22 декабря, суббота,

канун четвертого воскресенья Адвента[1].

Вечер начинается сразу после восхода солнца.

С ночи идет дождь, напрасно пытающийся стать снегом.

Если шнырять по гастрономам с трёх до пяти часов пополудни, можно ухватить сметану в «ванночках», зелёный кофе на развес или расплющенные мармеладные дольки, но майонеза не найти, ещё нельзя купить какао, изюма, ванили и лимонов — их нет, на дворе 1984 год. И лучшее время для покупок — утро.

В округе пять продуктовых магазинов, там — хлеб, соль, водка, морская капуста в жестяных банках, а также напиток «Курземе» в жёсткой картонной упаковке и коньяк «Тиса». Остальное — кончилось.

Обманчиво тепло и сыро по-настоящему. Сугробы проседают и преют. Еле видимые среди луж ручейки как один стремятся к Валам, чтобы во мрачном нутре туннелей ещё австрийской кладки разыскать ослепшую, пленённую Олтву, влиться в её холодное и бурлящее, чёрное тело. Тёмные дни торжествуют, а над трубами города вьётся дым и вяло ссорятся вороны. И нету для них ни дней, ни часов, ни столетий — вороны и трубы ровно те же, что и во всех прошедших временах, и в каждой отдельной зиме «грубые голландки» выкашливают в небеса сажу почти от тех же угольев.

На мгновение всю эту заметь, пелену и хмурь вспарывает солнечный луч — пронзительный и прощальный, полуснежная пыль внутри него вспыхивает на мгновение миллионом искр, нежный отсвет россыпью ложится на бледную стену Главпочты, чиркает вспышками окон на фасаде и гаснет.

Адвент — ожидание. Адвент — размышления. Адвент — три раза недосыта…

Небо нависает непроглядными клочьями. Вороны летят на Каличу гору спать и горланят в тучах. Ветер меняется, приносит холод и превращает дождь в мелкий снег. Трамваи отчаянно звенят на прытко скачущих по лужам пешеходов, следуют прямо, рассекая вереницы теней, запахов и прочих снежных хлопьев.

Главпочта кажется сказочным дворцом, светится лимоном, пахнет сургучом и старым деревом, соревнуясь с ароматами кофе и выпечки из кофейни напротив — в ней я нарушаю предписания. Ем досыта, в чётный раз.

«Это уже пятый, — думаю я. — Пятый пирожок. Дальше будет нечестно».

Ложечка падает у кого-то со стола, звонко.

— Ну, не совсем. Дальше будут четыре ошибки, потом три квартала. Два предмета и один… забыла слово, — говорит, продолжая мою мысль вслух, незнакомая девушка напротив.

Я фыркаю.

— Нечего хрюкать, — отвечает она. — Усы от какао не вытерты, а туда же: рох-рох.

— Сама ты рох-рох, — вступаю в беседу я. — Нет у меня никаких усов, кстати.

— Значит вырастут, — вздыхает в ответ она. — Ничего будет, если я тебя провожу? А то ты заелся… хотела сказать засиделся. Я, кстати, аспирантка.

— Что, из Политехники? — подозрительно спрашиваю я.

— Допустим, что, — кивает она. — Тут недалеко…

Я хмыкаю. Рассматриваю. Обычная девица. В короткой потёртой рыжей дублёнке, бело-сером свитере и чёрных зимних брюках, заправленных прямо в сапоги. Неинтересно.

— Неправильно как-то, — замечаю я. — Тут что-то не так. Неспроста.

— Так ты готов? В смысле, идёшь? — переспрашивает она и встаёт.

— Ноги, — отвечаю я и допиваю какао старательно и длинно.

— Что? — смотрит вниз она.

— Промочил, — также старательно и длинно говорю я.

На всякий случай тщательно вытираю рот, снимаю с крючка под столом сумку с покупками. Она ждёт. Заинтересованно.

— Сам могу дойти, если что… — басовито и грубо бурчу я.

— Возможно, — говорит эта самая аспирантка. — Или не очень. Особенно сейчас, в этом месте… местах…

— Ага, — тяну я. — Особенное место — слышал, знаю. И время непростое, угу. Надоело.

Я смотрю на неё долго и угрюмо, думая, что она смутится. Она же радуется чему-то и цепко хватает меня за подбородок.

— Да, — говорит она, словно утверждаясь в подозрениях. — Да. Это он.

— Конечно, — высвобождаюсь я. — Аспиранец. То есть аспирант, короче — такое же брехло, как ты. Всё, чао — усы от какао… Сгинь.

Она усаживается, достаёт из кармана коробок, вынимает спичку, тычет ею мне почти в глаз и спрашивает.

— Что это?

— Зрения лишают, помогите, — вяло отвечаю я.

Огонёк вспыхивает, будто сам собой зародился в спичке должно быть, она её смазала чем-то…

— Химия, да? — интересуюсь я, рассматривая завитки дыма. — И жизнь…

— Садись. Два, — отвечает она. — Ответ неудовлетворительный совершенно.

— Кому как, — злобно говорю я. — Вопроса вообще не было…. Сейчас, между прочим, каникулы почти что. Может у тебя это, девичье, как его — склероз? Или в школу не ходила?

— Формально ты ученик, — сообщает мне она. — Присядь на минутку.

Я сажусь обратно, она высыпает из коробка остаток спичек. Семь штук. Зажигает их, одну за другой, прямо перед собой, обводит взглядом полутёмную пирожковую.

— И раз, и три, и пять… — бормочет она, — буду полевать[2].

У неё красные пальцы, как будто она долго была на морозе без перчаток. Бледное лицо. Длинные рыжеватые волосы, острый носик, жёлтые, будто старый янтарь, глаза, тонкие брови — ну, девушка с улицы, сотни таких и подобных. Встретишь и не глянешь, наверное.

— Всё-таки, — заявляет она, разглядывая меня сквозь спичечное пламя и дым. — Это самый верный подход. Прятать на поверхности…

— Второй носок… — не могу удержаться я.

— Ты, — ведёт она дальше, — сделаешь несколько не самых страшных ошибок, думаю, четыре.

— Тёмные дни, — ответил я, — и так непросто всё. Время менять форму, слыхала, да? Я уже выбросил кеды, например…

Она отворачивается вслед огоньку от спички.

— Мягкая Лапка! — вопит девушка, разглядывая угол пирожковой сквозь дым и огонь. — Не прячься, милая тварь! Иди сюда, мой таксик!

Из подозрительно потемневшего и растянувшегося угла к нам подгребает недобро выглядящий амбал. Абсолютно засаленный, с ног до головы в какой-то ворсе, и почему-то в капюшоне, хотя никакой куртки на нём нет, только косо пошитый пиджак.

— Ты смотришь сны смертных теперь, да? — нахально спрашивает его девица. — Про кричащую еду?

— Это ты мне? — неожиданно вяло изрекает амбал, нависая над нашим столиком.

— Такие, как Мягкая Лапка, поодиночке не ходят, — деловито произносит она и глядит сквозь огонь. — Ну-ка, ну-ка… Кто у нас тут? Сейчас-сейчас, уже-уже… Ага! Шиге! Вот так встреча! Чтоб ты сдох!

Не совсем понятным образом — из другого угла, но вроде сверху, точь-в-точь паук на клейкой ниточке — является второй тип. Невысокий и белобрысый. Почему-то в старой женской шубе. Очень пахучий.

— Что говорят среди неспящих? — дерзко интересуется «аспирантка».

— Овца растерзала волка в Первоземле… Слышали здесь, как поют скалы, — он быстро облизывает губы и шипит. — Галлоэ! Галлоэ! К добыче зову всю свору…

— Кто вас впустил, вообще? — вскипаю я. — Синяки!

— Его имя означает «тень». Дословно, — информирует девица. — Что нужно сказать теням?

— Знай своё место, — сердито отвечаю я. — А…

Тут оба субъекта вытаращивают глаза, одновременно пытаются оскалить клыки и прыгнуть. Но лопаются. Совсем. Сравнительно бесшумно. В чёрную пыль и дым.

Пирожковая в шоке — со всех сторон паника, прах и кашель… Многие визжат совершенно свинским криком.

— Жанна! — вопит кассирша. — Це ноль четыре! Взрыв газа! Не пропускай никого. Поскрадають посуд! Шо ты там чхаеш, не чую? Перекрой балет, Жанна! На швабру!

Жанна звучно сморкается у двери, посетители бегут к выходу, переругиваются через швабру, расползаются по местам, бурчат, кашляют. Касса нежно тренькает вслед командам владычицы.

— Счастье, пока вечер, — уважительно рассматривает меня девушка. — Пока они в смертном обличье.

Я смотрю на неё с подозрением. Дым вперемешку с пылью втянулся по углам, где и загустел тенями под потолком. Касса пирожковой звякает, выбивая чей-то чек.

— Они — сонные, — говорит девушка. — Ты понимаешь, о чём я?

— Алкашня испарилась, — рассудительно замечаю я.

— Не насовсем, — отвечает «аспирантка».

Пепел четырёх спичек упокоился в моём стакане. На столе остаётся пустой коробок и…

— Три, — говорит рыжая. — Типа «не бухти» означает, так вы говорите? Означает — удовлетворительно. Значит — наставник удовлетворен, значит, ученик должен быть доволен, — она засмеялась, помедлила и словно тявкнула словом: «априори».

— Ну, это нечестное удовольствие, — отвечаю я. — Там плохие последствия — зуд, например, или изжога… А так три — это магическое что-то, если не совпадение. Оно же чары. Кстати, ноги высохли, в смысле — я понимаю… Думаю, что… — мямлю я.

Она бросает взгляд за окно, смотрит на провода, на низкое небо. Достаёт откуда-то большой красный шарф. Пыледым мерцает мраком по углам.

— Ноги, хорошо… Значит, послушай, — торопливо начинает девушка. — Я выйду сейчас, через… неважно. Они, эти вот, за мной полетят, отвлеку. А тебе своё — досчитай до трёх дюжин и домой.

— Тры пиисять. Ага, да, берить, бумажку до пирожка. Мне ваши копеечки не нужны! Запыйтесь молочком уже, тилько не обляпайтесь! — терзает студента кассирша.

— Дзыннь! — вторит ей касса.

— Кстати, спички верни мои, а то почти не осталось. Ты же взял их, да? И скорее домой. Ладно?

— Не отдам, — отвечаю я, сжимая коробок в кармане. — Кстати, интересно, как ты сумеешь следы замести?

Она вздёргивает одновременно бровь и плечо — левые, говорит:

— Конечно хвостом.

И выходит. Торопливо так. Почти выбегает. Красный шарф стелется за нею. Как и тени — чёрные, пыльные, две. Огромная и поменьше.

Через несколько минут, откуда-то — судя по звуку, с карниза, падает на тротуар мягкая глыба снега — шорох, плюх, мелкие шлепки брызг по стеклу. Крики — теперь с улицы.

— Нет жизни без пистолета, — мрачно говорит кассирша клиенту. — Где вы прёте сочень?

В окно я не смотрю — как договорились.

Считаю. Сорок два… четыре… шесть…. И…

За окном сумрачно и снежит. Ничего особенного ни на мостовой, ни на тротуаре. На фасаде Главпочты мерцает хвост праздничной надписи: «…дом!.. дом!.. дом!».

Странно качаются провода над улицей. От ветра, конечно.

«Точно стемнеет, — мрачно думаю я, — пока дойду. Совсем стемнеет. Плохо…».

Я вышел, сделал несколько шагов и налетел на Славика Визборского. По виду — он получал на почтамте посылку, а теперь стоял с этим самым ящиком у ног и пялился, на пирожковую и мостовую перед ней. Славик схватил меня за рукав и втащил в брамку.

— Я тебя, между прочим, видел! — заговорщицки прошептал Визборский. — Но не уверен до конца.

— И что?! — притворился я. — Ты меня видел вчера, даже «дай жвачку» сказал, не помнишь?

— Кончай морочить, говорю, какая жвачка, — сказал Слава. — Ты в пирожковой сидел, так? С какой-то шкильдой. А тут к вам кто-то подлез, такой быковатый, и всё задымилось. Визги были, атас просто, на Рынке слышно, наверное. — Слава запнулся.

— А дальше? — спросил я.

— А дальше она раз, такая, вдруг на крыше, почти. Из этого вот окна выходит, как его? Глухого! Открывает створку в нём… Идёт на край.

— И что?

— И всё, — сказал Слава. — Шестой этаж все-таки. Снег почти белый, кровь яркая, ужас. А окно ведь глухое! То есть, того — фальшивое…

— Гонишь, — ответил я, и неизвестно почему перекрестился. — Нюхал клей, сознайся…

Слава покосился на меня и продолжал:

— Сразу крик, бегают, «Скорая!» — кричат. «Звоните!». А внизу — ничего. Тротуар, грязь эта и снежком трусит, кстати чистым. Тут совсем стемнело. Новые люди подошли. Их спрашивают: вы видели, женщина с крыши сбросилась? Нет, отвечают, вы психи, да? Милиция подъехала, опросила. И вот что интересно: все, кто стоял, например на балконе или в окне торчал — видели. Все, кто шёл внизу — нет.

— Ты сам видел? — спросил я.

— Нет, — честно сказал он. — Я глаза закрыл! Мне рассказали.

— Кто? — спросил я.

— Мои все рассказывали! — обиделся он. — С почты, которые.

— А где эта, ну, шкильда?

— Неизвестно! И никто вспомнить не может, была ли? Вот ты, например, помнишь?

— А сам?

— Я сомневаюсь… — несмело сказал Визборский.

— Слава, — сказал я. — К тебе есть вопросы, Слава… Ты в церковь ходишь?

Визборский чуть не выпустил свою посылку, покачнулся, посопел неистово, помолчал, и ответил вызывающе и мрачно:

— Да.

— Слава, — сказал я скрипучим голосом и покашлял. — А ведь у тебя видения. А «такое изгоняется постом и молитвой» сказано же, специально! И никак иначе. А ты сервелат… ел в пост! Вот… Теперь бегаешь в бреду, с ящиком. Это кто-то куртку выбросил или сдуло с балкона её, и шарф заодно, красный. Пока все прыгали и галдели, кто-то барахло спас. Всё, мне пора. Не лжесвидетельствуй, Визборский! Каникулы вот-вот!

— Как ты знаешь? — тускло спросил Славик. — Про сервелат?

— Я вижу тебя насквозь, — проскрипел я. — Снимай маску.

С горы подгоняемый снежной заметью скатился трамвай, на повороте дуга высекла сноп искр из проводов.

«Просто салют», — подумал я и чуть не поскользнулся.

Скоро каникулы. Через три дня Рождество[3]. До Нового Года больше недели. Три Царя[4] в пути, но обещают быть, как всегда — в начале января. Впрочем, суета ощутима.

Стемнело. Ноги вымокли вновь. В самопальной холщовой сумке, на которой уже не поймёшь, кто Алла, а кто Миша, мечутся: кило риса, пакет чернослива, десяток плавленных сырков, пачка маргарина и баночка горчицы. Всё, что удалось «достать».

В арке дома перед стеклянной дверью в подъезд мигает свет, лампочка гудит, нервически вспыхивает и гаснет время от времени. Стоит мне подойти ближе, со страшным треском взрывается. Тянет дымом, под ногами тоненько похрустывают осколки — парадное утопает в темноте.

«Как всегда, — думаю я, топоча по гулкой деревянной лестнице все выше и выше на третий этаж. — Эти лампочки — ненадёжное дело».

Окна проецируют на давно белёные подбрюшья пролетов колышущиеся чёрные силуэты ветвей. Словно в веницейском гаданье, можно разглядеть в них — меч, колесо, крест. Возле двери, ведущей на галерейку, игра света в пыльных стёклах показывает странное кино: на мгновение мне кажется, что на площадке кто-то стоит — высокий, худой, чуть сутулый; напоминает птицу, но со странной острой мордой небольшого хищника — крысы. Внизу хлопает дверь, и мираж рассеивается.

Я выхожу с лестничной площадки на балкон-террасу — темноту гонят прочь яркие заплатки света из окон нашего этажа, жёлтый отсвет путается в вечнозелёных лапах — по всему балкону расставлены затянутые в верёвочные корсеты смереки, сосны, ёлки. Через окно нашей кухни я вижу бабушку, сидящую за столом, дальше входная дверь и два тёмных окна — остальные комнаты квартиры.

Дома тепло, кутерьма рождественских запахов: можжевельник, ягоды, корица, сушеные яблоки, тушеные овощи, мандарины, хвоя. Я притворяю за собой дверь. Тихо.

Адвент — фиолетовые вечера запретов. Чем ближе Рождество, чем раньше наваливается тьма — тем строже: лучше не шить, лучше не праздновать, лучше не есть мяса до первой звезды. Из противоречия я мрачно натолкался пирожками в кофейне напротив Главпочты. И после двух чашек какао там же постный день перестал казаться скучным.

Адвент — ожидание. Иногда встречи, даже и внезапной. Нам следует быть готовым к встречам. К Гостям, на которых лица нет в прямом смысле слова, а вместо подарков сплошные «нельзя». Нельзя смеяться, подумают, что над ними — начнут мстить. Нельзя громко говорить — они рассердятся. Нельзя яркий свет — это их нервирует и они портят электрику. На обычный стул сначала необходимо слегка дунуть и извиниться, на стуле может сидеть кто нибудь из них и, плюхаясь «по-рогульски», их можно и придавить.

— Они кто? — время от времени с иронией интересуюсь я. Бабушка всегда дипломатично уходит от ответов.

— Они и они — разве не видишь?

В другой раз: «Они… Иди, принеси пакет с зелёным кофе, он там, на шкафу». На шкафу всегда столько интересного, кроме пыли, что попав туда, забываешь и про них, и про окружающий мир.

Если честно, мне они без интереса — я родился в субботу, я могу видеть призраков, и нередко вижу их — без всяких камней с дырочками или муки под ковром. У нас это семейное. Дар… В такую же субботу, только очень-очень давно, родилась бабушка.

По полу гуляет сквознячок — окно в бабушкиной комнате открыто настежь, горшки с цветами составлены на пол. Створки распахнуты для них. Влетает только снег.

Все это говорится и делается с таким видом, будто в другие дни они не приходят, а я или бабушка не встречаемся с ними повсюду. Иногда я думаю — может, в Сочельник бабушка рассчитывает увидеть кого-то особого…

Адвент — новая радость грядет.

В квартире, несмотря на открытое окно, тепло, тихо и темно, из кухни доносится журчание телевизора.

— Ты дошёл? По темноте… — бабушка пресекает попытку прямо из передней улизнуть к книжке. Плакали мои «Крестоносцы».

Адвент — каждая пара рук на счету — кошачьи и другие лапы не рассматриваются.

— Прощался с солнцем в «Светлячке», очередь всегда праздник, жаль уходить было. Взял сырки. Вы ждёте кого-то ещё?

Я торжественно вношу в огромную тёплую кухню «трофеи». Дом наш построили в 1864 году, тогда никто не предполагал никаких девяти метров на человека, разве что в склепе…

Абажур, слегка покачиваясь, очерчивает спасательный круг света над столом и рассеивает сумерки вдоль стен, делая кухню неприступной для печалей и холода.

У дальней стены в углу мойка из двух раковин, медные краны без смесителя. Рядом с ней разделочный стол с мраморной доской, дальше газовая плита с кастрюлями. Стена и углы над ними выложены кафельными плитками со сколами. Всё традиционно — белое с синим: капитаны, корабли, матросы уплывают на смешных корабликах, девушки в капорах машут им платочками. Над ними синие черточки — облака и чайки. Сверху окантовка — керамические маргаритки и календула, цветы не увяли, но поблекли.

У стены, по левую руку — сложносочинённый буфет «Мама Австрия» — тёмного дерева, с резьбой и остатками немудрящей росписи на нижних створках, в верхних дверцах еще уцелели матовые стекла с характерными завитками, поверхность тумбы — мраморная доска, такая же, как на разделочном столе. Левее буфета — «пенал»: высокий, узкий, запертый сплошной тёмной дверью; что там, внутри достоверно не известно, она наглухо закрывается на три замка, а ключи бабушка постоянно носит с собой.

В секретном ящике этого сооружения, я почти уверен, можно найти несколько потрёпанный, но все ещё крепкий томик какого-нибудь Гофмансталя — оставленный, но не забытый, а углублясь в недра «Мамы Австрии», как мне иногда кажется, можно угодить гораздо дальше, чем рассчитываешь попасть.

Дальше — небольшая тахта, крытая чёрно-белым в мелкую клетку пледом, над ней бра, обречённо теряющее одну подвеску за другой уже три четверти столетия.

Стену над тахтой украшает банальный гобелен с запрудой. Там всадник, мельница, река, луна, деревья, облака, — в общем, весь комплект. Дева в белом на мостике искусана жестокосердной молью.

Дальше — дверь в бабушкину комнату, напротив тахты — окно на галерейку. Рядом с ним холодильник и безыскусный комодец, на котором стоит старенькая чёрно-белая «Весна» — из неё по кухне разливается Легран, внося с собой равнодушие туманов Атлантики, отчаяние всегда торопящихся дождей над припортовыми улицами и маленьким вокзалом с нетерпеливыми паровозиками — крутят «Шербурские зонтики».

По правую руку от плиты и мойки — обложенная тёмно-зелёными с искрой кафелинками бывшая печка-плита, сильно усечённая в объёме, но функции сохранившая. Дальше, чуть отстоящий от стены, застеленный серой скатертью — стол, нет не так — СТОЛ.

Фамильную твердыню из душистого вишневого дерева бури столетия поколебать не смогли, людям удалось больше — местами оцарапали, порезали и прижгли: спиртовкой, чайником, плойками, раз пять — утюгом. Тёмный, большой, основательный, обточенный временем, словно камень в полосе прибоя, благоухающий спелыми вишнями даже в самую холодную пору года, «дер тыш» появился на свет где-то в недрах легкомысленной Дунайской империи в те времена, когда на обоих берегах Лейты надеялись на традиции и верили в устои. Ведь войны в прошлом. Нынче мир, нынче дом, цысар мудр и вечен — сияние золотого вчера и спокойствие прекрасного сегодня. Нынче вечером за стол — большой, дорогой, удобный: альфа и омега жилища. За ним ели, читали, писали, играли, курили, ставили на него цветы, раскладывали пасьянсы и так далее, каждому и для каждого случая находился уголок за ним и около. Всегда вне времени. Гавань, пристанище, куда рано или поздно вернется каждый ушедший, каким бы усталым и обессилевшим он не был, как бы трудна и тяжела не оказалась дорога, окончившаяся в кругу абажура.

Дальше, у самой двери, этажерка — хромое ар-нуво для бедных, увенчанная телефоном, к ней вплотную стоит «пуфик» — обтянутая несколькими слоями гобелена табуретка, под нею хранится пылесос — табуретка стоит тут «як стопор» — о неё обычно останавливается дверь, открываемая внутрь кухни, и человек, мирно беседующий по телефону — например я, почти всегда получает по плечу.

Сверчком жужжит холодильник, вещают невозможностями «Весна», Легран и Деми.

«Часть вторая — Разлука…» — говорит приятный мужской голос.

Бабушка сидит за столом. В ней всё крупное — черты лица, зелёные глаза, рот, морщины, завитки густых седых волос, подстриженных «шестью локонами». Руки. Очки подняты надо лбом. На бабушке зелёное платье с белым отложным воротником и костяными пуговицами, рукава закатаны, поверх платья серая безрукавка с накладными карманами.

Перед бабушкой на столе несколько здоровенных мисок с очищенными отварными овощами. Блюдо с варёными вкрутую яйцами. Рядом мисочки поменьше: в одной мокнет и набухает изюм, в другой, в воде, теснятся бывшие еще недавно сухими грибы, под рукой стопка клетчатых носовых платков — сразу видно, бабушка настроилась смотреть всерьёз. На «Зонтиках» она всегда плачет навзрыд, и на «Клеопатре» тоже. А также, когда видит Збышека Цибульского — «…его переехал поезд». В жизни она несколько туга на слёзы, разве от лука.

Дальше всего стоят пепельница и шандал — позеленевшие еще при Франце-Иосифе бронзовая черепаха и коринфская колонна. В пепельнице три окурка. Шандал многослойно закапан парафинами всех цветов.

Свечки в доме расставлены повсюду. Возле бабушкиной кровати синяя.

Бабушка рассматривает принесённое в безразмерной холщовой сумке.

— Не совсем то, жебы[5] хотела, — резюмирует она, извлекая чернослив. — Эвентуально[6], узвар… «Крестоносцев» почитаешь после, — веско говорит бабушка, заметив мой воробьиный шаг в сторону двери. — Нужна помощь твоя. Перебрать гречку.

В круг света на застиранную и подштопанную нитками всех оттенков серого льняную скатерть мы высыпаем две трёхлитровые банки гречки, она приятно шуршит. Передо мной и перед бабушкой по белой фаянсовой тарелке — на моей виден серый рисунок на днище, — вереница ласточек. В тарелки необходимо складывать все, что мы найдем в крупе. В те годы в гречке можно было найти множество интересных вещей, конечно, о дублонах речь не шла, но гвозди, камни, когти, песок и просто предметы — в ассортименте.

— Кто больше соберёт… — говорю я.

— Тот будет с правом на… — продолжает бабушка, тут на плите шипит, выкипая, кастрюля, бабушка поворачивается в её сторону и протягивает руку к вентилю конфорки.

— …желание! — отзываюсь я. Неизвестно откуда за шиворот мне падает ледяная капля, я ёжусь. Бабушкина рука чуть вздрагивает, и она приворачивает вентиль совсем, пламя гаснет.

— Желание?! — роняет бабушка раздосадованно и встаёт. Пока она зажигает конфорку и проверяет содержимое духовки, молчание её загустевает под абажуром, словно пар.

— Жичение, Лесик, — говорит бабушка, вернувшись за стол, и глядя на меня, словно королева на мышь, — основа до неприятных дел…. Ты думал о том, КТО услышит те желанья?

Тут же раздаются снаружи странные шаги, будто железом стучат по старым плиткам галерейки.

— Коня они припёрли, что ли? — удивляюсь я. — Вроде до ёлок далеко.

Бабушка озадаченно смотрит на меня, затем за окна на галерейку, передвигает по столу плошки, кашляет в кулак и что-то быстро бормочет, прикрыв половину лица руками.

Я всегда чувствую, когда применяют Дар. У меня от этого звенит в ушах. Я слышу реку.

— Бабушка, — говорю я. — Адвент!!!

— Saluprofundoseptesdomus, — долетает до меня из-за бабушкиных ладоней. — И как я то не знала… То магия кухонна, она…

Шаги на галерейке обрываются. Тихонько звякают стёкла.

— Биу-бау-бац, — говорю я. — Гадать и колдовать нельзя.

— Нельзя прясть, плести, — мягко отвечает бабушка, — перерывать взрослых и лучше не ездить…

— На трамвае, — радостно сообщаю я. — Всё, я на рынок ни ногой.

Бабушка сдвигает очки на переносицу и решительно поводит по гречке ладонью, крупное запястье, длинные пальцы, коротко остриженные ногти — артрит обошел стороной её руки.

— Добже… — говорит она подозрительно тихим голосом.

Я начинаю выкидывать первые камушки на тарель с ласточками, камешки звонко цокают по фаянсу. Женевьева выходит замуж. Бабушка звучно сморкается.

— До чего ты дочитал? — спрашивает бабушка, цепко выбирая из гречки проворные черные частички.

— Збышка не казнили, — отвечаю я.

— Раны Господни, — супит брови на неуловимый камешек бабушка. — Сама волнуюсь, когда он на эшафоте. А вдруг отрубят голову…

— Ну и про что же писать дальше, там ещё триста страниц? — несколько пренебрежительно отзываюсь я и оцарапываю палец осколком стекла.

Бабушка встает, из недр буфета достает пластырь, пузырёк со спиртом, вату. Протирая порез, говорит:

— Про любовь, про месть, про войну…

— Щипет… печёт, — попискиваю я, тряся заклеенным пальцем.

— Так всегда в жизни — щипет, а потом печёт, — сообщает бабушка, инспектируя кастрюли на плите.

— Вы, бабушка, смеётесь надо мной, — констатирую я сердито.

— Ни однего моменту, — говорит бабушка, поднимая вверх правую ладонь. — Слово гонору[7].

Линия жизни у неё глубокая, тёмная и переходит на запястье.

— Должен мне верить.

— Разве есть выбор? — жалуюсь я окроплённой кровью гречке.

— Вы опять затащили магнит к себе, — говорит бабушка. — Сходи бегом до покоя, верни сюда прыбор.

— Ходят бегом только пони, — сообщаю бабушке я. — Вы хотите прогнать меня.

— То и есть ваше «сразу», — говорит бабушка. — Ляпать словом напролом. Но иди скорейше, пони.

В комнате темно и холодно, время от времени по галерейке проходит кто-то из соседей — быстрая тень пересекает потолок, стену, кажется, что оборачивается — и глядит на меня с потолка, цепко. Умеют ли тени смотреть? Магнит нашёлся на столе, под книжками.

— Лесик, — зовёт меня бабушка. — Что ты шукаешь тем магнитом? Шлем рогастый?

— Железные башмаки, — отвечаю я ей уже в кухне. Всюду приятно пахнет озоном, зельем, ворожбой — и голос реки, препятствующей и возвращающей, становится слышен отовсюду, говоря мне…

— Для чего те мешты? — спрашивает бабушка. — Однайти крулевну? Бо́сым легче, факт.

— Лучше клад, — отвечаю я. — Или сокровище.

— Тогда сребряные. Сребряные пантофлики.

— Девчачий матерьяльчик, — отвечаю я. — Просто стукалки. Несерьёзно.

Потом мы веселимся дружно, водим двумя магнитами — в этот раз только несколько железных стружек, а ведь бывали случаи, когда так удавалось найти гвоздь.

— Меня беспокоит твоя левая сторона, — несколько позже заявляет бабушка под цокот инородных предметов о фаянс и шорох крупинок. — Ты совсем не думаешь о почках.

— Так мне всего-то двенадцать, — самодовольно отвечаю я. Моя кучка «вкраплений» уже совсем скрыла ласточек, у бабушки улов гораздо меньше.

— Самый час про то помыслить, — невозмутимо продолжает бабушка, высыпая из пригоршни немаленькую порцию инородных тел. — Дальше будет хуже. Попей отвара, я тут напарила зела.

— Опять отвар, — бурчу я, подумав, вытягиваю дальше. — Офигительно отвратный.

— Конечне, — ласково отвечает бабушка. — Почки больные, такая радость. Неотвратная.

— Я его пью у вас каждую неделю, — мрачно говорю я, — всякий раз от новой болезни. — Должны предусмотреть, — значительно говорит она. — Звыкла профилактыка. Предлагаю отвар опять, — настаивает она. — Две пользы за одну цену.

— Хорошо, — мрачно бурчу я. — Сдаюсь. Выпьете со мной? Разделим пользы — вам молодость, а мне…

— Молодость уже была, — замечает бабушка добродушно, — и миновала разом з джазом. Теперь пенсия — очки, спокуй, мемуары… Но слична дама молода всегда, то душевное, од сердца. А отвар ждёт.

— Звонил недавно, — подхватываю я. — Просил передать, что дождал.

— И как обозначился в телефоне? — спрашивает бабушка. — Чарзилля?

— Панацея селюцкая, вроде бы. Но трудно было разобрать, так хлюпало. Я не сразу и понял…

— То характерно, — подмечает бабушка.

— Характерна мне мелочность ваша, — оскорбляюсь я. — Давайте, запарьте тазик трав. Выпью, и всё пройдёт, сразу. Просто лопну.

— Сразу, — повторяет бабушка. — Alzo[8], все вы любите это слово. Выпей отвару, Лесик, — говорит она. — Пока прошу добром.

— Значит, дальше будет зло? — мрачно бурчу я. — Тем более — выпьем вместе, чокнемся заодно. У вас ведь, бабушка, почки тоже… распустились совсем…

— И перегорели, — добавляет бабушка. — Но, власьне — даме предлагают выпить галантно, а ты ляпнул, як до уличницы: «Пей со мной». Своё сам пей.

— А потом, опять — звон в голове и говорить чужим голосом? — мрачно интересуюсь я.

— Прокажи модлитву, — демонстрирует твёрдость духа бабушка.

— Дар не подарок.

— Что-то захотелось есть, очень, — я отталкиваю неприятную тему.

— Закончим готоваться — покормлю, голодным не будешь, — говорит бабушка, высыпая порцию мелких камней и предметов в тарелку и снимает очки. После она долго протирает их.

Ги возвращается в Шербур. Музыка хромает вместе с ним от тоски.

— Было знание, — произносит бабушка словно в пустоту и проводит ладонью по гречке. — Тебе придёт новая куртка.

— А моя, совсем не старая, не ушла ещё, — отвечаю я, несколько растерянно.

— Поглядим по шкодзе, — замечает бабушка вскользь и идёт к плите.

Пока Ги распродает тёткино имущество, бабушка наливает в две здоровенные синие с золотом чашки какое-то пахнущее болотом варево из высокой медной кастрюльки.

— Трактуй то как мешанку, — говорит бабушка, разглядывая содержимое чашек. — За фактурой много сходства. Как вы называете мешанку теперь, слово красивое, анге́льское, напомни?

— Коктейль, — бурчу я. — К нему соломинка ещё… — ласточки на моей тарелке скрываются в чёрных точках.

— Власьне[9], — раздумчиво произносит бабушка — Соломинка выход чудовный, когда не за что схватиться.

Преодолевая травяной запах, бабушка раскуривает «Опал», в одной руке у нее сигарета, в другой чашка — дым и пар совсем перемешались.

Дух отвара ударяет мне в нос, я чихаю. И делаю несколько глотков…

— На правду, — замечает бабушка, выпуская в центр стола длиннющую струю дыма. Чашки у неё в руках нет.

Гречка шуршит по скатерти, на плите шипит бигос, в духовке подходит рулет с грибами.

— Вы выпили отвар, свой? Уже? Мой такая гадость… Даже в школе таким не поят, — доверительно сообщаю я. — Вязкий вкус.

— В том отваре шкаралупа, — светски замечает бабушка, игнорируя колкости.

— Кракатук? — радуюсь я. — Стоило бороться за желание! Мутабор!

Словно в ответ, ветер на чердаке с силой стучит ставней.

Мы почти закончили. На тарелках — холмики из найденного в крупе. Мой заметно больше. Бабушка вне круга света, видны её руки перебирающие крупу. Из темноты, разбавленной утопленническим сиянием телевизора, доносится:

— Думала Рождество встретить вдвоём… Что на то скажешь?

— Мне было знание… — надуто начинаю я. Бабушкины руки вздрагивают. — Про всего один подарок! Но я эту мысль от себя гнал! Выходит зря… А для кого тогда столько еды? — спрашиваю я, как-то медленно и словно через силу.

— Ну, — говорит бабушка, деля гречку на какие-то странные символы. — Ешче скажут потом, что на столе ничего не было.

— Но если мы будем вдвоём, то кто же скажет? — я ощущаю, что мне совсем не хочется спрашивать.

— Может кто заскочит… — уклончиво говорит бабушка. — Если конца света не будет, то до Сильвестра[10] тоже надо кушать. А ешче день рождения.

— А… — я пытаюсь выдавить из себя новую порцию любопытства.

— На Бога! — восклицает бабушка. — Финал! Хотела б выслушать ту драму…

С неожиданным проворством она пересекает кухню и усаживается на ближайший к телевизору стул. Перед тем как сесть, бабушка трижды дует на него и смахивает с сиденья нечто невидимое.

Женевьева в большой и неуютной машине въезжает на заправку. Метёт картонная метель.

У бабушки по платку в каждой руке, очки заботливо сложены на столе — бабушка решила порыдать всласть. Из тьмы материализуется старая чёрная кошка Вакса, она вскарабкивается на табурет, рядом с бабушкой и мяукает.

— Так-так, — говорит ей бабушка. — Звыкла французка[11] — лютый снег, а дзецко без шалика[12].

Следующие пять минут рыдают все — бигос на плите, бабушка, я и, кажется, даже Вакса — от смеха. Отплакав на последних кадрах титров, бабушка вещает, сморкаясь:

— Антракта. Мандарынку и до брони[13]. Шух-шух…

Мы ссыпаем, скрутив скатерть желобом, перебраную гречку в широкое и плоское эмалированное корытце. Дальше ее будут заливать взбитыми желтками, потом сушить, а потом готовить в печке с укропом и грибами — это краковская каша.

Затем, вооружившись допотопным фонариком, я лезу на «антресолю», где в углу уединилась кровянка. Пропальпировав и осмотрев доставленную с тщанием дипломированного медика, бабушка перекладывает её пергаментной бумагой и отправляет в специальную корзину. Вакса волнуется и, стряхнув обычное хладнокровие, сладко урчит в сторону буфета, на недосягаемой для кошачьих посяганий высоте которого покоится заветное лукошко.

— Вдвоём… ага, а все? Куда делись наши? — продолжаю еле ворочать языком я.

— Яна с мамой в Лабском — лыжуют, Витя на экскурсии, Геню с Нелей пригласила Ева, — бесцветно сообщает бабушка и поддёргивает рукава.

Несколько криворотая Анна Шилова в телевизоре объявляет фигурное катание, мы оба радуемся — можно обсуждать, насмехаться и болеть — бабушка болеет за англичан, я смотрю фигурное катание в целом.

Уничтожив по мандарину, мы принимаемся за паштет.

К мраморной доске разделочного стола прикручена мясорубка, около стола возвышается высокий стул без спинки. Вздыхая о массе вещей, которые можно было бы сделать в состоянии сладкой лени, я лезу на на него — крутить мясо. Куриные потроха, грудки и печёнки, заранее обжаренные бабушкой, превращаются в фарш, туда же идут куски тушеной крольчатины, ветчинка, в которой я бесстыже пасусь, несмотря на суровый кашель и хмыканье за спиной, и несколько кусков обжаренной свинины — где её бабушка умудрилась раздобыть? Такой дефицит. Затем в мясорубку идет зелень — петрушка, укроп, лук, ещё какие-то травы, цвет которых даже в свежем виде не сулит ничего хорошего — слышно как всё это хрустит внутри, сминаемое винтом.

Бабушка разбивает одно за другим яйца о край щербатой керамической миски — для гречки понадобится много взбитых желтков. Вооружившись вилкой угрожающего размера, она тарахтит ею в яичной массе, над миской вырисовывается шапка пузырьков.

Взбив желтки, пока я перекручивал разнообразное мясо для «жимского[14] паштета», бабушка выливает их в гречку, мешает крупу, покуда та не вбирает в себя взбитое, а затем мы мечемся вокруг стола, размазывая тонким слоем на доске гречку, пропитанную желтками — так она быстрее высохнет. Если не прилипнет вся к нашим пальцам…

Я мою мясорубку — перекочевывают на растянутое на столе полотенце ножи, сита, вал. Пользуясь моим отсутствием у мраморной доски, бабушка заводится с конвертом для паштета: отмеряет муку, не дрогнув рукой, высыпает её на стол, легкое облачко зависает на минутку над старым мрамором, и в такт «Болеро» английской пары из телевизора оседает на столешницу. В середине мучного кургана бабушка делает ямку, в которую кладет кусок масла, от души соли и льёт кружку холодной воды. Размашисто перекрестив муку, она ястребом налетает на будущее тесто.

— Прентко абы не жорстко[15], — говорит себе под нос бабушка.

Бабушкины сильные руки мечутся в вихре муки, вылепляя из теста колобок — Торвилл и Дин совершают нечто ослепительное. Слышно, как ревет ледовый дворец.

Тесто готово. Торвилл и Дин ждут оценок, даже судья из Союза ставит высокий балл. Ледовый дворец вопит. Комментатор опасливо бурчит про отсутствие новых идей в западной школе фигурного катания.

Бабушка накрывает получившийся колобок салфеткой, он становится похож на отсеченную голову Крестителя с костёльной фрески, под заунывные трели от французской пары, поднос с головой-колобком уезжает на два часа в холодильник.

Бабушка, похлопав буфетом, вооружившись разнокалиберными стаканчиками и плошками со специями, садится вымешивать перемолотое мясо на паштет — она досыпает специи, нюхает, пробует, мешает, ворчит — и сильно напоминает самогонщика-любителя.

На льду падает французская пара.

— То не дивно, — говорит бабушка задумчиво, — у них слабые ноги.

Я заново собираю мясорубку. Оцепенение и сонливость проходят понемногу. Тихо. Из ванной доносится плеск, там предчувствующие недоброе карпы, пытаются вырваться из чугунного плена — за ними неотрывно наблюдает Вакса, позабывшая обкусывать бабушкин розан и терзать мои шнурки. Могу понять Ваксино внимание — вот однажды такой же любитель наблюдать за рыбами — мой брат — всё Рождество и каникулы, пролежал с тяжёлой простудой, потому что выкупался в ванне вместе с плававшим там карпом.

— Мне было знание… — начинает бабушка.

— Ничего не слышу, — торжественно заявляю я, перекручивая в мясорубке новую порцию зелени…

— Рождество встретим вдвоём, — глухо говорит бабушка. — Нужна будет помощь твоя.

Телевизор изрыгает пронзительное танго советской пары.

— Я и так делаю немало, — заявляю я, терзая тугую мясорубку. — И всё за один подарок.

— Мне было знание… — продолжает бабушка, мешая перекрученную мной зелень с чуть желтоватыми густыми сливками — сливки начинают приобретать все более интенсивный зеленый оттенок, превращаясь в «желоный[16] соус». — Про презент — тераз неналежне[17]… Когда ты чего-то очень хочешь, Лесик, лучше смолчать. Кто-то может услышать… Тот, кто слишком любит… легкие жичения, говорила ранейше.

Ветер на чердаке вновь сильно хлопает ставней.

— Тогда держусь за крестик, — говорю я. — Ну, слушайте. Я видел в канцтоварах такие…

— Да, вот про знание, — упорствует бабушка… — Будь осторожен… с желаниями следует быть очень осторожным. Ты понял меня хорошо?

— Вот когда мне будет сто лет, я буду осторожным, — нахально говорю я ей в спину.

Бабушка многозначительно молчит, паштет под её ложкой издает разнообразнейшие звуки. Постучав ложкой о край миски, бабушка изрекает в пространство:

— Зарано пташок заспевал…

Из ванной доносится хриплое Ваксино мяуканье.

Мне становится жарко, во рту привкус трав, язык кажется огромным и сухим, а губы колючими.

Пока бабушка вминает паштет в миску, а советская пара срывает овации, заканчивая выступление, я раздумываю — чем бы кисленьким и прохладным запить бабушкино пойло и промочить сведённый сухостью рот.

За бабушкиной спиной я слезаю с высокого стула. На бывшей печке, поблескивающей зелёными искрами тёмного кафеля, я вижу синюю с золотым рисунком фаянсовую чашку, задвинутую под самую стенку и заботливо укрытую серой салфеткой. Большую чашку, в которой бабушка делает мне «хлодну хербату» — процеженную остывшую заварку с мятой и сахаром. Такое из всей семьи пью только я. Прохладное, свежее, чуть кислое и с горчинкой — прекрасно утоляет жажду. Пересохшее горло сводит судорога. Я сглатываю.

Бабушка окончательно подавила паштет — маленьким кусочком белого хлеба она счищает его с ложки и, отправив в рот, произносит:

— Смакота!

— Ужас, как хочу пить!!! — бормочу я и отправляюсь к печке. Снимаю салфетку и единым махом выпиваю немаленькую чашку. Это не чай. Ощущение такое, словно в горло попал острый кусок льда. Прохлада и кислинка действительно есть, но смазаны и растоптаны неимоверной горечью. Кажется, что горечь ширится и растёт, попав внутрь меня — она заполняет собой всё, оставляя мерзкое послевкусие и тошноту. Я кашляю и не могу дышать. Пальцы не в силах удержать чашку — она вырывается из них и, ударившись об кафельный уголок, разбивается на тысячу осколков. Бабушка оборачивается. В такт Григу — под него катается следующая пара — финны. Ложка падает у бабушки из рук на колени. Бабушка порывисто встаёт — ложка летит на пол, стул гулко падает. В два шага бабушка оказывается возле меня — глаза её темны и тревожны, губы побелели, кожа обтянула породистый подбородок. Бал у Горного короля набирает обороты.

