись к дереву.
Мне снится: воры ходят вокруг, носят мешки в руках и хотят нас потащить на чердак. Мы держимся за ножки стола и не хотим их отпустить, а воры бегают вокруг, зовут своих товарищей и кричат нам:
— Идемте в тюрьму!
— Только в тюрьму вы пойдете!
— Вы испугали шойхета, обе девочки его померли, идемте в тюрьму!
Мы просыпаемся, на дворе уже день, мы стоим под деревом, кругом поле. Мать, отец и сосед Ноте стоят возле нас. Мама и смеется и плачет, а мы боимся, что сейчас нам влетит.
— Домой, сорванцы! — говорит отец, а мама и плачет и смеется.
— Ты понимаешь, какова наша «красавица?» — говорит она (мать зовет «Хаську» — «красавицей»).
И мы все идем домой. Гинда ведет Двоську за веревочку. Хаська уже опоздала в стадо. Все соседи выходят нам навстречу. Как мне и Гинде неловко перед ними! А я думаю, как у нас теперь дома, когда я и Гинда не ночевали там? Гинда говорит, что все так, как было. Пожалуй у нас никто в постели и не спал, только кошку мы нашли в ней.
А шойхет к нам больше не пришел.
Двоська уже большая, ей уже год.
— Летом — говорит отец — Двоська пойдет уже с пастухом пастись в лес, на все лето. Мы поедем туда на нашей собственной телеге и будем там ночевать. Рано утром пойдем искать грибы, а днем будем собирать ягоды. Мы навестим Двоську и привезем целую телегу ягод домой.
Мои товарищи тоже поедут. Я хочу упросить отца, и если он позволит, мы все поедем, а обратно пойдем пешком, так как телега будет полна корзинок с ягодами.
У набожных евреев специальное лицо для убоя скота.
«Цицес» — священные нитки, прикрепленные к специальной одежде, которые носили в старину набожные евреи.