— Плюнь!!! — рявкает она и с размаху лупит меня по спине. — Вырви!!

Но поздно, поздно — мне становится жарко, я покрываюсь холодной испариной, кружится голова, я успеваю добрести до стула, чтобы присесть — мраморная столешница выскальзывает из-под пальцев. Я хватаю ртом воздух…, а вдоха нет и нет. Проклятое зелье ударяет мне в голову. Пол в кухне становится покатым и скользким, ноги мягкими. Подо мной скрежещут синие черепки…

Всегда под действием специфика[18] я слышу колокол, он глухо и печально гудит где-то в солнечном сплетении, забирая гулом и вибрацией всё больше и больше меня; почти всегда я успеваю увидеть быструю тёмную реку, стиснутую серыми каменными набережными, вздыбленный горбатый мост над нею и спину позеленевшего от времени ангела — по быстрым темным водам плывет одинокий венок, в пустом небе раскатывается звон, незримые, в вышине печалятся дикие гуси. Далее — всегда тени и невнятные речи, кто ищет выхода, кто хочет уйти как можно дальше…

Взвизгивает мясорубка — я пытаюсь ухватиться за нее и кручу вал в обратном направлении — нож съезжает с крепления.

Откуда-то извне слышен голос. Похоже, говорю я, вернее мой рот, мой язык рычат и пришепетывают старыми словами.

Успеваю заметить бабушку — она открывает плиту, в духовом шкафу которой преет каша, и резким движением выплескивает на раскаленные кирпичи остатки зелья из медной кастрюльки. Валит пар. Я вою. Меня уносит куда-то вверх. Кажется, я падаю. Хрустят осколки чашки.

Провидческий дар передан безумцам и детям. Об этом знают все, кому надо. Многие пользуются.

Я прихожу в себя на полу. Сквозь верхний край окна виден растущий во внутреннем дворике орех — голые, чёрные, мятежные ветви на фоне фиолетового неба.

Дует, лежать очень жёстко. На лбу у меня холодный компресс, ноги укрыты пледом. Рядом сидит Вакса и неодобрительно поглядывая в мою сторону, трёт лапой свою чёрную, бархатную морду. Завидев мой взгляд, Вакса коротко мяукает, виднеется розоватая пасть.

Откуда-то сверху раздается бабушкин голос.

— Я должна извиниться…. Должна была знать… Вставай. Ждёт тебя сурприза.

Как-то раз — в иную Вигилию, бабушка выставила нас прогуляться перед домом и попутно приказала найти «сурпризу». Было морозно, хоть и не слишком, шёл снежок, и «сурпризы» мы так и не нашли, хотя перерыли весь двор. Наверно, хотела нас занять перед рождественским ужином, когда все дети несносны.

Памятуя о той «сурпризе», я медленно встаю, голова кружится, ноги кажутся какими-то хрупкими. Теперь знание было и у меня. Лучше бы его не было…

Осторожно перебирая руками по столу, я добираюсь до стула и плюхаюсь на него, даже и не думая дуть или махать. Бабушка ставит передо мной тарелочку с высокими многослойными бутербродами, плетёнку с двумя гигантскими эклерами. Моё недовольство начинает таять.

Фигурное катание окончилось, бабушка выключила телевизор. Кухня умиротворена. Огромная бадья с борщом отдувается рядом с казаном бигоса, отбулькивает последнее судок с кроликом, разнося по кухне сладкую дымку чернослива, корзинка с уложенной в ней кровянкой перевешена на крюк над окном, на подоконнике под нею мнется с лапы на лапу Вакса, нервно обкусывая лимонную мяту.

В холодильнике стынет зелёный соус, ждут воссоединения в единое целое колобок под льняной салфеткой и тщательно вымешанный паштет, в печке вздыхают каша и грибной рулет.

На одиноко рассеивающей тьму конфорке старый медный кофейник с натужными хрипами выдувает пузыри. Бабушка гасит огонь и разливает кофе по чашкам: мне — большая чашка, сахар, молоко, столовая ложка какао, себе — капелька сливок в небольшую чашку горького кофе.

— Должен знать, — говорит она мне, сосредоточенно прихлебывая. — То ненормалне. Была вся в страхе.

— А я-то, — отвечаю я, уничтожая бутерброд за бутербродом.

Бабушка допивает кофе, чашка звякает о блюдце, стул елозит по полу — все звуки кажутся мне гулкими. Раздается звяканье ключей, недовольное покашливание и скрип дверок — бабушка открывает буфет. Помимо склянок со всякими душистыми припасами и жестянки с облупившейся надписью «СоСоА» на стол является небольшой мешочек из вытертой до состояния батиста замши, в нем карты, расписанные странными рисунками.

— До начала паштет, — произносит бабушка и идет к холодильнику.

Двери в изобилие распахиваются. Силуэт бабушки, обрамленный неярким светом, клонится книзу, из многообразия кастрюль, мисок, кастрюлек она извлекает дощечку с чем-то округлым, накрытым застиранной льняной салфеткой. Бабушка выпрямляется, ногой закрывает холодильник и разворачивается, собираясь двигаться к столу, как вдруг со стороны входа — двери на «балкону», раздается глухой голос: «…анна …елена». И кто-то стучит в хлипкие двери. Хлопают открытые рамы окон, звякают стекла. В недрах темной квартиры включается само-собою радио — сладким голосом славословит снегопад Адамо.

Бабушка замирает, не закончив шаг — и вовремя — путь ей неожиданно пересекает лиса, взявшаяся из ниоткуда.

Происходит смятение: лиса коротко тявкает, Вакса, дотоле неподвижно восседавшая на подоконнике в обрывках мяты, фыркнув что-то напоминающее: «Воры!», прыгает сверху на юркого хищника.

Лиса, отчетливо смеясь, исчезает во тьме, истаивая словно дым, бабушка вздрагивает и роняет колобок — он падает на половицы старой кухни со странным костяным стуком, я, порываясь встать, смахиваю на пол блюдце, жестянку с какао и что-то еще, свет окончательно гаснет.

Вновь становится тихо.

Я нащупываю спички, тарахтя ими словно кастаньетами, нахожу шандал. С шипением и треском разгорается огонек, пламя брызжет синими искрами.

Бабушка возвышается на фоне окна, неподвижная, словно Ниоба.

— Шукай под столом, — говорит она.

Лезть под стол мне не приходится, тёмный круглый предмет валяется в шаге от меня, я наклоняю шандал — горячий парафин почему-то капает не вниз, а мне на пальцы, вздрагивающий огонек свечи выхватывает кусок пола.

На полосатом бабушкином коврике, поверх крашеных в вишнёвый цвет половиц лежит голова — молодой мужчина, крупные, как у бабушки, зелёные глаза не мигая смотрят на меня в упор с длинного бледного лица, тёмно-каштановые волосы прилипли к вискам и высокому лбу, над красиво очерченным крупным ртом родинка — знак рокового сердца.

Свеча гаснет. Я снова слышу колокол… Быстрая река несет не венок — голову. Ангел, обдуваемый гусиными криками из поднебесья, склоняет темно-рыжий затылок…

— Довольно, — далеко, из другого измерения говорит бабушка. — То маре́ние.

Зажигается свет, радостно хрюкнув, встаёт в строй холодильник, радио умолкает — на полу, который я вчера вместе с братом и сестрой вымел и вымыл, лежит кусок теста, достаточно остывший в холодильнике.

Из открытой банки какао на него осыпалась тёмная шоколадная пыльца, блюдце не разбилось — оно лежит на полу кверху дном, показывая клеймо с орлом. Третий предмет, сброшенный мною со стола — бабушкин кисет с картами, из него выпала яркая картинка. С неё на меня смотрит улыбающаяся лиса: «Лукавый дом. Люби ближнего, но не давайся ему в обман»[19].

Раскатывание теста, ополоснутого «в трех водах» происходит в молчании, я шугаю скалкой, пытаясь отогнать память о взгляде с пола, бабушка, искоса поглядывающая на меня точно такими же глазами, посыпает тесто мукой и помешивает зажарку в сковороде, приворачивает кран — все будто бы одновременно и легко, как дирижер.

Мы разрываем тесто на два листа, подспудно я ожидаю крови, но ее нет. Бабушка укладывает лист в сытно лоснящуюся форму, парусом в штиль тесто лениво свисает из формы — внутрь мы кладем паштет, кусочки обжаренного мяса, снова паштет, снова мясо, вареные яйца, чуточку зелени. Наконец сверху все это бережно укрывается вторым листом теста — бабушка подтыкает лист по краям формы, словно одеяло. Перекрестив форму, бабушка делает, мастерски орудуя темным ножом с костяной ручкой, в середине пирога отверстие, вставляет туда свернутую фунтиком грубую пергаментную бумагу — это «труба». Не дрогнув, засандаливает в эту «трубу» стакан коньяка. И благоухающий «Белым аистом» паштет уплывает в раскаленную духовку.

— Ешче трошки и воля, — задорно говорит бабушка, она раскраснелась, на лбу у нее след от муки. «Трошки» занимают сорок пять минут. И на сегодня — всё. К празднику нам осталось изловить и приготовить карпов и обеспечить сладкий стол сырником и всякой приятной чепухой вроде яблок, сваренных в вине, коржей для торта и пряников. В очередной раз перемыв перемазанную посуду, вытерев стол и отодрав парафин с пальцев, я разворачиваюсь в сторону бабушки, безмятежно протирающей очки кусочком замши…

— Что это было? — стараясь придать голосу суровость, говорю я.

— Марение, — говорит бабушка. — Они… Адвент, — примирительно завершает она фразу, но слова повисают в воздухе, не встречая поддержки.

Я молчу. Бабушка хмурится. Надевает очки. Поднимает их на лоб. Тарахтит спичками, бросает их на стол, коробок подпрыгивает и катится ко мне. Я прихлопываю его рукой молча.

— Тебе зарано знать, — сообщает бабушка и откашливается. — То не з твоей сфэры.

— Вот как? — как можно более надменно пытаюсь произнести я (выходит плохо). — Значит, видеть не зарано? А пить всякую гадость? А носить в кармане гвозди? А катать головы по полу? А эти… за спиной, которые, везде и повсякчас? Это как? Не зарано? — говорю я, отфутболивая спички назад. — Хорошая сфэра…

— Не кричи, — равнодушно замечает бабушка, — с криком заболит горло.

— Ну так дадите мне отвара, — обижаюсь я. — Два ведра.

— Раньше по шее, — отвечает бабушка, она прячет кусочек замши в футляр и громко щёлкает замком. — Лесик, тебе не нужно то знание, оно опасно, — хмуро говорит она.

На чердаке ветер хлопает ставней.

Я ищу лазейку в обороне — и не нахожу. Медленно мы передвигаемся вокруг стола, бабушка собирает какие-то невидимые крошки со скатерти, слышно, как кто-то идет по галерейке, по занавескам мелькает быстрая тень.

Бабушка тревожно поворачивает голову в сторону окна. На подоконнике появляется остроухий силуэт Ваксы. Я смотрю на мраморную столешницу, и среди вымытой посуды вижу блюдце с ласточками.

— Желание, — торжественно произношу я. — Моё желание. Бабушка вскидывает голову и смотрит на меня в упор, глаза её напоминают крыжовник в солнечный день.

— Алзо, меа кульпа[20], — говорит бабушка и барабанит пальцами по скатерти. — Гречка… Ты хочешь сказать своё желание? Угадала? Говори.

— Киньте бланки[21], — говорю я.

— Хм!!! — издаёт бабушка и встает, под ее пальцами скатерть собирается рябью. — То шантаж…

— А час назад было насилие, — отвечаю я в тон ей.

— То еще не насилие, — говорит бабушка, — то…

И осекается, садится. Слышно, как звякают ключи от пенала.

— Про́шу, Лесик. Тёмные дни, — говорит она, в голосе ее слышна печаль. — Давай инным разом?

— Ну, тогда гляну сам, — самоуверенно заявляю я и протягиваю руку к кисету. Рука моя словно попадает в крапиву, я ойкаю и дую на пальцы, а кисет, довольно проворно для такой старой вещи, ползёт к бабушке, напоминая толстого таракана-переростка.

— Не хапа́й, не ца́пай… — замечает бабушка и поддёргивает рукава. — Лесик, — говорит она, — но в остатне про́шу, Лесик… Инным разом…

— Нет, сейчас, — говорю я, голос мой даёт петуха. — Я ведь могу посмотреть в воду…

— Обратно шантаж, — произносит бабушка. — Но я предупредила.

Потом она тянет паузу. Намеренно. Несколько раз встает в поисках сигарет, спичек, очков, чернослива, гребня, наливает оскорбленной на весь мир Ваксе сливок, выжидательно смотрит на духовку и от неистребимого желания выжить меня прочь из кухни даже нудно стирает в раковине кульки из-под молока и развешивает их почти над моей головой. Кульки зловеще являют своё чёрное нутро, капают почти на меня, но я и не думаю уходить. «Крестоносцы» ли, телевизор — там все ясно и бестрепетно, как вчера или до того. А нынче дар, он просится на волю и тучи сгущаются где могут — вне круга света на серой скатерти…

Раздосадованная бабушка выключает духовку, посопев и покашляв, ставит в середину стола плошку с розмарином, я раскладываю кусочки коричневого сахара — серая скатерть идёт еле видимой рябью. Бабушка раскуривает дымучий Лже-опал, открывает замшевый кисет. Достаёт колоду. Тасует. Шелестят по льну пёстро раскрашенные картонки.

— Я скажу что вижу, — говорит бабушка раздражённо. — То примусо́во[22], так и знай — моей воли здесь нет.

Слова вылетают из нее вместе с дымом, оставляя по себе горький запах табака и вишни. Я молчу, привкус зелья из погибшей чашки стучит в мое сердце.

Моя бланка «Тучи», она ложится первой на серый фон, чуть ли не сливаясь с ним — и без того серое небо на карте затянуто плотными облаками, солнца почти не видно, от сильного ветра клонится к земле дерево внизу картинки. Тучи омрачают: символизируют неприятности, недомогание, нежелательное и несут неясность. Это карта тёмной стороны — смутное предвестие.

— Буду короткой, — мрачно резюмирует бабушка, выложив пятую картонку.

— В бок вас не толкаю, — в тон ей говорю я.

Карты лежат рубашками кверху, все рубашки синие с золотом — ночное небо и несколько звёзд на нем, на всех рубашках виднеются отпечатки пальцев — карты самодельные, бабушка, как это полагается всем нам, отмеченным Царицей Субботой, нарисовала их сама: в том самом году, когда набережная Аппель, усилиями нескольких гимназистов приобрела мировую известность. С тех пор колода не разлучается с бабушкой, чехол подыстёрся, но не карты.

— Все зыбко, обман один, — говорит бабушка, и открывает картинки: на первой всадник, на второй парусник, на третьей совы, на четвёртой — башня под знойным небом Прованса. Пятую карту бабушка оставляет лежать лицом вниз. В кухне становится ощутимо холодно.

— Зимно как, — говорит бабушка, поводя плечами. Она касается карты со всадником. — Гость, посланник, весть… он идёт и скоро будет… Как некстати ты то затеял — думала к нам, выходит к тебе… Говорила — мне было знание… Теперь идёт к тебе. Однайшёл[23], — отвечает словно сама себе бабушка. Розмарин в плошке начинает шуршать, по серой скатерти идет новая волна зыби, кусочки сахара раскатываются в разные стороны. Тяжело, словно ревматик со стажем, скрипит всеми своими вишнёвыми составляющими стол.

Проснувшаяся Вакса вскидывается на подоконнике, рычит. На всех картах тускнеет, а затем словно оживает изображение. Горами встают волны в сердитом море, тени от них ложатся на беззащитный корабль, на его палубе виднеется точка, изображение меняется, палуба становится ближе, видно как ветер треплет дырявый парус. Беспокойно бьют конские копыта об гулкие доски палубы — всадник здесь, лицо его скрыто в тени черной треуголки. Ветер раздувает мрак, гудят кроны сосен, совы топчутся на толстой ветке, беспокойно ухая. По лесной дороге несется тёмный силуэт, яростно храпит конь — всадник здесь, совы в панике улетают. Тучами затянуто обычно весёлое небо, лишаями ложатся тени на безмятежную башню. По мосту под нею летучей мышью из ада мчится всадник — синие искры разлетаются из-под копыт скакуна — конь сделался вороным, чернее ночи камзол ездока, треуголка напоминает хищный клюв. Бабушка смахивает карты на пол, окурок вот-вот обожжёт ей пальцы. На столе остается лежать последняя карта, кверху рубашкой. Карты на полу тоже мерцают желтыми точками рубашек — кроме одной — рисунок её не виден.

— Я же говорила, говорила, но тебе лишь бы спорить, — повторяет бабушка. — То кто-то сильный, надто моцный, не стоило и смотреть на него.

— Надо знать опасность в лицо! — безответственно заявляю я и тянусь к последней карте на серой скатерти. — У меня теперь колокол в голове! Звон!

Бабушка, посмурнев лицом, от души лупит меня по руке.

— Перед всем, опасность не должна видеть тебя!

Она встает и, нагнувшись, с немалым кряхтением собирает карты с пола. Заметно, что на лицевую их сторону она старается не смотреть. Пользуясь моментом, я переворачиваю оставшуюся на столе карту — на бескрайнем поле все ветра мира качают высокие ковыли, огненно-рыжая лиса, подняв лукавую чёрную морду к тёмной фигуре на нетерпеливом коне, что-то явно объясняет ей, помогая себе эффектно выточенным хвостом. Появившаяся внезапно, словно кобра из корзинки, бабушка рявкает:

— Цо то за глупство?! Кому сказала не займай? — и отбирает у меня мелькнувшую прощальным всполохом лисицу. Из-под стола доносится шипение, короткий удушенный вскрик, словно кому-то вздумалось кричать шёпотом, и вылазит Вакса, в зубах у неё карта. На карте нарисована змея, несколько конвульсивно пытающаяся уползти за границы рисунка, на спине у змеи отчётливо видны следы когтей.

— Моя урода[24]… — сиропным голосом говорит бабушка Ваксе, кошка одобрительно муркает.

Вбрасывая, принесенную кошкой бланку в мешочек, бабушка говорит тихо и устало:

— Того только было мало… Спать, Лесик, спать. Будет перевтома[25].

— И инфлюэнция, — добавляю я. — С катаром.

Мы закрываем на ночь окна во всей квартире, между рамами бабушка ставит маленькое блюдце с коричневым сахаром и синий фужер с солью. «Жебы не змерзлись окна».

Оставив на ночь форточку в кухне, бабушка подходит ко мне вплотную и, подталкивая в сторону комнаты, вполголоса проговаривается:

— Так ты ничего не помнишь?

— Только колокол и реку, — отвечаю я, думая о венке в стремительных тёмных водах. Бабушка смотрит на меня и задумчиво произносит:

— Мала сенс знать. Придут. Но так скоро? Ты видел знаки?

— Знаки? — подхватываю я.

— Но давай повторим ещё по три раза, — невесело улыбается бабушка. — Так любишь загадывать желания. Три — то цифра магична.

— Уже не очень, — всхлипываю я. — Отгадки страх… и цифры эти.

Она вздыхает.

— Такое… Но не плачь. То… с пола, и карты — только начало. Овшим[26] встретим Рождество, а там посмотрим — какие будут гости. На чём приедут…

— Вы, бабушка, что-то скрываете. Зачем? — возмущаюсь я, глядя на светлый прямоугольник окна в тёмной кухне и хищный Ваксин силуэт среди лимонной мяты на его фоне. — Скажите прямо — к нам идёт тот Вса…?

— Цихо!!! — очень громко говорит бабушка и почему-то оглядывается — где-то в глубинах квартиры тихонько звякает стекло.

— Слова, Лесик, имеют силу, также, — говорит она. — Также. И очень большую, допреж сказать — подумай. И овшим — думай, мысли. За чем албо за кем… Прямо…

Бабушка отступает, повернувшись к комодику под телевизором, начинает выдвигать ящики, шурша и грохоча их содержимым. В этом комодике у нас инструменты. Похлопав «шуфлядками», бабушка вновь подходит ко мне и надевает мне на шею что-то холодное, я дотрагиваюсь до металла — цепочка, похожая на дверную.

— То только на ночь, — извиняющимся тоном говорит бабушка. — Только на ночь.

«Цепи, — думаю я, — холодное железо. Ничто так не сдерживает магию».

Во дворе гаснет окно за окном, наша кухня тонет в плотном зимнем сумраке. За чёрными рамами в обложных тучах гаснут звёзды. Беспросветно.

— Чего стоит бояться прежде всего? — спрашиваю я, стоя лицом к темноте. Голосом бабушки темнота отвечает:

— Ночи, что идёт…

— Той, что гарцевала в бланках? — шёпотом говорю я, снова вспомнив тень от чёрной треуголки.

— Той, что идёт за днём, — отвечает бабушка. — Даже за тёмным.

Она снова вздыхает, эхом отзываются их вздохи по всей квартире.

— Но не будь смутный, — говорит бабушка. — Спать…

Слышно, как гулко спрыгивает с подоконника Вакса.

В этот день в венке зажигают первые три свечи и присоединяют последнюю — Ангельскую. Она означает последнее пришествие Спасителя во славе со всеми Ангелами, чтобы взять всех истинно верующих с собой на небеса…

Бабушка разбудила меня хладнокровно — включив радио на полную громкость. «Пионерская зорька!!!» — вскрикнул приемник тужась радостью. Запели горны… сон бежал.

В календаре Адвента[27] этот день отмечен шоколадным зайцем и пакетиками польского фруктового чая.

Еще маленькая записочка на коричневой бумаге — написанная по-немецки, каким-то корявым почерком.

Записочку я сую в карман — переведу позже.

За окнами пасмурно, туман, порывается идти снег, но оборачивается мелким дождем; слышно, как где-то в городе звенят трамваи. Во внутреннем дворе кто-то выбивает ковёр.

Завтракаем мы с бабушкой в весёлом настроении, ничто не напоминает о сумерках и помрачении.

Снова медный кофейник на плите, кофе со сливками в больших чашках, тушёная рыба с картошкой и салат из свеклы, от которого рот становится «вампирским». После того как посуда вымыта, бабушка неожиданно торопливо говорит:

— Надо нам на Целную. Собирайся.

Меня всегда поражает бабушкина скорость в сборах. Тогда как я неторопливо натягиваю брюки, майку, свитер и шныряю под кроватью в поисках вечного эмигранта — второго носка, бабушка, полностью одетая, с сумкой через плечо, гулко топает по квартире, открывая везде форточки.

Носок приносит Вакса. В зубах. На морде у нее написано отвращение.

Цепочку я оставляю на столе около кровати.

Одетый и обутый, я выкатываюсь на балкон, галереей опоясывающий внутренний двор. Щелкает «ангельским» замком дверь за спиною.

Декабрь, мокрый снег, дождь — в общем, неуютно и мерзко. За окном, в зарослях лимонной мяты и чебреца, сидит Вакса, в ее взгляде читается торжество над мелкими людишками, вынужденно носящимися в такую погоду по гадким улицам — тогда как кошки сидят в дому, где сухо.

Бабушка цепко ухватывает меня за локоть, и мы отправляемся в путь. Гулкие удары по ковру служат нам прощальным приветом.

— Тут близко, — сказала бабушка и поправила беретку. — Незчуешься втомы[28].

Иногда я слышу эти слова, даже сейчас, спустя три десятка лет. Слышу как бы за спиной — слева, где сердце. Слышу и иные — похожие. Осевшие на самом дне, эхо снов, тени зазеркалья. Ведь Дар не подарок.

— Вам всегда рядом, — буркнул я, — а потом и дождь, и в гору.

— Часто тылко так, — ответила она радушно. — Но бывает и радость. Когда ждешь. Чекаешь на радость?[29] Отчего нет?

…Самой бабушке удавалось встретить радость нечасто. Разве что увидеть край плаща переменчивой Фортуны иногда — тот, где семь звезд, кометы, радуга и прочее краткое счастье. В основном приходилось довольствоваться малым, улыбаться вопреки и не искать лёгкой ноши весь длинный век.

Я совсем не помню её в унынии. И в праздности тоже.

Так повелось — все эти венки и гимны, шнуровки, перчатки, тугие косы, отчёркнутые строчки, призмы и пилигримы, — обороняют крепко.

Но не отрицаю дух. Ведь все дело в любви, или, что вероятно — в надежде, а возможно в вере или силе.

Но всего важнее в ней кажется мне — море терпения…

Внешняя сторона улицы Коперника встретила нас лужами и людьми, тянущими на плечах ёлки. Со стороны девятой школы несся табун первоклашек — все в серых кроличьих шапках. Как из-под земли выросла перед нами странная, совершенно косоглазая женщина и заявила:

— Есть малиновая рубашка на мальчика.

Потом, задумчиво осмотрев мою новенькую куртку на липучках, выдохнула:

— А также курточка!

— Малиновая также? — ядовито вопросила бабушка, не замедляя шаг.

— Не, не, не, — затараторила тетка, примеряясь к нам и мелко подпрыгивая рядом, — польская, хорошая, совсем новая.

— Носи на здоровье, — произнесла бабушка по направлению к тётке, значительно кашлянув в кулак.

— До свидания, — пискнул я, увлекаемый жилистой бабушкиной дланью.

Лавируя между лужами и ёлконосами, мы вышли на площадь, где безмолвный Мицкевич кривился на ненавистный алфавит, зеленея от вод небесных. И тут бабушка ловко вбросила меня в очередь за мандаринами — я оказался вторым. Хмурые парни разгружали фургончик, бросая ящики с твердокаменными дарами Абхазии о плиты тротуара, усатая продавщица устанавливала весы, быстро росла толпа покупателей.

Через четверть часа, чувствуя себя несколько сплющенным, я выбрался из свалки с двумя килограммами ароматных цитрусовых. Некоторые из них, правда, были, на мой взгляд, слишком молоды для того, чтобы покинуть край родимый — но, как говорят в той стороне: кисмет[30].

Бабушка беседовала у витрины магазина со странной особой, с ног до головы одетой в зеленое, обе курили, в воздухе вокруг них пахло полынью. Стоило мне подойти, бабушкина визави глянула на меня искоса, улыбнулась и, сделав шаг в сторону… пропала, лишь слабое эхо запахов сухих трав отметило её недавнее присутствие.

— Купил? — спросила меня бабушка, метко отправляя окурок в урну. — Ну, мой умник. Нелепей идти в гости с пустыми руками.

Мы протолкались по переходу, пересекли Марийскую площадь и как-то слишком быстро пропрыгали мимо книжного. Обычно я дефилировал около него и в нем самом не менее часа, перетекая из отдела карт в букинистический и обратно, утоляя затем воображение в очень занимательном кафетерии магазина «Булочка». Переведя дух бабушка сказала:

— Книжка к елке гарантована, руша́й[31].

В старый город мы вошли буквально строевым шагом, разбрызгивая лужи и отплевываясь от мокрого снега, лезущего с завидным упорством в нос. Со всех балконов свешивались разномастные елки и сосенки, своими мокрыми лапами придавая заплаканному и слякотному городу совершенно нездешний вид. Из распахнутых форточек музыкальной школы вылетали, путаясь в мокром снеге, звуки «Волшебной флейты». Бабушка вздохнула.

— Моцартова совсем не умела вести дом, — сказала она. — Он умер совсем молодым от того. А она осталась с детьми. Такое.

Мы выписали кривую, неожиданно свернув с Собесской в междометия середместья. Катедра[32] проплыла перед нами, словно миноносец. Бабушка виновато перекрестилась в сторону черных ангелов и сказала: «На обратне». Мы вновь свернули.

Через несколько минут мне показалось, что она забыла, куда мы собственно идём.

— Бабушка, — сказал я, невежливо оборвав ее рассказ о жизни Моцарта с безрукою женою. — А вы помните, куда мы собирались?

— Я, — резво ответила бабушка, — добре помню, что учила старших не перебивать…

— Извините, — буркнул я.

Бабушка милостиво кивнула. И мы продолжили обход квартала.

— Так вот, сын Моцарта — того самого, — жил тут неподалеку и преподавал музыку, ходил на шпацир на Валы. Завше боялся того гостя, что сгубил Вольфля.

— Гостя? — спросил я, семеня, словно вчерашняя французская пара, по обледенелой мостовой.

— Hostis pro hospite! — сказала бабушка значительно.

Я сумел придать себе понятливый вид.

— Ты видел, как и я, а мне до того было знание, что кое-кто идет к нам в гости… незваным, — напряженно продолжила бабушка, пересекая лужу. — Времени у нас мало, можно сказать — овшим нет, так что добрая охрана и следы сплутованые, — наша одна протекция. Такое. Мы путаем следы.

Я обернулся, следов позади действительно нас не было — темнели лужи, через мокрую мостовую опасливо перебежала большая бурая крыса. По карнизу расхаживали две нахохленные галки. На углу, возле магазина «Ранет», кого-то поджидала продрогшая девочка. Выяснилось, что нас.

— Гелика, — сказала бабушка, с материнскими нотками в голосе. — Радуйся, конечно, но так ты замёрзнешь.

На ногах у девочки были сандалии. Далее шел чёрный, грубой вязки плед, в который она куталась, поджидая нас, виднелась тоненькая шея, плотно обвитая богатым янтарным ожерельем, из-под пледа выбивалась прядь густых вьющихся волос цвета старого мёда.

— Пустое, — сказала девочка, голос у нее был хриплый. — Мне здесь холодно и летом. Сёстры просили кланяться.

— Передай сёстрам мои благодарности и поклон, ты принесла?

— Да, — сказала девочка и протянула нам плетёную корзинку с тёмно-красными яблоками. Рука, держащая корзинку, производила впечатление взятой напрокат — широкая, рабочая, покрасневшая, со вздутыми суставами и покрытая маленькими свежими багряными и зажившими белесыми шрамиками.

— Благодарю, — церемонно произнесла бабушка. — Прими, — сурово сказала она мне.

Я кашлянул и забрал корзинку, наши пальцы соприкоснулись, я заметил широкий янтарный браслет, надетый высоко на руку — ближе к локтю; девочка улыбнулась — вокруг синих глаз пробежали маленькие морщинки, мне вдруг показалось — может, это не такая уж и сопливая девчонка, какою хочет казаться. Продолжая улыбаться, она заправила прядь волос под плед, опять мелькнула рука, испещрённая шрамами.

— Тут у меня кое-что есть для вас, — сказала бабушка, роясь в своей бездонной сумке.

— Это даст и ему и вам спокой. Там я сделала припис[33] — будьте осторожны в каплях. С этими словами она ткнула девочке в ладонь гранёный синий флакон размером с пузырёк «Шипра».

— О, — сказала девочка, лицо её полыхнуло немного хищной радостью и сразу стало старше на столетия, — мы опять обязаны тебе.

Налетел очередной порыв ветра. По площади, где мы обретались, разнеслось чуть слышное шипение.

— Пора мне, — заявила девочка, пряча флакон в глубинах своей накидки, — наверно уже ищет, он не любит, когда мы уходим, когда нас нет дома. Шипение стало явственнее. Она вздохнула… и рассыпалась прямо у нас на глазах в пыль. Когда всё рассеялось, стал виден лежащий на плитках тротуара ивовый прутик.

— Забери, — сказала бабушка. — То подарок. Видко[34], ты ей понравился. Верейку отдай мне.

Мы отправились дальше, шлёпая по лужам. Меня распирали вопросы. Бабушка хранила молчание.

Деликатно покашляв, она пустилась в пересказ увиденного накануне в «Копернике» «Танцора Диско», клеймя «тего злодзея» всякими словами, потом сказала совершенно пустому пространству на месте Голден Рейзе[35]: «День добрый», и укоризненно обернулась ко мне.

— Ну хоть бы кивнул.

И вот тут я не выдержал.

— Бабушка, вы мне ничего не хотите сказать? — произнес я, чувствуя, что вопросы бьются в кровь за право быть первым.

— Хочу, — сказала бабушка, — завяжи шнурок.

— Ой, я не о том, — ответил я. — Согласитесь, не каждый день кто-то рассыпается просто перед носом.

— А как же мы с Ваксой? — игриво спросила бабушка.

— Вы же не ходите зимой в сандалиях, — нашелся я и остановился завязать шнурок.

По обледеневшим, забросанным мокрыми газетами улочкам мы вышли к воротам на абсолютно пустую площадь, по её плитам скакали разъярённые галки. За воротами, словно в ином мире, раздражённо звенел трамвай, сигналили машины. Бабушка оглянулась — за нами и вокруг нас не было ни единой души, за исключением галок. Ветер швырял дождем и мокрыми газетами в памятник первопечатнику, словно знал, что тот не отмахнётся. Справа на Бернардинах хрипло звякнул колокол. Мы вошли в ворота.

Ледяная вода капала и здесь, пахло мокрым деревом. Чья-то тень мелькнула под ногами, в высоте арки завозились вспугнутые голуби, среди однообразия звуков капающей воды и юзящих возле Арсенала машин мне вдруг почудился позади глухой стук копыт по мосту, далеко-далеко заржал конь.

— Не оглядывайся, — сказала бабушка, — то марение.

В обрамлении ворот из тумана тревожно выплыл зеленый шпиль костёла Кларисок. Чем ближе мы подходили, тем выше возносился он, тщетно пытаясь оторвать наконец-то тело сухого, аскетичного храма от площади и воспарить в барочных завитках туч надо всей суетой и трезвоном большого города у подножия горы.

Мы вышли на Целную площадь.

— Бедная Клара, — сказала бабушка и кашлянула. Шпиль подёрнулся облачком тумана.

Мы свернули направо, на людную улицу, прошли по мокрым плитам вдоль ёлочного базара, витрин с бастионами ставриды и каких-то запертых ставнями окон, повернули еще раз направо и сквозь проходной двор вошли в полутёмный подъезд, где пахло кошками.

Преодолев три пролета вверх, вышли на балкон-галерею и под прицелом кошачьих и старушечьих глаз двинулись в сторону угловой двери. Бабушка извлекла из недр своей сумки длиннобородый медный ключ с вензелем и надписью на латыни «Я отворяю» и, применив меня в качестве активно брыкающегося тарана, вскрыла дверь. Теперь пришлось идти на этаж вниз в полумраке, по гулкой металлической винтовой лестнице. Шаги наши грохотали во всю глубину этой цисарской спирали. В конце путешествия мы вошли в незапертую квартиру, прошли чистенькую кухоньку со стыдливо выгороженным санузлом и, оставляя отпечатки ног на паркетинах, добрались до комнаты. Посередине неё стоял стол. На столе, спиной к нам, лицом к окну сидел хрупкий старик и шил.

— Гидеон!! — гаркнула бабушка. — Мы пришли.

— Я, как видишь, не спрятался, — равнодушно заметил старик.

— Иди, поставь чайник, — бабушка, сунула мне в руки пакет с сухариками, недавний улов цитрусових и шумно выдохнула.

— Все травы в высоких банках, — звучно сказал Гидеон, так и не повернувшись. — Чай в такой красной, с картиной индийской жизни, надписано «шнисуф» моей рукой.

— И тебе, Гидеон, здравствуй, — буркнул я и отправился на кухню.

Раньше такие квартиры назывались «гарсоньерками». Проще говоря, однокомнатное помещение, без коридора, но с кухней, санузлом и высокой прямоугольной комнатой, «покоем». «Покой» служил Гидеону мастерской, спальней и гостиной одновременно. Комната, да и квартира в целом, как мне кажется, образовалась из-за попыток некоего архитектора сэкономить на стройматериалах и пристроить вполне цивильный доходный дом вплотную к бывшей городской стене. В один из ее фортификационных изгибов замечательно вписалось неуютное ателье Гидеона Шмида.

Кухню Гидеона представлял собой буфет — величественное сооружение какого-то мастера, в горячечном бреду видавшего творения Гимара, имеющее некие общие черты с оленем, запутавшимся в водяных лилиях, заставленное стеклянными бутылями, фарфоровыми и жестяными банками, пакетами неаппетитного вида, украшенное двумя надтреснутыми вазами с изображением красных птиц на сиреневом фоне — треснули вазы абсолютно идентично, — и намертво прилипшим к боковине жёлтым кленовым листом.

Подёрнутый позади паутиной, словно приросший к стене, буфет царил в кухне-невеличке, подминая ее под себя, окруженный двумя почтительно робеющими венскими стульями и презрительно отстоящей от всех крутящейся табуреткой. Стола в кухне не было.

Куртку я повесил на спинку венского стула. Ботинки решил не снимать. Кто знает, целый ли носок приволокла Вакса.

Я зажег конфорку, попытался наполнить синий чайник из крана. Кран презрительно плюнул ржавчиной, закашлялся и стих: у живущих в Центре свои отношения с водопроводом. Я набрал чайник в заботливо припасенной выварке, поставил на плиту и уселся на крутящийся стульчик: ждать, покуда вскипит вода.

Окно в кухне Гидеона было круглым — большой, забранный очень мелкой решеткой иллюминатор с уцелевшими кое-где в переплете цветными — синими, красными, зелёными — стеклышками. На противоположную стену «иллюминатор» отбрасывал отсвет, похожий на розу ветров с портоланов времен Васко да Гамы.

Дождь черкал на окне корявые надписи. На стенном двойнике-розе мельтешили разорванные, быстро стекающие вниз строчки.

Я медленно поворачивался на вертлявом сиденье вокруг своей оси — входная дверь, простенок с бледным оттиском — розой ветров, буфет, раковина, плита с чайником, окно над ними, темный угол с сундуком, санузел, состязающийся с буфетом в битве за кухню, дверь в комнату. Ветер, долго терзавший шпиль Бернардинов, нашел укромное окошко Гидеоновой кухни и злобно дунул в него — задребезжал столетний переплет, дрогнула синяя астра огня на плите; в комнате что-то звонко упало на пол.

Холодный сквознячок прошелестел у моего затылка, сам собою повернулся стульчик, на стене роза ветров, подобно стрелке компаса, дрогнула и крутнулась несколько раз — красный ее румб дотянулся до створки буфета и полыхнул кровавым отблеском на треснувшем стекле.

Скрипнув, створка отворилась, треснувшее и заботливо подклеенное изнутри аккуратистом Гидеоном стеклышко печально звякнуло.

Внутри в этой части буфета нерушимой стеной стояли высокие жестяные банки, и все как одна — с наклейками поверх надписей.

Пластырь с расползшимися чернилами на нём, криво наклеенные пожелтевшие бумажки, банка из-под муки — белое поле в красный горошек, банка из-под манки — рыжая в черный горошек, синяя банка с красной надписью «pipper», чуть выше лейкопластырь, ровными буквами написано «cedre». Что-то поблескивало среди них, отзываясь на зов красного румба.

Чайник на плите начал ёрзать и подрагивать.

Встав на робкий стул, я сунулся в глубины Гидеонова буфета, хотелось бы найти всё же заветную банку с чаем. Холодок снова прикоснулся к моему затылку, кто-то хихикнул за спиной, слышно было, как под столом протопали куриные лапки полуденных призраков, ветер снова залепил пощечину кухонному окну, и оно оскорблённо задребезжало.

Банка с надписью «сахар» оказалась доверху набита изюмом, в банке «перец» хранилась соль, тёмная стеклянная банка, на которой было написано «соль», всё время уворачивалась от моих пальцев, ну а чай, — чай нашёлся в банке чёрного цвета, с красными кофейными зернами на ней, и тщательно приклеенной винной этикеткой «Мускат аргентум».

Я осторожно снял банку, слез со стула, нашёл на полке-столике буфета заварочный чайник и несколько разномастных чашек, там же обнаружилась покорёженная временем сухарница.

Чайник, нерешительно потоптавшись на плите еще несколько минут, стукнул крышкой и выдал мощную струю пара.

Чай я заваривал долго — я вообще люблю заваривать чай, в этой церемонии присутствует определенная незыблемость и постоянство.

Здесь не место суете — следует не торопясь сполоснуть чайник кипятком, насыпать щепоть заварки, залить кипятком, дать постоять несколько минут и, досыпая чай, залить все это горячей водой ещё раз, в конце в почти полный чайник хорошо бы также добавить чего-нибудь эдакого — мяту, розовые лепестки, курагу, ягоды — ну в крайнем случае цедру, вот за этим — эдаким, я полез в буфет во второй раз. Подтащив явно упирающийся венский стул поближе, я взгромоздился на него и продолжил изыскания в буфете.

Банка «соль» так же прытко юркнула прочь, прилипая время от времени к выцветшей клеёнке, жестяные банки плотно сомкнули ряды за нею, постукивая неплотно прилегающими крышками.

Банка с надписью «мука» отважилась выступить вперед и больно наступила мне на палец.

— Даже так… — мрачно сказал я и расстроил жестяные ряды: с двух банок сорвал наклейки, остальные четыре открыл.

Распахнутые банки замерли в наступлении, словно маленькие боевые слоны с запрокинутыми головами.

Рассеяв поцарапанное временем воинство, я обнаружил за ними, на фоне нескольких синего цвета стеклянных штофов, небольшую прозрачную банку с плотно пригнанной крышкой. За стеклом, на каких-то лепестках, сидело маленькое, черное, усатое существо.

— Вот и славно, — заметил я обескураженным жестянкам, покачиваясь на вконец оробевшем стуле. — Уже начали похищать тараканов — и это среди белого дня, а ночью вы как? Выходите на большую дорогу? Бедные мыши…

— От таракана слышу, — неодобрительно сказало существо в банке. Кухня пришла в трепет. Налетел новый порыв ветра, высвистывая домовиков из теплых норок, задергался подо мной стул, не терпящий такой неоднозначной близости к буфету, глухо прокашлялось что-то в печи, выпуская через вьюшку тоненькие струйки сажи.

Я снял банку с полки. Слез со стула, стул прянул, мелко дрожа, прочь от буфета.

— А вы, — сказал я существу, разом забыв все бабушкины предписания, — простите, кто?

Существо выпрямилось и, заложив лапки за спину, сделало круг по днищу банки.

— Я сделал этот оборот пятьсот пятьдесят две тысячи и триста сорок два раза, — сказало оно торжественно.

— Впечатляет, — отозвался я, разглядывая узника.

Существо потёрло лапкой стекло.

— Ты не представился, — немного жеманно сказало оно.

— Вы тоже, — ответил я.

— Все зовут меня по разному, — сказало существо, пытаясь влезть по стеклу вверх и срываясь. — Но суть остается неизменной. О, как приятно слышать уважительное отношение — в былое время ко мне только так и обращались.

— Я так не люблю эти дутые тайны, — заявил я, собирая на разделочную доску, служившую Гидеону подносом, нехитрый чай. — Сейчас вот отправлю обратно, и загадывай гороху загадки — лет через пятьдесят ответит.

— Постой, постой, — заволновался маленький чёрный узник, — не думай обо мне плохо. Это все среда. Не ставь меня в буфет, там темно и банки — они вечно хамят, особенно крахмал и уксус.

— Что-то я не помню там уксуса, — сказал я, снова пристально рассматривая склянку с черной фигуркой в ней.

— Он в банке с надписью «спирт».

— Страшно подумать, где находится кофе, — сосредоточенно заявил я, счищая кожуру с мандарина.

Слышно было, как в комнате бабушка спорит с Гидеоном, там что-то снова упало на пол. Пленник стеклянной банки покашлял.

— Выпусти меня отсюда. Пожалуйста, — добавил он, немного поколебавшись. — Я расскажу тебе о лисе и о твоей левой стороне.

— О сургуче и башмаках ты ничего не знаешь? — сказал я, расправляясь с кислыми и прохладными дольками. — А о королях и капусте?

— Знаю, — оскорбленно ответило существо, — это синяя книжка, у нее нет корешка, а на сорок восьмой странице закладка — воронье перо.

Долька мандарина застряла у меня в горле. Я долго и надсадно кашлял, из глаз текли слезы.

— Так нечестно, — сердито перхая, проговорил я. — Ты подсматривал.

— Лесик! — донеслось из комнаты. — Где, на Бога, хербата?

Раздалась грозная поступь, и в кухню вошла насупленная бабушка, разъярённо поддёргивавшая подвёрнутые рукава, при ее виде существо в банке предприняло попытку сделать сразу как минимум сто движений, это напомнило кляксу, попавшую в водоворот. Я опасливо ухватил разделочную доску, звякнули чашки на ней, из носика чайничка выплеснулась заварка.

— А-а-а, — сказала бабушка, заметив на буфете банку. — Ду?! Ви гехстс? Он снова тебя запер? Похвально.

— Ну-ка, Лесик, бери чай и то все, и бегом до покоя, — пророкотала бабушка, пересекая кухню широким шагом. — Там Гидеон мне демонструет непокору.

С этими словами она ухватила банку, и, пиная меня ею в спину, погнала «до покоя», в комнату.

Комната была скорее прямоугольной, очень-очень высокой, имела два вытянутых узких окна, выходящих на незыблемые Бернардины. По периметру её были навешаны в три этажа полки. На полках стояли болванки, на многих из них виднелись начатые, почти законченные, и, наконец — совсем готовые шляпы. Самые странные стояли на верхних полках: грустного вида, унылые болванки в зелёной и жёлтой высоких остроносых шляпах, тупой тёмный чурбак в чём-то, похожем на каску и очаровательная светлая болванка в шляпе времён безголовой французской королевы. Шляпа эта представляла целое сооружение, наверное около метра в диаметре. В сложную композицию из бантов, перьев и кружев вмонтированы были различные механизмы, приводящие в движение фигурки огромных бабочек.

Посередине комнаты, как говорилось, стоял стол, у стены между окнами — напольное, в полный рост, зеркало-псише на трех лапах в темной раме — сейчас на него бабушка безыскусно накинула пальто, в углу комнаты, под полкой с шляпами, обреталась совершенно спартанская кровать, опрятно забранная синим покрывалом, над ней простого вида бра, в нишу напротив двери был втиснут коричневый шифоньер. С потолка на длиннющем шнуре свешивалась, необычно для комнаты, новая хромированная люстра на гибком кронштейне.

В отличие от кухни и подъезда, комнату Гидеона я недолюбливал, и все из-за этих болванок. Стоило мне зайти «до покоя», и наглые чурки, безлико дремавшие на своих полках, вдруг расцветали личинами всех мастей, принимаясь обсуждать меня, а то и насмехаться — ведь язык их я почти не понимал. Некоторые говорили по-французски, почти все понимали и поддерживали беседу по немецки, не обходилось и без идиша — в общем-то болванки были болтливы, и я подчас задумывался — каково тут Гидеону ночью?

Я пришел через комнату и бухнул доску на стол, позади Гидеона; звякнули разномастные ложечки в разнокалиберных чашках.

— Это, надо понимать, ты, Лесик? И ты с чаем? — вопросил Гидеон не оборачиваясь.

— Нет, — сказал я, отмахиваясь от шепотков из-под шляп. — Это Рейган с пепси-колой.

— С ума сойти. Слыхал? Она растворяет печень в ноль, — продолжил Гидеон, — но то одно, такой человек в доме, а у меня совсем ничего нет.

— Да я тут кое-что с собой взял, — продолжил я, — знал, куда иду. Люди говорили.

— Говорят не только люди, — важно ответил Гидеон и обернулся. — Как же ты, Рональд, помолодел, — сказал он.

— А про тебя так не скажешь, — бабушка выступила у меня из-за спины. — Да и он что-то плох, змордовал ты мурашку, — с этими словами она достала из кармана банку. Существо в ней нервически похаживало по дну, шевеля длинными усами.

Гидеон нахмурился, слез с кряхтением со стола, обошел его, встал напротив бабушки и сверля её острым бородатым подбородком, заявил:

— Отдай!!

И они перешли на немецкий.

Очень, очень удобный язык, чтобы поругаться.

Гидеон был как-то мельче в кости и несерьезнее, чтобы вот так вдруг отнять банку силой. Он протрещал длинную руладу ругательств — стало сыро, пол в комнате сделался скользким, одна из болванок чихнула.

Бабушка вернула сухость буквально одним дуновением, перейдя затем на понятный язык и пробормотав:

— Ах ты клоп! Schlafmütze!!

Гидеон, прокричав тоненько нечто злобное, изловчился и подпрыгнул, его маленькая лапка мелькнула в сантиметре от банки. Бабушка подняла банку вверх, вторую руку с сумкой прижала к груди и насупила брови. Болванки отбросили всякую сдержанность и начали радостно орать «Бей!!», не адресуясь конкретно ни к кому из дуэлянтов.

— Вы, бабушка, просто как Свобода, — мечтательно проговорил я, — не хватает только короны.

Зыркнув на меня, Гидеон сменил тактику: выхватив откуда-то ножницы, он взмахнул ими, щелкнул и рявкнул: «Руэ!!!». Болванки смолкли, на проступивших было на них лицах пропали рты.

— Успокойся, успокойся, спокуй, — сказала бабушка. — Тутай нет зла.

При этих словах её пальто на зеркале чуть заметно колыхнулось.

— Ладно, — сказал Гидеон, посопев, — миру — мир. Давайте чай пить.

Мы чинно встали вокруг стола. Я разлил чай по чашкам, воцарился аромат вишни и цедры, бабушка очистила мандарин.

— Держи, Гидеончик, — сказала она, — и не ругайся при детях.

Гидеон взял у нее мандарин, покопавшись в плетенке, выбрал сухарик, макнул его в чай, горестно вздохнул, надкусил его и сказал:

— Ладно. Бери… Отдаю, но не надолго. Вернёте банку сразу… После.

— Ты, конечне, извини Гидеон, — сказала бабушка, — но склянку верну на Сильвестра[36].

Гидеон яростно сверкнул синими глазками:

— Я что, должен, все время говорить «да»?

— Ты пойми, — продолжила бабушка, крутя чашку с чаем в руках, — то не примха, то мус[37]: он не оставит нас в живых, он же доберется до всех. Даже сёстры, я уже говорила тебе, согласились помочь, даже сёстры, а ты ведь знаешь, какая у них ситуация. Такое.

— Сёстры? — спросил Гидеон. — Ты была у сестёр?

— Ну, внутрь не заходила…

Гидеон раздумчиво сгрыз сухарик.

— Так и быть, — сказал он. — Банку можете взять… Я сам приду за ней. Попозже.

— Собираешься помародерствовать на развалинах, Гидеон? — медоточиво спросила бабушка. — Так он не оставит ничего, если что. Ничего. Ниц.

Гидеон нахмурился. С присвистом отпил чай и сказал:

— Таки не верю тебе, что все настолько плохо. Ты же всегда выкручивалась. Даже при немцах.

— То прошло, — очень просто сказала бабушка. — Я молодая была, а сейчас… Сейчас вельми удачно выбрано время: я в ситуации, что не могу сказать «нет».

— А Лесик? — спросил Гидеон, жуя мандаринку. — Отбейся Лесиком, им вполне можно пугнуть.

Мне показалось, что самое время оскорбиться и напомнить о себе.

— Я так просто не пугаю, — заявил я. — У меня дар…

Повисла тишина, слышно было, как где-то далеко прозвенел трамвай, хлопнул листом жести на крыше ветер. Гидеон издевательски хмыкнул и звучно отпил чаю, бабушка кашлянула.

Я решил расставить все по местам.

— Ты, Гидеон, только не хмыкай, — сказал я, — это хамская привычка. У тебя, между прочим, в буфете нет порядка, и шляпы над тобой смеются.

— Вот такие сейчас дети, да — им отдаешь последнее, а они? Они приходят в чужой дом и с порога говорят старику — хам. Да, — оглушительно вздыхая, сказал Гидеон, — где тебя воспитывали, Лесик, в трамвае?

— Но-но, — сказала бабушка. — Тоже мне эрцгерцог. Думаешь, замкнул комашку в слоик[38] то уже страшный магик? Додумался — прикрыться дитём. А ты, — сказала она мне, — не дуйся тут, иди одевайся.

Выходя из комнаты с пылающими от обиды щеками, я услыхал:

— Ты, — громким шёпотом старого человека сипела бабушка, — звыклый[39] идиот. К кому идет Гость, как думаешь?

— К тебе, конечно, — срываясь на писк, отозвался Гидеон.

— Так я отвечу — нет! Он ищет третьего.

Снова что-то с грохотом упало на пол, разом загалдели болванки.

В дверях показалась бабушка, за ней почти бежал, припадая на правую ногу, Гидеон.

— Идем, Лесик, — сказала бабушка, — прощайся с Гидеоном.

— Минуточку! — тяжело дыша, сказал Гидеон. — Я прощаться не люблю и не умею.

— Извини меня, Гидеон, — сказал я. — Совсем не хотел тебя обидеть. У тебя везде порядок.

— Те-те-те, — сказал Гидеон. — Сейчас не об этом, но думаешь ты правильно. Я вот что скажу — не слушай эту банку, поставь подальше и вынь тогда, когда будет по-настоящему страшно, но не слушай.

Больше мы ничего не сказали. Даже «до свидания». Дверь за нами закрылась будто бы сама собою.

Мы прошли вверх по гулкой винтовой лестнице, вышли на балкон — на перилах сидела не по-хорошему внимательная галка и, казалось, ожидала нашего появления.

— Проверь, Лесик, заперла ли я дверь, — сказала бабушка и дала мне медный ключ с надписью «Я отворяю». Я послушно потрусил назад, ко входу на лестницу. Стоило мне вставить ключ в замок и повертеть им, чтобы стало понятно, что дверь заперта, как за моей спиной, на балконе, кто-то применил Дар.

Вздрогнул воздух, среди сырости пронесся ощутимый поток тепла, раздался очень короткий и яростный крик — я обернулся.

Бабушка стояла посреди галерейки и тщательно расправляла перчатку на руке, в дереве перилец ограждения виднелось три крупных светлых царапины, на желтых плитках пола валялась пара перьев Я подошел поближе — попахивало озоном, галки нигде не было видно, внизу, на пятачке внутреннего двора, лежала большая груда каких-то щепок, из темных углов к ней не спеша подходили разномастные кошки.

— Идем, — сказала бабушка, — будь напоготове.

Обратный путь в сторону Целной площади мы проделали в молчании. Я очистил мандарин и съел половинку, вторую отдал бабушке.

— Лесик, никогда не сердись на Гидеона, — вдруг сказала бабушка. — Он стародавний, через то дратуется. «Клошмагик съеден молем» — и то ответ на прозбу! Мою! Хитрус — аматор… Его же, мыслю, все забыли. Одинокость — шлях на бздуры… До того ж он шляпник, то со всей повагой, но чуть варьят[40].

— Так Гидеон, получается, псих! — радостно сказал я и тут же об этом пожалел. Крепкая бабушкина ладонь заехала мне по лбу, я пискнул.

— Никогда! Никогда даже не повторяй такого слова! — сердито проговорила бабушка — Не зобачишь, как по твоему адресу скажут так само. Он шапкаж, то ж варьят — ему, как ни крути, триста лет в обед, и он пережил всех своих. То достатне для поваги. Наш трамвай!

И мы полезли в пятерку.

В принципе бабушка была права — выражение «безумный, как шляпник» имеет под собой реальную основу. Мех или фетр для шляп раньше обрабатывали с помощью ртути, ртутное же отравление совсем не шутка, а необратимое повреждение головного мозга. Соответственно, мастера, делавшие шляпы, страдали судорогами, слабоумием, потерей памяти и галлюцинациями. Психи, одно слово. Мы вышли на рынке. Обтыканный ёлочными базарами, он напоминал лесную крепость.

— Где искать ее, просто не знаю, — сказала отдохнувшая в трамвае бабушка, войдя в ворота. — А лезть на Кайзервальд и не хотелось бы. Давай, Лесик, мы зайдем до закута, посмотри, где Ортимова, чи тутай?

Мы свернули в угол между стеной и забором ёлочного базара, где совсем не было людей, и я посмотрел. Смотреть можно и нужно в воду, ибо она есть начало и конец, рубеж и поводырь. К моим услугам была довольно мутная лужа, рядом с ней расселись надутые воробьи, осторожно макающие носы в стылую воду.

Я захотел увидеть. Глухо, очень-очень далеко прозвенел колокол. Мир окрасился в размыто-красный цвет. По луже прошла волна мелкой ряби — постепенно появилось сперва мутное, затем все более и более четкое изображение: полная женщина за прилавком какого-то рундука, к прилавку время от времени подходят люди; поверхность лужи вдруг вспенилась гигантским пузырем, шибанул пар, запищали ошпаренные воробьи. Бабушка хлопнула в ладоши — все смолкло, лужа, существенно уменьшившись в размерах, затянулась щепками, бумажками и хвоей.

Мы двинулись вдоль рядов. Грузины и гвоздики в ящике со свечками, грузины и аккуратная горка мокрых апельсинов, одинокий грузин и гранаты, являющие миру рубиновые внутренности. Два сумрачных айсора и ящик наверняка отравленных, мистически красивых, душистых яблок по пять рэ за кэгэ. Группа непонятных людей подозрительной наружности, нюхающих огромную дыню.

— Постой, Лесик, возьму сльонзя, — сказала бабушка, подойдя к рядочку, откуда пряно тянуло селёдкой. Она прошлась вдоль ряда и нацелилась на его левый край. Деловито вытирая пальцы, над бочкой стояла полная кареглазая обветренная продавщица, похожая на нерпу — на голове ее красовалась лысоватая цигейковая шапочка, на фуфайку она повязала пуховой платок, а поверх была укутана холщовым лоснящимся передником в пятнах на животе.

— Шесть, — сказала, завидев бабушку, торговка, цепляя рукой в желтой перчатке гладкую и блестящую селедку.

— За шесть штук, сама выберу, — сказала бабушка.

— Не будет, — философски заметила продавщица.

Бабушка заправила прядь волос под берет и сказала:

— Миому полечи, а то сына после армии не женишь.

Продавщица осела лицом, вытаращила и без того выпученные глаза, губы ее несколько раз вздрогнули и, так и не набравшись сил для достойного ответа, вытолкнули наверх сдавленный писк.

— Спокойно, — заметила бабушка. — То все от нервов. Не будь зденервована, и все минует.

— Бери больше, — сказала тетка. Руки ее задрожали, и она уронила свою перчатку в рассол.

— Мне шесть штук, — сказала бабушка. — Жирных. Невеликих. Сама выберу.

Я отвернулся и отошел в соседний ряд.

Ряды с квашеной капустой и аппетитными солеными огурцами, чеснок в банках. Бастионы зеленых помидоров на перевернутых эмалированных крышках поверх ведер. Калина. Румяная от ветра тетка гаркнула над самым моим ухом: «Капустка, недосолена капустка, свижа, с хроном. Давила ногами. Вам додать знизу чи звэрху? Добырайте».

Подошедшая сзади бабушка, задумчиво похрустев капустой, пробурчала:

— Тылко стала и уже — добырайте.

Молочные ряды с штабелями желто-белых ломтей творога, настоящего, ароматного жирного творога с марлевой штриховкой на крохком боку.

— Добрый сыр, — философски произносила в пространство обернутая накрахмаленным фартуком торговка — только звудженый… Хлопчик, — обратилась она ко мне. — А ну скуштуй сыр!

Я важно попробовал, творог был сладковатый. И вдруг знание, эта хищная тварь в моей душе, распростерла свои тенелюбивые крылья перед моими глазами, в голове зазвенело, захотелось плакать и стало очень жарко.

— Тётя, не ездите в Раву, — сказал я, поскользнулся и упал, больно ударившись плечом о прилавок.

— Тю, — ответила торговка. — А ты как знаешь, где я еду?

Бабушка помогла мне встать, отряхнула куртку, подтолкнув меня вперед, сказала дебелой продавщице стылым тоном:

— То хоть не садись к печке.

— Малахольные! — ответила баба. — Геть!

…Колбасы и красные от жадности селяне, рулоны сала, птица, мясо, овощи, пучки зелени и примерзшие к ним навсегда старушки, веники…

— Ну конечно, — мрачно сказала бабушка, — где же ей фиглевать[41], как не тут.

В диаметре пяти метров запах пива вытеснил все остальные ароматы рынка. Перед нами во всю красу развернулся ларёк-наливайка. Сейчас они, ларьки эти, уже не те, что прежде, а ведь многие помнят.

К замызганному бело-синему рундучку змеилась очередь человек в шесть, трое были с бидонами, вбитая годами в серый пуховой платок женщина — с ведром. Замыкали цепочку два мятых интеллигента с вытертыми портфелями-дипломатами.

На вывеске заведеньица тулилась пара совершенно пьяных на вид, синхронно гадящих голубей.

Внутри киоска, словно императрица в карете, сидела, а вернее восседала немаленькая, густо накрашенная тётка в старом чёрном тулупе, перчатках с обрезанными пальцами, с короной из накрахмаленного полотна на голове. Поверх тулупа был напялен заляпанный пивом фартук, отчего дама смахивала на пингвина и немного на кита. Сердитого и страдающего. Глубоким голосом она переругивалась с бидоном, вернее с высоким странноватым светловолосым парнем, который тыкал пальцем в свою тару и что-то возмущенно вывизгивал.

— Шо, — рычала на него женщина из кислого полумрака, — повылазило с утра? Хто недолил? Ты сам недолил, недошиток. Катай, пока каталки не отбила, будешь другой раз варнякать — я твой бидон тебе на рыло натяну.

Парень ретировался, распугивая упитых птиц.

Два других посетителя безропотно покинули ларёк, унося явно неполные бидоны. Отойдя на пару шагов, один сказал другому:

— Ото така курва мать. Недолив, Вася…

— Я всё чую!!! — рявкнула тётка из киоска. — Мама твоя была курва, пойми!!!

Перед окошком замялась бабуля с ведром.

— То обратно вы? — ласковым и злым голосом спросила её продавщица, бабка вздохнула.

— Та не сопите, не сопите, у меня от вас пиво киснет и гро́ши разбегаются, ходите и ходите тут и сопите… в платке… Давайте вже свою цистерну, — еле сдерживаясь, проговорила торговка.

Через некоторое время дверца под прилавком приоткрылась и благодарная бабуля, забирая своё мятое цеберко, продребезжала:

— Лоруся, золотко. Цём. Цём. Дайте тебе Бо…

— А вот этого не надо, — сухо сказала продавщица. — Идите, Кравчукова, идите. Придете сегодня ще раз — сложу в ведро.

Вопрос с прослойкой был решен кратко.

В обмен на нечто из вытертого дипломата итээровцы, обскубанные семьями и безвременьем, получили по паре литровых кружек благоухающего пива.

— Только быстро! — понизив голос велела тётка. — Шоб не застукали.

— Та мы, та мы — радостно заблеяли очкарики. — Чуть шо и сливаемся с местностью, мы ж десант, морские волки.

— Собаки вы дикие, — жалостливо сказала продавщица им вслед и увидела нас.

— А-а-а, — начала она где-то с низкого ми. Кашлянула. — Ага, ага, — попрактиковалась в уверенном меццо. — Хух!!!

— Гутен морген! — весело сказала бабушка. — Я смотрю, ты в делах.

— Гутен таг, майне даме, — ответила пивная фея и поправила заколки, держащие корону. — Какие дела, тётя Лена, какие дела — дела знаете у кого, у нас тут делишки.

— Лора, как спина? — спросила бабушка очень будничным тоном.

— Вечером немеет — ответила Лора. — А утром еле сползаю с тахты. Вы ж в курсе — пока все переваришь. То, сё…

— Я тебе принесла специфик, — роясь в сумке сказала бабушка. — Но, власьне, пройди курс, ты ж не дзецко.

— Ой, — сказала Лора. — Ой, тётя Лена, ну вы просто чудо.

— Чудо у нас ты, — ответила бабушка, выставив на прилавок маленькую склянку из темного стекла.

— Ой, данке шён, данке шён, я такая благодарная, такая благодарная — нет слов, — хрипло проговорила Лора, ухватив баночку, только мелькнули красные пальцы в черных перчатках. Бабушка закурила.

— Как у вас, тётя Лена, как девочки? — спросила Лора.

— Девочки дивуют, — ответила бабушка, попыхивая «Опалом».

Голуби на крыше ларька вдруг завозились, забили крыльями, издали разом булькающий звук и усеяли прилавок каплями помета.

— Когда они уже просрутся насмерть, — раздражённо сказала Лора и брызнула на улицу чем-то зелёным. Дар вступил в свои права, с мягким стуком рядом с киоском шлёпнулись в лужу две тушки.

— Это очень жестоко, — храбро сказал я. — Они ведь даже не галки.

— Это Лесик? Кляйне шпицель[42]? — удивилась Лора. — Ты смотри, а, тётя Лена, вчера ещё его рвало от майонеза, а сегодня уже есть своё мнение.

— Меня рвало не от майонеза, — уклончиво возразил я.

— То тётя Лора шуткует, Лесик, — просмеялась продавщица. — Ты так добре видишь в воде. Подойди ближе — я тебя полоскочу. Ком-ком.

— Лора, зась, — безапелляционно сказала бабушка, окутанная духовитым дымом «Опала», — он еще маленький. Мы к тебе с просьбой, — продолжила она.

— Говорите, тётя Лена, говорите — вам я «нет» не скажу, — продолжила смеяться Лора.

— Нам бы, Лора, флейту, — и бабушка пыхнула дымом прямо Лоре в глаза. Сквозь эту пелену было видно, как та занервничала.

— Тётя Лена, я даже не знаю, — сказала она и опустила руки под прилавок.

— А руки ты не прячь, — сказала бабушка очень тихо. — Он скоро явится и найдёт, по чьим рукам надавать.

Лора издала нечто очень похожее на голубиное бульканье.

— Нет, нет, нет, — сказала она, — неможливо такое, тётя Лена, абсолютне, верботен… Вы что?… Нет. Он же ж умер, совсем умер тот раз… отлетел. Или не совсем?

— Да не суетись, — досадливо сказала бабушка, культурненько втаптывая окурок в лужу. — И я знала. Да и Лесик видел. Говорю тебе — дай флоерку. Он же поперве к тебе придет за ней, а так скажешь: «У меня нет», и то будет за истину.

— Я должна подумать, туда-сюда, как-то… — торопливо сказала Лора, лицо её перекосилось, и она гаркнула. — Куда прёшься!!!?

Бабушка обернулась, прямо за нами возвышался сизоносый алкаш поэтичного вида, с канистрой.

— Лорик, — сказал он. — Горю! Палаю! Накапай…

— Зара[43] я накапаю, — взревела Лора, голосом, от которого, из-под ларька брызганули во все стороны воробьи. — Я так накапаю, захилитаешься… алкохолик!

Алкаш радостно загыгыкал и протянул ей канистру, чуть не задев мою голову.

Лора протянула руку. Мне на минуту показалось, что кожа на ней позеленела, пальцы удлинились и соединились перепонками. На секунду все вокруг искривилось, отчетливо стал слышен плеск волн.

— Одсунься[44], Лесик, — тихонько сказала бабушка. Глухо стукнула об землю канистра, около неё растерянно затоптался довольно обскубанный голубь, припадая на левую лапу.

— И вот увидите, тётя Лена, теперь не отойдет ни на шаг — будет тут лазить, лазить и срать мне на голову, — сварливо сказала Лора. — Лесик, сходи закинь его канистру.

— Иди, иди, иди — сказала бабушка. — Следы сплутованые, — добавила она.

Я побрёл к мусорным бакам, пиная ногой гулкую канистру, за моей спиной бабушка сказала:

— Лора, на кровь и не надейся, сама ты не спасешься…

Потолкавшись несколько минут по базару и сунув канистру за какую-то будку, я решил вернуться. Навстречу мне, заправляя под беретку волосы, шла бабушка. Шла она очень медленно, нахмурясь и крепко стиснув ремень сумки.

— Не да́ла. Не да́ла, клята кунда[45] — сказала она и надела мне капюшон, руки ее пахли табаком и духами «Быть может».

— Но ты, Лесик, на Лору не думай. Она без веры стала злая. Ей тяжко. Весь час без монжа… — бабушка отодвинула мне челку, пальцы ее были теплыми. Запах табака и духов стал сильнее. — Не будь смутный. То неналежне… — сказала бабушка. — Так, Лесик?

— Так, — ответил я.

Духи «Быть может» бабушка «практыковала», по ее же выражению — «завше» — всегда.

Протирала руки, душила ими платочки и рассовывала эти платочки в карманы кофт и пиджаков, носила один такой платочек в бюстгальтере, оставляла открытый флакон у себя в комнате, когда топила печку, флакончик с «Быть может» почти всегда бултыхался в недрах бабушкиной сумки.

Духами бабушка забивала запах табака. Во всяком случае маскировала его. Для этих целей изводились также килограммы земляничного мыла, зерна кофе, но Болгартабак не сдавался — его легкий шлейф, затёртый «Быть может» и земляничным мылом, сопровождал бабушку повсюду. Курила она давно и как-то очень органично — легкая дыминка всегда присутствует в моих о ней воспоминаниях. Она признавала три марки — «Опал», «БТ», «Герцеговину Флор» и самодельные, скрученные на машинке; табак для последних она придирчиво выбирала в маленькой лавчонке размером с щель на Ормянской, потом сушила с черносливом, вишнёвыми листьми и какими-то лепестками, рубила здоровенным тёмным тесаком и хранила в «пенале», в плотно закупоренной подозрительно ободранной жестянке, с надписью Zvar и действительно — табак пах зверски. Раз в месяц, извлёкши порцию «тютюна», бабушка, с немыслимыми предосторожностями, под шелест неиссякаемых запасов чёрной папиросной бумаги, с лёгкостью истинной «сигареры» крутила на маленькой машинке тонкие и жантильные ароматные чёрные палочки. Машинка называлась «Персиан» и уютно скрежетала.

Сигаретки бабушка держала в другой битой временем жестянке, с изображением Марии-Терезии. Как-то раз я не удержался и пририсовал к имперским устам «папыроску», фломастером.

Бабушка, сурово укоротила жизнь тубусу с фломастерами: «Жебы не бить тебе руки!» — сказала она мне, добродушно. И стала прятать осквернённый ларец в пенал.

На ехидные расспросы мамы, адептки мнения «курильщик должен знать и помнить, что он отравляет не только себя, но и других», — «Чем будете портить здоровье?», я всегда отвечал: «„Пенал“ любимая её марка. Так, бабушка?»

Если бабушка считала нужным ответить, она беззлобно поддакивала и отрешённо изрекала: «Всё уйдёт с дымом… Направду, дорогой мой?»

«Я ведь не курю, уже, — говорила она маме. Та в ответ приподнимала бровь. — Я наслаждаюсь, — замечала бабушка, — такое…»

— Пошли, Лесик, — сказала бабушка. — Между справами[46] зайдем в магазин и на Ормянскую…

— А потом? — жалобно спросил я, ноги снова вымокли и, после увиденного в тенях знания, меня до сих пор мутило.

— Потом будет после, — улыбаясь сказала бабушка, от улыбки вокруг ее зеленых, крыжовенных глаз залегли меленькие морщинки.

— Знаешь, кто почти так сказал? Нет? Эмма! Я расскажу тебе о ней дорогой… хотя может и зарано.

— Бабушка, мне надо покушать, — решительно сказал я, вызывая в памяти булочки с корицей.

— Адвент, — кратко сообщила бабушка, — то час мыслить про главне. Три раза не досыта… Но так и быть — на Ормянской будет кава, можливо. Она оглянулась, поправила сумку и крепко взяла меня за локоть.

— Когда выйдем из рынка, Лесик, — сказала бабушка, и я отчётливо увидел чёрную окантовку её радужек, — зобачишь вбогую старушку, кинешь ей грошик… на. Дальше не смотри. Не оглядайся.

— Так власьне, — продолжила она, делая руку калачиком, чтобы мне было легче ухватиться. — Дла початку[47] там так — одна женщина, также убогая, вкрала в склэпе…

У самого выхода под аркой, действительно восседала на железном ящике из-под молочных бутылок древняя бабулька в зеленом платке, у ног ее была расстелена газета, прижатая пятью камнями, на газете в произвольном порядке были разбросаны всяческие неаппетитного вида коренья, соцветия и мешочки с зернами. Посередине газеты виднелась картонка из-под торта, где бабулька держала кассу, в эту кассу я и бросил монетку.

Только выпуская ее из пальцев, я увидел, что отдаю старухе здоровенный потертый серебряный талер.

Монета шлёпнулась в картонку, глухо звякнув о лежащие там медяки. Мимо, обгоняя нас, прошли несколько человек, два пузатых дядьки несли навстречу мешок, озабоченные граждане торопились, толкаясь, на подползающий из пелены тумана трамвай.

Бабушка больно стиснула мне руку, оборвав пересказ фильма, прошипела:

— Сказала, не оглядайся!!! — и ускорила шаг.

Я оглянулся. Ну, в конце-концов — мне было двенадцать лет, и я до сих пор упрямец…

Я оглянулся и сразу пожалел. Прямо за нами, среди снующих туда-сюда людей, вырастая из черной нахальной галки, вышагивал невысокий невзрачный человечек в старомодном черном камзоле с блестящими пуговицами, в черных же коротких брюках, заправленных в высокие ботфорты. «Мюнхгаузен!!!» — мелькнула мысль. Голова его была непокрыта — черные с сильной проседью волосы, стянутые в косицу, дождь со снегом, непрестанно моросящий с неба, обходил стороной, как и бледное треугольное длинное лицо с раздвоенным подбородком; глаза его казались совсем белыми, за исключением зрачков, метящих, словно дротики, в самые глубины души. Всего страшней была улыбка — обещавшая столько неприятных минут, сколько ты сумеешь продержаться в его обществе на этом свете.

Цокали подковки ботфортов, чуть слышно звенели шпоры, остальные звуки мира исчезли — черный человечек улыбался и шагал за нами вслед, чуть припадая на левую ногу. Он приветливо помахал мне рукою в черной перчатке с раструбом, и краски реальности задрожали, становясь тусклыми и ненастоящими, рынок дрогнул, меняясь, и вот призрачные серо-зелёные силуэты, всегда носящиеся на нашем пути, явственно проступили среди враз выцветших людей. Я услыхал, что где-то прозвенел колокол, заплакали дикие гуси, засвистел ветер… Бабушка волокла меня вперед и ей было тяжело — идти мне не хотелось.

Тут древняя старуха, сидящая у входа в рынок, протянула руку к линялому мешочку на своей газете, достала оттуда туго скрученный фунтик. «Семечки!» — подумал я, но ошибся — в фунтике были не семечки. Надорвав бумажный конус снизу, старуха бросила его под ноги черному человеку, кулёчек шлёпнулся в лужу… и поначалу ничего не случилось, затем время наконец догнало нас и события понеслись вперед словно в старой-старой хронике — толкая друг друга в спину.

Из надорванного фунтика, валяющегося на земле, повалил дым зелёного цвета: поднимаясь вверх, он оплел своими космами сначала ноги черного человека, заставив того замереть, затем охватил его по пояс, затем вцепился в плечи. Нельзя сказать, что наш преследователь не отбивался — пару раз в вязкой зеленой дымке мелькнула шпага, удушено звякнули шпоры, глухо прозвучала ругань, но бесполезно. Поизвивавшись несколько минут в плену зеленого тумана, камзольник развалился на куски. Каждый из кусков, ударяясь о землю, стал ворохом слежавшихся листьев.

Первыми вернулись звуки: некто весьма холёного вида, в высокой ондатровой шапке и светлой дублёнке, затейливо матерился, вступив в кучу гнилья, еще недавно бывшую нашим преследователем. Звенел трамвай, грохотали по брусчатке колеса машин. Странноодетые силуэты стерлись, поблекли — рассеиваемые обычными понурыми и тусклыми гражданами. Восемьдесят четвертый год не приветствовал ярких цветов в одежде.

Липкая, холодная волна страха откатилась.

Бабушка пошла очень тихо, а я и вовсе пошатывался.

— А ведь то не он, — почти ласково сказала бабушка. — То только шпык, слуга, марение.

Я споткнулся о камень. Мостовая была булыжной — а этот торчал в ней словно риф.

Камни умеют лгать…

Как и собравшие их воедино люди. Люди написали на камнях у порога Salve. Написанное почти стёрто — ногами других людей, зачастую не слышащих приветствий.

Во рту у меня стоял привкус крови и очень кололо изнутри под левой лопаткой — где сердце. Бабушка волокла меня по чавкающей талым снегом брусчатке и говорила-говорила-говорила, не давая ни на шаг приблизиться к ветру к мосту, к реке…

— Deus meus et omnia![48] Но видишь ли ты? Там, над дверью. Старые слова, Лесик. То великая сила, абсолютно. Люди понимали слова раньше, все или почти все. Раньше было больше уважения к словам… Сейчас оно розшарпалось. Развеялось. Всохло.

— Кто?

— Почтение… И много слов потеряли всю силу…

— Что написано над входом? — прошепелявил я, уставясь на скромно украшенный серым лебедем дом, сердце тяжело бухало где-то в горле, я вспотел.

— Absit omen, — сказала бабушка и поправила берет, а затем сумку. — Изыди зло… Чур меня. Такое.

— Я бы что-то выпил, соку или кофе… чего-то кислого, — предположил я. Бабушка посмотрела куда-то вдаль и потянула меня вперёд всё так же решительно. Слова её ножом рассекали туман и сонную оторопь, мягко обнимающую меня.

— Ты устал, мо́е дзецко? Да, надо отдохнуть… Дать уйти тем страхам. И переполоху — повторяла бабушка.

— Откуда знаете? — прошептал я. — Это слово… Omen… Злое слово.

— Учила много таких, — усмехнулась бабушка. — Знаю, много з ных тебя пугают? Какие?

— Хербатка! Да… — оживился я. — Кто научил так называть чай? Это неприлично!

— Мама, — помолчав, ответила бабушка. — Моя мама. В те часы чай тутай не называли инакше. Но знала его и под другим именем, не сомневайся — не последним.

— Неприличным? — уточнил я.

— Почти что, — усмехнулась бабушка.

— Я готов услышать, — не дрогнув сообщил я. — Как бы оно не звучало. Говорите!

— Тее, — сообщила бабушка. — Согласись, это несерьёзно.

— Приличного действительно мало, — окончательно отдышался я. — Что-то спитое. Слабое. Каждую чаинку посчитали, жадюги. Одно слово, немцы. Вы знаете столько разных названий, — продолжил я, помолчав. — Предметов всяких! Можно и перепутать.

— Люди меняются мало, — раздумчиво сказала бабушка. — Но вот небо — совсем нет. И большинство предметов также. Им дают иные имена, и всё.

— Зачем? — тревожно спросил я.

— Люди так договорились, — ответила бабушка. — Так удобнейше им.

— А предметам?

— Их никогда не спрашивали. Почти, — подытожила она. — Людей тоже спрашивают редко, но людям легче выучить другой язык, инный. Предметам нет. Они однолюбы. Такое. Не споткнись…

Но я вновь споткнулся, на правую ногу.

Semper fidelis[49], — было написано на фасаде нашего дома — чёрным, багряным и золотым. Людей, написавших буквы с завитками, время успело стереть с поверхности, да и надпись тоже… почти. Она становилась видна зимой, проступая сквозь побелку, являясь, подобно Случайному Гостю, незваной. Semper fidelis — верен всегда. Хотя камни умеют лгать…

В тумане, в прямом и переносном смысле, мы прошагали Халицкую, утыканную курами в авоськах на окнах и ёлками на балконах. Вновь прошли мимо Катедры, осенённой чёрно-зелёными ангелами, и, протолкавшись между экскурсионными автобусами на Рынке и призраками казнённых в войну возле детской площадки на Краковской, вышли на Ормянскую.

На Ормянской всегда пахло кожами. Не неприятно — кожевенным цехом, нет. Волнующе, почти таинственно: старыми дублёными колетами, портупеями, перевязями, сёдлами — всеми этими сапьянами и курдибанами, особо выделанными и украшенными тиснеными узорами кожами. Что ещё? Даже зима и неприбранные мусорные ящики не смогли вытравить запах айвы. Ну и, конечно, повсюду пахло кофе… Шныряли деловитые крысы с видом реинкарнировавшихся чиновников дунайской монархии. В тупике улицы, почти похороненный за мусорным баком, хмуро пережидал двадцатый век дом, построенный во времена последних Валуа. По нему было видно, что он помнил и лучшие дни. Новые столетия прибавили к нему усы антенн, разномастные клочки белья на верёвках перед окнами и оборванную водосточную трубу.

От затей вельмож Ренессанса уцелели богато обрамленные окна. В данный момент — украшенные прозаически вывешенными на мороз авоськами и упомянутым выше бельём. Бабушка стукнула несколько раз непонятно как уцелевшим кольцом по двери. Ответом было молчание. Откуда-то из недр дома доносилась «Меланколия». В остальном — тишина. Бабушка громыхнула кольцом ещё раз. Над входом — на плите с высеченным в мягком известняке геральдическим знаком (фигура зайца) и датой 1741 — что-то шевельнулось. Бабушка, помянув Королеву небес, стукнула ещё раз и поправила перчатки, это служило признаком того, что она сердится, неожиданно гулкий звон металла о металла отозвался во мне новым приступом дурноты. В доме отчетливо скрипнула дверь. Для верности бабушка стукнула пару раз в окно. Распахнулась форточка, из нее вылетела связка ключей и недовольный голос.

— Чего ты дубасишь по окнам? Я ж не девочка бегать вверх-вниз…

Я подобрал ключи. Тяжелая связка, похожи на ригельные, не меньше девяти штук, брелок — вырезанный из неизвестного камня белый заяц, в лапках у него свеча… нет, не свеча — факел.

Бабушка помолчала, а затем неожиданно звучно сказала:

— Лесик, а ну попробуй найти ключ, нет, мне просто интересно…

Я вздохнул.

— Вот вам, бабушка, будет очень интересно, если я тут упаду и помру? — спросил я как можно более жалостливо. — А?

— Не с чего. Не с чего умирать — добродушно заметила бабушка, отмахиваясь от снежинок. — Да и не срок овшим. Ты ключик ищи. Найдёшь — зайдём, там нас покормят — это точно.

— А вы, бабушка? — спросил я, ощущая какое-то бормотание и хихиканье в два голоса вокруг.

— То надто просто, — надменно ответила бабушка. — Поняла так — ты искать не хочешь? Пошли…

— Нет, нет, нет!! — быстренько ответил я, отгоняя дурноту. Бабушка сунула руки в карманы и отмеряла несколько шагов по улице, к замурованным воротам. Вдохнув ароматы мусора, нашвырянного под ними, она закашлялась, развернулась и также неторопливо двинулась обратно.

Я перебирал ключи и все отчетливее слышал бормочущие голоса, вьющиеся вокруг меня как комар:

— Что же выбрать, — думал я, — прогнать бесполезный гнев? Нет. Я не сержусь. «Держаться недолго»? Нет, а вдруг нам придется просидеть там часа три. Веселье? — Я посмотрел на бабушку, вдумчиво дослушивавшую «Меланколию», и понял, что особого веселья не будет.

— Второй, третий и четвёртый — кто-то из них, — решил я. За моей спиной поднялся ветерок, совершенно явственно прошлепали чьи-то куриные лапки. — Неужели все три? — озадаченно подумал я.

— Ты совершенно прав, — отчетливо сказал заяц над входом, длительное пребывание на открытом воздухе сделало его речь несколько охрипшей, к тому же мне показалось, что он глуховат. — Хотя это и не логично.

— Ой, да брось, — пропищал брелок у меня в ладони. — Главное он понял — дверь отпирается тремя ключами.

Бабушка подошла к нам вплотную.

— Молодец, — сказала она, — без сумлений. Ну отверай, а то я змарзла.

Робея перед массивной дверью и замком, бездушно стерегущим вход, я подошел к самому порогу, отодвинул язычок над скважиной и вставил первый ключ. Где-то в недрах дома раздался звук, будто стукнули в тамбурин, второй ключ вызвал к жизни лихую скрипичную ноту, третий заставил дверь без малейшего скрипа открыться, а глубины дома — светло прозвенеть челестой.

Мы вошли. Заяц на брелоке одобрительно присвистнул. Дверь за нами закрылась.

Вестибюль встретил запахами сырости, лука и давящими сводами серого камня с розетками посередине. Где-то чуть слышно капала вода, звучала музыка, кто-то надсадно кашлял. Тут, взвизгнув петлями, распахнулась дверь квартиры и все тот же недовольный голос прокричал:

— Ну, и долго я буду ждать вас на сквозняке?! Вы пришли погулять по коридору или вам нужно что-то посерьёзнее? Входите, не стойте…

Заяц с брелока сказал, почтительно присвистывая:

— Ну идите, идите — она сегодня добрая.

Бабушка немного непочтительно отозвалась про чью-то ушастую морду, и мы вошли в открытую дверь.

Квартира обдала нас сильным цветочным духом и запахами еды. Запахи манили оставить беготню по мокрым улицам и предаться греху чревоугодия.

В конце длинного коридора стояла, сложив под пышной грудью пухлые белые руки, невысокая светловолосая женщина в лиловом одеянии. Мне стало немного жарко и почему-то я решил рассмотреть её как можно внимательнее.

— Здравствуй, Эстер, — сказала бабушка и кивнула, потом толкнула меня, жадно нюхающего воздух, в спину и сказала вполголоса: — Лесик, не пялься и не шипи как клус[50], а чемненько поздоровайся.

— Здравствуйте… — восхищенно сказал я и умолк, мне почудился аромат жареных колбасок.

— Я вижу, ты сумел открыть дверь, — сказала дама, опуская руки в карманы одеяния, и напирая на букву «р» в разговоре. — Это было трудно?

Бабушка вновь ощутимо пихнула меня между лопатками.

— О да, — сказал я, изгибаясь от тумака. — Довольно сложно…

— Хм, ну я польщена, — сказала дама. — С каждым годом всё труднее её сторожить, — она понизила тон и добавила. — Заяц уже не все понимает…

Брелок в моих руках горестно вздохнул.

Меня посетила дерзкая мысль — есть ли что-нибудь у неё под этим одеянием или нет?

— А почему ты так смотришь на меня? — спросила меня дама, улыбаясь.

— Вы очень красивая, — заметил я и чихнул.

— Будь здоров! — сказали хором все присутствующие. Бабушка посмотрела на меня и хмыкнула.

— Впрочем, — величественно сказала дама. — Что же мы стоим, проходите скорее к столу… Вас ждет еда, если у вас есть желание подкрепиться.

— Власьне, — буркнула бабушка, высвобождаясь из пальто. Рядом с нею мгновенно нарисовался юркий блондинчик затёртого вида, он услужливо принял одежду и, церемонно нашептывая гостье нечто уважительное, повлек в столовую.

Мною занялся некто низкорослый и шморгающий. Вытряхнув из курточки, он ухватил меня за локоть чем-то, похожим скорее на кроличью лапку, нежели на руку, и, увлекая по коридору, заявил:

— Обед через пять минут, здесь, в Шафранной зале.

«Зала», куда меня впихнул кроликоподобный поводырь, конечно, оказалась небольшой комнаткой с двумя дверями и двумя окнами, но обещания шафранности оправдались — золотисто-оранжевым, тёплым, радостным и солнечным было всё: обивка, шторы, чехлы на стульях, скатерть. Всё явно не новое, но проведшее жизнь, как и подобает любимым вещам, в тепле и уходе, а потому — целое, красивое и уютное. Посередине комнаты стоял щедро накрытый стол: салаты, холодное мясо нескольких видов на громадной прямоугольной тарелке, фаршированные яйца с разными начинками, высокие графины с напитками, бережно укрытый салфеткой хлеб в фарфоровой корзинке. Пирожки горкой. Я мысленно попрощался с Адвентом и переколол ремень в брюках на дырочку дальше.

Сервирован стол был разномастной посудой разных форм и эпох, щедро изукрашенной цветами радости: нарциссами, лилиями, ирисами. Это придавало месту трапезы праздничный, «букетный» вид. Посреди стола возвышался шандал — «розовый куст», в него были заправлены темно-красные и желтые свечи. На стенах висели приятные картинки — весенний луг, полный цветов, белые душные и томные пионы в тонкой стеклянной вазе, ветка пушистых котиков[51] на фоне чистого весеннего неба. На ковре под ногами можно было различить узор из желудей, цветов чистотела и пятилистника. В углу комнаты стоял довольно потертый торшер, под ним — глубокое кресло и скамеечка для ног.

В коридоре раздались шаги, голоса и в одну дверь вошла бабушка в сопровождении все того же говорливого субъекта, в другую — окруженная не менее чем четырьмя подобными типами, с судками и кастрюльками на подносах, вплыла хозяйка дома. Эстер переменила хламиду сиреневого оттенка на очень похожую — бирюзового. На шее у нее переливалось фиолетовыми искрами сапфировое ожерелье, на пальце красовался перстень с испускающим лиловые лучи синим камнем, волосы она собрала наверх и заколола гребнем, гребень тоже не обошелся без россыпи сапфиров.

Переливаясь оттенками синего, словно туберкулёзная мечта Метерлинка, дама проплыла по комнате, сопровождаемая топочущей свитой, их путь сопровождало облачко пудры и какие-то лепестки, растерянно кружащиеся в воздухе.

— Прогоним тьму печали, — провозгласила дама. — К столу, друзья!

Я не заставил просить себя дважды, и если бы не цепкая бабушкина рука, оказался бы за столом первым.

— Ну расскажи мне, Геленка, что привело вас ко мне, — обратилась к кому-то дама с сапфирами, после первой атаки на угощение.

— Я немного беспокоюсь, — ответила почему-то бабушка.

«Геленка?! — в смятении подумал я, зная бабушкину нелюбовь к фамильярности. — Сильно… Одним словом сократила расстояние и прибрала разницу лет. И кто теперь старшая?»

Бабушке на днях должно было исполниться восемьдесят восемь лет, а ее визави…

Я внимательно посмотрел на даму в синем — никаких видимых следов возраста. Разве глаза — переменчиво синие или переменчиво зеленые и улыбка (где же мимические морщинки после неё?). «Геленка!» — снова подумал я, ожидая особой бабушкиной реакции, но её не последовало — бабушка церемонно ела гренок.

— Беспокоишься? — спросила хозяйка и как-то по-особому щёлкнула пальцами, перед нею возник кроликоподобный слуга и тоненько шмыгнул носом. В руках у него был поднос, на подносе две маленькие рюмки и графин из красного стекла. Дама взяла графин, вынула высокую пробку — розовый бутон, понюхала напиток и плеснула его в рюмочки. Затем она забрала поднос из рук (лап?) кроликоподобного и сказала:

— Спасибо, а теперь покиньте нас.

Шурша и топоча, череда челяди оставила помещение. Вихрь из пыльцы, пылинок и шерсти сопроводил их, танцуя в тусклом свете из окон.

— Лучшее средство от беспокойства, — улыбаясь, сказала женщина, и глянула прямо на меня. Я чуть не подавился — мне стало душно, таким жаром веяло от её улыбки. Я уцепил фаршированное яйцо и спешно затолкал в рот.

Бабушка немного смутилась и поправила волосы, затем взяла рюмку, покрутила ее в пальцах, глянула на визави — они вместе сказали «Скол!» и опустошили рюмочки.

Кто-то очень сильный применил дар. По комнате пронесся ветерок. Запахло пионами. Стало светлее. Прокатился перезвон струн. Раздался смех и разом заговорили люди…

Я обнаружил, что многое изменилось — комната обратилась в зал с наборным черно-белым паркетом и гобеленами на стенах. Расписанную веселыми фресками фасадную стену делили два сдвоенных веницейских окна. В окнах сутки оказались разбитыми на части: из одного медово-медная луна лила рассеянный свет внутрь разморенного зала — была видна балюстрада, волной накатывался запах матиол и уснувших трав на лугу, пели цикады. В другом окне царила сиеста, утомлённое своим величием солнце баловалось с облачками, ласточки разрезали бездонное небо, ветерок выдувал тюль в окно и втаскивал его обратно, колыхались пионы в кракелированной стеклянной вазе. Стол стал больше — длиннее и шире, скатерть на нем толще и заблестела теплым золотым светом, прибавилось и блюд, и едоков — вновь разнёсся перезвон лютни, тоненькими голосами вступили флейты.

— Итак, — сказала дама во главе стола, — возрадуемся!

И вот тут я совсем смутился. Хозяйка дома изменилась меньше всего — чуть затейливее стало одеяние, чуть пышнее прическа, немного ярче губы, но аура чувственности вокруг неё возросла многократно, казалось — не лютня звенит, томно и зыбко, «лучшими струнами Шварцвальда», а сам воздух поёт хвалу чему-то такому же древнему, как эфир.

— Да, да, конечно же, — произнесла бабушка и вынула салфетку из кольца. — Такой пышный стол, я и вовсе забыла о делах.

Бабушка также несколько изменилась — нет, она не стала моложе, волосы не порыжели вновь и морщины не стерлись с зарозовевшей девичьей кожи, но на какую-то секунду мне показалось, что это так…

— Для меня нет слов приятнее, — всколыхнулась улыбкой дама. — Угощайтесь же.

Я решил, что угощусь как следует — не каждый день никто не провожает ревнивым взглядом сухопарые шпроты с тарелки. И поднажал на салат с черносливом, следующими в моих планах было блюдо с белым мясом в сметане, невдалеке виднелся рулетик — явно мечтающий быть съеденным. Не говоря уже о блюде с мясом, жареной картошке, колбасах и увлекательных грибах.

Бабушка затоварила тарелку небольшой горкой салата и гоняла по ней что-то похожее на горошек, позднее она уверяла, что «то был каперс».

— Так о чём ты беспокоилась? — спросила Эстер, чуть подавшись вперёд — теперь она сидела на высоком резном стуле, драпированном шёлком, виднелась вишнёвая бархатная подушка. Бретелька одеяния женщины соскользнула с плеча, в глаза ударило белое сияние женской кожи, я уронил вилку и полез под стол, стукаясь о резные балясинки.

— Видишь ли, — начала бабушка, где-то за окном нежно затянула горлинка свое токование.

— Видишь ли, он возвращается…. я допустила промах… дознался. Мне нужна помощь, — выговорила бабушка и голос ее звучал глухо.

Я вылез из-под стола, на мгновение мне вновь показалось, что это не совсем бабушка, а ожившая давняя, молодая фотография — не сепия, а живая, яркая и дышащая. Я моргнул, и мираж пропал — оборвалась музыка, пропали гости, исчезли паркет, гобелены и резное дерево, мигнули и растворились факелы. Окна, оклеенные, по периметру белой бумагой отражали хмурый декабрьский день.

Напротив дамы в бирюзовом, в пустоватой комнате, за обильным столом сидели мы с бабушкой. Бабушка выглядела вполне обыденно — крепкая пожилая женщина, чуть разрумянившаяся с мороза. Я ощущал сытость и массу не совсем понятных желаний.

Женщина склонила голову. Беззащитные локоны устремились вниз, звякнуло ожерелье.

— Опять… Ты уверена? — спросила она.

— К сожалению, — сказала бабушка, стало тихо, я неосторожно стукнул вилкой.

— Сожаление… — проговорила женщина. — Жаль… — то ли это слово?

— Пожалуй, что нет, — сказала бабушка, взяв пирожок. — Пожалуй, страх.

— Страх?! — заметно удивилась дама. — Недостойное чувство, ты никогда… — и она как-то осеклась.

— Он что, ищет третьего? — спросила она, и голос её впустил в себя небольшую трещинку.

Бабушка кивнула. Дама внимательно глянула на меня и мне показалось, что сейчас мои уши загорятся…

— Ты говорила о помощи? — вопросительно произнесла дама, переводя взгляд на бабушку. — Я, конечно, тебе помогу. Но ведь, похоже, мы от него не избавимся?

— Стоит попробовать, — неразборчиво сказала бабушка.

— Верно, верно, — покивала головой дама, опять звякнуло ожерелье. — Если это никому не повредит, делай, что хочешь.

— Моей выгоды в этом нет, — быстро сказала бабушка. — Я действую в общих интересах. Ты знаешь.

— Видишь ли, — сказала на этот раз хозяйка дома, — мои силы сейчас невелики, я дам тебе одну вещицу… буквально две капли и всё на своих местах. Она трижды хлопнула в ладоши — я отвел глаза и уставился в окно, — дверь отворилась и вошел очередной кроликоподобный тип. В руках он нес шкатулку, дама приняла у него из рук (лап?) укладку и грудным голосом сказала:

— Ступай, миленький, спасибо тебе. Принеси кофе.

Кроликоподобный отвесил поясной поклон, в воздухе повисло еле видимое облачко пудры. Топоча каблукатыми башмаками, он скрылся.

Дама дотронулась до ларца, провела по выкованным цветам ладонью, лилейно-розовый паттерн ожил, затрепетал — шкатулка открылась.

Внутри теснились флаконы, дама перебрала их — флаконы издали легкий перезвон. Она вытянула небольшой прозрачный фиал, содержимое его было изумрудно-зелёным и пускало на стены блики. Дама закрыла шкатулку, поставила ее на стол, повертела флакон между пальцами, передала его бабушке и сказала:

— Две капельки, Геленка, две капельки — а там посмотрим.

Бабушка на мгновение задержала её пальцы в своих, воцарилась тишина, потрескивали свечи на столе, гулко упал ком мокрого снега за окном.

— Будь благословенна вовек, — сказала бабушка. Дама улыбнулась печально и вновь посмотрела на меня.

— Так ты Лесик? — спросила она.

— Я не держусь за это имя, — сказал я и покраснел.

Дама усмехнулась.

— Застенчивый и неулыбчивый — сказала она бабушке, — но ест хорошо.

— Да, он непереборчив, — с оттенком гордости в голосе отозвалась бабушка.

— Всё было очень вкусно, — испуганно заметил я.

Дама рассмеялась.

— Хорошо тебя воспитали. Ведь ты ещё не видел десерт, — повеселевшим голосом сказала она. Дверь отворилась и двое юрких типов вкатили двухэтажную тележку, на «первом» этаже которой размещались сладости — понятным становилось расхожее выражение «глаза разбежались» — эклеры теснили высокий торт, облитый шоколадной глазурью, безе громоздились, напирая на засахаренные фрукты, вазочка с дамским печеньем и сухариками цеплялась за песочные корзиночки с фруктами, взбитые сливки укрывали сочную мякоть вишен; словно часовые, покой сладостей стерегли стаканы фиолетового стекла, в которых красовался кофе-гляссе; на «втором» этаже тележки — большой кофейник, молочник, сахарница и три чашки. Молниеносно произведя перемену блюд, типы удалились.

— Подойди-ка поближе, — сказала хозяйка дома. Я встал, бабушка тихонько кашлянула.

Я обошел стол и приблизился вплотную к женщине в бирюзовом, от неё пахло сложным, сладким, пряным запахом — ваниль, сливочный крем, какие-то цветы — у меня чуть закружилась голова. Дама коснулась моего лба.

— Да, это третий. Довольно одарённый, — сказала она бабушке.

— У тебя замечательная мама, — сообщила она мне. — Привет ей.

— Вы знакомы? — удивленно спросил я.

— Косвенно, — ответила женщина. — Возьми кофе-гляссе и эклеры.

— Адвент, Эстер, — мягко сказала бабушка.

— В ожидании, — заметила дама, беря корзиночку, — никогда не лишне подкрепиться и тянет на сладкое, у меня так было всегда, а у тебя?

— В основном мел, ну и сладкое тоже, однажды съела полведра абрикос, — проговорила бабушка и улыбнулась.

Сожалея о невозможности иметь два желудка, я подкрепился десертом. Бабушка, все чаще косившаяся на меня, поддерживала с хозяйкой негромкий разговор по-немецки. Чашки деликатно крутились в их пальцах, кофе пах кардамоном.

Наконец беседа подошла к концу и, вставая, бабушка сказала:

— Лесик, поторопись, нам еще в магазин.

— Не стоит толкаться в очередях, — мягко сказала женщина. — Пусть мальчик заберёт на кухне свёрток, там всё, что нужно для встречи.

— Что ж, — бабушка немного смутилась, — тогда мы просто благодарим тебя от души.

— Очень! — сказал я и икнул. Бабушка вновь пнула меня в спину.

— Я рада вам всегда, — сказала дама. — Уверена, мы встретимся после Го́дов[52].

Бабушка поглядела на меня, потом на неё и сказала:

— Надеюсь…

Пока бабушку церемонно облачали в передней у высокого зеркала в платок, пальто и берет сразу три кроликоподобных субъекта, я, следуя за точно таким же — белобрысым, красноглазым и шморгающим — по коридору, ступенькам и какому-то тёмному помещению, оказался на кухне.

Сказать, что она потрясла меня, означает не сказать ничего.

Низкое помещение со сводчатым потолком; плита-печь конфорок на двенадцать, не меньше, заставленная булькающими кастрюлями, шипящими сковородами и испускающими аппетитный пар судками, огромный камин — в нем немаленький котёл. Масса кроликоподобного и не очень персонала — пекущего, жарящего, мелящего, помешивающего и быстро скользящего на каблукатых туфлях с пустыми и полными подносами.

— Кто же всё это ест? — спросил я потрясённо, напрочь забыв главный вопрос тех лет: «Где вы это достаёте?»

— Мы готовим для трёх миров ежедневно, — не без гордости сказал кроликоподобный. — А скоро и гости, Хозяйка устраивает днями большой материнский бал.

— О, — сказал я, раздавленный масштабами.

— Ваш пакет. До дома не открывать, — надменно произнес кроликоподобный и, сунув в руки мне увесистый свёрток, ухватил меня за локоть и прошмыгав: — Я проведу вас! — потащил обратно.

Одетая бабушка, с сумкой наперевес, ждала возле двери.

— Я почти вспотела, — сказала она мне укоризненно.

— Ну так расстегнитесь! — огрызнулся в ответ я.

— Когда-нибудь, пришью тебе на рот крючочек, — мрачно пообещала бабушка.

— Да-да, и карман, — сказал я.

В этот момент в коридор выплыла хозяйка дома.

— Рада была повидать, — обратилась она к бабушке. — Послезавтра жду тебя на балу.

— Всенепременно, — ответила бабушка и поправила беретку.

— Вы будете танцевать? — спросил я у бабушки.

— Немного, — хмуро сказала она.

— А…

— А ты, — сообщила мне бабушка, — будешь сидеть дома и от зависти превратишься в тыкву.

Я стушевался.

— Нельзя, — игриво заметила дама, звякнув серёжками.

— Это еще почему? — спросила бабушка и подёргала рукава пальто.

— Тыква женского рода, — сказала женщина и звонко засмеялась, запрокинув голову. Я посмотрел на ее очень белую и округлую шею, и мне снова стало жарко.

— Тогда в гарбуз[53] — сказала бабушка и улыбнулась.

— Мне жарко, я сейчас вспотею, — сообщил я.

— И снова ты дуешься, — ответила бабушка. — Так недолго и лопнуть. Пошли.

— Постой, Лесик, — сказала мне женщина. — Я дам тебе одну забавку на прощанье.

И она положила мне в ладонь брелок — белого зайца со свечой. К брелоку был прицеплен ключ, один.

— Я сейчас всё больше дома, а он любит путешествовать, — тихонько сказала она, на мгновение её сапфиры показались мне простыми незабудками, а сама она — ниже ростом и очень беззащитной. — Ну и помощь… помощь от него, конечно, небольшая, но…

— Спасибо, — сипло сказал я.

Она провела рукой по моим волосам.

— Красивые, густые, — сказала дама. — Надень шапку — на улице снег.

Она вздохнула:

— Так далеко до весны. Лесик, — сказала Эстер и глаза её стали совсем тёмными, как у мамы. — Береги своих женщин, возможно, они — это всё, что у тебя есть.

Слова её прошелестели вокруг меня мягко, словно ночные бабочки. Где-то в недостижимых краях грянул колокол.

— Мне только двенадцать, — сказал я беспомощно.

— Самое время начать, — загадочно обронила женщина и отступила в тень.

Бабушка нашарила мой локоть и потянула меня к выходу. В двери я оглянулся. Вопреки запретам я часто оглядываюсь. Это моё слабое место. Зеркало ли, игры ли света и тени тому виной, но я увидал, как в бесконечность сводчатого коридора позади нас уходит высокая дама в дамастовом платье и рогатом чепце, вслед ей важно переступают белые зайцы с факелами в лапах.

Бабушка на кухне нервно препарирует яблоки. Они хрустят под ее карающим ножом. Окна открыты настежь: и в её комнате, и в кухне. В пепельнице дотлевает окурок. Холодно. О Вике ничто не напоминает.

— Лесик, — сурово говорит бабушка. — Ты решил ночевать на шкафу?

— Нет, на улице, — отвечаю я. — Там теплее.

— Ну, закрой, — милостиво говорит бабушка.

— Окна? — радостно спрашиваю я.

— И рот, — отвечает она.

Обдумывая, что бы такого достойного и сокрушающего сказать, я громыхаю рамами сначала в комнате, затем в кухне.

Закрыв последнее окно, я ставлю на место лимонную мяту и роюсь в комодике под телевизором — мне нужны ножницы и клей. Чёртик с солонки насмешливо наблюдает за мной, я показываю ему язык.

Бабушка, вырезав из яблок середину, заталкивает в них варенье, оно окрашивает ложку и её пальцы в кроваво-красный цвет, выглядит это зловеще. Затем выкладывает яблоки в высокую медную кастрюлю и начинает задумчиво забрасывать в нее специи: травки, зерна, листья; при этом бабушка еле слышно шепчет что-то себе под нос. Я замечаю давешнюю черную миску на столе. Вода в ней постепенно затягивается пеленой, пар тревожно светится красным. Потоки холодного воздуха проносятся позади меня и по ногам, серая скатерть идет морщинками, занавески колышутся, обрисовывая смутные очертания фигур, прячущихся за ними. Колокольчик, что висит на одном из окон, удушенно звякает.

Дар просится на волю и воцаряется в нашей выстуженной кухне.

Я нашел клей, разыскал ножницы и сажусь за стол, начинаю неторопливо вырезать из красной и желтой бумаги полосочки — потом их надо будет сгибать и склеивать, все это будущие бумажные цепи. Бумажки шевелятся от небольших вихрей, снующих по полу и над столом — это они — призраки Рождества… Гости.

Является Вакса, она вспрыгивает на стул и сладко потягивается, выгибая спинку дугой. Ее интригует шуршание маленьких бумажек на столе, гости не интересуют кошку вовсе.

— Вижу вас насквозь, — сообщают зелёные кошачьи очи.

Черная миска и бабушка занимают нашего хищника гораздо сильнее.

Свет гаснет. «Холодильнику хана», — мрачно думаю я.

Я успеваю увидеть, как бабушка вынимает Сиренку из ворота и колет булавкой ладонь — по линии сердца, в бурлящую воду, стекает кровь, напоминающая давешнее варенье.

Тёмная капля гулко падает в миску, вода в ней вскипает, выбрасывая космы разноцветного пара, бабушкино бормотание сливается в странно звучащий речитатив, Вакса, на своем стуле, время от времени нервно подергивает лопатками — по черной шерсти пробегают еле видные голубоватые искры.

Кухня заметно смещается влево, вся в целом и всеми предметами в отдельности. Ее освещает неровный красноватый свет.

Дар, выпущенный на волю, заставляет воду в миске булькать, кухня окончательно перекосилась и намеревается перевернуться кверху килем; тени толпятся в её углах, явно растерянные происходящим. Больше всего меня удивляет, что все предметы находятся на своих местах, словно привыкнув кувыркаться изо дня в день. Не звякнули ни склянка, ни ложка.

Тянет всем иным, что дар несет с собою — курлычут в сером пустом небе гуси, жалобно звенит мой колокол.

Ангел-молчальник, сложивший руки на груди, оборачивается вокруг своей оси, бронзовые кудри треплет стылый ветер на мосту.

Сквозь существующие стены, тени, пятна света, сквозь равнодушную мебель, перестоявшую почти две эпохи и три смены режима, проступает совсем иная обитель — низкая комната, стены из дикого камня, фахверковые балки на потолке, прямо из стены растет сук весь в крупных чуть розоватых цветах: «Яблоня? — думаю я, — зимой?» На суку спит, нахохлившись, ворона. Гудит прялка; за ней виднеется высокая сутулая фигура, сидящая на древнем, вросшем в пол стуле, словно на троне, освещенная камином, в котором брызжут зелеными и красными искрами буйные пряди пламени.

— Колдовской огонь! Настоящий, — восхищаюсь я.

Под столом, по-кошачьи свернувшись, лежит белая собака с красными ушами.

Вакса в лазит на стол и неотрывно смотрит на пламя в той комнате, глаза ее разгораются ответным огоньком цвета наперстянки. Кошка оглушительно мурлычет.

— Я прошу совета, — сдавленным голосом говорит бабушка. Прялка продолжает гудеть. Женщина за нею — безучастна.

— Я, я… нижайше прошу совета, — говорит бабушка. Я смотрю на нее потрясённо — по бабушке всегда чувствовалось, что гордыня — непреодолимый грех. И вот так — «нижайше прошу». Воистину — унижены будут гордые…

У меня вываливаются из рук ножницы и с лязгом падают, вначале на стол, а затем на пол.

Женщина за прялкой с силой толкает колесо, поворачивается к нам, откладывает веретено и встает со стула; за её спиной виднеется низенький длинный стол — он уставлен игрушками и маленькими чашечками.

— Так ты, — говорит бабушке высокая, сутулая старая женщина, — просишь совета?

Бабушка, высокая, старая, но нессутулившаяся, кивает в ответ.

Женщина делает шаг по направлению к нам и видно, что она сильно хромает. Она подходит ближе, и кошка передвигается ко мне почти вплотную и перестает мурлыкать. Женщина переступает дрожащую черту, где наши вишнёвые доски и домотканные половики смыкаются с камышом на ее полу и говорит:

— Я не даю советы даром.

Бабушка вскидывает голову.

— Считай, я уплатила аванс, — говорит она, и в голосе её тлеет ссора.

Я узнаю в прихрамывающей высокой даме снежную фигуру с Ормянской.

Кошка перебирается мне на руки и издает какое-то хмыканье, женщина подходит к столу.

Чёрная миска подпрыгивает и начинает вращаться в воздухе, исторгая клубы пара. Женщина втягивает его носом и говорит:

— Не пожалела крови… Своей… То-то я удивилась — как это ты меня дозвалась…

Я поднимаю ножницы и зачем-то щелкаю ими, кошка вонзает мне в руку когти, и я тихонько сиплю. Обе дамы поворачиваются ко мне, глаза их темны. Лица похожи. Гудит прялка, огонь пускает разноцветные искры, крутится над столом миска, увлекая за собою космы пара.

Женщина говорит бабушке:

— Ты стала такая неуживчивая… Я слышала жалобы.

— Возраст, — мрачно произносит бабушка. — Раздражает шум.

— Это да, — говорит женщина. — Слушать тишину они разучились.

Они обе вздыхают. Я вижу, как наша кухня окончательно перевернулась, и с полом, крытым камышом, теперь граничит наш потолок. Мне становится нехорошо, и в голову лезут мысли про пенки от молока.

— Его отдать не хочешь? — насмешливо говорит дама и показывает длинным узловатым пальцем в мою сторону. До меня долетает жалобный детский плач, вначале один голосок, к нему присоединяется еще несколько. — Всё разрешится.

— Еще чего, — говорит бабушка. — Ты и так позабирала почти всех.

— Ты в последнее время держишь руку Остары и думаешь, я ничего не вижу, да? — спрашивает одна старая женщина другую.

— Я, — говорит бабушка, — Мать… и служу Матери. Я встречаю, провожают другие.

Воцаряется молчание. Сгущается темнота в нашей части кухни. Донными рыбами серебрятся в ней Гости. Кошка пробует мурлыкнуть.

— У нас слишком старые счеты, — говорит бабушка. — Сейчас мало времени, я в тотальной десперации[84]. Ну помоги же мне.

Оглушительно лопается полено в ином камине, вылетает вихрь разноцветных искр. Ворона на суку ерошится и недовольно каркает.

— Время? — озабоченно произносит бабушкина визави. — Вам всё еще его не хватает? Вы так продлили день своим новым светом, скоро Йоль станет вам ни к чему. А все стонете. Мало им…

Она морщится и трогает бедро рукой.

— Ну ладно. Я тут болтаю, а у меня много дел. Дама оглядывается, из ее косы вниз на пол выползает змея и струится к камышам.

— Ты просила совета, хотя, на мой взгляд, не очень-то и нижайше… — что ж… я его дам.

Она опирается обеими руками на стол и, становясь похожей на старую хищную птицу, хрипло изрекает:

— Виной всему эти твои трюки тогда, на Мабон. И заметь, я ведь говорила тебе тогда, с самого начала… И вспомни, что ты мне сказала?

— Берта, я прошу, — в бабушкином голосе является трещина, бабушка как-то бессильно садится на стул. — Я уже получила по заслугам, до того ж… мальчик тут…

— Если б только один, — неожиданно потеплевшим голосом говорит хромая дама. — Это всё, Геля, личная выгода, всё она.

Бабушка вскидывает на нее глаза. Старая дама перебрасывает длинную седую косу со спины на плечо и покашливает.

— Ну так и быть, хоть бы ради Анаит! — ворчливо говорит она и творит рукой нечто похожее на покореженное Н. Следы от ее руки инеем проступают в воздухе. Иней обращается в пар и смешивается с паром из миски.

— Уж очень прошу тебя, — и дама окидывает кухню взглядом, — нет, всех вас. Сообщите при встрече вашему… гостю, что он в этот раз превысил все полномочия и скоро доиграется. С этими его… штучками. Не люблю…

Пар свивается в тонкий клубок и оборачивается большой белой розой, роза печально левитирует над столом, затем мягко опускается на скатерть.

— Я пошла, — говорит женщина, и как-то меняется в лице, еще раз осмотрев кухню. — Не буду прощаться, пожалуй… с вами тремя. Да нет, вас тут много… кровь притягивает, Гелена. А с цепями — одобряю, чем скорее, тем лучше — тут слишком много магии. Приберись.

Она вновь перебрасывает косу обратно, на спину.

— Давненько я так долго не говорила, — резюмирует дама, — со смертными.

Сильно прихрамывая, она идет к себе: хрустит камыш, среди его стеблей мелькают змеи, ворона на суку вскидывается: «Он в ином…» — кричит ворона неразборчиво.

Внезапно где-то насмешливо и длинно звучит дудочка. Собака настораживает красные уши и вскидывает голову, глаза её отливают нехорошим светом падающих звезд.

Кошка поджимает лапы и нервно фыркает. Изображение комнаты с прялкой медленно истаивает.

С размаху кухня возвращается на место, вода из черной миски, а точнее пар становится дымчатой фигурой — одетый в красное и жёлтое кривляющийся фигляр с дудкой.

Я бросаю в него солью и он, окруженный вихрями холодного воздуха, растворяется в воздухе с явной неохотой.

— То он Гость? Флетниста? — потерянно говорит бабушка. — Знова? И что это с розой? Аллузия?

— Мне тоже кажется, — говорю я, зловеще клацая ножницами. — Пора внести ясность. Все так туманно…

— Мгла? — недобро произносит бабушка, поднимаясь. — Тебе неприятна мгла? Направде? Ну то небольшая неприятность, — она берет кувшин. — Потерпи трошку.

И она торжественно заливает яблоки в кастрюле вином. Чёрная миска на столе испускает некий шепот.

— Их, — говорит она, — вайнэпфели — ну, яблонки в вине, любила Сисси, — бабушка вздыхает. — Сама готовила, когда грустила.

— Так ли грустно быть императрицей? — спрашиваю я. — Ничего не надо делать.

— Ну, я никогда не пробовала, — раздумчиво отвечает бабушка. — Но согласись. Есть в перчатках каждый день, жить в зимных[85] залах. И то только для початку, а все те люди в палацах, а регламент, а сканпый монж[86], а та люта свекра? До того ж, — бабушка вздохнула, пересыпала в кастрюлю цедру из чашки и помешала яблоки, — она утратила сына…

Судок с яблоками бабушка отправила на по локон ник. Поминая королеву апостолов, утрамбовала уже приготовленное в холодильник.

Я продолжаю щелкать ножницами и выделываясь, затягиваю ломким голосом «Миллион, миллион, миллион алых ро…»

— Ну, добже, добже, — быстро говорит бабушка. — Я все скажу — або не ту пьосенку.

Она отодвигает мои бумажки в сторону, освобождая половину стола, и отходит в тень — к буфету, из-за него она достает здоровенную доску; в темноте она с ней похожа на Роланда со щитом.

— Одна из самых ненавистных для тех вещей на свете — запертая дверь — говорит она, являясь из темноты и укладывая доску на столе.

— Для того, чтобы пробить дверь, в ход идут все способы паянки[87], такие мерзотные з крыжем[88], затем те: рыжие с вусами, ну русские… нет прусские — каралучи, но ты говоришь на них — тараканты, крысы, милициянты, поштары, галки, та инне нечисте, — подводит бабушка итог и извлекает из буфета мешок с мукой.

Я молчу и боюсь лишний раз вздохнуть, чтобы не сбить бабушку с нужной ноты и не услышать что-то вроде: «То тебе зарано». Или: «Ну вдосталь, иди спать».

Бабушка посыпает мукой доску на столе, — в который за сегодня раз белая пыльца вьется над любопытными Ваксиными ушами — привлеченная хозяйкиным голосом, кошка подобралась поближе и, оглушительно мурлыкая, уселась у бабушкиных ног. Потрясенная очередным коварством, Вакса громко чихает и скрывается в бабушкиной комнате.

— Тераз протряхнет футра[89] и вернётся, — говорит бабушка и смотрит на меня задумчиво.

Она опять оборачивается к буфету раскрывает его и прямо в баночно-мешочное нутро кухонного креденса говорит глухо и тяжело:

— Один из тех охотится, Лесик, за тобой, з дня рождения… В том есть и моя вина. Он нашел доступ. Для него нет закрытой двери. Такое.

Бабушка двигает банки в буфете, ветер стучит ставнями на чердаке, я вдавливаю ножницы в ладони, мне становится больно. Прижимая к груди две банки и мешочек, бабушка захлопывает створки и оборачивается назад к столу, волосы падают ей на лицо, и я не вижу ее глаз. Бабушка подходит ближе и ставит пакеты и банки на стол.

Тишина становится сухой, звонкой и нестерпимой, знание подкрадывается ко мне серой тенью.

— Девять кубков, — хрипло говорю я и кладу ножницы на стол, на ладони остается темно-красная вмятина. — Трижды три… Это как-то связано с третьим? С тем, как я родился?

— Можно сказать и так, — легко соглашается бабушка, она достает из пакетов и банок орехи, изюм, цукаты оранжевого и красного цветов, курагу, какие-то пряности, горсть сухой малины, высыпает туда же дольки яблок и рассеивает это все по доске вперемешку с мукой, лица ее я по-прежнему не вижу.

— Начало тут было давне, — сказала бабушка и начертила руну Кано на муке, затем стёрла её. — Даже, збав Боже, кармичне. Ты слыхал ту даму….

Бабушка звучно кашлянула и быстро поглядев через плечо, отчеканила:

— Хоть меж нами — то не агримент! Такое…

— Аргумент, бабушка, — говорю я, беря дольку яблока.

Бабушка смотрит на меня печально и вздыхает:

— Лишь бы спорить, — говорит она, на выдохе.

— Аргумент, Лесик, то газета. Я говорю «агримент» — то згода принципова — ну, согласие. Тут что-то з глубин, какая-то гра лосу[90], бесконечные фортуны жарты[91] — продолжила она и нарисовала Тау — ключ восхода и тайных знаний. — Через кое-чью болтливошчь стал в известности мой задум, вас пришли тарговать, и я спасла одного тебя. Так стался выбор, лос и жарт…

Она подняла голову откинула волосы назад и сказала резко:

— И маму… тебя и маму — сын не должен быть без мамы…

Воцарилась тишина, бабушка повела ладонью по мучному полю — ягоды и орехи сложились в фигуру ангела молчания. Бабушка кашлянула.

— Но тем было обмаль, особливо однему. Он давно тут шастает, вокруг нас, ешче с той жизни… И я… — она стёрла Тау и ангела… — И я… — И он… Пришлось отразить атаку… Но я… я не зважила его подлость. Такое глупство…

— Когда тебе было шесть, — сказала бабушка, лампочка моргнула и на мгновение в кухне стало совсем темно. — Когда тебе было шесть… Паментаешь ту врону? — неожиданно спросила она.

— Ворону? — переспросил я, и вот тут-то знание показало себя во всей красе. По кухне пролетел ветерок, воспарила над столом черная миска в смерче красных и желтых бумажек, я непроизвольно вытянул руки… холодная вода неслась мне навстречу, венок из розовых цветов кружился в пенном омуте.

— Ну что ты опять забыл здесь? — сказал ангел, холодная бронзовая рука держала меня за пояс, я увидел, как в реку медленно падают мои тапки — безрадостно они канули в шумную воду.

— Сколько раз можно предупреждать? Мост опасен, как опасны все, кого ты тут встретишь, — продолжил он, перебрасывая меня через балюстраду на парапет — ногам сразу стало холодно — каменные плиты вытягивали тепло.

— Иди, иди, — сказал ангел, зеленоватые крылья его дрогнули, прозвенев мягко.

Я послушно отправился прочь. Подпевая северному ветру, проплакали в вышине гуси. Под ноги мне лихо спикировала игральная карта — трефовый валет.

«Чужестранец!» — подумал я и очнулся на кухне. Бумажки, нарезанные мной, аккуратно лежали на столе. На тахте, уютно свернувшись клубком, спала Вакса.

Бабушка, деланно равнодушная к происходящему, достала из холодильника похожий на глину кусок дрожжевого теста и принялась раскатывать его поверх рассыпанных по муке сладостей.

— Оденься в сухое и выпей узвару, — сказала она. — Что то за бланка? — спросила она резко, и руки её замерли в мучном облаке.

Я поглядел на стол — посреди полосок желтой и красной бумаги валялась мокрая карта, черной кляксой улыбался на ней трефовый валет. Иноверец. Странник. Аноним.

— Мне было знание, — сказал я.

Мы склеиваем бумажные «ланьцухи» — цепи. Какие бы они не были — хоть из опилок, в их силах исковеркать магию, любую.

Мы оба боимся вторжения.

Вакса боится, что в один непрекрасный день вся еда исчезнет, и поэтому она с чавканьем уплетает кусочек курицы.

Мы клеим метровые цепочки с двух сторон. Бабушка выдавливает из себя слово за словом. Телевизор показывает нам «Карнавальную ночь». Происходящее в нем несколько не вяжется с бабушкиным рассказом. Леночка хмурит беспечальный лобик. Бабушка будто клещами тянет из себя фразу за фразой.

— Не хотела б называть имена. Ты же понимаешь, следы сплутованые… Но те всегда беспощадны, Лесик. Завше. И они хитрые, власьне. Не буду удивлена, — говорит бабушка, ловко склеивая цепочки. — Если все то подстроено. Те охотятся на таких как ты. Я говорила уже…

— Когда вы говорите «те», бабушка, это они или не они? — спрашиваю я, прерывая её монолог. Воцаряется недобрая тишина, в недрах буфета что-то тренькает. Бабушка поднимает очки на лоб, кладет цепи на стол и поддёргивает рукава.

С укоризной на меня смотрит даже Огурцов из телевизора. Вакса подавилась и принялась натужно кашлять.

— Раны Господни, — выдыхает бабушка, зловеще раздувая ноздри, бумажки разлетаются над столом словно мотыльки. — Оферма!!! Файталапа холерна!!!

«Какие интересные слова!» — думаю я, опасливо отъезжая на стуле подальше.

Вакса проглотила свою курицу и смотрит на меня, не моргая.

— Я втомилась пояснять азы. Незгула[92]! «Те», — говорит бабушка. — То мордерцы и вумурты. Демоны. Наши страхи. Всяки хмуры и химера. Такое.

— А они? — спрашиваю я, заранее зная ответ. Бабушка смотрит на меня укоризненно, она тянет цепочку из бумаги на себя — в телевизоре, ещё молодая и обаятельная Гурченко поёт про пять минут. Цепь мелькает разноцветной змейкой и шуршит, является Вакса — протягивает лапу к пестрой цепочке, однако отдергивает и трясет ею, словно вступила в воду.

— Ты какое отношение имеешь к магии, Вакса? — удивленно спрашиваю я.

— Прямое, — говорит бабушка и собирает со стола все цепочки. — Они… их, Лесик, мы с тобою видим каждый день. Почасту. То души, чаще невпокоённые. Я тебе говорила миллион раз. Такой наш Дар. Двойной зор. Я говорила… А ты веселился. Бери табореты и пойдём, буду давать команды.

— Когда уже будет наоборот? — спрашиваю я, припрыгивая за широко шагающей бабушкой. Подобно шлейфу за ней летят бумажные цепи, замыкает шествие Вакса, она волнуется, и усы её подрагивают.

— Наодврут? — спрашивает, украшенная цепями, словно новогодняя ёлка, бабушка в самой дальней комнате. Я ставлю на стол одну табуретку, залезаю на неё и отвечаю, цепляя бумажную цепочку на карниз.

— Да!! Когда я буду командовать!!

— Левее, выше… еще выше, — говорит бабушка, потом отходит на два шага и замечает. — Криво, но не погано. Лезь на комод, я пострахую. Командовать, Лесичку, ты будешь лет через пятнадцать.

— Кем? — волнуясь, спрашиваю я, цепляя цепь над тёткиной тахтой.

— Бог даст, вухами, — невозмутимо отвечает бабушка. — Жебы они найперве слушали, а затем давали работу языку.

Бабушка торжественно переходит в соседнюю комнату, цепи шуршат по полу. Я иду следом.

Мы оковываем бумажными узами полки с керамикой, стол, карниз в комнате. Цепи красиво колышутся в темноте, из шкафа доносится нечто похожее на приглушенную музыку и слышен едва различимый топоток. Вакса на ходу поворачивает морду и коротко рычит, хвост ее распушивается и изгибается дугой. Бабушка замедляет шаг и подходит к шкафу вплотную.

— Спокуй! — грозно говорит она в его двери и… поворачивает звезду, восьмиконечную звезду, которой каждый уважающий себя мебельщик всегда стремился украсить свое изделие — шкаф, буфет, тумбы стола, корпус напольных часов.

«Все вернутся, — говорили звёзды, смутно помня о Вертебе. — Все, кого носит по тёмным волнам житейских морей, все кто заблудился в туманах ложных троп; все, кто покинул спасительную сень крова — все они придут на свет наших лучей».

Однако возвращались немногие…

— Спокуй! — повторила бабушка, помолчала, затем поддёрнула рукава и раздув ноздри заметила. — Непрерывна ароганция[93]! Кара неминуча! — с этими словами она ухватила безмятежную Ваксу поперек брюха и, открыв створку шкафа, закинула ошалевшую кошку в переплетение курток.

Створка захлопнулась. Из шкафа долетел тоненький многоголосый визг.

— Такое! — сказала бабушка. — Будут скромнейше. А то, просто-таки, Версаль в шубе. Развели меноветы.

Я предпочел ни о чем не спрашивать. Все-таки Ваксу бабушка знала давно, и вот так — в шкаф, а я появился позже…

Мы переходим в переднюю, я грохочу табуретками в закутке, ставлю их одну на другую и украшаю желтой шуршащей цепочкой дверь в кладовку. На двери вырезаны черточки и литеры — Z.1941.135, чуть ниже — G.1941.134. и еще ниже — V.1941.130.

В каждом доме есть кладовка. И у каждой кладовки свои взаимоотношения со временем. Возможно, что грозному Тору следовало бы выставить на поединок с Элли кладовку.

Вот кто бы тогда упал на колени?

В кладовках обитают самые цепкие вещи — из тех, что вовремя убегают, повизгивая, в самые дальние углы квартиры, изо всех сил цепляются там за полки, плинтусы, антресоли — и все это для того, чтобы только не попасть на помойку.

Они обладают древним знанием обрастания — каждая из этих вещей: старая кофта, стоптанные сандалии, незастегивающиеся портфели и сумки, набойки, клеёнка, слежавшаяся еще до нашей эры, леска, спутавшаяся при рождении, припой, окаменевший фиксаж, банки — особенно банки. Оказавшись в укромном пыльном углу, одна притягивает как минимум три себе подобных, те — следующие три, и так до бесконечности.

Никогда не знаешь, что первым выпадет из нашей кладовки, если неосторожно прикоснуться к ее двери, и дай Бог, чтобы это был всего лишь «шарый боняк»[94] или швабра.

В общем, стоило мне взгромоздиться на табуретную пирамиду, а бабушке пуститься в увлекательное повествование о том, что именно те делают со своими жертвами в период от святой Люции до Трёх царей, и почему не надо в это время поворачивать за любую церковь против солнца и особенно не следует появляться на улице после заката, как в кладовке что-то загрохотало. Я успел повернуться к опасности лицом — и напрасно. Дверь кладовки отворилась и со всей дури мне по лбу угодил карниз для штор, стоявший в ее глубинах уже лет тридцать безо всякого движения. Я, пораженный такой подлостью до лязгнувших зубов, покачнулся, замахал руками и ткнулся носом в угодливо вылетевший из распахнутого чулана таз для варенья — раздался гул и звон.

Из носа у меня хлынула кровь. И мне стало понятно, чего так боялась бабушка. Дальнейшее я помню нетвердо.

Как сказала старая дама из устланной камышом комнаты, кровь притягивает. Необязательно бинт или вату. Кровь, отданная добровольно, имеет силу, противостоять которой трудно, если вообще возможно.

Кровь хлынула добровольно и обильно. Я увидел тёмные следы от капель на рубашке, домашних брюках. На лбу у меня выросла ощутимая шишка. Я потрогал ее, стало больнее — я рассердился.

Бабушка вскинула руки — словно попыталась о чем-то попросить… Защищалась — понял я позже.

— Чтоб вас покорёжило!!! — пожелал я карнизу и его весёлым друзьям. По телу прошла приятная истома. Волна тепла и счастья, если это можно так назвать.

Дар получил полную свободу, да еще какую! Я легко оттолкнул от себя мост, его серые плиты дымом рассеялись в нашей прихожей. Колокол звякнул еле слышно и стих.

Многое открылось, сопровождаемое соленым привкусом. Я увидел тёток с кузенами и радостно поприветствовал их; хихикнул, глянул, как они закрутили головами, так и не поняв — кто звал? Я дунул на пол — пол стал прозрачным, и я увидел наших соседей Вороновских — они мрачно поглощали картошку в мундирах. На доске стояла миска с солеными огурцами и еще одна — с килькой. На маленькой досточке, укрытая вышитой салфеткой, лежала початая буханка. Чуть дальше, на столе — кофейник, галеты на блюдце и вазочка с вареньем. Глава семьи выговаривал что-то младшим Вороновским, те уныло ковырялись в конопатых носах. Ни ёлки, ни шопика (рождественских ясель) не было — Вороновские были баптистами. Я дунул ещё раз, люстра у Вороновских качнулась, а «красна коврова дорожка на каридори» — гордость самой Вороновской — свернулась в рулон. У Вороновского-старшего отвисла челюсть, один из братьев упал на пол вместе со стулом, а мадам Вороновская, уронив под стол картофелину, начала мелко и угодливло креститься в сторону плафонов.

Далеко-далеко, в другом городе, в метро, усталая мама возвращалась домой, у нее щемило сердце. Ну что ж, не призвав на помощь ни мха, ни перьев, ни отпечатков неземных камней, я попросил мамино сердце выздороветь, и оно выполнило мою просьбу… на время — видно, надо было пролить больше крови.

Тем временем, здесь, в тринадцатой квартире — капелька крови угодила на цепь. И породила магию. Ту, о которой на Коперника не помнили уже тогда, когда она была ещё Окольницким шляхом.

Цепи, бумажные цепи, вдруг лязгнув, встали подобно питону Каа из мультика, только вместо призыва к бандерлогам загудели и просияли. Выглядело очень красиво и страшно.

Цепи сопротивлялись Дару. Магия подчиняла себе силу цепей. Кровь брала своё по праву. В воздухе пахло озоном и разливался ощутимый холод. Дверь кладовки покрылась инеем, внутри этой тёмной клети вдруг началось некое шевеление, барахло задвигалось, загромыхало — и искаженная им, прорвалась мелодичная трель флейты. А затем долетел глухой и мерный конский топот.

Ни он, ни флейта теперь не испугали меня, наоборот, часть меня ждала встречи — помериться силой? Обменяться приветствием? Взыскать Дар? Не знаю.

Я гоню это воспоминание.

Бабушка стояла посреди сияющей метели, красный платок сполз на пол, волосы её развевались, нестерпимо сверкала Сиренка. Руки бабушка подняла, лицо запрокинула, словно обращалась к стеклянному плафону над головой. Лампочка в нем источала неестественный для своих 60 ватт яркий белый свет.

Двери во всей квартире начали распахиваться и хлопать, из шкафа вылезла Вакса, её морда была в какой-то розовой пудре.

Сквозь распахнутые двери потоком хлынули Гости.

Путь их, как всегда, сопровождал шелест и шёпот.

Мне захотелось полетать, ну просто я захотел — желание наполнило всего меня радостью, будто какая-то часть меня истосковалась по Дару. Я подпрыгнул, табуретка качнулась и упала, гудящие и светящиеся цепи расступились предо мной. Я поплыл в воздухе, напоминая сам себе мыльный пузырь, что-то в кухне звало меня. Стало холодно. Я снял с вешалки куртку и надел её — на весу, из рукава на пол вывалилась шапка. Гости обступили меня, призрачной стаей.

Бабушка, окруженная Гостями, вокруг которых вились, словно Лаокооновы змеи, цепи, глянула вслед мне. Во взгляде её была просьба. Только просьба. И всё же она нахмурилась.

По дороге в кухню я ощутимо приложился скулой об косяк — левитация, хотя и приносила немалое удовольствие, но была неосвоенным пространством.

Кухня стояла нараспашку; лимонную мяту, чудом удержавшуюся на подоконнике, трепал декабрьский ветер. Наглухо запертым оказался лишь пенал, хоть в недрах его что-то отчаянно колотилось и стучало.

«Зеркало!!! — радостно подумал я. — Зеркало!!!»

Я успел подлететь к буфету, задев плечом абажур. Куртка вздымалась у меня за плечами капюшоном кобры. Воздух возле креденса словно сгустился — по тёмному дереву, словно по Ваксиной шерсти, пробегали крошечные голубые искры. Я коснулся кончиками пальцев гладкой ореховой двери пенала — и сразу отдёрнул руку: дверь была раскалена, словно уголёк в печке, или казалась таковой.

Мне стало интересно. Я глубоко вздохнул…

— Магия творится на выдохе, — это бабушка. Мы с ней собираем «сон» и первую крапиву. Ходим по Каличей горе, и я выдираю из наполненной весенним томлением земли чёрные корешки.

— Лесик, помни, это не геометрия — на выдохе, — говорит бабушка. — Не трогай без пальчатки — то колючка!!!

— Я на геометрии вообще не дышу, — злобно отвечаю я. Только что меня ужалила «колючка» — первая крапива.

— За это тебе там ставят тройки, — невинно замечает бабушка, поглаживая шершавую темно-красную стену старого форта. — В магии троек не нет. Такое… И она сосредоточивается на БТ.

— А что, сразу в угол? — интересуюсь я.

Корень я выдрал и сунул в специальный мешочек, синий. Поверженную крапиву отправил в другой мешочек, самый обычный — из-под молока, необычного в нём только черный цвет внутри…

— Всё-таки не то. Не то. Чего они натовкли туда? — бурчит бабушка, окутанная дымом.

— Да, Лесик, ты однозначно прав. Ставят у кут, то есть в угол, — говорит она голосом доброй феи. — На тысянчу лят. Без света.

Мне становится как-то нехорошо — тысячу лет в углу? Совершенно безрадостно.

Стараясь не подать виду, я замечаю.

— Что-то такое есть у нас в школе, в раздевалке — там в углу никогда нет света. А как вы знали, бабушка?

— Дар, всё Дар, — отвечает бабушка и и выпускает дым ноздрями.

— Вы похожи на дракона, — льстиво замечаю я, и несколько подумав, замечаю: — сейчас.

— Мудрая тварь, — произносит бабушка, — и живет длуго.

— Все сходится, — поддакиваю я и устремляюсь за крапивой.

— Магия творится на выдохе, — повторяет бабушка. — Ты не забыл?

— Не забыл, — повторяю я возле «пенала». И, набрав полную грудь воздуха, медленно выдыхаю…

В начале века, в Кракове, в одном из старых костёлов обнаружено было старинное зеркало. Почти чёрное. Лёгкие латинские буквицы на тяжелой раме, гласили, что «спекулум визий магичных» принадлежит пану Твардовскому. Возможно именно в нём Великий Магик Сарматии показывал безутешеному королю облик потерянной любимой… но Август увидел лишь тень.

На серебряной поверхности зеркала заметна была большая вмятина — подтвердилась легенда об ударе ключами по гладкому плёсу. Говорят, тот самый Магик успел сделать три подобных. Разной величины. Говорят также, что одно из зеркал, образец, привезли ему из-за моря…

Девичья фамилия бабушки — Твардовская. И выйдя замуж, она её не меняла…

…Выдох удался. Прогудел, словно над головой у меня, колокол. Пенал сотрясся будто от взрыва. Внутри его раздался печальный голос. Клацнули замки. Медленно, очень медленно, нехотя открылись — они так долго охраняли вход.

«Зеркало!» — радостно и хищно подумал я. Почему-то мне вспомнилась Вакса с мышкой в зубах.

Я взялся руками за дверь, стремясь распахнуть ее и увидеть наконец тот «спекулум магик»… Наследный дар…

…У нас совсем нет часов. По версии бабушки, в них слишком злое сердце, чтобы держать их в доме. По ее же словам — часы не в силах смириться с происходящим и вредят окружающим по мере механических сил, отрезая от срока каждого в свою пользу. А кроме того, часы придумали немцы — специально, чтобы экспортировать кобольдов по всему миру. Часы, впрочем, нас недолюбливают так же, как и мы их — в жизни тикающие механизмы, находясь со мной рядом более суток, начинали барахлить, я уже не говорю о наручных, разлетающиеся во все стороны пружинки или трескающиеся ровно посередине стеклышки — вот правда моих дней. И зеркал у нас тоже нет. Разве что ручные, маленькие.

…Тётя Женя выступила было против этого диктата, в период «северных денег» купила трюмо, водрузила его у себя, по легкомыслию, прямо против кровати. Бабушка ничего не сказала, но дверь тёти-Жениной комнаты стала держать всегда закрытой, страшно гоняла от зеркала Нелю — доходило до рукоприкладства. Через месяц после покупки все три зеркала трюмо пошли темными пятнами и покрылись странными царапинками: будто кто-то пытался процарапать его с той — заамальгамной стороны. Дальше всё было совсем скверно — раз ночью, в мае, трюмо оглушительно треснуло и осыпалось на пол спальни серебряным дождем, некоторые осколки, противореча закону тяготения, вонзились в стену, один даже прорвал насквозь ковер на стене — говорят, тётя Женя очень кричала. Неля с Витей на помощь прийти не смогли — дверь оказалась заперта, и как они в нее ни бились, даже не дрогнула. Её взломала бабушка, вернее, перед бабушкой дверь с неохотой, но открылась — позже Неля говорила, что ясно видела в комнате, которую странно освещал зеленым фонарь во дворе, помимо родителей, бабушки и просочившейся туда кошки, кого-то ещё. Но кто это был? Очень трудно сказать… А через три дня дядя Костя — тёти-Женин муж — умер: «Тромб, — сказал изможденный врач со „Скорой“. — Блуждающий тромб. Святая смерть…» С тех пор значительных зеркал в доме не держат. Почти. По крайней мере, так считается.

Дверь полыхнула у меня под рукой — сначала красным, затем ослепительным белым, пальцам стало больно. «Зеркало… — хищно проговорил кто-то моим голосом… — Моё зеркало… Мне…»

В этот момент в спину мне ударил ток, электрический ток. Тело скрутило судорогой. Все вокруг заволокло неприятным дымком.

«Вот и курточке конец», — подумал я, отчётливо слыша, как плещет вода и плачут в сером небе гуси.

Я пришел в себя с мыслью, что мне надоели половики на кухне — уж слишком часто я на них оказываюсь.

Естественно, я лежал на полу, возле закрытого наглухо пенала. Дышалось с трудом. На груди у меня сидела Вакса, вид у неё был усталый — она усердно терла лапой морду, но розовая пудра сходила плохо.

Бабушка наводила порядок в кладовке. Слышны были грохот кастрюль, звякали банки, что-то шуршало и лязгало.

Я отчетливо видел светлые нити, исходящие из ее рук. Поводя ладонями в разные стороны, словно дирижёр, бабушка помогала вещам встать на места. Серебряной искрой сияла Сиренка. Вокруг серой стайкой слонялись Гости, явно не решаясь подойти ближе.

Я скосил глаза в другую сторону — на темной двери пенала еле заметно рдели отпечатки моих пальцев. «Красный цвет, предупреждение, — подумал я. — Тёмная магия?» Свечи Адвента в венке на столе горели ровно, окутанные чуть заметным голубоватым флёром вокруг пламени — что поделаешь, в доме столько Гостей.

Я вздохнул. Вакса раздраженно мяукнула. Бабушка завершила свои экзерсисы с кладовкой: закрыла её дверь на крючок, обмотала крючок цепочкой и в заключение провела по петлям двери рукой — петли вздрогнули и протяжно заскрипели в потоке белого света, исходящего из бабушкиной ладони. Гости серым вихрем кинулись под половицы.

Бабушка гасит в передней свет и движется в кухню. На плечи её накинут серый шерстяной платок в клетку. Платок такой большой, что я подозреваю в нём бывший плед.

Сейчас, в полутени, в этом платке она напоминает пилигрима, не хватает лишь посоха в руке и раковинки на подоле.

Бабушка ловит мой взгляд и подходит, придвигает маленький стульчик-скамеечку которую мы пользуем, когда надо достать что-то в верхних отделениях буфета, устанавливает стульчик, отодвигая ногой половик. Вздохнув, усаживается на скамеечку, утыканную разноцветными мебельными гвоздями и оттого напоминающую пиратский сундук, и тщательно расправив фартук, а потом плед, говорит:

— Я куплю тебе новую куртку.

Я сажусь, затем пытаюсь встать — получается плохо. Голова у меня сильно кружится.

— Бабушка, — говорю я, — кто это меня так? У меня спина ноет и глаза болят.

— Я, — миролюбиво говорит бабушка. — И, только глянь, как пригодилась сила электрична.

— В следующий раз, значит, будете душить газом? — слезливо спрашиваю я. — Дозвольте, я хоть кошечку возьму с собой в газовню…

— В следующий раз тебя придется прибить, — ласково говорит бабушка. — Ну вставай уже. Я помогу.

…Мы сидим за столом. Светлый круг от абажура еле заметно колышется.

Бабушка сыпет перец с кончика ножа в стакан с томатным соком, я и Вакса внимательно наблюдаем за процедурой.

Закончив, бабушка придвигает стакан ко мне, вместе с тарелкой тушёных овощей. На тарелке кроме овощей здоровенный кусок сыра.

— Поешь, — говорит бабушка. — И послушай.

Я принимаюсь за овощи и понимаю, что голоден.

— Дар, — говорит бабушка, драпируясь в платок, — не подарок. Он не дает — он забирает. Дар имеет власть над тобой, Лесик. Бо́льшую, чем можешь ты себе уявить.

Бабушка отталкивает нож, коробок спичек, блюдечко и барабанит пальцами по столу.

— Еще дар, то… груз, ответственность, твой крест.

Выдавив это слово, бабушка мрачнеет, она поддёргивает рукава и надевает очки. Я озадаченно жую овощи — обнаруживаю, что мало помню произошедшее накануне. Бабушка, повертев в руках ниточку, также мрачно продолжает:

— Одтеперь, каждый раз когда тебя находит знание… Дар, одтеперь будь готовый до выбора.

— Выбора? — переспрашиваю я.

— На какую сторону стать, — отвечает бабушка. — Я сделала что могла… Но ты родился такой, с Даром. Я не была там…. Я подъехала позднейше…. А затем та торговля…. Бой.

Она снимает очки.

— Такой счёт, — говорит она. — Столько жизней. Был один выход — скрыть, утаить тебя. И я почти того добилась. Обставила стражей… Крестила…. Шла на такие риски… Матер долороза… И теперь, после всего того, простое глупство, случайность — ты стал заметный, — договаривает бабушка отрывисто, — те видят тебя скрозь[95] и сделают всё…

Она придвигает к себе сигареты, вытягивает одну, раскуривает и, двигая обратно пепельницу, сообщает в клубы дыма:

— Сколько я вспокаивала тот Дар, то просто страшно. И ниц не сделала. Такая сила…

— Успокаивали, это вы про отвары? — поинтересовался я. — Правда, страшная сила. Гадость горькая. Особенно, вот то, что на вкус как гвозди. И пахнет гвоздикой.

— То цепь. Оковы. Зворник на дар, — сказала бабушка. — Единое спасение, шанса стать незаметным… про́стым…

Я помолчал. Вороновские внизу били по трубам в ванной, вызывая воду.

— Значит я просто выпил чужое, ваше… зелье? А какое? — спросил я, уже предчувствуя ответ.

— «Три стихии»… — сказала бабушка и казнила окурок в пепельнице. — Силу трёх стихий… На мне стол до свента. Сила необходима, согласись.

Я чувствую себя неуверенно, мне хочется спрятаться, и я твёрдо знаю, что кто-то у нас в подъезде, на первом этаже, копит деньги на «Жигули» и хранит их в холодильнике.

— Огонь тройной перегонки? Или как? — бодренько спрашиваю я.

— Нет, — печально отвечает бабушка. — Сила трёх, просто сила трёх. Для магии три, то люкс, то самая сила.

Воцаряется молчание. Недалеко, поворачивая к Главпочте, нежно звенит трамвай.

— Лесик, — говорит бабушка, — одтеперь знай — ежели в знании ты задумаешь и исполнишь зло… Я все сделаю, чтобы это продолжения не имело.

— Что, — спрашиваю я. — Правда убьёте?

И овощи стремятся обратно, вверх.

— Только часть тёмную, — отвечает бабушка, и в голосе её слышны все главы «Молота ведьм». Постранично.

— Ну не может же жить половина человека, — трусовато говорю я и отодвигаюсь от стола.

Из темноты возникает Вакса и залезает ко мне на руки, кошка зевает, потягивается и сворачивается у меня на руках в тяжелый уютный клубочек. Через минуту раздаётся хриплое мурчание. Я доел, и бабушкино обещание стало казаться не таким опасным.

— От одного тебя зависит, сколько в тебе тьмы, — замечает бабушка и вынимает из-под платка руки. Я вздрагиваю.

— Лесик, — говорит бабушка, — ты уже, про́шу, варьят!!! Безумец!!! Неужели ты подумал, что я смогу тебя убить вот так — просто за столом? Свою кровь?

— Так вы же пообещали, — опасливо заявляю я.

— Так то ведь «если», — отвечает бабушка.

— А как мы будем знать, когда настанет «если»? — спрашиваю я, успокаиваясь.

— Следи за ночью, — уклончиво отвечает бабушка. — Тьма подскажет.

Я задумываюсь. Очередной Гость — дама средних лет, в длинном платье и в чём-то, похожем на чепец, проходит мимо. Легкий холод касается затылка, спины.

— Я что-то лучше их вижу, — выпаливаю я. — Лучше чем всегда, они выглядят как живые!

— Чаще пей чужое, — равнодушно произносит бабушка. — Зобачишь и не такое.

— И как же это, бабушка, вы теперь меня одолеете. С моими силами…

— Но я тут не совсем одна, — ласково замечает бабушка.

— И что, тут все Его ангелы? — деланно тревожно говорю я. Бабушка прячет улыбку в платок и покашливает.

— Его ангелы, Лесик, могут уместиться и на кончике иглы. Ежели на то будет воля… Ты не переживай, — говорит бабушка и встаёт. — Помощники найдутся.

В это время безмятежно спящая Вакса вонзает в меня все когти. Я издаю короткий крик и спихиваю кошку на пол.

— А это лишнее, — сурово говорит ей бабушка. — Не ломай с себя тигруса.

Ночью мне снился Всадник.

Верхом на чёрном мраке он нёсся прямо на меня, лицо его сияло скорой победой. Хлопал по ветру плащ. Где-то в чёрной бездне над дорогой, тоскливо ухали совы. Я не мог ступить ни шагу, просто стоял на светящейся в темноте дороге и слушал глухой, как сердечная боль, перестук копыт коня, и часть меня ликовала. Торжествующе свиристела флейта.

Что-то толкнуло меня в плечо. Я разлепил глаза и сел на кровати. Очень болела голова. Надо мной, закутанная в клетчатый платок с головы до ног, стояла бабушка.

— Все-таки это плед! — сказал я спросонья.

— Даже два, — неторопливо произнесла бабушка и потрогала мой лоб. Провела по нему пальцами, отняла руку и дунула на нее. Головная боль прошла, — будто из-подо лба уползла злая змейка.

— То всё химеры, — удовлетворенно сказала бабушка. — Так, сейчас не до того. Я отвлекла его забавкой. У нас есть пувгодынки, но до крайности годынка. Идем, попытаем твой дар и выбьем с тебя тёмную часть. Как то говорится — зло злом.

Я машинально потрогал волосы. Они у меня тёмные.

— Больно не будет, — доверительно сообщила бабушка, укутанная словно пилигрим.

— А я уже и привык падать, — пробурчал я в ответ.

Мы прошагали на кухню. Там отчетливо пахло узваром и коржиками.

На столе, помимо шандала, пепельницы и книжки, расположилась та самая черная миска, в ней неспокойно плескалась вода, от воды шел легкий дымок, он тянул ароматом полыни и еще чем-то, знакомым и очень тревожным.

— Нет-нет-нет, — сказал я и замер на месте.

Бабушка остановилась и круто развернулась на ходу. Подол пледа пролетел над полом карнавальной волной, чередуя белые и черные клетки.

— Цо то е, — мрачно осведомилась она, — звыкла непокора? Крывляние?

— Я в воду смотреть не буду, — заявил я и шмыгнул в знак протеста.

— Дурень, — беззлобно заметила бабушка. — Кто-то сказал, что ты деинде глянешь? То вода будет смотреть на тебя.

Я опасливо подбираюсь к столу.

— А где Гости? — спрашиваю я.

— Заслала в Женину комнату, — говорит бабушка, устраиваясь на кушетке в своём бесконечном пледе. — Пусть покрутятся у ёлки. Поблазнюют.

Я замечаю у самой тарелки маленькую тёмную вещь.

— Бланки!!! — говорю я.

— Ага-ага, то они, — уютно замечает бабушка.

— Подуй, сказала, подуй на стул!

Я послушно дую на стул и усаживаюсь.

Вода, поволновавшись, издает нечто, похожее на хлопок. Я усиленно нюхаю воздух.

— Чего это, бабушка, вы туда положили, а? — спрашиваю я.

— Треть багульника плюс шестая часть чабреца и шестая часть алоэ, — отвечает бабушка, она интеллигентски, тоненьким ножиком, на давешнюю тарель с ласточками, чистит невесть откуда взятое яблоко. Кожура сползает тонкой спиралькой.

— Невежливо формулировать так, — говорит она, помолчав. — Следовало бы восхититься, оказать уважение и специфику, и автору. Но то всё так, этикета, то придёт. Бери бланки. И она режет яблоко на дольки.

— Да-а-а, — с сомнением говорю я, — они ко мне не пойдут.

— Как творится магия? — спрашивает бабушка и вычищает из каждой дольки семена.

— На выдохе? — отвечаю я.

— Хорошо, — говорит она. — А ешче? — И она с хрустом откусывает кусочек яблока.

— Ну… без напряжения, — бурчу я.

— Так, — говорит бабушка и откусывает ещё кусок яблока. — Ещё?

— Лучше закрыть, а потом открыть глаза и призвать помощь, — бросаю я угрюмо и раздражаюсь. — Это что, бабушка, экзамен?

— Нет, — говорит бабушка. — То жизнь… или быстрая смерть. Выбор есть, согласись.

Я закрыл глаза, вздохнул, задержал дыхание, попытался вспомнить реку, но вспомнил девочку с корзинкой и ее искусанную руку. Я выдохнул и Дар пришел.

Глаза пришлось открыть.

Кто нервирует меня всегда — это бауки. Какие же все-таки они неприятные. Маленькие, верткие, чёрные — в общем, комок пыли с ножками.

Первым, кого я увидел, был именно баук, он сидел под столом и выпучивал на меня маленькие жёлтые глазки.

— Пошел вон, вон, — сказал я. Баук вздрогнул и с громким топотом порысил в угол. Они всегда именно так и удаляются.

— У нас полчасика, — повторила бабушка. Что-то в ней показалось мне незнакомым, нет, скорее непонятным.

— Бери бланки, Лесик, — продолжила бабушка и плотнее закуталась в плед. Что-то опять показалось мне странным. Я выдохнул и взял колоду карт.

— Кто помнит, не портя, кто помнит, не путая, тому они будут во благо, — осторожно сказал я, приветствуя чужие карты. Бабушка удовлетворенно похрустела яблочком.

— Помощь!!! — напомнила она.

— Во имя венка, — говорю я. — И…

— И хватит, — говорит бабушка.

— …что также есть колесо, — продолжаю я, — и всех перемен что несут коса и руно.

Скатерть на столе пробегает рябью, а по ногам полощет сквозняк.

Я заканчиваю:

— …прошу помощи в знании…

И колокол не звонил, и не плакали в студёном небе гуси, и река не пела вечную песню покоя… А знание пришло, оно пахло зимними яблоками и был его вкус горек, как полынь.

— Раскладывай, — произносит бабушка, и голос ее будто стал мягче. Я тасую карты с некоторым опасением.

— Так, — говорит бабушка и достаёт из складок пледа второе яблоко. — Ты запомнил? Пасьянс элэмэнтарный. Ты готов?

— Всегда готов! — отвечаю я, и бабушка морщится.

— Спроси «Предстоящий день», — говорит она препарируя яблоко. — Проверю готовность.

И зловеще вырезает семечки из плода.

— Кстати, бабушка, — спрашиваю я светски, пока карты тихо шелестят в руках. — А кто это тут — зло, кого выбивать?

— Зло, оно скрозь, повсюду, — отвечает бабушка, кусая яблоко. — Но впрочем, как и добро. Важно, на какой ты стороне. Но не тяни уже, про́шу….

Я тасую колоду, быстрее и быстрее, скоро бланки-карты начинают мелькать в пальцах, тихонько шурша. Мерцают жёлтые и белые звезды на рубашках. Еще мгновение — и от карт начинает идти тепло, оно проникает в кончики пальцев, захватывает руки, предплечья. Тепло разливается по телу, немного ноет спина, уязвленная бабушкиной «электричной силой», но быстро проходит. Карты начинают шептать и шушукаться, а ещё хихикать — и к тому же шепелявить…

Пять картонок легли на выцветшую скатерть, тишина прошуршала: «Смотри…».

Итак, по мнению «бланок», день грядущий мне готовил следующее.

— Первая карта: что ждет меня?

Открылся «Клевер». Ожидание. «Вместе с благими бланками — осуществление надежд, предел несчастий, возможно, прибыль. С неблагими — разочарование, крушение, убыток. Вдали от карты кверента[96] может означать, что кто-то намеренно хочет вам помешать или навредить» — подумал я.

Мимо роскошного, хоть и потемневшего клевера-трилистника пролетел большой шмель и беззвучно скрылся за рамкой.

Бабушка встала с тахты, удаляясь от круга света все глубже в тень, пошла рыться в кухонных шкафах и буфетах. Плед волочился за нею словно мантия. Получилось величественно.

— Бойтесь данайцев дарящих! — сказала бабушка из сумрака. Вполне понятно — не осложнять себе жизнь и не принимать опасных подарков.

— Подарков… — тихонько шепнул клевер…

— Не молчи, не моргайся, не ёрзай, — заявила темнота бабушкиным голосом. — Но времени так мало.

И она вздохнула…

— Вторая карта, — продолжаю я и переворачиваю бланку. — Что около меня?

Передо мной разворачивается «Сад»…

В саду всегда полдень. Ленивый, нежаркий — только-только отцвела сирень и распускаются, неся холод и дожди, сухощавые акации. Густой, прохладный полумрак лежит над стертыми, чуть желтоватыми, давними-давними плитами аллеи. Каштаны роняют на них поздний цвет. Колышется шиповник у лестницы, источают истому далекие кипарисы. Возносит хвалу ароматом ладанник. Сад Заключенный — радуйся, Мария…

Эта карта приглашает к радости и веселью. Жизнь прекрасна: вас ожидает праздник! Вас ждут друзья и близкие люди — ступайте к ним, вы нужны им. Вблизи от карты кверента означает успех в искусстве или науке, период вдохновения. Вдали от нее, либо в окружении неблагих карт — дурную компанию…

Наверное, тех, кого выставили из Сада за потерю Ключа…

— Смерти нет в Саду, — сообщает ветерок или карта.

— Люкс, — реагирует бабушка, опять устроившаяся в самом тёмном углу.

Она покончила с яблоками и достала откуда-то из недр кухни корзинку с вязанием, красные и синие нити шуршат по клеточкам пледа, а рук и спиц я вообще не вижу, и клубки, верно, закатились куда-то под стол… Мне все это кажется странным вдвойне и втройне — кто это вяжет в Адвент?

— Лесик, — говорит бабушка с иронией. — Ты спишь албо нет?

— Третья карта — совет для сегодняшнего дня, — провозглашаю я, и абажур вздрагивает — круг его света мечется по скатерти, а стол поскрипывает, будто вздыхая.

Развилке. Дама с бланки сегодня выглядит усталой и не глядит на меня, в ее мантилье запуталась большая желтая бабочка, цветок в руках поник. На белых холстинах перекрестка тревожными черными пятнами растеклись полуденные тени.

…Ситуация выбора: можно пойти в одну сторону, можно в другую, а то и в третью. Если рядом неблагоприятные карты, значит, вы собирались выбрать не самый удачный вариант. От вашего решения зависит многое, а потому не торопитесь, обдумайте все хорошенько. Вдали от карты спрашивающего означает совет не сидеть на месте, выжидая чего-то, а идти вперед, проявлять инициативу.

— Хм… — красноречиво заявляет бабушка из абсолютно темного угла. — Иницьятива? То не твое… Хотя. — То ешче коварство, где-то близко коварство… Будьте осторожны… Где уже больше… — Но прентко, прентко. Овшим, не сиди на месте.

— Да быстро, бабушка, только мыши родятся, — огрызаюсь я. — Засели там, как пума во тьме. Для чего?

— Чтобы лучше видеть тебя, мое дзецко, — медоточиво заявляет бабушка.

— И что, — говорю, — есть большие зубы?

— Нет, — говорит бабушка и голос ее звучит необычно. — У меня лишь сердце большое, очень терпеливое, очень.

— Ну-ну, — хмыкаю под шепоток карт и переворачиваю четвертую бланку. «Чего не жду сегодня?» — спрашиваю я у неё. В комнате, где ёлка, тоненько звеня вступают первые па менуэта — это тёти-Женина шкатулка.

Там «Гора».

— Препятствие, — говорю разочарованно. Вот их — препятствий-то я жду всегда. Эта карта буквально преследует меня — как бы не был выстроен расклад, каким бы простеньким не было гадание — в него обязательно влезет эта гора со своими угрозами.

Печальная бланка — бело-жёлтая зима, непреодолимая охряная гора в полземли и неба, у подножья ее крошечная деревушка с безнадежным ростком — шпилем колоколенки. В стылом небе черной мизерикордией парит птица, видать, и ей не под силу перемахнуть Гору.

Люди или обстоятельства воспрепятствуют вашим желаниям, нужно ждать или искать способ обойти гору — говорит эта карта. Рядом лежащие бланки откроют характер препятствия. Если Гора вдали от карты кверента — путь желаний свободен.

«Фиг, — уверен я. — Эта Гора всегда где-то рядом…»

— Так, — говорит бабушка, абсолютно неразличимая во тьме, — а часу обмаль, а ты все возишься… но то ты хочешь парады монстров тут, в кухне? Знай же, того не позволю — у меня не схватится галарэт[97]. Такое!

— Пятая карта — Итог дня…. «Книга», — очень быстро говорю я. — Опасная тайна….

— Ну наконец-то!! Еле стало сил дождать! — судя по шороху и шуму, бабушка встаёт и буквально кричит. — Трактуй! Прентко!

Эта карта молчит. Всегда. Так молчат грозовые тучи, или чёрное озеро, полное холодного безучастия… Книга — бланка тайны, всегда одной из многих. Она — это учение во всех известных смыслах. Намеренно скрытое знание.

— Книга, считай, что далеко, — говорю я. — Значит ничего важного. Я всё и так знаю… Скрыто — не забыто…

— Раны Господни, Лесик, но что ты бубнишь? Смотри скорее…

— Чего скорее, скорее? — удивляюсь я. — Я ж перевернул карту. Ну книга, я же говорю — скрытка, тайна и загадка, а еще опасность.

— А в чем она? — надменно спрашивает бабушка, мелькая белыми клетками пледа.

— В бидоне… — огрызаюсь я.

— От у него помощи и попроси! То прекрасна для тебя компания — бидон.

— Чего это? — подозрительно интересуюсь я.

— З порожнего в порожнее, — самодовольно подытоживает бабушка. Я фыркаю. — То пустое, — продолжает она нетерпеливо. — Та бланка тут специально… Ну сосредоточься уже. Что видишь?

— А… — начинаю я, тут до меня доходит. — И… — продолжаю я, задумчиво. — О…

— Сколько букв ты скажешь ешче? — сурово рычит бабушка и клетчатым привидением выплывает из своего угла. Вместе с ней волной на меня плывет дар. Даже не так — ДАР. От него у меня звенит в ушах и обостряется зрение, да и слышу я больше, чем хочу…

— Я не специально, я не подумал, подождите… — пищу я.

Бабушка нависает над столом — плед сполз, кисть левой руки у бабушки перемотана разноцветными нитями.

— Повторяй за мной, — говорит бабушка. — Во имя Колеса, Косы и Нити.

— Воимяколесакосыинити — бубню я, бабушка неодобрительно косится на меня и продолжает. — Я прошу: собаку и луну — дать мне силу и право на знание.

— Лунуисобаку — повторяю я и чувствую, как ноет ударенное «струмом» место.

— Боярышник и пепел…

— Пепелибоярышник…

— Пусть сохранят все в тайне…

— Пусть все сохранят в тайне…

— Зачем ты переставляешь слова?

— Зачем… — и я передергиваюсь от того, что узнаю, что только что, у соседа с первого этажа умер в больнице отец… Славино горе разносится по всему дому, синими злыми искрами, взламывая половицы.

— Разве это так важно? — спрашиваю я у бабушки.

— Ну то конечне — важно тылко глянуть Чубурашку. Такое, — резюмирует бабушка.

— Давай, гляди в бланку, сосредоточься… — и она отходит обратно в темный угол, как-то призрачно и беззвучно, вслед ей тянутся нити, но клубков я не вижу….

Никогда мне, видно, не удастся узнать, что это за произведение и кто его автор.

«Книга» — на старинной, позеленевшей от времени молескиновой скатерти, всегда закрыта. Ее красный сафьяновый переплет окован почерневшими серебряными птицами и буквами. Два тёмных фермуара подрагивают сбоку фолианта. Среди тёмных, хрупких даже на вид страниц — несколько расшитых закладок…

— Так, так, — раздается из угла. — Прентко, прентко, прентко: скажи книге, жебы открылась.

— Но она никогда не открывалась, — удивляюсь я.

— А ты часто просил? — бабушка стоит у тахты и как-то странно колышется — будто плохая картинка в телевизоре.

— Нет, — честно отвечаю я. — Но я очень хотел…

— То чего ты ожидаешь? Конца святу? Нового году? Чи свою оту… Чубурашку?

— Чебурашку, бабушка, — оскорбляюсь я.

— Едына холера, — нетерпеливо говорит бабушка. — Просим книжку…

— Да, — согласно киваю, — но как?

— Так, — говорит бабушка, — поглёндай внутрь себя. Видя мое недоумение, она терпеливо продолжает. — Ну закрой очи.

Я послушно закрываю глаза. Не давая Дару взять верх, я прошу:

— Бабушка, быстрее.

— А то что? — мстительно спрашивает бабушка.

— Молоко убежит… — бурчу я.

— Звыклые бздуры, — резюмирует бабушка, я слышу шорох пледа по полу, и она завязывает мне чем-то глаза. Тем временем колокол принимается за своё…

— Так. Ну, из чего сделана книга? — спрашивает она.

— Из бумаги, — говорю я, мысленно отгоняя звон.

— Нет, она очень давняя, очень, — говорит бабушка. Судя по звуку голоса, она ходит вокруг стола. Шагов я почти не слышу.

— Пергамент? — удивляюсь я.

— Верно, — говорит бабушка.

— Еще?

— Нитки?

— Нам они ни к чему…

Воцаряется молчание. Плед шуршит по полу. Неравномерно гудит холодильник.

— Сапьян! — торжественно произносит бабушка.

— И что?

— Попроси его…

— Смешно, бабушка, давайте попросим и чернила тоже.

— Но ты и посмейся, только нет на то времени, — довольно равнодушно замечает бабушка. Ставня на чердаке оглушительно хлопает. Вода в трубах издает короткий низкий рев — кого-то в доме посетила надежда набрать ванну. А может, Вороновские достучались…

— Лесик, говорю тебе: проси, умоляй — буде открой книгу, а то кончится все плохо, — говорит бабушка без всяких загадок и эмоций в голосе. — Час урушает…

— Я попрошу замок — торжествующе говорю я.

— Хм!!! — говорит бабушка, придвигает к себе пепельницу и раскуривает сигарету, — хм, — говорит она и тарахтит коробком со спичками. — Но то пробуй, чего нет. Имеем хвыльку часу.

Я вдруг вспоминаю о брелоке, белом брелоке с Ормянской. «Он отворяет… — пролетает нежная челеста в сумерках нашей кухни, — осталось призвать его».

Я зажмуриваюсь посильнее. «Седьмой, восьмой, девятый — держатся недолго», — тихонько говорю я. Сдвигаю повязку на лоб и открываю глаза — на скатерти лежит брелок, белый заяц, в лапах у него зажат факел, к брелоку прикреплен крошечный чёрный ключ.

— Именем владелицы ключей и хранительницы замков, я прошу…

У меня пересыхает в горле и страшно ноет спина, но я продолжаю:

— Я очень прошу помощи. Нижайше…

— Будь трижды благословенна Она, — доносится со стола тонкий голос.

— Ныне и вовеки, на всех перекрёстках, — заканчиваю я. Спина стихает.

Заяц становится на задние лапы и знакомым глухим голоском спрашивает:

— Что будем открывать теперь?

— Книгу, — говорю я, — старую книгу, вон ту на бланке, очень прошу.

Бабушка пытается поддёрнуть плед на руках и чуть не оцарапывает сама себя, пепел с ее сигареты падает прямо на скатерть.

— Нетрудно, — говорит заяц. — Неужели тебе не страшно?

— Пока не очень, — застенчиво говорю я.

— А сумеешь ли ты прочесть что-либо, когда она откроется? — спрашивает заяц, подходя к бланке и волоча за собою ключ.

— А она откроется? — пользуюсь я недозволенным приемом.

Заяц вместо ответа смотрит на бабушку, она смотрит на него сурово, словно Паллада, из облака табачного дыма.

— Хорошенькое воспитание, — говорит он ей.

— Ой, я про́шу, — отвечает она. — Мы не в Трианонах Малых. Он же высказал уважение Ей? Чего еще?

— И то, — горестно вздыхает заяц, — год от года вы всё черствее…

Внезапно разгоревшимся маленьким ярко-красным огоньком-факелом он касается четырёх углов карты, бормоча при этом слова все как одно заканчивающиеся на ―ус. Напоминает все это считалку: «Эус, беус, кислодеус».

«Энея звали Энеусом» — вспоминаю я.

Тем временем изображение на карте приходит в движение. Книга вздрагивает. На жёлтой стене за нею мелькает быстрая серая тень. Складывается впечатление, что кто-то пытается вытянуть из-под книги скатерть.

— Ну ты посмотри, — произносит заяц. — Имя Госпожи сказано и услышано… Открывайся!

Книга подёргивается и рисунок на ней начинает, переливаясь радугой, изменяться…. Но ничего более не происходит.

— Скажи волшебное слово, — говорю я хрипло.

— Это какое же? — обидчиво произносит заяц, факел в его лапах пылает рубином, и смотреть на этот огонёк просто больно.

— Не «же», а «пожалуйста», — прокашливаюсь я.

— Хм… — издает заяц. — Пожалуйста, — и он ещё раз стучит палочкой по углам карты. Книга незамедлительно открывается. За столом происходит толкотня, зайцу прижимают лапку, он рассерженно кричит, бабушка вспоминает Раны Господни и стряхивает пепел мне на руку.

Я не отрываясь смотрю на книгу — никаких рун, завитушек, вычурных шрифтов — я вижу отпечатанную фиолетовым цветом, наверное третью копию обычной канцелярской страницы, медленно проступающую на правом развороте книги, бледные буквы гласят: «…тебя ждет испытание на прочность. Всякое испытание в конце концов исходит с небес: действительно ли твоя позиция находится в согласии с Божьей волей? Докажи это! Впрочем, если ты собрался в чем-то рискнуть, можно приобрести больше, чем потерять». Тут тень закрывает карту полностью, из нее, словно из разбитого окна, тянет уже знакомым холодом — вырвавшийся вперед заяц тараторит:

— А я так и думал, так и думал.

Он касается внезапно мигнувшим факелом углов карты и строго говорит:

— Закройся!

Карта немедленно тускнеет, тень истаивает на ней, словно влага на раскалённом камне.

— Я не прощаюсь, — произносит заяц в нашу сторону и становится, уменьшившись, вновь брелоком — белым гладким камушком.

— Ну, бабушка, — говорю я торжествующе. — Убедились? Обычная трактовка для бланки Книга! Самое главное — удалось её открыть… По моему — это знак…

— Жебы мала змогу[98], ставила тебе двуйки, — говорит бабушка и тарахтит спичками.

— А я бы сжёг ваши пахитоски! — мстительно отвечаю я.

— Пахитосы остались в инней жизни вместе с каперсами, — отвечает бабушка, счищая с пледа нечто незаметное. — Ты невнимательный, и од того я зла. Не люблю быть зла.

— Бабушка, — говорю я, ласково, как говорят с детьми. — Причем тут внимание? Говорит Германия… Мы не на радио. Я давно все понял.

Бабушка зловеще кашляет.

— Дар сделал так, что я выпил того зелья, дар дал мне еще сил или усилил то, что есть — значит, дар поможет прогнать того, кто явится ночью. Вы чувствуете связь?

— Так-так, — радостно отвечает бабушка. — Я вшистко[99] и чувствую, и вижу, и даже без стёкол — только то не радио, а циркус правдывый… сделал Дар. Ха! Подумай — а ежели то не Дар? Внимание ни к чему, абсолютне, то так. У тебя в голове всё завьязалось в узел. Марунарский… то морской. Что-то такое я и предполагала. Наив. Комизма.

Я надулся. Бабушка расплющила останки сигаретки в пепельнице.

— Ты видел ляпку? — спросила бабушка, тревожно оглядываясь.

— Что еще за лапку? — переспросил я, на всякий случай оглядываясь тоже.

— Раны Господни, — сказала бабушка, — да что ты крутишься, вянтрак — клаксу, чорну клаксу…

— Нет, — честно сказал я. — А где?

Бабушка поджала губы.

— В книге, — процедила она. — Маленькая черная ляпка, за формой…

— Петух!

— Точно так!

— Смерть… — сказал я, и мне вдруг стало очень зябко. — Черный кочет, смерть моя. Подожди шестого дня…

— Спасение, — ответила бабушка. — И какой-то выход… Нет, или то вход…

В кухне похолодало, начинают тихонько подрагивать — сначала стёкла в переплетах, потом посуда в буфете, качается абажур, и стол, источающий вишнёвый аромат, разъяренно скрипит составными частями. Из пенала долетает стук.

— Раздевайся, — говорит бабушка.

— Полностью? — изумляюсь.

— Кожу оставь на себе, — отвечает она и как-то нехорошо усмехается.

Я послушно раздеваюсь, в кухне стужа и все тело идет пупырышками.

— Надевай все навыворот, — командует бабушка, как-то странно расхаживая вокруг меня.

— Тогда меня побьют, — робко замечаю я, рассчитывая, что бабушка сошла с ума не до конца.

— Не наденешь — могут забить… — отвечает бабушка, швыряя мне под ноги какую-то пыль.

При всём этом она ещё и бурчит нечто такое, от чего у меня моментально вспыхивает боль в спине.

— Закрой глаза!!! — кричит вдруг бабушка, снимает с себя плед и взмахнув им словно мулетой, швыряет на меня.

Глаза я не закрыл, мне было интересно. Плед упал на меня клетчатой волной и обдал запахом яблок, табака с черносливом и духов «Быть может» — бабушкиным духом. На минутку мне показалось, что сижу я под яблоней.

«Пенал» взрывается целой гаммой разнообразнейших стуков. Бабушка, одетая в нечто синее, длинное, мерцающее серебром, необычайно быстро для своих лет подходит к пеналу, крестится, оглаживает тёмную дверь, словно нажимая невидимые точки, и распахивает её…

Я сразу пожалел о том, что так и не закрыл глаза — из пенала навстречу бабушке шагнула она же… только лет на шестьдесят моложе. Все в той же синей с серебром хламиде. Такая же рослая и осанистая, с теми же крупными ласковыми руками, с такими же глазами и волосами — только у бабушкиной визави кудри тёмно-рыжие, того самого цвета, что во всех палаццо Серениссимы поэты уподобляли цвету золота и мёда или же горящим лучам солнечным. А глаза, освещающие мягким зеленым сиянием свежее румяное лицо, кажутся огромными.

«Фрэз, — вспомнил я. — Земляника»…

Именно так назвалась коробочка из-под пудры… я как-то нашел ее на шкафу, пустую и печальную. Отнес бабушке, она покрутила ее в руках, провела пальцами по краю черной лаковой крышечки — словно приласкала и сказала: «Моя пуделка… Отнеси обратно… То из инней жизни».

С минуту молодая и старая женщины постояли друг против друга, бабушка держала в пальцах, полную тёмным напитком, тяжёлую даже на вид рюмку из синего стекла, впитавшего в себя свет еще во времена, когда младший Кранах воплощал на холсте фиалковые очи Прекрасной Литвинки…

Бабушка сделала небольшой глоток и протянула своему двойнику, та постояла мгновение — прошлась пальцами по груди, щекам, тяжелым каштановым прядям, вздохнула, взяла рюмку, допила до дна… и исчезла. Бабушка покачнулась и скрестила руки на груди, лицо ее вздрогнуло и окуталось легким флёром тумана, словно вуалью.

Из разверстого пенала выскочил черный зверёк и, царапая когтями паркет, умчался вглубь квартиры; путь его отмечало шипение.

Я еще раз пожалел, что не закрыл глаза.

Из пенала повеяло чем то нежным, мне вдруг показалось, что очень далеко в белой башенке, кто-то поет грустную колыбельную, цветут липы и прохладой веет от заводи с кувшинками…

— Mere Lucine, — сказала старая женщина, окутанная туманом, чуть похожая на мою бабушку — во имя жизни нынешней и будущей, огради от Зла.

Оттуда же, из пенала, где покоился наш «спекулум» — Зеркало, так манившее меня даже сейчас, простерлась мерцающая серебряная рука, нежно огладила бабушкину щеку и голос — низкий и проникновенный, прошептал или пророкотал: «Ты знаешь, что делать, будь же осторожна…»

«Таким голосом наверняка зовут к солнцу прорастающие травы…», — подумал я.

Туман рассеялся. Дверь пенала захлопнулась. Бабушка провела по ней рукой.

— Вылазь, — сказала она. — Шамлосник псотный… Когда будешь слушаться? У нас в работе бланка.

— Да-да, — сказал я угодливо, выпутываясь из пледа. — А…

— Нет и крест… — отрубила бабушка, обернувшись опять своим пледом, словно летучая мышь крыльями. — Никаких ответов. За знание надо платить. Поглёндай в бланку…

Шестая карта всегда остается лежать рубашкой вверх, на колоде.

Почему-то, когда бабушка учила меня гадать и произносила: «На колоде», мне всегда представлялась плаха — длинная колода, срубленное осиновое дерево с чуть серебрящейся корой в раскисшей желтой глине, и темный длинный меч с яркими алыми брызгами на нем… И рубашка — щегольской батист: белый до синевы, брюссельские кружева, в манжет вплетены рыжие кудрявые волосинки — на память и во спасение… Увы. Все это забрызгано подсыхающими багряными пятнами, втоптано в расквашенную грязь…

Последней бланкой оказывается Коса: верный вестник грядущей беды.

Её удел — злосчастья. Вызовы и удары, жестокость, зубная боль и глаза непреклонные — обязательно светлые.

Несчастный случай, увечье, авария, ссора, спор до драки — всё это Коса и лихо рядом с нею. Если она вдали от карты кверента — то просит не рисковать, избегать и не форсить.

Если совсем рядом — внезапный выход из безвыходной ситуации, потаённая дверца в тупике, молния и озарение — почти что смерть.

— Понял, что показали бланки? Имеешь знание? — спросила бабушка, складывая плед уголок на уголок, в четыре раза. В квартире было тихо и тепло. Пахло цветами, апельсинами, пряниками и хвоей, пробивался запах мастики.

— Ничего нового, — раздумчиво ответил я. Разве что открыли Книгу. Но тоже мне новая новина…, будто в жэк сходили…

— Ты, я понимаю, всегда в жэке маеш разговоры с кролями? — невозмутимо спросила бабушка.

— Ну, кроли мне кран не чинили… — ответил я. — Что там говорить про бланки… Ожидание, праздник, выбор, препятствие, тайна и на закуску — не рискуйте. Ничего конкретного. Вход-выход… Где знание?…

— Ты таки не дорос, да! — высокомерно заявила бабушка. — А я ждала…

— У нас в классе есть и пониже, — обидчиво заметил я.

— Ты вот послушай, скажу я, — и бабушка начала перематывать спутанные клубки. — Мы все приложили старания, кто какие смог, и узнали, что на свенте-празднике будет у тебя ризыкова ситуация, далее выбор и откроется тайна, не без перешкоды[100]. Но ты того ждёшь, и это верно. И выход раптовый, чили вход… Такое.

— Чудовное веселье! Все входят, выходят, ещё и с угрозами — это первый трамвай какой-то.

— Всякий видит своё, — равнодушно отметила бабушка. — Крот — нору.

— Да, но мы ничего не знаем про угрозу, знаем только, что она будет… — сказал я, оправдываясь.

— Только… — фыркнула бабушка. — Только… Многие из людей не знают и трети тего.

— И спят спокойно… — продолжил я.

— В земле сырой, — закончила бабушка. Она смотала клубки, положила их в корзинку с крышкой и убрала корзинку в тумбу под телевизором.

Я в это время переодевал обратно вывернутые вещи.

«Слава Богу, не побили»… Одевшись, передёргиваюсь — за стеной наша соседка жадно глотает но-шпу, корчась от почечной колики… Дела ее очень плохи.

Кто-то надрывно кричит, очень далеко, наверное в соседнем доме.

«Рак, — вдруг понял я. — У него рак, уж очень ему больно, а он пьет, думает, что от водки станет легче… и печенка уже просто в легком — так разрослась…» Начали доноситься другие мысли и голоса, и все они были о болезнях, смерти, чьих-то кошмарах. Сквозь половицы темно-серыми струйками дыма полезли Гости, формируясь в призрачные фигуры, печально глядели они на меня и шептали-шептали-шептали, оглядываясь и жестикулируя.

Я с размаху сел на пол, закрыл уши руками и раскачиваясь, заверещал:

— Нет-нет-нет!!! Прочь, идите вон!!! Не хочу ничего слышать. Не хочу. Я маленький…

— Конкретное… Матер долороза, — сказала бабушка укоризненно. — Нету в мире ничего конкретного, Лесик. То так люди, э-э-э договорились, как говорит твоя мама.

Она подошла, поставила меня на ноги и, что-то нашептывая, провела рукой сначала возле лица, затем повернула меня и с силой начала тереть спину, ноги, будто смахивала пыль.

Голоса стихли. Не до конца, правда…

— Хорошо, — сказал я, убрав руки. — Ничего не слышно. Почти.

— Ну, я довольна, — заявила бабушка и перекрестилась. — Хвала Богу. Он тебя не покинул.

— Да? — спросил я подозрительно. — И как вы это обнаружили?

Можешь чувствовать боль… — ответила она, тщательно споласкивая руки.

От воды валил пар, бабушка натирала пальцы чёрным, резко пахнущим розмарином брусочком мыла.

Бабушка всегда тщательно вымывала руки, мыля их по три, четыре, а то и пять раз, и самое главное — всегда долго трепыхала в воздухе растопыренными пальцами, подняв ладони вверх — акушерская привычка… Такое.

— Так это безусловно, — заметил я, поправляя половичок, — с рождения. Реакция нервов… рефлексы там, ну я про это читал.

Бабушка прикрутила кран, обернула мыло в суконку и спрятала в ящик. Потрепыхала пальцами, вытерла руки большим зеленым платком.

— Нэрвы с реакцией, — улыбнулась она. — На Бога! Рефлекса… Но что ты можешь знать про нэрвы, мое дзецко?

— Они есть у всех, — возразил я.

— Так, так, — заметила бабушка, пересекая кухню. — Вот тут ты прав! Про мозги такое не скажешь.

— Это что, намёк? — окрысился я, убирая в шкафчик миски и кастрюли.

— Нет, нет. Что ты…, — откликнулась бабушка. — То звыкла констатация… Схопылось, — удовлетворенно сказала она, потыкав в заливную рыбу.

Я раздумывал, никаких достойных вариантов ответа не приходило.

Бабушка переставила кастрюли и блюда в холодильнике еще раз, закрыла его, удовлетворенная вернулась к плите и, мурлыча под нос «Нову радость», поставила чайник.

— Чему это вы так веселитесь, а, бабушка? Все таки ночь, тьма… — подозрительно спросил я. — Сейчас надо спать, а не хихикать. Вообще-то лучше не петь, даже… — и тут я почувствовал себя пенсионером Зинзивером.

Бабушка перестала напевать и, улыбаясь, подошла ко мне близко-близко.

— Но что ты такой смутный? — спросила она и пригладила мне волосы. — Три часа ночи прошли, а мы живы, и ты чувствуешь боль…. Чужую боль. Можна звеселиться, — она погладила меня еще раз.

— Где тут повод для веселья? — спросил я. — Лучше бы я чувствовал счастье или богатство.

— Это так просто, — ответила бабушка. — Посмейся, и счастье себя покажет…

— Ха-ха… — сказал я и чихнул.

— Спасибо, что не плюнул, — заметила бабушка и дала мне платок, платок, пахнущий «Быть может» и табаком. — Такой к тебе и дух радости придёт — как ото твоё «Хаха»…

— Дух радости? — спросил я. — Это то, что я переписывал почти сто раз?

— Нет, то текст. Не задавай дурных вопросов, мне известно, что в тебе есть ум. Дух радости — то Ангел, Божий Ангел. А есть еще Аньол Смутку, но то… печали, — сказала бабушка и взяла меня за подбородок, пальцы её пахли розмарином и яблоками. — Тот что з ме́чем за левым пле́чем…

Я взял бабушкины ладони в свои, наши руки были тёплыми. Я попытался узнать, о чём она думает, и увидел лишь яркий белый свет, где-то далеко, печальный голос пел колыбельную, всюду пахло ландышами…

— За левым плечом, — сказал я, моргая от света, — стоит известно кто. Он там так давно… И мне стало страшно, как бывает страшно в одиннадцать лет. — Он ведь не совсем печаль… Он…

— Но ты думаешь, что то не одно и то самое? — спросила бабушка, улыбаясь, — он всегда ждёт свой час, то час печали — не будь смутный, не дай ему права…

В ответ я неожиданно зевнул. В челюсти у меня хрустнул сустав.

— Спать, Лесик, спать, спать, — сказала бабушка и развернула меня в сторону двери. — Я запарю шиповник и ложусь так само. — Зевнув, она пошла к плите. Звякнули подвески на бра. — Иди спать. Сегодня не случится ничего интереснего. Гарантую, — повторила бабушка.

Как всегда она похлопала рамами, досыпая в выставленные между ними синие хрустальные плошки соль. «Жебы не змерзали окна…».

В соседнем подъезде кто-то бессонный, наслушавшись синкопов от Вороновских, робко постучал по трубам.

— Так всё-таки про боль, — вспомнил я черный плащ Всадника и гулкий топот его коня. — Как я могу её не чувствовать? Особенно чужую?

— Только обернувшись на зло, — сказала бабушка и выключила чайник.

Понедельник — день Луны. Сообразно госпоже своей, переменчив с утра до вечера, беспокоен и считается тяжелым. Луна, повелительница всякого непостоянства, всеми сторонами своими сообщает людям обманную нежность чувств, томление духа и мечтательное состояние. Как и море, с которым связана.

Рожденные в понедельник дети Луны чаще других подвержены унынию, капризам, меланхолиям и обуреваемы подозрениями, во многом пустыми.

Все дороги, кроме морских, в этот день неблагоприятны ввиду случайностей. Поэтому день понедельник лучше всего уделить хлопотам домашним и близким людям, а также родне — дальней и ближней.

На гравюре из Старой Книги под покровительством Луны изображены самые разные фигуры — в их числе рыбаки и мореплаватели, отравители, воры, мужчины, одетые в женское платье, и вместе с ними разного рода жонглёры, шуты, танцовщики, комедианты и йокулаторы — постановщики мистерий.

— Не могу найти серебряные ложечки и лопатку, — сердито заявила бабушка, врываясь в мой сон. — Ты не видел? Ищу, ищу… И ведь помню как чистила!

— Это какие, кошерные? — зевая с хрустом, спросил я. В ответ бабушка сдёрнула с меня одеяло.

— Мне не до кашрутов, — сказала она и почему-то оглянулась. — Настаёт Вигилия, а тебе жартыки.

— Чего это, бабушка, вы все озираетесь, немцев в городе нет, — съехидничал я.

— Я б так уверена не была, — проронила бабушка, высокомерно и поддёрнула рукав.

— Хочу сказать, не всё есть поводом до фиглювания. Такое, Лесик, — добавила она, — вставай… — Фигли, анекдота… — ворчливо повторила бабушка в пространство и удалилась на кухню, за ней осанисто пробежала Вакса.

— Нет, бабушка, не видел, — проорал я из ванной. — А зачем вам лопатка?

— Обкопаюсь, — мрачно ответила бабушка, кружа у кладовки. Открыть ее она не решалась — оттого была сердита.

Вода из душа ринулась на меня ледяная, я взвизгнул.

С той стороны двери бабушка кашлянула и ядовито поинтересовалась:

— Не обпёкся?

— Вскипел, — буркнул я, зажигая колонку.

Бабушка всегда принимала по утрам холодный душ. И делала зарядку. Мы с Ваксой нет. Холодной воды боялись, а лучшей зарядкой считали спортивное ориентирование в холодильнике. Популярное тогда моржевание и обтирание льдом бабушка не приветствовала.

— Холод безконтрольный — то дорога до катара, — говорила она своей старшей дочери, моржевавшей, обливавшейся и голодавшей.

— Катара чего? — нервно спрашивала тётя Зоня.

— Всего, Зонечка, абсолютне, — отвечала бабушка, и действительно, сколько я себя помню, тётя Зоня усиленно лечила всякие воспаления — мумиём, мочой, горячим молоком с мёдом и похожим на мутанта грибом из банки.

Бабушка воспринимала это философски и давала тётке аспирин — от суставов.

— Я стараюсь обходиться без таблеток, — гордо заявляла тётка.

— Попей в суспензии, — душевно говорила бабушка. — Я розведу тебе в склянке. Никто не заметит.

В календаре Адвента лежит сухарик и витаминки С — драже в железной банке.

— Доброе утро, — говорю я, вкатываясь в кухню, озарённую присутствием бабушки с Ваксой на тахте и Вии Артмане в телевизоре. — А что это такие щедрые дары? Где, в конце концов, фасоль с жуками? Очистки?… Ни камешка тебе, не песочка, ни крапивки какой. Гляньте, только сухарь — такой пир, просто разорение…

Бабушка свирепо смотрит на меня поверх очков.

— Май менший ензык, — отвечает она, отхлебывая, с явным отвращением, какое-то варево из кофейной чашки, я принюхиваюсь.

— Это цикорий? Да, бабушка? Цикорий? Как так? Так и до «стволов малины», дойдете — говорю я, исследуя тарелки и киски на столе. Выбор, откровенно говоря, невелик. Печёные яблоки, постная рисовая каша, чернослив, изюм, кислый даже на вид творог и сухари.

— Грешна, — отвечает бабушка и упирается взглядом в телевизор, там показывают «Театр». — Час отказаться от радости. Адвент.

— К примеру, не смотреть на Калныньша, — мстительно говорю я, смешивая яблоки и рис.

Бабушка покашливает.

— Э-э-э, — говорит она.

— Вот вам и эээ, — говорю я. — Надо быть последовательной.

— Рада, что ты такое вспомнил, — роняет бабушка и идет выключать телевизор. — Не лишне про то думать и на уроках. Может, не придётся прятать табель.

— У меня каникулы, — быстро говорю я.

— А я на пенсии, — отвечает бабушка. — Могу быть легкомысленна.

— И увлечь Зинзивера, — советую ей я. — К тому же от Адвента пенсии нет.

— Вакаций также, — доверительно сообщает бабушка и удаляется к себе.

Я доел и, прихлебывая узвар, несу посуду к раковине.

— Что сегодня… — кричу я бабушке, и вдруг ступню мою обжигает боль. — Ай!!! У-у-у, — и я подпрыгиваю на одной ноге, чайная ложка и вилка летят на пол.

Поставив в раковину посуду, я собираю с пола приборы и подёргивая, как собачка, ногой, яростно спрашиваю у выглядывающей из своей комнаты встревоженной, бабушки:

— Кто бросил на пол штопор? Вы тут что-то вскрывали ночью? Холодильник или полы? Хожу, как по подорванной улице…

Бабушка подходит ближе, рассматривает скрученный спиралькой предмет.

— То не штопор, — говорит она. Я сажусь на тахту и массирую ногу. — То карниза…

— Карниз? — удивляюсь я.

— Ага, он. Тот, что был у цю… в кладовке, — отвечает бабушка и поднимает кусочек металла с пола. — Полюбуйся, что ты с ним утворил. Нет, ты посмотри, посмотри, какой он стал. А я его любила. Купили ещё за старые деньги.

— Неужели за сестерции? — мстительно интересуюсь я. Бабушка смотрит на меня, выныривая из воспоминаний, улыбается.

— Нет, за кроны, — она вздыхает. — Правда, он не подошёл.

— Не все, кого любишь, подходят, — бурчу я. — А чего ж он такой маленький… и гнутый?

— Так ведь ты ему и пожелал, — с ленцой в голосе замечает бабушка. — Вот вспомни, вспомни — что ты прогарчал, тогда?

— Чтоб покорёжило… кажется, — озадаченно говорю я.

— Так отож, — поднимаясь, говорит бабушка и сует мне в руки «штопор».

— Блаватку на згадку. Заховай до албуму.

— Такого не держу, — быстро сообщаю я.

— Но и напрасно, — произносит бабушка, изучающая внутренний мир буфета, звякая при этом банками. — Там скрывается сокровенное…

— Имеете в виду буфет? — торжествующе спрашиваю я.

— А то как же, — говорит бабушка, поворачиваясь ко мне. — Смотри, что может быть сокровенней в наш час, чем кава в зернах?

— Конфеты в коробках, — говорю я авторитетно. Я знаю, про что пою, недавно виденная мною свалка в магазине «Золотой ключик» за конфеты в коробке с невинным названием «Пляшечки»[101] живо напомнила мне мультик про Непрядву. Честное слово — рядом с «Ключиком» Куликовское поле казалось скучной толкотнёй в пивбаре.

— А то да, то да, — говорит бабушка и захлопывает буфет, в руках у нее листок в линейку и маленький красный термос. — Ну, нам есть чем заняться… Я наметила спис манюню.

— Где вы только берёте эти слова? — бурчу я, работа меня отпугивает.

— Складаю буквы, — отвечает бабушка. — Смотри, Лесик — леництво, то сон для разума.

— Мне снятся красивые сны, — отвечаю я.

— Да? — и бабушка снимает очки. — Особливо последнее время, согласен?

— Давайте свой список, — соглашательски говорю я.

— Такое! — победоносно замечает бабушка и протягивает мне листик в бледную линейку.

Твердой бабушкиной рукой написано: «Ёлка. Стол. Венок». Бабушка пишет ровным почерком, буквы склоняются влево.

— Я так понимаю — ёлочка скончалась? — осведомляюсь я.

— То подростковое, — заявляет бабушка, массирующая коленку. — Дзерзость и дзикость. Звыклое глупство. Юш[102] нет наук старших — латыны, филозофии… Вас уже не учат искусству диспута.

— В конце диспутов частенько дрались, — вспоминаю я.

— Ну и где то было? — с ноткой интереса спрашивает бабушка, по-прежнему трущая коленку.

— В Ирландии, при королях, — мечтательно говорю я. — Там был ещё такой Тёмный Патрик.

— Вот я помню, был Святой Патрик, — раздумчиво говорит бабушка и кладёт очки в карман фартука. — Он выгонял с того острова змей.

— И что, именно тогда, бабушка, вам пришлось оставить зелёные долины Эйре? — спрашиваю я, давясь от смеха. — Должны помнить; был там такой большой ящик…

— Не для вшистских скрипка грае[103], — заявляет бабушка и, поддёргивая рукава, встает. — Ходи уже к антресоле, мой блазень, достанем забавок.

Что можно написать о ёлочных игрушках? Их жизнь подобна человеческой — тебя пытаются сохранить, в вате или бумаге, затем достают, под восхищенное цоканье цепляют за голову, ко всеобщему восторгу, на довольно непродолжительное время, а дальше, дальше все зависит от ловкости рук — одно чужое неосторожное движение — «Аххх!!!» — горсть осколков и рассказы: «Вот помню, был у нас такой… такое замечательное… стеклянный шарик… нет домик… ну помните — на толстой фиолетовой нитке, зелёное… немного… такое, с красным носом… как слон…. с торбой. Чего вы смеётесь?»

Люди всегда радуются и немного грустят, видя ёлочные игрушки. Гораздо сложнее представить, что думают ёлочные игрушки, завидя людей.

Праздновали ли Рождество в Назарете? Если да, то что дарила Мария маленькому Иисусу? Игрушечных зверей, вырезанных Иосифом? Заставляли ли его помогать накрывать на стол? А петь песенки с табуретки?

Мы с бабушкой раскладываем на столе сено — память о яслях, где спали Мать и Младенец. Память о пастушках, пришедших первыми приветствовать Спасителя, и о травах и деревьях, что спешили сквозь колючие ветра Самарии склониться у вертебы. Сено пахнет летом, шуршит и мнётся. Радиоприемник оскорблённо молчит. Вакса не менее оскорблённо молчит на стуле и время от времени дёргает спиной. За окном полощут горло льдом синички.

Бабушка нежно разворачивает огромную желтоватую скатерть, это холст, небрежно подрубленный по краям, однажды осенью его выткали в некоей усадьбе на скрипучем станке и заговорили — вот он и не ветшает, сколько ни крахмаль — Вигилия за Вигилией, именины, поминки, посиделки и прочие, прочие соучастники абажура и вишневого стола оставили на нем незримые штрихи. Время от времени мне кажется, что рано или поздно — капельками от вина, парафиновыми потеками или брызгами бесконечных бабушкиных соусов — «желоного»[112], «боровчанего»[113], «журавьонего»[114] — проступит Книга бытия — и сказано там будет…

— Лишения… — бабушка перестала шуршать сеном и укрыла его сверху желтоватым холстом-покрывалом. — Лесик, я не хотела сказать того в Свентый Вечер, но только лишения…

— Что лишения? — сердито буркнул я, так и не считав тайну тайн со скатерти.

— Почти всё, — просто до странности, сказала бабушка. — Сама жизнь — лишения… и обретения также. Наш дар — это лишения. Работа тяжкая. То похоже с диамантом — берут и режут беспощадно, тогда лишь сверкает. Известно уже, — продолжила бабушка, беря со стула верхнюю скатерть, — про миссию? Было тебе знание про цель? Твою… власну[115]?

— Оправдывает средства… — радостно брякнул я.

— Не всякий раз, — задумчиво присмотрелась к сгибу «обруса» бабушка. — До цели путь — то миссия. Страсти… Пассии. Безкревна жертва. Такое.

И она хлопнула распростёртой тканью.

— Никогда о таком не думал, — сознался я.

— То, что дает нам силы, — и бабушка подняла палец к чердаку — на его балках она сушила бельё, а я «женил» травы. — Забирает у нас самое дорогое, всегда…

Из радиоприемника раздался подозрительный треск, и из бесконечности помех вдруг отозвался Шопен.

— Вы, бабушка, так говорите специально, — пугливо сказал я и выставил на стол из буфета стопку тарелок. — Я почти испугался.

— Надо исключить «почти». Абсолютне, — ответила бабушка, с силой разглаживая верхнюю скатерть руками, ткань издавала шорох, словно шептала под ее ладонями, и стертый узор на нерушимом аксамите, казалось, полз вслед бабушкиным рукам. Скатерть, «обрус фамильный», была старой, бархатной, двойной и тёмно-красной в золотые разводы — ей теперь украшать нашу кухню до самых Трёх Царей, а иной раз и до g января — «когда все кончится» — подсказал услужливый голосок…

— Только правдивое глупство[116] бесстрашно, — закончила она и посмотрела на меня поверх очков.

Я расставил тарелки и обескураженно раскладывал вилки с ножами. Шопен в странной обработке с участием клавесина продолжал транслироваться с неизвестных науке волн.

Вакса шумно спрыгнула со стула и обошла несколько раз стол, принюхиваясь к сену. За окном небо затянуло рваными тучками, синички обиженно смолкли.

— Кому я то говорю? Я говорю з мроком, с пустелей, — сказала бабушка и протяжно вздохнула. — З пущей. Нет, з единым лубом.

— Чего это Вы такая самокритичная? — поинтересовался я.

— Сколько тут теллеров? — ядовито спросила бабушка. — То есть тарелкув?

Воцарилась тишина. Очень неприятная. Смолк даже приёмник.

Сначала мне стало холодно, потом жарко, я сел на стул и подумал, что запла́чу, но вместо этого меня настигло знание.

На выщербленных временем и нездешним солнцем плитах сидит Лиса. Задумчиво склоня голову, разглядывает её Ангел с парапета. Все так же шумит под мостом река деловито и равнодушно.

— Я ни на чьей стороне, — без обиняков сообщает Лиса.

Я сажусь прямо напротив неё на прохладные плиты и пытаюсь заглянуть в темные, скрытные глаза.

— Тем не менее я тут, — сообщает она и перебирает изящно выточенными лапами.

— Я должен прыгать? — говорю я, в который раз поражаясь, как странно звучит здесь мой голос. — Или спеть песенку?

— Ни то, ни другое, — довольно равнодушно произносит лиса. — Я не люблю шум и эти ваши — телодвижения. Рыцарь, между прочим, в пути, — продолжает лиса. — Я предупреждала.

Ангел на парапете усмехается.

— Не над чем тут смеяться, совершенно — говорит лиса.

— Мне кажется… — вступаю я.

— Тебе лучше молчать и слушать, а то совсем опозоришься, — произносит лиса довольно ядовито.

Ангел разворачивает зеленоватые крылья:

— Порог. Благословите порог… — слетает с его губ…

Над мостом царил ветер, клин серых гусей безуспешно взывал к кому-то из переполненного жемчужной печалью неба. Шумела река, складывая сердитые тёмные волны в знакомый напев:

— До самого дна…

Белый венок бултыхался в сердитой воде, упуская вслед стремнине лепестки, словно слёзы.

Я сидел, опираясь на основание балюстрады, и на плотно подогнанных плитах можно было видеть потёки от недавнего кровавого снега. Светло-розовые.

Ангел по-прежнему стоял ко мне спиной, зеленоватые крылья его откликались еле слышным звоном на гусиные призывы — вспоминали небо.

— Не видел никогда здесь солнца, — сказал я ангелу, и что-то больно кольнуло меня в сердце.

— Здесь другое солнце, — дружелюбно сказал ангел. — Хорошо, что оно ещё не видело тебя.

— Ты знаешь, — сказал я, шаря руками по плитам и пытаясь встать. — Мне нужна защита. Надоело быть дичью.

Ангел повел крыльями.

— Нет ничего проще. — И река под мостом шумно плеснула о парапет. — Только что ты принял защиту девяти. Обратись к ним.

— Боже, боже, боже, — сказал я. — Этому не будет конца. Никогда. Селёдки, мышки, вороны. Вот теперь травы, ну вот как, как мне поговорить, например, с подорожником? И вообще — ничего, что я к тебе лицом?

— Не думаю, что тебе необходимо видеть моё лицо, — после некоторого раздумья сказал ангел. — Уже сейчас.

— Пожалуй, ты прав, — сказал я. — Так. Мне пора. Защиты мне не видать, а полы у нас твёрдые.

Я встал на ноги и оглянулся.

— Почему же? — прогудел ангел, и гуси жалобно отозвались среди серого неба.

— Откуда я знаю, почему они твёрдые, — раздумчиво сказал я, с неохотой разворачиваясь к Ангелу спиной. — Наверное, чтобы больнее падать…

Под ногами у меня мелькнула тень и из ниоткуда явилась тревожная лиса.

— Отлично, — сказала она, усаживаясь подобно статуэтке. — Отлично! Такого не было со времени Тевмесса. Стоило покинуть тебя на полчаса, и вот пожалуйста — неверный выбор как есть.

— Ты разболталась так… — буркнул я. — Что кроме слов?

— Сны, кошмары, крики. Шёпоты, в конце-концов, — усмехнулась лиса и нервно дёрнула хвостом. Сзади послышался лёгкий мелодичный звон — наверное, так смеются ангелы. Или их крылья зовут небо именно так.

— Оставь себе «спасибо», — озлобясь рявкнул я. — Я ищу защитника, а не пустобрёхов хвостатых!

— Позволь представить тебе, — смиренно сказала лиса и попыталась сложить морду бантиком, — твоего защитника. Это Вегерих.

Некто зелёный, низкорослый, незаметный доселе — сдёрнул с головы берет и небрежно поклонился.

— Ты сделал выбор, — произнес он шелестящим словно листья голосом и улыбнулся. — Но лично я предпочитаю имя Плантагин, по-вашему подорожник.

Лиса насмешливо тявкнула.

— Дни людей — как трава, — потрясенно сказал я.

— Как цвет полевой цветут, — подхватил человек или не совсем человек в зелёном.

— Без стона и прихотей… — сказала лиса снизу. — И имей в виду, — я не обижаюсь на твои слова про пустобрёхов, но запомню их.

— Передай всё это Рыцарю, — отвечаю я ей. — Когда явится. Как я понимаю, ты давно недолюбливаешь Охоту?

Лиса заметно тушуется. Вода под мостом издает сильный всплеск. «Водится ли в ней рыба?» — настороженно думаю я.

— Ты бы мог выбрать двух или трёх, — подлаивает лиса, мелко нарезая круги вокруг нас. — Или обратиться к яблоне, но вновь сделал не… слишком быстрый выбор.

— Я помогу тебе выдержать многое, — мягко сказал Плантагин. — Без стона и прихотей.

Я хотел ответить, но споткнулся.

Мне повезло, по крайней, мере в этот раз. Я оказался на бабушкином диване, правда, с размаху и головой вперед, но дерматиновая твердыня всё-таки получше жесткого пола.

Бабушка откручивала и закручивала крышку термоса. Напротив меня сидела Вакса и рассматривала бабушку маленькими злыми глазами — кошку страшно раздражал скрип крышки, но мяукать она не смела.

— Вы надеетесь добыть огонь? — спросил я и сел на диване. — Трением?

— Маю надежду, — сказала бабушка, — добыть уже успех. Как тебе девять трав?

— Успех был только с подорожником, — констатировал я, осторожно помахивая замерзшими после возвращения с моста руками. Бабушка поставила термос на стол и подошла ко мне, кошка шевельнула ушками готовая улыбнуться.

— Вигилия настала, — сказала бабушка. — Наше дело ждать. Что бы ни стало — не будь смутный.

Она погладила меня по щеке и сказала:

— Без стона и прихотей.

В печке оглушительно треснул кусочек угля.

Бабушка открыла дверь в кухню.

Тётя Женя увлечёно встряхивала баночку майонеза, в тарелке громоздилась любимая мною «Салата панская» — по словам тётки, «бравшая не менее банки».

«Весна» с явным отвращением показывала страницы «Голубых огоньков» и не одобряла треском Пьеху. Напротив, через стол, сидела Неля и тщательно примеряясь, срезала нагар с фитиля в Ангельской свече. Пламя почти тонуло в синеватой дымке.

— В доме дух… — мельком подумал я.

— Неличка, — сказала бабушка за моей спиной, — мое золотко! И ты тутай? Матер Долороза…

— И вам, бабушка, здравствуйте, — с достоинством сказала Неля, в последний раз щёлкнув ножницами. — Компот у вас получился вкуснейший. Христос Рождается!

Бабушка совершила круг по кухне.

— Славим Его… — сказала она и включила воду.

Тётя Женя добросовестно вымешивала «салату», восхищаясь «неплеснявым» майонезом. Я осторожно похромал за курткой, подмышкой у меня был свёрток с тапками, избавиться от праха, я предполагал в коридоре. Было слышно, как Витя с кем-то разговаривает в нашей комнате. Неля поднялась со стула и, ритуально постучав по скрежещущей Кобзоном «Весне», заметила:

— Столько наготовили! Кого вы ждали, бабушка?

— Вышло, что тебя, — рассмеялась бабушка.

«Весна» показала нам некую певицу, без звука.

— А как вы знали… — начала было Неля, смутилась и махнула рукой.

— То такое, не пропадёт. Истинный труд — благословение, — прополоскав нечто невидимое в раковине, сказала бабушка. — Знаешь, кто находит работу линуху?…

— Знаю. Не скажу, — лукаво заметила Неля и отбросила волосы на спину, — идёмте смотреть на небо, — сказала она. — Так уже есть хочется.

— Да-да, — сказала тётя Женя, — живот просто подвело. А где вы взяли такой майонез? Он не кислый и не течёт, и резиной не пахнет. Так странно, — и она передвинула в центр стола здоровые гранёные стеклянные миски с салатом.

— До звезды! — обронила неизвестно как оказавшаяся у меня перед носом бабушка, и все мы: Витя в батнике и школьном пиджаке, я в тёти-Жениной кожанке — «…чёрная, 180 рублей, куплена в горах, в груди жмет, но носить можно…», Неля, прихватившая бабушкин плед в клеточку, тётя Женя в Нелиной куртке, бабушка безо всяких курток, но в беретке — оказались в передней. Случился шум. У двери прыгала Вакса, безуспешно пытаясь повиснуть на ручке. От скверности характера Вакса на дверь рычала.

— Старая ты уже, — безоговорочно сказал я ей. — И глупая.

Кошка повернулась ко мне спиной и сделала шерстью на хребте волну, безусловно означавшую презрение.

— Лесик, — высморкалась тётя Женя, — открывай дверь и не морочь голову… Я есть хочу.

— А не то вы начнете дуть? — спросил я. Витя льстиво хихикнул.

— Так, ну ты, Ниф-Ниф… — вступила в бой кузина. — Не валандайся там!

Бабушка поправила берет и ткнула меня в спину, я взялся за медную дверную ручку, оглянулся; бабушка смотрела мне под ноги, и лицо её становилось все пасмурнее и пасмурнее. На кухне «Весна» кашлянула помехами и пропела: «У неё корова Му… и марабу».

— «Секрет…» — томно проворковала Неля. — Открывайте скорее дверь!

В этот момент раздался звонок.

— Печатка! — сказала бабушка и стукнула кулаком о ладонь. — Лесик, на Бога, где есть печатка? Где?!

— Мама!!! — рявкнула тётя Женя. — Какие перчатки? На улицу и за стол!!

— Они целый вечер как два чукчи, — доверительно сообщил Витя сестре и та раздражённо сдунула с лица прядь волос.

Кто-то за дверью позвонил ещё раз — нетерпеливо и… очень характерно — два длинных и один короткий. Бабушка недоверчиво кашлянула и кивнула подбородком в сторону двери. Я дотронулся обеими ладонями до хлипкой преграды. Внизу хрипло мяукнула Вакса.

Вдох… выдох — узнать, кто стоит за дверью, так и не удалось. Все окутывал тёмный, подозрительно знакомый туман. Звонок, два длинный и один короткий, протренькал ещё раз.

— Мама!!! — раздалось из-за двери. — Ты что там, умерла?!

Я повернул ручку и дверь открылась, мы все высыпали на галерейку.

На ней разливался зыбкий свет из окон нашей и соседских кухонь. Мне стало жарко и неприятно. Я попятился и наступил кому-то на ногу. На балконе, обдуваемые ветрами декабря, стояли два охотника — с копьями, в шапках с маленьким рогами и огромных масках; один из них — потолще, пошуршал доспехами, снял с лица зловещую маску и удивительно знакомым голосом сказал:

— Что это вы все сюда поналазили? — и стукнул о перила сложенными в чехол лыжами.

— Страхи на вру́бли[123]!!! — несколько хрипло сказала ошарашенная бабушка. — Вечер добрый, Зонечка. Так можно и поймать переляк, — обратилась она ко мне и кашлянула в кулачок.

— Христос рождается! — из глубин пледа протянула Неля, и все мы нестройным хором сказали: «Славим Его!»

— Я вижу там звезду! — крикнул Витя. — Скорее кушать!

— Так наф и не приглашят войти? — сказал второй «охотник», снимая перчатки и рогатую шапочку. У меня отлегло от сердца, такой надменный шепелявый голосок не мог принадлежать Ночи Дымов. Так говорила моя сестра Яна.

Незаметно я перебросил пакет с заплесневевшими тапками через перила — во двор.

— Про́шу, про́шу, — расшаркалась бабушка. — Гость благословьонный!!!

И мы гурьбой вошли в переднюю, тётя Зоня в темноте пнула Ваксу.

— Неужели, мама, это обязательно, — прорычала она. — Животное в доме?!

— Хлева у меня нет, — царственно обронила бабушка и ринулась в кухню, к пеналу.

Иногда в качестве инструмента для гадания используют котёл, выкрашенный изнутри чёрным. Котёл заполняют водой и бросают в него серебряную монету, символизирующую Луну в ночном небе.

Остается загадкой, где увидел звезду мой брат, было ли то, что он увидел, звездой, и какой? Небо было чёрным, мглистым — словно тот самый котёл, и предвещало снегопад на Рождество и обложные метели до самого Сильвестра. Я захлопнул дверь.

Бабушка на пороге кухни вдруг обернулась, будто её толкнули в спину и рявкнула:

— Лесик!!! Подойди сюда… прентко!

Тётя Зоня выронила сапог и чуть не упала. Витя споткнулся на ровном месте. Тётя Женя опасливо присела на низенькую, оббитую гвоздями скамеечку и обхватила колени руками. Храбрая Вакса отважно укрылась в ванной.

Я посеменил к бабушке, нутром чуя скорую и беспощадную расправу. Возможно, дыбу.

— Стань обок и повторяй, — прошипела мне прямо в ухо бабушка, — и руками, руками води — как я. Скончим этот кудель-мудель.

Она откинула назад прядь волос и с силой поддёрнула рукава блузы, я услышал треск ниток.

— In nomine… — начала бабушка, я послушно приступил вторым голосом и дальше… дальше это оказалась не молитвой.

До сих пор не решаюсь повторить тот набор звуков.

Возможно, это была латынь, какой ее запомнили варвары — сарматская или венедская. Может, кирпичи в кладовке или ель в дальней комнате и были рады слышать слова типа: «префация», «иллатия», «изурире» или «анимус» — я нет. Дар, применённый бабушкой, был сильнее меня, сильнее ветра за окнами и сильнее присутствующих.

— Ибо это великая тайна воплощенного слова. Да будет так… — завершила бабушка.

— Так… — эхом повторил я. Голова у меня закружилась. По коридору прокатилась волна тёплого воздуха, запахло свежестью и полевыми цветами. И мне показалось, всего на мгновение; будто я слышу треньканье шарманки из бабушкиной комнаты. Галлюцинация.

Появилась Вакса, воплощая собою невинность и добродушие. Кошка расхлябанным шагом пересекла переднюю и потерлась об мою штанину. При этом она попробовала мурлыкать. Я озадаченно почесал её за ухом — хищник упал на спину и кокетливо подёргал лапками.

Второй меня сразила тётя Женя.

— Надо бы, — сказала она, мечтательно рассматривая дверь, — нарезать лимонов. Пойду поищу, я спрятала банку с ними в шафу.

Неля с Витей, шушукаясь, удалились вслед тётке. До меня долетело их хихиканье. Походка кузины была несколько развинченной, она всё ещё куталась в плед, то и дело наступая на его края.

Тётя Зоня рывком расстегнула лыжный комбинезон и, вывернувшись из него подобно линяющей кобре, решительно заявила:

— Я слыхала, есть вода? Иду в душ первая! Грязной за стол не сяду.

Туманными, зелёными с тёмным ободком, глазами она скользнула по нам с бабушкой и менее решительно сказала:

— Мы, мама, должны поговорить, — она слегка потерла лоб и сквозь ладонь продолжила. — Эта телеграмма…

— Моя ты фурия, — нежно сказала бабушка. — Иди, смой неспокуй.

Тётя Зоня выдохнула, потрогала туго затянутый хвост рыжих кудрей и пошагала в ванную, к подолу ее чёрного свитера прицепилась жёлтая ниточка. Недлинная.

— Шатен? — с сомнением спросила бабушка и отогнала от двери оглушительно мурлыкающую кошку.

— Блондин, — сказал я. — Аксель… этот.

В отдалении пыхнула колонка и полилась вода.

Кузина моя, Яна, попутавшись в своем комбинезоне, швырнула его под вешалку. Прямо в лужу, натекшую из-под их с тёткой лыжных ботинок. Внезапным жестом, словно ковбой кольт, выхватила здоровенную косметичку и клацнула ею.

— Где она её прятала? — удивился я и только хотел спросить, как Яна, шепелявя больше обычного, прошелестела. — Долшна наришовать глажа!! Ну как я ш таким лицом… голым и за штол…

— Иди до покоя, — сказала бабушка, — до хлопачкув. Иди. Иди.

Яна развернулась и поплыла в кашу с Витей комнату, по дороге она задела лыжи. С грохотом они упали. Яна не вздрогнула и не обернулась.

Бабушка покашляла в кулак, извлекла небольшой кружевной платочек и промокнула пот на лбу и над губой. Запахло «Быть может» и более сложно — матиолами и табачком.

— Устала, — вздохнула бабушка, — от внезапности случайной. Чую фалш, но чье то — не скажу.

Я поднял лыжи и сунул их в угол.

— Совпадения, — подумал я слух. — Всё просто.

— Тылко з виду[124], — откликнулась бабушка и пошла в кухню.

У стола бабушка поманила меня пальцем, церемонно опустилась на стул и, закуривая, спросила:

— Перекручиваешь мне чары? Ты то шпециялно?

— Это допрос? — спросил я и мрачно высморкался.

— Вопрос… — произнесла бабушка торжественно. — Пока что, — и она стряхнула пепел в черепаху. Одинокий гость робко проплыл к столу. Бабушка не глядя щёлкнула пальцами и серебристая фигура, содрогнувшись, исчезла в стене.

— Я просто чую тут чью-то волю. И чары, — раздумчиво сообщила бабушка. — Для них нет двери, нет за…

— Говорили уже, — буркнул я и сел на пуфик.

— Послушаешь. Запомнишь. Быть может, — процедила бабушка и раздавила сигарету. — Применила Дар, доплела чужое деянье, — сказала она и хлопнула ладонью по столу, — чаровала на Вигилию. Грешна.

— Осознание есть первая ступенька, — сообщил я.

— Точно то же мне говорил один доктор, — сказала бабушка. — Его немцы повесили, после… Такое. Я всем сбила жичения. Память про них. Навела марение, такое как мне, там.

— Что, уже никто не хочет кушать? — спросил я и обнаружил за пуфиком тапки в клеточку.

— Забыли про то — на время, — сообщила бабушка и потрогала гемму. — Но как ты усилил мой Дар, то забыла и я. Жичение. Своё.

— Вы хотели подарить мне десять рублей, — быстро сказал я и надел тапочки.

— Такое… — огорченно сказала бабушка. — Видишь, как всё покрутилось — уже и не подарю.

— Я ж напомнил, — озадачился я.

— Надо было ждать, пока вспомнила б сама. Теперь то твоё желание — не моё, — изрекла бабушка. — Буду скупионная и прочту литературу шпециальну.

— Какая-какая? — переспросил я тревожно.

— Такая, как ты не бываешь, — равнодушно заметила бабушка, — сосредоточона…

— Будете говорить со Старой Книгой? — злорадно осведомился я. — Творческих успехов. Уж она вам подскажет, — я пошевелил ногами в тапках и прогнусавил:

— В сорок третьем году вы забили мыша́, теперь у вас отвалилась голова — вот и не суетитесь…

— В том годе, что ты сказал, мышей не было — их поели раньше, — сказала бабушка и со вкусом отхлебнула компоту. — Удался! — сказала она. — И каблуки не носили. Обувь была деревляная — стукалки. Она поправила волосы. — Ну, ты раскладывай сер… салфетки, — обратила бабушка ко мне зелёные очи и вздохнула.

— Чары скоротечны.

— И салфетки превратятся в белых мышей, — вставил я. — Недоеденных в войну…

— Гадула бессовестна! — сказала бабушка и вышла.

— Да, имечко редкое, — сказал я ей вдогонку. — Меня зовут не так, между прочим.

— Мама, я нашла лимоны! — прокричала тётя Женя. — Мы тут их и порежем…

И из комнаты донесся смех…

Король-падуб, печальный зеленый великан, на полгода простившийся с Белой богиней, пришел вот уже несколько месяцев тому. Тёмные дни явились вместе с ним. Остролист, падуб, ilex — означает зиму и запад, сосна одна или множество — символ осени и юга, дуб — вестник лета и севера. Эти деревья и кусты все ещё видны на вытертом гобеленчике над тахтой. Я люблю гладить его ладонью, он прохладный и полон уютной гладкости. В середине — там, где чёрный пруд с посеревшими от времени лилиями — тщательно подштопанная дыра, след от случайной пули; дыру в гобелене зашили, а пуля, пуля до сих пор в стене, с сорок третьего года. Часто, когда я сижу на тахте, я слышу, как она ворчит там, среди кирпича и извести, вся сплющенная — это итальянская пуля, убивать тут она никого и не собиралась, все вышло per caso, и она приносит извинения настолько, насколько может принести их пуля. «Scusi!!! Но кто мог знать, что случится так?! Торчать в стене сорок лет! Stupidamente! Лучше бы её съела ruggine! Vero!»

«Весна» окончательно прокашлялась и решила показать «Вокруг смеха». Слышно, как бабушка в соседней комнате хлопает шкафом и звякает печной заслонкой.

Из дальних комнат доносится зловещее хихиканье, что-то шуршит и щёлкают ножницы.

Я снуюсь вокруг стола и рассовываю салфетки в специальные кольца — веночки из гвоздик. Давным-давно похожие надевали невесты.

Снег за окном усилился, свеча начинает пускать маленькие искры…

В ванной тётя Зоня выключила воду, заработал фен, «Вокруг смеха» пошло маленькими точками.

«Всё равно смотреть нечего, — подумал я, — мультики кончились».

Зоркость редко дар радости. Наш Дар — предвиденье. Три четверти будущего. Ещё мы всегда в состоянии узнать мысли ближних.

И все мы видим призраков — они разглядывают нас в ответ безо всякого стеснения. А ещё мы видим тень смерти. И, с Божьего позволения, множество иных знаков — счастливых и не очень. Способны, например, привлекать, во всех смыслах этого слова — но не навсегда, преумножать мудрость — или же ухудшать память, знаем лучшее время для превращений — хотя и недолгих… Мы врачуем, но не исцеляем.

Люди стараются держаться от нас подальше, да и мы предпочитаем скрытность. Слава Всевышнему, о нас известно довольно мало, если не считать того, что у нас отлично приживаются как чёрные, так и разноцветные кошки, легко растут цветы и травы, плохо сохраняются деньги и зеркала и очень быстро перегорают лампочки.

Да, и ещё. Редко кто из мужчин доживает у нас до старости.

Если бы это прочла бабушка, она бы сказала, помимо обязательных «линух» и «звыклые глупства», что видим мы только чужую судьбу, чужие болезни или слабости — своя судьба или участь наших близких скрыта. Неразличима. Как сквозь мутное стекло…

Если это никому не вредит, делай, что хочешь, ведь если это будет злой поступок, он вернется к сделавшему его троекратно.

Окрещённые ножи на столе — к большому несчастью.

Как все-таки странно — я путаюсь в суффиксах, геометрия не смогла оставить в моем сознании сколь нибудь заметного следа, но всё, что продиктовано, как именует бабушкины слова тётка, «галиматясом» — я запоминаю сразу и навсегда…

Стоило мне отвернуться от стола и закончить с салфетками, как нотку оживления внесли тётя Женя и бабушка. Они вошли в кухню с двух сторон. В руках у бабушки был кошелёк. Тётя Женя несла три здоровенных блюдца с тоненько нарезанными лимонами и улыбалась.

— Кто-то скрыжовал[125] но́жи? — с порога, подозрительно поинтересовалась бабушка и щелкнула «поцелуйчиком». — Тебе, Лесик, нечего делать?

— Почему это сразу Лесик? — воинственно спросил я, поправляя салфетку в кольце.

Тётя Женя поставила тарелочки с дольками лимона на стол, передвинула несколько мелочей, потрепала меня по волосам и вышла. Она всегда подёргивала меня за седую прядь на макушке, видимо, надеялась вырвать её или инстинктивно, по-парикмахерски — закрасить. Бабушка вздохнула. Из тёткиной комнаты донеслось хихиканье Яны в телефонную трубку.

— Был тут на самоте, — продолжила наступление бабушка, воровато оглянулась на дверь и начертила щепотью правой руки в воздухе некий знак. Запахло озоном, абажур качнулся — круг света проплыл над столом, играя прозрачными тенями от бокалов, ножи вернулись в исходное положение. — Один, — угрожающе подчеркнула бабушка, поправив гемму.

— Я в одиночестве размышляю, — заявил я, двигая вилки. — А вот вы, как посмотрю, играете с ножами…

— Раны Господни! — сказала бабушка. — Я… — и она поддёрнула рукав.

— Их сделали гвоздями… — вставил я быстро.

— Хм?! — отозвалась бабушка. — Такого научили в школе? Но ты скажи — на каком уроке?

— А вам зачем? — осведомился я, подозревая подвох.

— Приду слушать, узнаю новое, — светски сказала бабушка и отбросила прядь со лба — перестала сердиться.

— Вас не пустят, — безапелляционно сказал я и передвинул карпа поближе к центру.

— О! То категорычно, — протянула бабушка и прошлась вдоль стола, из кошелька она достала сухие рыбьи чешуйки и разложила их под тарелки — к деньгам. — Почему не впустят?

— Вы не пионер! — нашелся я, и торжествующе хихикнул.

— Но ты весёлек, — добродушно сказала бабушка и поставила на стол подставку с зубочистками. — Я не пионэр, оттого что я не хло́пак. Была бы пионэрка.

— Триста лет тому назад, — подытожил я и ухватил немного паштета.

— Не надо кусочничать — проговорила бабушка, значительно, выделяя букву «ч». — Триста лет назад пионэров брали за янычарув.

— Они и сейчас такие самые. Зверюги. Людоловы, — согласился я.

— Был один… — сказала бабушка, неожиданно оказавшаяся рядом со мной. — Ты ниче́го не делал… такого… нечестивего? — спросила она многообещающе.

— Да, скрывать не стану, — скорбно сказал я. — Всё началось с того, что меня заставили гладить скатерть…

Вновь раздался звонок, длинный и настойчивый. Вакса чёрным пятном проскакала к двери, перепрыгивая через сваленные в коридоре сапоги. Я опять «посмотрел» и опять всё оказалось скрыто каким-то чёрным и вязким туманом.

— Ничего не вижу, — вздохнула бабушка, поймав мой взгляд. — Одна чарна мгла. Быть может, кто-то родной — от них завше тот мрок в голове.

— Как это точно, просто с языка сняли! — не удержался я.

— Но пойдем попатрулюем, — продолжила бабушка. — Может, кто-то ризыкнул з вертепом. Все ж час колядовать…

Никакого вертепа или чего другого, более-менее интересного, за дверью не оказалось — все же не те были времена.

Припорхавшая к двери сестра моя Яна отперла хрупкую преграду, и на благословленный порог квартиры осторожно ступила кузина Сусанна.

Качнулись помандеры, еле слышный писк долетел из шкафа, заглох фен в ванной, слышно было, как ругнулась тётя Зоня.

— Ужасные новости, Гелюня! — даже не споткнувшись об остатки печати, сообщила Сусанна дребезжащим голоском и ткнула мне в руки сначала перчатки, затем осыпающуюся красивым пухом лисью шубку.

— Иродовы жолнежи однайшли дзецко?[126] — осведомилась бабушка, целуясь с кузиной.

— У меня не поднялся кекс, — взмахнула хрупкой лапкой кузина Сусанна. — Оттого принесла это — и она извлекла откуда-то из-за спины дыню гигантских размеров.

— Ого! — радостно всплеснула перламутровыми когтями Яна.

— Какая прелефть! Прелефть! Лефик, отнефи это в кухню, немедленно.

— Тебе прелесть — ты и неси, — фыркнул я, выплёвывая пух. Яна, обиженно выстроив брови домиком, взяла сетку и посеменила в кухню.

— Колоссалный мелон!!! — изрекла бабушка и волнообразно взмахнула рукой прямо перед носом кузины Сусанны — сверху вниз — будто протерла зеркало. Кузина Сусанна дрогнула, покачнулась, но выстояла — провела пальцами по подозрительно шикарной копне волос, оправила жакет, ухватилась за облепленное белой водолазкой горло и спросила сухо и недобро.

— И совсем сошла с ума, да? Ты теперь так встречаешь гостей?

Отведя глаза от бабушки, она поглядела на меня и подобралась поближе, покачиваясь на толстенных каблуках. Я развешивал сердито испускающую пух шубейку в нише-вешалке.

— Лесик… — сказала кузина Сусанна ласковым прокуренным голоском. — Давно с бабушкой тот псыхоз? Ты следи за ней. Она с молодости такая была… Неудержимая. А теперь, смотрю, совсем…

— Я ничего такого не заметил, — уклончиво ответил я.

— Хм, — сказала кузина Сусанна и оглянувшись, внимательно посмотрела на порог, помандер, треснутое блюдце, затем опять на меня, с этаким зловещим прищуром. — Хм!

Бабушка подошла к ней и обняла за талию.

— Коньячку, кузинка? — примирительно сказала она и повлекла Сусанну в кухню, та погладила бабушку по руке. — Не лишнее, Гелюнця, — кашлянула кузина Сусанна. — Так зазябла… Христос рождается…

— Славим Его, — ответила бабушка.

Приёмник, внезапно озаренный «Радио Польским» крутил французскую музыку: Мирей Матье сменила Мари Лафоре с грустной песенкой о несчастной Розалине.

До меня долетел звон хрусталя, дружный «Прозт!!», кокетливое хихиканье кузины Сусанны, бабушкино покашливание… и то, как отхихикав, кузина Сусанна спросила:

— Гелюня, а зачем была та телеграмма? Что то за церемония? Ты забыла телефон? Послала бы Лесика, давно хочу порасспрашивать его про Дар.

Воцарилась тишина, нарушаемая яростным феном в ванной. Дверь в кухню неожиданно закрылась, преодолевая невидимое сопротивление, приёмник захлебнулся песней, фен смолк, и в крошечной паузе я услыхал…

— То обманне, Зуза. Весь Адвент, одна охота. Мгла и морок. Нет сил уже. Такое.

— А я надела каблуки… Как выстою?

Чары недолговечны.

В воздухе после них долго стоит устойчивый озоновый запах, так ещё пахнет марганцовка. Гуще разрастается розмарин и остро исходит сладкой кислинкой лимонная мята. Говорят, так она будит воспоминания и сны — исключительно приятные. А ещё, после того как бабушка практикует свою «магию кухонну», всюду пыль. Почти незаметная. Тонкий серый след, просто пелена — убирать её обязан исключительно я… такая честь. Эта пыль плохо стирается с поверхностей и плохо смывается с рук…

Чары недолговечны, и все же они оставляют след.

Я вернулся в кухню; бабушка и кузина Сусанна восседали за столом, разделённые старой супницей с холодным борщом, и хмурились в тарелки.

— Что это вы такие кислые? — поинтересовался я и потрогал карманы брюк — в одном из них лежала карта. «Паж кубков». В другом — прохладный подорожник, скромный листик, частица Девяти трав, помощник.

— Лесик, — начала кузина Сусанна и потрогала серёжку. — Кто тут чаровал в Вигилию? Я вижу всё такое, да. Не верю, что бабушка… Ты знаешь, к чему то ведёт? Вот в семьдесят э-э-э втором году…

— А в веке каком? — мрачно спросил я и потрогал иголку в воротнике.

Кузина Сусанна округлила рот, затем слегка кривовато улыбнулась и воззрилась на бабушку.

— Спаситель родился уже… — сообщила бабушка и также мимолетно улыбнулась. — Давно.

— А электричество?

— Электричество не родилось, — бодренько сказала кузина Сусанна. — Его придумали, но высоко ценю твои шутки. В тёмные дни одни они — спасение.

— И музыка, — как-то туманно сказала бабушка. — Музыка от Бога.

Вороновские под нами, а вместе с ними кто-то ещё, сбоку, разом долбанули чем-то тяжелым по трубам у себя в ванной и в кухне. Дом наполнился стоном и гулом. В кране тонко засвистел воздух.

— Геля! — сказала кузина Сусанна. — Что-то сделай уже. Начнется мигрена и будет страх.

Бабушка задумчиво глянула на нас, поднялась, поддёрнула рукава, подошла к раковине, поднесла ко рту кулак и сказала в него нечто, звучавшее свежо, минимум, при королеве Боне.

Дар распространился вокруг нас, подобный серому шёлку. Прохладный и гладкий.

Я увидел, как обрадовался воде младший Вороновский, несмотря на то, что ему мыли голову. Кто-то выпивший шёл по двору — у таких людей мысли и действия всегда нечёткие, и путника окружали тени… лучше было и не смотреть. И совсем рядом…

На мосту в этот раз царила тишина — не слышно было гусей, воды реки темно и маслянисто переливались под мостом. Ангел застыл в суровой неподвижности: прямой, печальный и укоризненный. Серые плиты были усеяны маленькими красными ягодками, их тормошил вездесущий ветер.

— Рябина! — обрадовался я. — Наконец-то я смогу спросить всю правду!

Прямо из-под моих ног вывернулась лиса, на морде её читалось раздражение, и похоже было, она чего-то сильно опасалась.

— Ты всё блуждаешь… — ворчливо заметила она и постучала по земле хвостом. — А рыцарь…

— В пути, я знаю, — оборвал её я.

— Если бы, — и лиса сделала попытку горько усмехнуться. — Он ведь пришёл…

Ягод на мосту заметно прибавилось, лиса с сомнением огляделась.

— Я должен знать что-то ещё? — спросил я, чувствуя как раздражение покидает меня.

Лиса поспешно оглянулась ещё раз и навострила чёрные уши.

— Ну, мне пора, — заявила она, пластаясь по плитам. — Я и так сказала больше, чем хотела.

— Постой! — крикнул я.

Ягоды хлынули по плитам потоком, вслед низко стелящейся лисе.

«Это не рябина — это остролист», — в панике подумал я.

— Красная шерсть, — высказалась лиса в пространство. — Das ist Shonn…

На минуту она замерла, ягоды столпились около неё широким полукругом.

— Берегись короны!! — крикнула лиса и кинулась прочь, кристомы алым ручьем преследовали её.

— Наступить на ягоду остролиста к несчастью, — сказал я и встретился глазами с кузиной Сусанной.

— Таки так, таки так, — проскрипела она и усмехнулась. — Шамлосник! Проверяешь даму.

На всякий случай я посмотрел на пол, возле ножки стола сидела Вакса и озадаченно тёрла морду лапой.

— Шерсть чёрная, — сказал я. — То есть за ухом, Вакса, черна.

— И то часть провокации тотальной, — сказала бабушка, адресуясь плошке с кутёй — плошка благоговейно внимала ее словам, не думая и пикнуть. — Я как слепая, — вдруг пожаловалась она. — Ниц не вижу. Абсолютне!

— Но то верно, — поддакнула Сусанна. — Обступили власней кровью… Что тут увидишь?

— Музыка… — как-то неуверенно сказала бабушка. — Тут всюду музыка. Такая давняя…

В наступившей тишине вдруг чихнула кошка, из коридора донесся сдавленный шёпот, фырканье, потом раздался гитарный перебор и знакомые голоса вывели комариными дискантами:

Бабушка и кузина Сусанна подхватились и разом глянули в сторону двери, я продолжал рассматривать кошку. Вакса терла морду с явным смущением и определенно желала добиться от шерсти радикально белого цвета.

— За ухом черно́! — сказал я кошке. — Хватит намывать гос…

И увидел брата своего Витю, с дудочкой, в старой бабушкиной кацавейке из котиковой шубы.

— Вертеп!!! — обрадовался я. — И ведь не позвали.

Витя изображал пастушка, который: «загорнувся в кожушок…» и славно наигрывал нечто ирландское на сопилке, следом за ним вошла Неля, обряжённая цыганкой — что было ей очень к лицу. Неля играла на гитаре что-то, на её взгляд, рождественское и тарахтела длинными фиолетовыми клипсами. За ней шла, завешенная «дождиком» словно яшмаком, тётя Женя. Она источала запах ПВА и перьев — к ее старому парикмахерскому халату, кривовато прилепили большие бумажные, облепленные мелким пером крылья, а на голову она накрутила что-то белое и гипюровое — как мне показалось, старый Нелин школьный передник. В руках у тёти Жени была пышно украшенная мишурой лыжная палка — на ней сияла оклеенная фольгой восьмиконечная звезда — в общем, тётя Женя была Ангел, вот я только не знаю первый или второй…

Раньше вторым (или первым) ангелом при ней был дядя Костя…

— В небесах взошла заря, — сказала тётя Женя и с крыльев ее полетели перья. — Славит всё Христа-царя. Я лечу от Бога, Радость вам принёс, что в вертепе бедном родился Христос.

Звездой на палке она пнула сначала Витю, затем Нелю и сказала:

— Ныне день рождения вашего спасения.

Вы к вертепу поспешите и колена преклоните.

Витя вывел на дудочке длинную, мелодичную трель, Неля изобразила на семиструнке некую поступь.

Затем в коридоре раздался возмущенный писк, звякнул бубен и в кухню вбежал… Чёрт.

— Пустите погреться, пани-хозяйка, — обратилась к бабушке нечистая сила.

— В пекле для тебя тепло! — заметила бабушка и подперла рукой щеку — настроилась смотреть.

— Есть мне чем и посветить, и согреться, — заносчиво заявил Чёрт, и я опознал тётю Зоню. Бес зашуршал пакетом с надписью «Монтана», из пакета торчал сделанный нами с Витей в прошлом году месяц — гигантская лимонная долька, вся в золотистой фольге — две коробки конфет «Стрела»… Я взглядом поискал кошку, на полу лежал маленький кусочек когтя. Вакса смылась.

— Ага! — торжествующе сказал Чёрт. — Попро́сите, так и не дам…

В кухню вплыла вооружённая старым шампуром Яна — укутанная с головы до колен в старую штору-мережку, всегда изображавшую кольчугу, для верности поверх шторы Яна надела крупновязаную жилетку. Голову Яны украшала оловянная миска.

— Я воин!! — заявила Яна, избегая шипящих. — Разышкиваю деток, штоб наколоть их на шабельку, — и она потрясла шампуром, миска чуть сползла ей на лоб и в Янином хорошеньком личике появилось нечто хищное. — Такой прикаж от Царя.

— Но что скажу, — сказала бабушка «воину». — Не знаешь ты, какого царя слухать… Ныне рождается царь правдывый.

Воин запальчиво повёл копьем. Бабушка похлопала в ладоши.

— Вставай, Сусанка, будет машкарада! — фыркнула она. Кузина подняла на нее удивлённые глаза и зачем-то нацепила очки. — Будут Три Волхва. Одкры́ем тайну грандиозну! — возвестила бабушка, в то время как Витя с Нелей голосили «Новую радость». Растолкав стулья и хихикнув, сёстры удалились в бабушкину комнату.

— Где-то коза наша? — спросил Витя. — Как бы не заболела…

Цыганка расстегнула торбу, перекинутую через плечо, и извлекла из нее Ваксу. К кошачьей голове были примотаны не очень-то аккуратные картонные рожки — по виду козьи.

— Не она ли? — спросила Неля. Кошка фыркнула и издала длинное шипение.

— Она, сердега! — сказал Витя и дунул в дудочку. Вакса явно постаралась в него плюнуть.

— Зачем забрали козу нашу? — обидчиво и пискляво спросил Пастушок.

— Хотели себе на приплод на розвод, да только Свет пропал, — повздыхав заявила Цыганка.

— Теперь отдаём, вот. Прошу! — вновь судорожно вздохнула Цыганка, — верните Месяц. Мы Путь не видим…

— Х-ха, — сказал Чёрт. — То непростая просьба, голуба! Им вернула козу… Что дашь мне?

— Меняю козу на Месяц! — решительно сказал Пастушок. И было протянул разъяренного зверя в лапы нечисти.

Кошка обнажила на Пастушка жёлтые клыки, совершила восхитительный пируэт, укусила жалобно взвизгнувшего Витольда и вывернулась на пол.

После нескольких безуспешных попыток Ваксе удалось скинуть картонные рога и укрыться в бабушкиной комнате. Путь ее сопровождало раздражённое ворчание.

— Ну-ну, не жирафа из тебя сделали, — примиряюще сказал я ей вслед. — Не будь смутная.

Прямо над ухом у меня свистнула дудка, я обернулся — надо мной стоял Витя и недобро улыбался.

— Помогал костюмы делать??? — спросил он и в голосе его читались нотки нашей географички…

— В-е-е-е… Нет… — пискнул я растерянно.

— Будешь Ирод… — сказал Витя и нахлобучил мне на голову острозубую корону. Она пахла духа́ми и почему-то марганцовкой.

— Я так рад, — сказал я свирепо. — С детства мечтал быть Иродом когда вырасту…

Неля изобразила на гитаре что-то сефардское…

— Не кривляйся, Лесик! — сказал Чёрт голосом тёти Зони. — Не порть праздник… Быстренько.

— И какой у нечисти сегодня праздник? — сварливо заметил я, облачаясь в услужливо распахнутый Витей тёти-Женин халат — весь красный, ацетатный и в драконы. Помнится, всю жизнь мне хотелось нарезать из него пионерских галстуков. И так придти в школу — с головой дракона на «подушечке»…

— Где моя борода? А жезло́? — спросил я, мостясь на стуле.

— Всё тут, всё тут, вот — услужливо сказала Неля и протянула мне бороду.

Воин проследил эту мочалку на резинке долгим взглядом.

— У меня был парицёк такого тсвета, — подозрительно процедила Яна. — Вот не могу найти…

— Держала бы вещи в порядке — нашла бы, — безапелляционно заметил Чёрт.

Я нацепил бороду, запахнулся в халат и взял в руки ножку от старого стула…

…Далеко-далеко проплакали в небе серые гуси — бесконечная стая в пустом небе над старым мостом. Ветра Самарии и Идумеи свиристели вокруг медных ангельских крыл, кровь застучала мне в сердце — кровь на мраморных плитах Иродиона, на всех семи стенах Моссада…

— Я — Ирод злобный, с лукавым сердцем; ищу повсюду Христа-Младенца… Я — царь иудейский, плачь обо мне, народ еврейский… — сказал я, и голос мой не дрогнул. Ветер хлопнул ставней на чердаке. Витя выдал длинную трель, Неля тронула струны и Чёрт, по-турецки сидящий на бабушкиных половиках, неловко брякнул бубном.

— От видящих знаю, от знающих вижу Младенца рожденье — Зимой, на погибель всей тьме, — продолжил я, — а свету — спасенье.

Теперь я велю — перебить всех младенцев, всех сущих перве́нцев.

Для усиления злобности пришлось трухануть ножкой стула, привязанный к ней колокольчик глухо звякнул — бубен и гитара вприпрыжку бросились отвечать.

Воин, храбро потрясая шампуром в сантиметре от моего носа, заявил:

— Гофударю! Твой прикасс выполнить готов я, и на всех врагов твоих наложу оковы!!

И Яна вытащила из-под шторы-кольчуги нечто пестрое, шуршащее и подозрительно знакомое.

«Ланьцухи… — в отчаянии подумал я, — разорвали. Нечему больше противостоять магии».

— Приказ мой помни — детей изловить и на сталь насадить, — рявкнул я на воина. Яна с достоинством поправила миску и отсалютовала шампуром, вновь в опасной близости от моего носа.

— Ты, нечисть, войску в подмогу — краденым светом осветишь дорогу, — повелел я.

Чёрт отсалютовал, ловко расшаркался и по пути дёрнул Цыганку.

— Не среди вас ли родился Спаситель, а, Модоно корита[127]? — осведомился он, привязывая бахрому цыганкиной шали к стулу.

— С чего вдруг? — набычилась «Амфисбена самотна», отпихивая лукавого гитарой.

— Ну, вы же не отмечаете время рожденья, — ответил Чёрт, заплетая узлы на бахроме со знанием дела. — Надо бы потрусить ваш табор…

— Смотри как бы мы тебя не потрусили, — сказала Цыганка, и глаза ее зловеще потемнели. — Такие слова знаем — глубокие, как горькое море.

— Эти слова знаю и я, — сказал Чёрт, совсем не тёти Зониным голосом. — Всё ты спутала, гилабарка: они горькие, как глубокое море…

— Мой Бог наверху, — сказала Неля, звякнув браслетами и голос ее осел, словно стены трёхсотлетнего дома. — Он глядит на меня…

Вместо ответа Чёрт усмехнулся. В коротком смешке и впрямь отчётливо было слышно, как бездна бездну призывает…

— Ночь тиха над Палестиной… — вмешался наконец Ангел и стукнул об пол посохом — на половички слетело несколько перьев. — Умолкните, беси! Час ваш прошел…

«И что они там распороли?» — подумал я, тяготясь привкусом крови во рту, к тому же корона начала ощутимо печь мне лоб.

Витя приложил дудочку к губам…

— А кстати… — оживился Чёрт и кинул в пастушка сажей. — Как там, в вашем хлеву?

— Только вас и не хватало, — вежливо ответил чумазый пастушок и попытался продуть флейту.

— Не видали ли Младенца? — уточнил Чёрт и нехорошо улыбнулся в своем чулке на лице.

— Уж час как сияет звезда неспроста, — важно произнес Ангел и осыпал все вокруг перьями и серебристым дождиком. — Спешит все живое восславить Христа…

— Нашёлся! — радостно вскрикнул Чёрт. — Не видать вам, люди, света до самого лета.

— Слышишь ли, Царь мой? — разошлась не на шутку тётка.

— Слышишь ли войско? — и она легонько побарабанила по миске. Яна, заметно надувшись, отодвинулась в сторону.

— Оковы готовы… — недобро глядя на маму, заявила она. Ещё раз сожаление о ланьцухах кольнуло меня в сердце.

— Младенца пленить и в тюрьму заточить! — буркнул я. — Знаешь ли, бес, где ныне дитя?

Чёрт задумчиво ущипнул пастушка. Витя пискнул.

— Узнаю шутя… — сказала нечисть. — Позовем людей книжных, — раздумчиво заявил лукавый, — вот и узнаем, обманом…

— Бесстыжим!!! — объявила примотанная к стулу Цыганка.

— Чудо, чудо… — возвестил наш явно заторможенный Ангел и дождик, скрывший его лик, чуть заметно колыхнулся.

На этом слове двери в бабушкину комнату отворились и в кухню важно вошли Волхвы.

— Книжники́ и чародеи — что спешите Иудеей? — потрясенно спросил я.

Корона жгла мне голову и Волхвы выглядели слишком реальными. В кухне запахло давними мазями.

«Кто-то тут жёг ладан, — тревожно подумалось мне. — И… и… пожалуй, янтарь, — подсказал мне Дар. — Что-то из иллюзий — лимон или апельсиновое дерево, но не может быть, чтоб бузину, ведь Вигилия…»

На зубах моих скрипнул песок.

Самый старый Волхв глянул на меня синими глазами и немного гортанно сказал:

— Спаситель в городе хлеба живого…

Мавр средних лет, близоруко моргнул в мою сторону и продолжил:

— Родится в скале — и не будет иного…

Молодой, высокий негр в алом, затканном серебром шёлке, склонив учёную голову, промолвил:

— …царя — ведь пришли мы не зря…

Дар громыхнул во мне — я посмотрел на свои руки, так внезапно отяжелевшие — каждый палец, изуродованный артритом, украшало по два-три перстня — все с красными камнями, до самого подножия струилась, обволакивая меня, тяжелая багряная ткань.

Ангел, явно став выше ростом, и, глянув на волшебников сквозь подозрительно оживший серебряный дождик, изрёк печально и задумчиво:

«Персидская сказка»… — посетила меня одинокая мысль. В который раз пол нашей кухни, содрогаясь, пропускал сквозь себя мрамор иных палат — ныне навеки скрытых горой Мориа.

— Красный человек!!! — охнула Цыганка и закрыла лицо шалью, оторвав полосу бахромы. Пастушок провел по перемазанному лицу ладонью, оставляя на лбу и переносице полосы, было слышно, как цокают его зубы.

— Я вам покажу кто тут Царь! — каким-то непонятным, выкручивающим язык наречием прокаркал я. — Грамотеи, тоже мне… Взять их!!!

Воин, в «крепостном венке» поверх касика, изуродованный шрамами, значительно превосходящий Яну размерами, почтительно стукнул древком копья о пол — существенно мстя нижележащим Вороновским, и протянул руку — здоровенную лапу в кожаной перчатке без пальцев, вслед Волхвам…

Дверь из коридора в кухню распахнулась и звякнула стеклами в переплётах. Чёрт, сидящий и радостно хихикающий на пуфике, получил по спине и свалился на пол. Волхвы расступились, воин растерянно потоптался на месте и шагнул назад, рука его нерешительно ухватилась за гладиус.

На пороге возвышалась фигура: высокая, бесформенная, мерцающая покоем лилий из долины теней, вся в белом.

— Я Смерть, — просто сказала она. И в кухню вполз нехороший холод. Вздрогнув и пустив искры, угасли свечи в венке, в люстре упало напряжение, свет её сделался слабым и багряным… его хватало защитить стол, всего лишь.

Пастушок отполз подальше — к Ангелу, туда же отступила обронившая гулкую гитару Цыганка. Ангел, поймавший в складки своего дождика и одеяния отсвет с улицы, сиял ровным нездешним серебром.

— Пойдем со мной, — сказала фигура и как-то внезапно оказалась у подножия трона, воин упустил копье и щит и, сорвав с головы касик, отполз подальше.

— Не защита, — почти ласково заявила вслед ему Смерть. — Пойдем же, Царь жестокий.

— Ну хоть день… — простонал я.

— Нет, — покачала головою Смерть под своим покрывалом. — Ни дня!

— Ну хоть минуту! — издал я хрип на неизвестном наречии — руки мои и ноги выкручивал жалом смертельный холод — будто в каждый сустав заполз ледяной червь.

— Ни одной, даже самой маленькой, минуты, — деловито обронила Смерть. — Конь заждался, — сказала она, как-то вдруг. — Ты готов?

«Даже если я скажу „нет“, — подумал я. — Она не отстанет. Всё-таки Смерть».

Все сильнее свистел ветер, и вот уже дрогнули, начав расползаться, стены кухни, впуская в себя базы мраморных колонн мегарона… И на них была кровь, пролитая по моему велению, что если к ней добавится ещё чья-нибудь?

Ангел по-прежнему источал ровное мягкое сияние и все ближе жались к нему: испуганная, погрузневшая Цыганка и чрезвычайно замурзанный, босоногий пастушок в какой-то рванине. Чёрт, уютно устроившись меж мраморных баз, продувал оброненную Пастушком дудку.

— Хха, — сказал он и глаза его, сквозь черную ткань блеснули алым. — Хха! Ирод, проклятая душа! Я ждал тридцать семь лет и три года, покуда до тебя дождался. Поторопись! — И он выдул в дудочку трель горна из «Пионерской зорьки».

Волхвы полупрозрачной группой теснились у погасшей «Весны».

— О Ироде… За твоя превеликия злости Придет гибель-дзябель И поберёт чёрт душу твою и кости, — сказал Балтасар. Остальные покачали головами.

— Аз злу непричастен, Ирод есмь предвластен, Царствовать — царствую. Царство мати — маю. Равного себе не знаю, — ответил я положенную формулу.

Почти негнущимися пальцами, распростав полы и складки персидской хламиды, я нашел брюки — тело мое, чужое, оплывшее и неуютное, еле втискивалось в трещащую ткань, — в кармане нащупал свежий и прохладный листок, ничуть не пострадавший от столкновения с лицедейством.

— Без стона и прихотей, — просипел я, усилием воли отгоняя рваное и клокочущее наречие, раздирающее мне гортань, и бросил листик. Между собой — почти не собой, и Смертью.

Листок звучно шмякнулся на пол и тут же начал разрастаться, пуская вокруг себя цепкие изумрудные побеги. Смерть невидно глянула вниз — к подолу своей хламиды. Подорожник, не теряя ни минуты, оплетал кругом трон — золотой трон в мраморных чертогах Иродиона, с каждым новым витком становящийся… стулом, старым стулом с высокой спинкой из бабушкиной кухни.

— Ну надо же… — процедила Смерть из-под своего покрывала. — Всюду жизнь.

И она, ловко перевернув косу, широко смахнула с плит, потихоньку приобретающих очертания старых добрых вишневых половиц, зеленую и упругую поросль.

— Тиинннк, — чисто и звонко сказала коса.

Подорожник пошел в рост, раскинул лапы-листья и выпустил пики соцветий, делая круг у трона все шире.

— Вот дрянь! — звучно произнесла Смерть и принялась работать косой. — Я доберусь до тебя!!! Маленький негодяй, ты посмотри только, как посмел… — и она дунула из-под своих шелков на траву. Ряды подорожника почернели, но тут же брызнули новыми листьями, тесня белую фигуру к двери. Смерть хмыкнула, лихо шарахнула косой и сердце моё на долю секунды вздрогнуло и замерло, будто следя за лезвием — чёрно-красным и беспощадно вспарывающим ряды моей защиты. В углу раздался сдавленный крик; к изножию Ангела припала лохматой кучей цыганка, рядом с ней поджимал босые ноги пастушок. Смерть на миг замерла — и готов поклясться, улыбнулась.

— О!!! — сказала она. — Кончились крупные — возьмём мелких. И развернулась в сторону некогда беспечных колядников.

Тут Ангел распростер руки и как-то по особому повёл крылами. Свет в кухне стал ярче, робко затеплилась в Венке Пастушья свеча, за ней почему-то Ангельская — мрамор Иродиона поблек и стал зыбкой дымкой, рябью, марением.

— Не бойтесь!!! — сказал Ангел, звучно и глубоко. — Тьма миновала…

Смерть как-то осела и перестала махать косой.

— Но-но, — сказала она Ангелу. — Ты знаешь ли мой чин?

— Я узна́ю тебя в любой личине, — несколько загадочно ответил Ангел.

— Не люблю, когда мешают, — заявила Смерть и передёрнулась.

— Вот и обожди! — раздалось в спину белой фигуре. На пороге кухни стояла бабушка. Волхвы поклонились ей и растаяли, оставив по себе неуловимый дух ладана.

Бабушка поднесла кулак ко рту, возникшая за ней, улыбающаяся кузина Сусанна повторила её движение с величайшей точностью.

— Нашли время кашлять… — сварливо подумал я. И пошевелил пальцами — своими, абсолютно двенадцатилетними, без перстней, шрамов и артрита.

Вместо кашля бабушка произнесла в кулак несколько хрупких слов — крошками от хлебных палочек они рассыпались по кухне и запрыгали по полу, те же слова повторила кузина Сусанна.

В воздухе мелькнул давний знак — нечто похожее на покореженное Н.

— Лучше бы и не просила! — в сердцах сказала бабушка и тронула гемму.

Я быстро снял корону и бросил её как можно дальше. Мелькнули марением зеленые каменья, тускло блеснуло золото… картонка, оклеенная фольгой, шмякнулась на пол. Со Смертью произошло нечто странное — она потускнела, стала ниже, неуклюже потянулась ко мне косой, выронила её и совершенно нормальным голосим сказала: — Я уже тут вспотела под тряпкой, когда конец-то?

Ангел вслед за Смертью тоже словно обмяк, с крыльев его полетели на половички скомканные пёрышки, палка заплясала в руках; запинаясь и отодвинув с лица дождик, тётя Женя пропищала скороговоркой:

— Вот это так говорят Ангелы? — спросил Чёрт. Хрустнув суставами, он поднялся с пола и стянул с себя маску-чулок. — Халтура! — рявкнула тётя Зоня в лицо сестре.

Цыганка, живенько подобрав гитару, уселась по турецки и при втором голосе — Пастушке, затянула:

Все колядники поклонились, мы вежливо захлопали в ладоши. Из бабушкиной комнаты вышла Вакса, видимо на овации и второй поклон.

Раскланиваясь, Смерть стянула с себя саван — старую простыню… Выпрямилась…

— Евунця!!! — потрясённо сказала бабушка. — На Бога…

— Меня пригласили, — ответила Ева, расстёгивая верхние пуговички на блузке. — Здравствуйте, тётя Лена.

— За стол, — сказала бабушка в ответ и кашлянула в кулак. В венке загорелись ещё две свечи.

— Ты, Гелюня только не сердись… не сердись, — виновато произнесла высокая и хрупкая Сусанна, мелко перебирая лапками по пуговицам жакета и покачивая головой, — но я скажу. Скажу! Тут черезмерно чар!

Тётя Женя, обильно посыпав всё перьями, стянула с себя халат; палку со звездой она отставила в угол.

— Это часть природы кухни! — помолчав, изрекла бабушка и потрогала гемму.

— Прямо как тараканы, — склочно сказал я и слез наконец, со стула. Слева в спине что-то болело. За столом происходила суета, Витя жадно пил компот. Сажу с лица он смыл. Почти.

— Иди и принеси мне книгу, — велела бабушка.

— Старую? — переспросил я и помассировал спину.

— Самую старую, — ответила бабушка. — Евангелию.

И она улыбнулась. Человек в зелёном, стоявший у стола, улыбнулся ей в ответ.

— Без стона и прихотей, — сказала бабушка и поправила прядь. — То мудро. И тяжко.

Она посмотрела на меня и вздохнула;

— Но не будь смутный. И поторопись. Ты вечно тянешь…

Есть три типа колдовства — сон, любовь и вражда.

С некоторых пор мне по-настоящему интересны чары вражды. К сожалению, Старая Книга, в те нечастые случаи, когда мне удаётся сунуть туда нос, высказывается более чем путано и, как мне кажется, неспроста. Ну как можно понять и не принять за издевательства такое: «Завязав узелок, вы легко можете наслать кротов и лесных мышей в сад, чтобы испортить деревья, фрукты и овощи…» В ноябре бабушка забыла Старую Книгу на столе минут на десять, и мне удалось вычитать по-настоящему ужасную вещь — можно лишить человека аппетита, подложив ему под тарелку иглу, которой шили саван…

Старая Книга полна подобных изречений, смутных запахов табака, пороха и крови, завораживающе отвратительных рисунков. Не хватает обложки и оглавления. Недостаёт нескольких страниц. Никогда мне не узнать, кто и когда напичкал ее столькими подробностями. Люблю читать её при бабушке — та, подозреваю, давно бы скормила её кладовке, но и Старая Книга не из простых, по-моему, она мастер по прятанью, абсолютно.

Вот мнение Старой Книги о колдунах, спиритах и прочих ворожеях:

Не так давно, пока бабушка выясняла по телефону расписание своих дежурств, на краешке страницы, полуприкрытой «Экраном» с влажноокими брюнетками, я прочитал:

— Вот ты всё шпикуешь[128] и подглядаешь, — прошептала «отсоединившаяся» бабушка мне в ухо, — что, интересно, хочешь там увидеть?

— Заклинательную песню… — браво сказал я и сдвинул «Экран» дальше.

— Не иначе, зачаровывать дневник? — поставила вопрос ребром бабушка.

— Ваша ирония неуместная, — отбился я и вытянул шею. Перед тем как бабушка захлопнула Книгу: «Чары хранятся с большою тайною и покупаются дорогою ценою» — успел вычитать я.

Все по-настоящему важные Книги, все они обшиты черным коленкором. В том числе и наше Евангелие — старое и чёрное, с почти стёртым крестом на обложке. Я принёс Книгу Книг и положил её прямо на стол. Все встали. Бабушка торжественно кашлянула в кулак, и открыла Благую Весть. Неля уронила клипсу. Витя с сожалением отставил кувшин с компотом.

— От Йоанна, глава первая, — сказала бабушка и перекрестилась. Кузина Сусанна поскребла скатерть тёмно-красным когтиком. Через кухню с топотом пробежала Вакса.

— Йоанн сказал им в ответ: я крещу в воде; но стоит среди вас Некто, Которого вы не знаете… — прочла бабушка и с треском захлопнула Писание.

— Всё? — удивлённо сказал Витя. — Это уже всё? А где про перепись…

— В горкоме, — сухо заявила тётя Зоня. — Мама, можно кушать?

— Амен, — ответила бабушка. — Ешьте.

— Амен, — протянули мы нестройным хором.

В Старой Книге в разделе «Досады» есть содержание, я видел его один раз, ну когда оно захотело показаться мне. Пунктом первым идёт: заговоры, очищения, приговоры для усыпления злых женщин и змей.

— Приговари-ав-ав, — сказал я непослушными губами.

Очень болела рука, а губы распухли.

Ко мне подошла Анаит, на ней был бабушкин халат и тёткины тапочки, на голове закрученное чалмой полотенце.

— Он пришёл в себя! — сообщила она куда-то вверх. — Оклемался!

Я прислушался…

— Я не понимаю этот журнал… «Англия», — вещала кузина Сусанна. — Ну неужели трудно приложить выкройку?

— Они забыли, что это, — отозвалась бабушка. — Там не шьют.

И, судя по звуку, поставила чашечку на блюдце. За столом возникла пауза.

— А как же, вот… А что же они делают? — несколько испуганно проронила Сусанна.

— Живут… — ответила бабушка. — Покупают готовое…

— Этого не может быть, — вынесла вердикт Сусанна. — Вот в «Бурде»…

Анаит подняла меня с пола. Ноги уверенно подкашивались, меня сильно тошнило.

— Ну-ка скажи что нибудь, — попросила Анаит.

— Самое лучшее мороженое — в вафельном стаканчике, с кремом… — сказал я, разглядывая сидящих за столом. — По двадцать одной. Или «Каштан», там можно просто обгрызть шоколад.

— Может, это не он? — задумчиво спросила Сусанна. — Какой-то он довольный, хоть и побитый, не бурчит, про мороженое говорит, и к тому же — фруктово-ягодное за семь копеек — не хуже чем всё то. Нет, наверняка это иллу…

— Гхм… — грозно кашлянула бабушка. — Лесик, к чему просыпать соль в пятницу?

— К неприятности или болезни, — прохрипел я. — А то канапа пана кота.

— Это абсолутно он, — глубокомысленно заявила бабушка. — Тот кот нечисти не под силу.

— Почему все приметы — к плохому? — спросил я и удивился собственному голосу.

— Знания у тебя неглубокие, — ответила бабушка. — Вот ты и видишь тылко попьол. Такое.

Старая дама — безучастная и древняя, сидела в отдалении, за прялкой, колесо вертелось и жужжало. Сусанна без парика и в пропаленом жакете непринуждённо пила кофе.

— Наверняка утром заболит печень, — сказала кузина. — Ну, а ты как чувствуешь… — и, нацепив на нос крошечные очки, помолчала и добавила, — себя?

— Собой, — ответил я. Стол радостно скрипнул, выпустив новый побег. Непослушный при помощи прутика сбил собак в тоненько гавкающее стадо, мыши оцепили свору по периметру и внимательно рассматривали разноцветных псов. Русалка из угла пыталась окропить их водой. По кухне витал непринуждённый дымок разрушения, выглядела она полностью разгромленной. Абажур, пробитый в трёх местах, висел криво и люстра погасла. Дева в белом бежала с коврика над тахтой, оставив по себе лишь клочки ниток. Печка обернулась гигантским, надтреснутым камином, в котором яростно полыхало одно-единственное полено.

Тётки и кузен с кузинами лежали на полу, бледные, безжизненные и грязные, чья-то заботливая рука укрыла их пледом.

— Хочешь чаю? — проскрипела Анаит и как-то астматически всхрюкнула.

— То она мурчит, — радостно сообщила Сусанна. — Ты бы видел, как она пила молоко!

— Я и так вижу немного, — печально ответил я. Левый глаз у меня заплыл.

— Что-то там он сказал на прощанье? — деланно равнодушно спросила бабушка. — Звыклэ кламство?[139]

— Что-то про зиму… холод, срок. Вернётся, мол, заберёт…. Это правда? — спросил я.

Собачье стадо дружно и пискливо чихнуло.

— Да, — хором сказали три ведьмы. — Это бесспорно, ибо нелепо.

— Необходимо, что-то сделать, — сказала Анаит и налила себе компоту. — Он будет приноситься каждую зиму.

— Благодарна, — сказала бабушка и вроде послушала, как звучит её голос. — За такой прогноз. Готовит много Вигилий дивных.

— Надо запечатать дверь, — убедительно сказала Сусанна. — И тогда…

— Её распечатают, будь спокойна, — насмешливо сказала Анаит и странно дёрнула пальцами.

— То она прядёт лапками, — сообщила Сусанна. — Ей приятно!

— Может просто порвать карту? — несмело спросил я. — Ну ту, Всадника? В клочки…

— Короткий путь ему на волю, — веско сказала бабушка и подёрнула сначала скатерть, а после рукава. — Надо похоронить бланки, — сказала она. — Это остановит всё.

В наступившей тишине было слышно, как Непослушный поёт «Ныне в Бетлееме весёлая година».

Анаит, словно умываясь, провела рукой по лицу и смущенно осеклась. Кузина Сусанна сняла жакет, склонилась над ним, придирчиво разглядывая разнокалиберные дыры и пятна.

— Ты же знаешь Гелюня, кто это сделает, тот… тот… тот, — и она умолкла.

— Тот — эгипский давний птак, — назидательно сообщила бабушка. — Я не испугаюсь смерти.

— Правда? — спросила Старая дама, на минутку оторвавшись от прялки.

Бабушка налила себе кофе. Невозмутимо отхлебнула из чашечки. Поставила её на блюдце.

— Всё имеет свой конец, — невозмутимо сказала она. — С этим не поспоришь. И я с тобой не в ссоре.

— Дельно, — отозвалась старая дама и подтолкнула колесо. — Мы не ссорились. Правда.

— Тут необходимо участие, — сказала Анаит и как-то странно передёрнулась, умащиваясь на стуле. — И желательно высокое… Надо бы призвать… Пока не перекрыто всё. Пока он…

И она передёрнулась опять.

— То в ней память о хвосте, — участливо сообщила Сусанна.

Бабушка, Анаит, а за компанию и я, воззрились на неё.

— Ну что, ну что… — забормотала Сусанна. — Но вы завтра спите, а у меня два грыма на приму, то хотела сказать — две примы на грым.

Молчание перемежалось потрескиванием полена и тонкими мышиными голосами.

— Но там так мало, — завопила Сусанна, охлопывая карманы изодранного жакета. — И его длуго варить, то хотела сказать, сушить!

— Богема! Люкс! — резюмировала бабушка. — Ей шчёлкнули шпорой и она побежала… Где тут мысль? Где магия? Шпора, вот сила! Длуго сушить…

Кузина Сусанна обидчиво надула губки и повертела в руках паричок.

— Вот оскорблений я не люблю, — заявила она. — А если по-доброму…

— Сусанка, — сказала Анаит. — Мое дзецко… Нет времени для сцен! Так надо…

Сусанна протяжно вздохнула, извлекла из кармана чёрную коробочку и со щелчком её открыла.

— А ведь тут совсем чуть-чуть, — буркнула она. — Трошку, — и дунула внутрь.

Пудра ненадолго взвилась вверх, над венком, облако сделало круг, заклубилось — ринулось вниз на стул и приняло очертания женской фигуры.

— Здравствуй, Эстер, — сказала бабушка и кивнула. У стола, выложив маленькие пухлые и очень белые руки на скатерть, сидела невысокая светловолосая женщина в синем. Я решил рассмотреть её ещё более внимательно и постараться запомнить — насколько она разрешит. Женщина разглядывала вишнёвые веточки.

— Здравствуй, Гелена, — сказала она и подняла на бабушку глаза, зеленее которых ничего не возможно было представить. — Кто из вас звал меня теперь? Я вижу, здесь был страх? Я чувствую его остатки. Беспокойно…

— Просто ужас, — сказала Анаит и широко улыбнулась, я заметил «семейный» кривой зуб справа. Дама глянула на неё, и зелёные глаза стали ещё шире.

— О-о-о! Анаит! Душа моя! А я искала тебя во всех трёх мирах — все мне так складно врали, чувствовалась рука мастера… — весёлой скороговоркой промолвила женщина.

— Зуза, дитя моё, это ты, твой зов! — послала она воздушный поцелуй кузине. — Не сокрушайся так — это недостойно. У меня для тебя есть спе…

— Гхммм! — раздалось из угла. Женщина дрогнула и обернулась, по спине её пробежала волнительная оторопь.

Освещённые огнями двух каминов, взгляды двух дам скрестились словно рапиры — чёрно-белая свора радостно прыгала у стула светловолосой Эстер и лаяла комариными голосами.

— Гхммм… — откашлялась старуха.

— Здравствуй, Берта, — сдержанно промолвила женщина. — Хорошей тебе пряжи и крепкой нити. Я вижу, колесо не устаёт…

— Как называют тебя теперь? — ехидно спросила названная Бертой.

— Звезда со мною повсюду, — туманно ответила Эстер и глянула на Берту, почти не моргая. — И сила, и жизнь.

— Да пребудут они с тобою вечно… — вздохнула старая дама. — Ты не слушай. В моих словах нет зла — я нездорова.

— Нога? — участливо спросила Эстер.

— Ноет, — ответила Берта. — И печёт.

— Приходи ко мне нынче, — радушно пригласила её Эстер. — И возможно, мы оставим боль за дверью.

— Вопрос в том, сколько у тебя выходов и входов, — добродушно буркнула Берта.

— Мы нижайше просим совета, — встряла бабушка. — Надо бы преломить ему путь. Тому…

Все почему-то посмотрели на меня. Я почувствовал себя неловко.

— Ты знаешь, — сказала мне Эстер. — Буду откровенна — у тебя не лучший вид. И она потрогала пальчиками мой глаз. — Я дам тебе один… одну э-э-э, мазь. Ну ты, верно, знаешь… нанеси на раны. Иди к воде, а после омовения — вотри.

И я отправился в ванную.

— Ну и как вы это допустили? — спросила Эстер, пока я выходил в коридор. — Ведь грохот стоял до небес…. И потом Йоль — ведь перемирие… А колесо повернулось…

— У них, — сказала бабушка и новый её голос донёсся сквозь выбитые в кухонной двери стёкла очень отчётливо. — Наверху, в хмарах, свои понятия о мире.

— Нахрап, — гулко сказала Берта.

— И эти жуткие собаки, псы дикие! — добавила Анаит. — Такой страх.

— Но ты угощайся, угощайся, — протарахтела Сусанна. — Мы славим тебя — ну хотя бы вот — компотом…

Вода в облицованной желтоватым мрамором ванной била из низенького бассейна, игриво выложенного внутри мозаичными дельфинами. Колонка явила собою несколько ненатуральный — анилиновых оттенков, розовый куст, растущий прямо из стены.

Я разделся и влез в бассейн, слегка цокая зубами — вода была прохладной, а я легко простужаюсь. На пробу, я оторвал несколько ярких лепестков и кинул в воду — она зашлась паром, пришлось сократить количество лепестков до одного, вода стала тёплой, без пара.

Крем и впрямь оказался чудодейственным — после нескольких мазков синяки на рёбрах пропали, равно как и гигантская ссадина на локте, глаз начал воспринимать всё окружающее адекватно — а не размытым пятном.

Подслушанный вопрос застал меня врасплох, я шёл по коридору с опалёнными занавесками к кухонной двери с выбитым стеклом. И на голове у меня было полотенце.

— Насчёт того, чтобы похоронить бланки, я — за, — словно пропела Эстер. — Это в его расчёты не входило. Он ведь из рук ничего не выпускает. Жадный.

— И подлый, — буркнула Берта. — Сволочь редкостная!

— А мальчик, — обронила Эстер. — Он ведь знает, почему за ним охотится Халлекин?

— Виновата я, — сказала бабушка, модулируя в голосе привычную хрипотцу.

— Вы, люди, — прогудела Берта, словно вьюга из трубы. — Никогда не отвечаете ничего даже похожего на заданный вопрос. Кто здесь говорил о твоей вине?

— Раздор — часть творившейся здесь магии, — прозвенела Эстер. — Я это чувствую. И отрицаю.

Кузина Сусанна раздражённо кашлянула.

«Оплакивает пудру, — подумал я под дверью. — Как недостойно!»

Бабушка чем-то позвякала, слышно было, как плещет вода в акванте русалки.

— Он не знает всего, — подвела черту она. — И пока, до того… не хотела бы открывать знание, но так стало…. что… он, что я… То слепая доля… Лос[140].

— Он выпил девять трав и три стихии, — хмуро и хрипло заложила сестру Сусанна. — Обрел Дар. До конца.

Мне стало жарко, и я снял полотенце.

— Итого двенадцать, — подытожила Анаит. — Неплохо для тритана.

Этого моя душа не вынесла.

— Я не тритон! — крикнул я и открыл дверь. Стёкла из неё вывалились окончательно.

— Это ты, — спросила Берта, дёргая пряжу, — научила его не стучать? И подслушивать?

— Я научила его половине того что знаю, — надменно сказала бабушка. — Про́шу не язвить.

— Да, — помолчав, заявила Берта. — Мне не нравится его….

— Левая половина? — влез я — Похоже, вас всех не учили обсуждать тех, кто отсутствует?

— Что же ещё прикажешь делать? — спросила кузина Сусанна и отхлебнула компот. — Чего ты туда домешала, Геля? Лимон? Я не разберу вкус…

— И действительно, — сказала Анаит. — Здесь нет ничего дурного, мы заботились о тебе — она сняла с головы «чалму» и двуцветные, чёрные с проседью, волосы рассыпались по плечам.

— Запомню все ваши слова и каждое в отдельности, — злобно сказал я. — Особенно насчёт половины.

— Мы рады, очень рады — поверь, — музыкально произнесла Эстер. — Наши слова действительно важны и посвящены заботам. Однако времени на диспут нет совсем — мы должны пройти весь путь шаг за шагом. Так устанавливается истина.

— И сон здоровый, — вставила Сусанна.

Я уселся на тахту — на полу, возле ставшей аквариумом «Весны», сидел Непослушный со всеми собаками и восхищённо рассматривал странных существ в нём.

— Итак, что нам известно? — спросила у аудитории Эстер и вооружилась очками-половинками.

— Пряжа почти неподвижна, — оттопырив губу заявила Берта. — Это очень странно. Я бы сказала — недопустимо.

— Я всю Вигилию пью всякую дрянь, — бодро ответил я. — Такая гадость! А потом у меня шумит в голове и тяжело на сердце.

Бабушка глубоко вздохнула и посмотрела на погасший абажур.

— Это прошедшее, — ласково сказала Эстер. — А в текущем моменте?

— На пороге, — угодливо прибавила Сусанна.

— А кто пил компот? — тревожно спросила Анаит, разглядывая весело переливающийся искрами кувшин из толстого красного стекла.

— В настоящий момент… — строго сказала Эстер.

— Дайте-ка его мне, — пророкотала Берта, — здесь подвох, я чую его. Ах, собачье мясо!

— Ну, я помолчу, — возразила в пространство Эстер. — Вы противоречите себе — то вы призываете меня для участия, чествуете компотом и всё такое, то… — она осеклась. — А впрочем, — и она покраснела. — Впрочем. Что вы туда насовали?

— Я, — оскорблённо заявила бабушка. — В компоты ничего не сую. Мы тут не на болоте.

— Папоротник! — потрясённо сказала Берта. — Мы напились отвара папоротника… И ещё чего-то! А ведь он… Чувствую себя дурой-нимфой! …Меня заговорили!

— Он связал нам силы, — подытожила Анаит. — До рассвета мы не выйдем…

— А он уйдёт на волю, — прозорливо заявила Сусанна. — И кто не пил компот?

Все опять посмотрели на меня. Бабушка закрыла лицо руками, перстень на её пальце светился мутно.

— Давайте разобьём кувшин, — предложил я и скинул его со стола. Кувшин моментально разлетелся на кусочки и компот вытек из него коричневой лужей. Микроскопические собаки сбежались стайкой и нюхали бурую жидкость, размахивая хвостами.

— Вот и всё, — победоносно заявил я, отряхивая руки, — и ничего не…

На том же месте на столе, стоял совершенно целый красный, в пупырышки и кракелюр, кувшин и, казалось, нагло ухмылялся. — А ведь он уже падал… — вспомнил я. — И пожар из него заливали, вот ведь подлость.

— Всё не так просто, — заявила Эстер. — Но и больших препятствий я не вижу.

— Вот я не такая, как ты. Не из таких… — сказала Анаит. — Наверно давно в ином обличье, но препятствия вижу хорошо. Ты можешь выйти?

Эстер провела рукой вокруг себя и закрыла глаза. Из воздуха просыпался серебряный порошок и, миновав укрытый светом Венка стол, опустился вниз, на пол.

— Угу, — сказала Анаит. — А ты, Берта?

Берта пожала плечами и отвернулась. По прошествии нескольких минут она всё же встала с гримаской боли и прошлась по направлению к иной кухне, на суку из той стены я заметил ворону, она расхаживала взад и вперёд по коряге и нервно ерошила перья. Берта протянула руку.

— Вууммм, — раздался низкий неприятный звук, запахло марганцовкой и старуха отдёрнула пальцы от призрачной черты.

— Досадно, — прошипела она сквозь зубы. — Гад!

— В настоящем моменте, — заявила бабушка, криво усмехаясь. — Нас провели как младенчиков. Поглумились. Выход есть одним, то хотела сказать — один. И она показала пальцем на пенал.

— Слишком сложно, — пробормотала Сусанна и хрустнула пальцами.

— Но жизнь не забавка, — высказалась бабушка. — Легшего шляху нет.

— Лесик, — сказала Эстер. — Ты точно это не пил?

— Очень хотелось всё время, — прохрипел я. После заклятий у меня очень болит горло, всегда.

— Несите, девочки, воду, — вздохнув, сказала Анаит. — Кто создаст проекцию?

И все опять посмотрели на меня. В тишине слышно было, как всплывают пузыри в аквариуме.

— Вы от меня что-то скрываете, — обиженно буркнул я. — И насмехаетесь за спиной, я слышал. Пока не расскажете — не сдвинусь с места.

— Вот как? — поинтересовалась Эстер, и я покраснел. — В самом деле?

— Не хочу никого обижать, — оправдываясь пробормотал я, — но мне всё время кажется, что все знают больше меня!

— Как ты прав, как ты прав, — покачиваясь на стуле, произнесла Анаит. — В десятку!

— Ну тогда и творите проекцию сами, — подытожил я. Бабушка поддёрнула рукав.

— Такое! — сказала она. — Злите вы его понапрасну… Хочу сказать: сейте — может, что взойдёт.

— Лесик, — обратилась она ко мне. — Если сделаю проекцию я — умру. Но то хотела сказать, не останусь тут, с тобою. Если змалюет Сусанна — будет так само. А на ней весь театр с оркестрой и примы с грымом, шчёлкают ей шпорой, и поверь — для неё не час.

— Я, между прочим, старше, — заворчала Сусанна. — И я не…

— Старшая ныне я, — глубоко вздохнула Анаит и потрогала моё лицо кончиками пальцев — будто когтями. — Но проекцию сделать не смогу. Я сама — проекция.

— А вы? — спросил я Эстер. — Ведь вам подвластно большее…

— За что и пленена, — ответила та. — Но буду помогать.

Я вздохнул и посмотрел на бабушку. Венок кружился между нами, и крошечная девчонка ловко скакала с одной свечи на другую, искры летели ей вслед, звеня бубенчиками.

Кирпичи, словно кости вылезшие из стен, переговаривались с ядром и цепями, вспоминая иные Вигилии. Непослушный пел одну колядку за другой, лилипутская свора подвывала в такт, а крошечные существа в аквариуме кружились хороводом, серебристо мерцая.

— Такой праздник, — пробормотал я. — Ну как откажешь…

Возникла лёгкая суета. Резали вишнёвые побеги, расчищали середину стола, бабушка принесла чёрную миску и отворила пенал. Сусанна налила в миску воду.

Бабушка поманила меня к себе.

— Ты можешь вернуться по своим же следам, — загадочно сказала она. — И всё время слушай. Я буду звать тебя. И вот ешче… Ты ведь оставил что-то за дверью?

— За дверью? — удивился я.

— Про то ни слова, — сообщила бабушка и приложила мне к губам палец — он пах табаком и духами. — На, только не отверай, то есть не открывай, и она ткнула мне в руки крепко-накрепко перекрученный тоненькой верёвкой кисет. С картами.

Берта сидела на нашем низеньком стульчике очень прямо, сложив узловатые руки на коленях, с интересом наблюдая за суетящимися женщинами. Одна часть её лица, освещённая свечами, выглядела значительно моложе, нежели при первой нашей встрече, и волос явно стало больше — она собрала косу пучок на затылке. Одета она была в глухое чёрное платье.

— Смотри не потеряйся там, — сказала она и половина лица её улыбнулась. — Не заблукай.

— Всё готово, — возвестила Анаит. — Скорее, дамы!!! — И они взялись за руки над миской с водой. Вода затянулась дымкой. Эстер взмахнула пальчиками и дунула вверх.

— Заплетаю… начал я. — И свиваю, — и достал из своего мешочка снимок. Мальчик в кадре почёсывал разбитую коленку. — Путаю и отражаю… Similia similibus…

Я протянул ему руку и из фотографии протянулась тонкая серая длань в ответ. Ненадолго у меня закружилась голова.

На разгромленной кухне вновь появился мой двойник, чёрно-белый.

— Где сейчас прольется свет, там меня в помине нет, — завершил я и двойник мой обрёл зрение и слух.

— На! — ткнул я ему в руки кисет. Серые руки приняли данное.

— Послушай меня, — сказал я ему. — Только внимательно…

За нашими спинами триада читала нечто, состоящее из совсем старых слов, время от времени кто-то из женщин бросал в воду разные гадости; перо, камешек, пучок травы, маленькую кость.

— Отнеси это туда, на фото, под льва. Это срочно! — сказал я строго.

Он смотрел на меня исподлобья.

— Ну чего ты тянешь? — спросил я. — Ведь мало времени, скоро у…

— Я это ты… — глубокомысленно изрёк двойник. — Я веду себя по-твоему!

— Учись хорошему, — рассердился я. — В общем, не спи на ходу. Давай.

И я подтолкнул его в спину.

Отойдя на несколько шагов и вновь окинув меня кислым взором, проекция ступила в фотокарточку, словно в прорубь. Я ощутил сильный толчок в грудь и осел на пол, с трудом хватая воздух ртом. Эстер с тревогой посмотрела на меня и сделала шаг и ещё…

Запахло какой-то травкой, похожей на хмели-сунели.

— Вот и славно, — раздалось из угла. — Вот и славно. Сами не хотели отдать, а я ведь просила. Для комплекта. Ведь просила…

Берта поднялась со стульчика и, стуча клюкою, пошагала ко мне из своего угла. Сделался сильнее детский плач и маленькие красноухие собаки забегали вокруг, уворачиваясь от мышиных лап.

— Я всё-таки его заберу, — сказала Берта и положила мне на плечо руку — тяжёлую и горячую. Дышать мне стало и вовсе трудно. — Х-х-хватит, — просипел я.

Эстер подошла совсем близко и положила свою маленькую руку на второе моё плечо.

— А ведь это всё пренебрежение самочувствием, — сказала она низким голосом. — У тебя нога болит и ты уже на всех бросаешься. Никуда мальчик не пойдёт. Верно я говорю? — обратилась она ко мне.

— Гхх, — ответил я теряя остатки воздуха, колокол грохотал сквозь пелену, застилавшую мне глаза. Дикие гуси печалились в пустоте, в ожидании встречи…

— Маме без мальчика будет плохо, — продолжила Эстер, помолчав. — Да и мальчику… без мамы.

— Ты знаешь, это всё так, суета житейская, — прогудела Берта. — Словеса для слабаков. Поднимайся, Лесик, и пойдём. А ты балабонь дальше — звезда, надо ж такое, сила…

Триада, запинаясь, продолжала свой респонсорий, и я уловил некое движение за столом.

— Ты, я так вижу, не поняла? — нахмурилась Эстер и сжала рукой моё плечо. — Ребёнку дарована жизнь, и довольно длинная, кстати. Так что нечего… тут.

В воздухе запахло фиалками. Я смог вздохнуть. И тяжёлая рука соскользнула с моего плеча. Где-то далеко, несмело прозвенела челеста — вновь.

— Он обещан мне, — заупрямилась Берта и стукнула клюкой, так что заскрипели балки и стены. — Он обещан…

— Верно, Халлекином? — поморщив секунду лоб, спросила Эстер. — И ты явилась делить добычу? Какой стыд!

— Я никуда не являлась, — раздражённо пророкотала Берта. — Мне было обещано…

— Кем и по какому праву? — поинтересовалась Эстер.

Берта посопела весьма громко и распустила узел на затылке.

— Словоблудие, — раздражённо обронила она. — И эта вечная болтовня! Засранство!

— Ты вечно не думаешь о правах, — возразила ей Эстер, становясь между нами и по-прежнему держа меня рукою. — И сразу хватаешь. И ругаешься. Это от нежелания учиться новому.

— Новое, — скрипнула Берта, пытаясь ухватить меня клюкой. — Дурня собачья! Новое означает, что все гадости творятся быстрее нежели раньше. Вот и всё.

— Не всё, — резюмировала Эстер. — Не всё. Позови-ка допплинга, — сказала она мне.

— Кого? — ошарашенно спросил я, едва раздышавшись.

— Чёрно-белого, того, — сказала Эстер, затолкав меня к себе за спину. — И поторопись, ты вечно тянешь.

Я подошёл к фотографии, закрыл глаза и позвал — на выдохе. Скоро из кадра явились руки, голова, туловище и запыхавшийся тонкокостный мальчик, с коленками в зелёнке, стоял передо мной.

— А я не успел, — сказал он. — Запечатать! Только сунул под камень…

— Вечно ты так… — раздосадованно сказал я. — В полноги… Тянучка!

— Тебе был обещан мальчик? — спросила Эстер.

— Да! — рявкнула Берта.

— Получай, — кратко резюмировала Эстер и подтолкнула чёрно-белого Лесика к ней.

«Всё-таки надо чаще стричься, — подумал я. — И спину держать ровнее».

— Э-э-э, так ведь он ненастоящий, — пробормотала Берта и потрогала ногу.

— А было ли в уговоре слово «настоящий»? — осведомилась Эстер.

Вместо ответа Берта вздохнула и погладила мальчика по голове. Лицо фантома зарозовелось, а волосы приобрели определённый цвет — посветлее, чем у меня.

— О-о-о, — заинтересованно сказала Берта. — Так ведь его можно раскрашивать! — Ну тогда ладно, — она взяла мальчика за руку. — Удовольствуюсь копией. Пойдём, малыш. Ты любишь сказки?

— Очень, — ответил фантом. — А вы знаете старинные?

— Только их, считай, и знаю, — издавая похожий на скрип смех прогудела Берта.

— Ладно, девочки, — обратилась она к триаде. — Отправляйте меня, а то я тут у вас засиделась что-то… Аж помолодела. Того и гляди размякну.

И старые сёстры вместе со вдовой отворили пенал, наполненный сиянием зеркала.

Берта, постукивая клюкой и крепко захватив медленно приобретающего оттенки псевдо-Лесика, отправилась в круг света. Перед тем как шагнуть в пелену сияния, она обернулась.

— Я всё же подожду, — басовито заявила она и нашла меня взглядом.

— Да-да, — ответил я, — жди меня по моём прибытии. Не ранее. Она улыбнулась, половиной лица. И сделала шаг. На минутку у меня перехватило дыхание.

Через несколько бесконечных мгновений в постепенно истаивающей старой кухне, с тростником и змеями на полу, явились двое — Старуха и мальчик. Ворона радостно приветствовала их, и слетев прямо на стол, чуть ли не по кошачьи потёрлась об мальчишку. Он всплеснул руками и что-то сказал Старухе, указывая на птицу.

Пенал закрылся и изображение угасло. Стена стала стеною — со старыми кирпичами, подрастерявшем рисунки кафелем и каменной русалкой-фонтаном с полустёртым лицом.

Фотография на полу пожухла.

— Боюсь, что это навсегда, — прокомментировала Эстер.

— Он не растает? — озадачился я.

— Это уже зависит не от нас, — ответила женщина и сказала. — Я сделаю тебе подарок.

— Жду с нетерпением, — откликнулся я.

Ветер осторожно прихлопнул ставню на чердаке. Готов поклясться, я услыхал, как по улице проехала карета.

Красноухие собаки расселись около стены с русалкой и, не обращая внимания на мышиные окрики, горестно взвыли, призывая обратно змей и тростники у горьких озёр.

Триада расселась за столом — раскрасневшиеся ведьмы сверкали очами и радостно хихикали. Кузина Сусанна, расцветая на глазах, щебетала.

— Колдовство, чары — просто ванна ароматычна. Я ни о чём и не думаю. Я творю…

Старые слова из-за стола, уставленного праздничной посудой, выскакивали маленькими крошками.

— Думала, ты в ванной моешься, — проскрипела бабушка, орудуя голосом как-то неумело. — Но теперь знаю — ты творишь. То реальные чары, да… Вода — одна, начало и конец.

— Ты давишь на меня, — буркнула Сусанна. — А это нечестно. Сейчас я старшая в роду…

— Можно внести поправочку? — осведомилась Анаит, она втирала в руки некий специфик, остро пахнущий травой, и морщилась, делая при этом маленькие глаза. — Я нынче в старшинстве… Так что… В общем, она на тебя не давит. А у нас незаконченное дело. И пользуясь старшинством, я задаю вопрос всем присутствующим…

— Как нам выйти? — спросила Эстер. — Наружу, и желательно до полуночи.

— Ну вот, — хрипло сказала Анаит и облизнулась. — Мой вопрос украли, а ведь я его готовила.

— Ха! — выпустила Сусанна, вместе с клубом дыма. — Ответить несложно.

— Кто не пил компот? — хором спросила триада.

— А вдруг я не справлюсь? — возразил я. — Я могу перепутать слова… Легко.

— Ничего путать не придётся, — сказала Эстер с определённой долей уверенности. — Там лучше помалкивать, если у тебя получится, конечно.

— Главное — ничего не просить, — сказала бабушка и дёрнула рукав.

— Не оглядываться, — добавила Сусанна, раскуривавшая чёрную папироску, чужую.

— И ничего там не есть, — припечатала Анаит, подобравшая под себя ноги на тахте и сидевшая при этом, противоестественно прямо. — Ничегошеньки, ни крихты…

— Ладно, — сказал я и почесал переносицу. — Вы меня, конечно, не уговорили, но ещё раз я такую встречку просто не переживу. Придётся пройтись. Между прочим, каждый раз я слабею…

— От переедания? — осведомилась Сусанна. Прапраматерь, ещё недавно отзывавшаяся на «кс-кс-кс», посмотрела на неё сердито и провела ладонью по столу.

— Нет, от вранья, — заметила бабушка и раскурила дымную сигаретку.

— Каждая э-э-э эта проекция, — оскорблённо заметил я, — лишает меня сил или их части. Это всем вам так, на заметку — если я не вернусь, вдруг…

— Я сделаю тебе подарок, — нараспев произнесла Эстер. — Прибавлю сил, — и она приложила палец к моей верхней губе. — Теперь придётся вернуться. Забавку мою не забыл?

Я потрогал кармашек в брюках, брелок лежал там, гладкий и прохладный на ощупь.

— Я… — отозвалась из-за стола бабушка. — Не… — и она пыхнула дымом. — Ты снова за своё? — спросила она у Эстер и махнула в мою сторону рукой. — Нет, но то напрасне…

— Так всё-таки… — спросил я, пробуя пальцами точку над верхней своей губой и ощущая её внезапное тепло. — Как быть, если столько сил растрачено? А вдруг…

— Об этом ты не волнуйся, — ласково сказала Эстер. — Я позаботилась уже. Мы будем там с тобой. Незримо. В твоих мыслях.

— Ой! — сказал я и покраснел.

Эстер погладила меня по щеке и озабоченно провела рукой по волосам.

— Мне не нравится твоя левая сторона, — философски обронила она.

— Вы не одиноки, — надувшись сказал я и потрогал горячее пятно над верхней губой.

— Отзывайся на просьбы и не называй никому своё имя, — сказала Эстер.

— Вот, возьмёшь с собой, — прохрипела мне в лицо Сусанна. — Ничего надёжнее нет. Почти. И она дала мне маленький зелёный футляр с надписью «Елена».

— Так ведь это помада, — пробормотал я.

— А ты желал бы крему, «Алых парусов»? — уязвлёно заметила Сусанна. — Албо «Миракулюм», чудесные тени…

— Нет, я в это время без макияжа, — заметил я. — Исключительно прыщи!

— Мыдло, — снисходительно подсказала Сусанна. — Творит чудо! Истинное…

— Ага, — ответил я. — То с утра мокрое, то постоянно исчезает.

— Той штукой поставишь печатку, — бабушка появилась у меня за плечом как всегда, незаметно. — И всё! Бегом домой! — она поправила волосы и продолжила. — Но не стоит забывать про манеры. Абсолютно.

— Постарайся не удивляться, — попросила меня Анаит. — И следи за своими следами…

— Тавтология, — ответил я. — Мне что же — свернуть шею?

Вместо ответа она потрепала меня за подбородок.

— Ничего не окончено, — шёпотом сказала она. — Ничего!

Бабушка ухватила меня вновь, перед самой дверью.

— Я позову тебя, буду звать тебя всё время. Всё время… — пробормотала она и взъерошила мне волосы. — Ты знаешь то. Только не говори ни с кем там… долго, — она потрогала меня кончиками пальцев, словно вбирая, и опять вздохнула.

— Не будь смутный, — сказала бабушка и легонько подтолкнула меня к пеналу, к зеркалу — в путь.

Есть лишь справедливость и милосердие, и потому я остаюсь между страхом и надеждой; ибо милосердие заставляет меня надеяться, а справедливость — бояться. Такое…

Дитя, рождённое во вторник, прольёт немало крови. Грех вторника — гнев. Птицы не вьют гнёзд в этот день, а вспыльчивый Тор разит молотом неразумных путников, ибо это день сплошных несчастий. Во вторник Город, да и вся Империя, канули во тьму навеки… Во вторник не стоит жениться или отправляться в путешествие. Хотя, если вы решитесь на переезд, путь ваш будет лёгким…

Вторник должен был наступить через несколько часов. И путешествие мне не грозило, а тем более переезд.

Я одевался в разгромленной комнате, и мне было печально. Большинство ваз чья-то злая воля предала «наглой смерти» — их черепки трещали у меня под ногами. Бабушкины цикламены и фиалки валялись на полу, растоптанные в прах. Стол, как и шкаф, кто-то распотрошил и беспощадно обляпал чем-то подозрительно похожим на смолу. Сквозь разбитые окна торжественно влетали снежинки. Было холодно.

Ёлка в соседней комнате, объятая ровным голубым сиянием, парила над полом, вращаясь противусолонь.

Игрушки на ней тихонько позвякивали.

«Вот оно, волшебство, — удовлетворённо подумал я. — Старые чары! Серебро не одолеть кому попало. Отбилась!»

И показалось мне, как сероглазый Рудольф — самый грустный из Ангелов, улыбнулся из голубого света и поднёс к губам трубу.

«Всё-таки он утонул… — мельком подумал я. — Перед тем, как стать Ангелом».

Раскопав в грудах вываленного из шкафа барахла свои вещи, я оделся. В карманах брюк не было ничего…

Среди разгрома в кухне, по обе стороны стола, чудом не тронутого злой дудочкой, восседали бабушка и кузина Сусанна. На серой скатерти, подле весёлого кувшина с компотом, перед ними стоял поникший Непослушный.

— Вы позабыли, кто здесь может кричать! — вещала бабушка, преступившая все лимиты по сигаретам. — Кричу здесь я!

— Не волнуйся, не волнуйся, — дребезжала рядом кузина. — Будет тиснение…

Мышонок всхлипнул.

Я вежливо покашлял в дверях. Присутствующие не моргнули и глазом. Я покашлял ещё раз, менее деликатно. Существа из аквариума уставились на меня неодобрительно и испустили цепочки пузырьков. Сзади повеяло тёплым воздухом, я осторожненько оглянулся, а ведь этого делать не стоит. За спиной моею стояла Анаит, и глаза её посверкивали во тьме. Несмотря на многократные купания, слабый запах мокрой шерсти сопутствовал ей. «У всех у них своё „Быть может“», — подумал я. И спросил:

— Как это вы тут оказались?

— Я знаю много входов… — туманно ответила она.

— А выход? — спросил я её.

— Выход найдётся, — будто мурлыкнула она. — Почти всегда, он один. Но вот время…

Я вошёл в кухню окончательно и кашлянул, довольно громко…

— Но что ты перхаешь? — спросила бабушка, дунув дымом. — Снова пил зимную воду?

— Ещё я переохладил ноги, — злобно ответил я, — и испачкал их…

— Но, смотрю, ты был в ванной? — и бабушка раздавила остаток папироски в черепахе.

— Да, — светски отозвался я, — там немало интересного…

— Что то есть, интересне? — отозвалась Сусанна. — Ароматное мыдло?

— Кому и мыло интерес, — ответил я. — А вы тут как? Обнажили суть?

Сусанна, в душевной расслабленности, скинула паричок и напоминала ящерицу-игуану.

— Похожи на Пьеро, — в утешение ветшающей Сусанне, сказал я. На голове кузины красовалась чёрная сеточка, удерживающая всё ещё обильные кудри, оттенок которых вызывал интерес. Неподдельный…

— Трагическая роль… — хрипло сообщила кузина. — Всегда третий…

— Три — число магическое, — заметил я, придав себе таинственности.

— Так вот и я говорила с самого начала — тут черезмерно магии, ведь никто не дослушал. Зря. Вобще, ты, Геля всегда не дослушиваешь… Стремишься к эгоисту.

— Эгоиста — то вальс или чайник, — мягко сказала бабушка. — Я не эгоист — я диктатор.

— Дуче, — кашлянула дымом Сусанна и улыбнулась. — Как есть.

— Проходи, Лесик, к столу, к тебе разговор, — добродушно сказала бабушка. — Присядь, будь ласков.

— А сказочные существа будут? — осведомился я. — Гномы, эльфы, Ох[144]?

— Про гномов не скажу, — несколько плотоядно ухмыльнулась бабушка, — но есть оборотень прелестный. Чем не сказка? Охать будет Сусанка, слово гонору, она может.

— Говоря об оборотне, кого ты имела в виду? — склочно осведомилась Анаит. — Нет, Гелюня, интерес не пустой, ребёнку ведь надо разъяснить.

— Мышку! — сурово ответила бабушка. — Если тебе неизвестно, то до рассвета чуть… Лесик, — спросила она, выложив руки на стол и внимательно глядя мне в глаза, — как ты нашёл то место?

— Какое? — осведомился я, поморгав на всякий случай, чтобы сбить ей знание.

— То, куда направили тебя чары, — уточнила бабушка.

— С трудом, — сообщил я. — Темно там было и грязно. Дымом воняло. И люди такие…

— Какие? — высунулась вперёд, угнездившаяся на тахте Анаит. — Благородные или чернь?

— Бескультурные, — нашёлся я, — одно вредительство. И насмешки…

Бабушка сложила брови домиком и посмотрела на кузину, та в ответ пожала плечами.

— Характеристика размытая, — покашляла Сусанна. — Вот до войны, в Опере, на «Лоэнгрине», я…

— Лесик, — торжественно продолжила бабушка, поддёрнув рукав в сторону кузины. — Ты был вежлив? Достаточно вежлив? Со всеми встречными?

— С некоторыми да… — беспечно ответил я. — Кое-кому пришлось сломать дудку и насыпать песка в глаза. И там ещё все такие жадные: чуть что — «Что дашь?…» — Что… что, — рассердился я сам на себя, — по шее, больно.

Воцарилась тишина, слышно было, как поскуливают под печкой крошечные псы.

— В самом деле? — уточнила бабушка и потрогала гемму. — Кхм! Хорошо, что ты справился.

— Да, ведь больше некому, — дерзнул я. — Самые магические сидели здесь. Ду́сились.

Бабушка встала, лицо её зарозовелось, пальцы дёрнули «обрус».

— Май менший язык, а то урежу, — грозно сообщила она. — Твои деяния никто не умаляет… Ро́ланд.

Анаит фыркнула и явно попыталась дёрнуть спиной.

— Кого ты встретил? Конкретно! — спросила бабушка и обошла стол, оказавшись передо мною.

— Так, ну гномов не было, — буркнул я, бабушка отвернулась, — с волками тоже разминулись, и с русалкой, — продолжил я. — А вот лиса…

Вся троица уставилась на меня, разными оттенками зелёного. Абажур мигнул у нас над головами, бокалы на столе издали тонкий поющий звук — старое стекло хранит чужую память долго.

— Лису? — спросила Анаит и лицо её пошло страдальческими морщинками. — И… и как она?

— Ну как может быть лиса? — рассудительно ответил я. — Животное рыжее. Не без подлянок, конечно. А так очень даже ничего — упитанная.

Я помолчал. Из очага потянуло смолистым дымком, видно, тучи собрались к утру засыпать город снегом. Я выпил компоту и добавил, — её чуть не пришибли, но обошлось. Смылась с проклятием. Анаит охватила пальцами шею и громко, с надрывом, вздохнула.

— Ещё я видел эту… Доротею, — я пощёлкал пальцами и розмарин на окне дрогнул. — Из шкафа. Там она в палатке. Цыганской такой, ну вы знаете… вардо. В них ещё сжигают.

— Ох, — как и обещано, обмолвилась Сусанна. — Ну ладно, ладно… Ты… ты, ты запечатал?

— Ja, ja, — ответил я ей. — Их бин. Натюрлих…

— У меня вопрос, — сказала бабушка и побарабанила пальцами по столу.

— А можно вначале я? — вырвался я вперёд, снедаемый предчувствиями.

— Да-да? — с иронией отозвалась бабушка. — Слушаю тебя внимательно.

— В кои-то веки, — со значением сказал я. — Вот кто всё это будет убирать? А?

— Менсчины! — помолчав изрекла бабушка и отошла на несколько шагов — в тень. — Реалные боягузы! Скажите, майне дамен?

«Дамен» закивали головами, словно статуэтки «Парфянки» в комиссионке за углом.

— Боягузы! — продолжила бабушка. — Укол — ужас, дзецко малое — страх, уборка — паника абсолютна! Ты расскажи дамам, о Роланд, про свой кошмар фобичный, — подытожила она.

— Вы, это всё, про что? — окрысился на неё я.

— Про твой самый страшный страх, — победоносно сказала бабушка, — ведро и машина мусорная.

— Так всё-таки, убирать придётся мне? — уточнил я. — Отлично! Я эту мысль от себя гнал! Не верил. Я говорю вам «нет», пентагонские ястребы… И машине вашей.

— Ох, я что-то не расслышала, — рыпнулась кузина Сусанна. — Какие-какие яструбы?

— С Америки… — отозвалась Анаит, — убийцы…

— Я, честно говоря, знала, что там орёл, — задумчиво произнесла кузина и покрутила в руках паричок. — Как-то ещё некрасиво называется… А! Лысый…

— Лесик, моя радость, — промурлыкала бабушка, — мала сенс знать, что ты — роза капрызна. Уже успокойся. Не тебе сегодня шпортать — закончила она несколько зловеще. — Хотя, ну очень хотела б знать: кто-то сломал печатку?

Я стушевался.

— Алзо! — торжественно сказала бабушка и зачем-то надела очки. — Вопросы такие: Исправление. Возвращение. И изгнание.

— Как-то несценично звучит, — робко высказалась Сусанна. — Это какое-такое изгнание?

— Окончательно не пользовать эрзац-хну, — подавила её бабушка.

— Я лично вернуться не смогу, — хрипло изрекла Анаит, подобравшись на тахте. — Он истощил ту магию, дудочкой своей. И я теперь… — она совершенно слилась с гобеленом.

— Будете вольным духом, — весело сообщил я. — Можно издеваться над людьми сколько хочешь… И не только… ещё звери, птички…

Бабушка нахмурилась и придвинув к себе ногою стул, церемонно на него уселась.

— А что? Я тут слыхал — на Листа, в шестом номере, попугай призрака увидел и сдох, — прощебетал я.

— Так, ну я внесу корректыву, — быстро произнесла бабушка и отодвинула подальше кувшин с компотом. — По-перве, молчи чаще; по-другое, тего попугая я знала — он весь час слушал радио — и решил умереть… Такое.

Сусанна оглушительно вздохнула и оглянулась на наш ВЭФ.

— Изгнать следует нарушителей присяги, — раздув ноздри, заявила бабушка и дёрнула рукав блузы; рукав неодобрительно треснул.

Непослушный подал голос со стола.

— Не смею и просить… — жалобно проныл он. — Не смею и просить… но просто выслушайте.

— Зачем тебя слушать? — злобно фыркнула Анаит. — Тайны вылезут наружу, словно голый хвост. А я не имею времени, почти…

Тень от неё на гобелене как-то странно содрогнулась. Анаит застыла в египетской неподвижности и потрогала молчаливый чёрный профиль на стене; рука её утонула во тьме.

— Я, я… — пискнул мышонок, — могу… Я бы мог…

Бабушка сняла очки и щёлкнула пальцами. Чёрная миска — кривоватая, грубо слепленная, перевитая давным-давно позеленевшей проволокой, дрогнула, по воде, наполняющей её, прошла рябь. Я загляделся на крошечные круги. Далеко-далеко, там у моста, где Ангел сторожит дорогу, воззвал к моему дару колокол.

— Apud Deum vestrum, — произнесла бабушка и протянула руку к миске, вторая рука, протянутая к миске, подрагивала.

— Apud Deum… — сказала Сусанна и посмотрела в сторону тахты. Анаит встала и сделала к столу шаг, другой, третий.

— Крысы-мужчины и крысы-женщины, именем Господним заклинаю вас покинуть мой дом и всех моих домашних и перейти… — в два голоса вещали бабушка и Сусанна. — Непослушный оглушительно для мыши рыдал, сидя на стопке салфеток. С пола стройно подвывали микроскопические собаки. Анаит протянула руку и облизнулась…

— Погодите минутку, — сказал я, и слова оборвались, канув в воду, из миски повалил красноватый дымок.

— Известно тебе, — подозрительно спокойно спросила бабушка. — Что нельзя мешать… деянию?

— Можно помешивать, — перебравшись от неё подальше, заявил я. — Тогда не пригорит.

Бабушка раздула ноздри.

— Выслушайте его… — крикнул я и перебрался ещё дальше. Рядом со мною оказалась Анаит. Лицо её было тенью самого себя и зыбким, будто сон.

— С чего бы? — спросила она и взгляд её блеснул красным, будто недавний пар. — С чего бы его слушать? Что умного может сказать мышь?

— Я и от кошек не слыхал, сколько будет дважды два, — фыркнул я.

— Послушайте, послушайте его, — обратился я к бабушке, поправляющей кольца. — Ну хотя бы, чтобы сказать ему «нет»…

Повисло молчание. Слышно было, как в камине гудит труба.

— Надо выслушать. Ведь вы сами всегда так говорите мне? — спросил я у бабушки. Она убрала волосы с лица, примостилась на край стула и, одарив меня хмурым кивком, обратилась к Непослушному.

— Говори! — сказала она, — но чем меньше лишних слов скажешь, тем вернее будет моё решение.

— Вот, — сказал мышонок и протянул ей нечто миниатюрное.

— И действительно кратко, — пробормотала зыбкая Анаит, оставляющая в воздухе дымоподобные разводы — вроде капли чёрной акварели в стакане воды. — Не мусолил.

Бабушка приняла это на ладонь. Сначала она прищурила левый глаз, затем правый — потом сощурилась, словно собралась плюнуть себе же на руку. Пробурчав нечто неодобрительное, бабушка нацепила очки и моментально сменила выражение лица.

— О! Просто люкс! Перша кляса! — проговорила бабушка медовым голоском и сняв очки, обернулась к Анаит, взгляды их отыскали друг друга среди теней. Бабушка кивнула.

— Вот! — сказала бабушка и помахала вроде бы пустой щепотью над столом. — Выгнания не будет, — сурово изрекла она Непослушному, — но я слежу за вами, и передайте то Доротеи. Такое!

Анаит подобралась поближе. Какая-то часть её — тень, проекция, сны, так и не покинула тахту.

Бабушка дунула на воду в миске, вода пошла лёгкой рябью, бабушка зарозовелась и дунула сильнее — вода ответила всплеском и изошла голубоватым дымком.

— Зуза! — в сердцах рявкнула бабушка. — Не шпи!

Кузина Сусанна подхватилась со стула и оторвала последнюю пуговицу с жакета.

— Ох! — жалобно произнесла она.

— Зденерво́вана дзевчы́нка! — проскрипела бабушка. — Не крывляйся…

Кузина поспешно дунула на воду, миска исторгла здоровенный клуб голубого пара и вода успокоилась.

— На Бога… — нервно сказала бабушка и глянула в мою сторону, мельком.

— Лесик, — сказала она и поправила волосы. — Настал твой час! Абсолютно. Подойди сюда уже… и не как паяц с дзиким звуком.

Я послушался.

— Повторяйте за мной, — сказала бабушка и кашлянула в кулачок. — Eus!

— Eus… — сипло выдавили мы с Сусанной.

— Refracta! — торжественно сказала бабушка и бросила нечто невидимое в воду.

Мы вторили ей, не отрывая глаз от стола. Миска подскочила, вода в ней пошла пузырями, из неё поползли аккуратные кольца пара.

«Каждый охотник желает…» — подумал я, глядя на них. Анаит, за нашими спинами, звучно приложилась об пол и захрипела, в воздухе запахло марганцовкой.

— Не оглядывайся! — просипела Сусанна, — а то она запомнит тебя…

— Beus! — продолжила бабушка, обретшая первозданный голос и заметно повеселевшая.

— Emendata!

С пола донёсся отчаянный крик. Кричала женщина, ей было больно. Через минуту крик возобновился — возопил Дар. Мы — у стола, заткнули уши, а я подавил совершенно искреннее желание укрыться «в домике». Раздался третий вопль — кричал зверь, тоскуя о памяти и Даре, неотступно следующих за ним. Вода в миске взбурлила.

— Слово сказано, — довольно сообщила бабушка.

— Слово услышано, — просипели мы с Сусанной сорванными голосами.

И пространство содрогнулось.

Абажур мигнул и решил покружиться. Балки покрепче ухватились за стены и дружно скрипнули. С потолка осыпалась штукатурка, и я чихнул.

— Будь здоровый, — хором сказали бабушка и Сусанна.

— Моя удача, — ответил я.

Из-за стола несколько неуверенно вышла Вакса, ступая словно Русалочка на балу. Завидя меня, она взмахнула хвостом, будто проверяя его наличие, и открыла розовую пасть.

— Мяу! — высказалась кошка и брезгливо дёрнула задней лапкой.

— Дурняу, — ответил я, — вервольф ормянский…