В этом сборнике помещены роман «Альтаир», («Счастливая звезда»), повесть «Огненный шар» и несколько рассказов. Во всех этих произведениях действие происходит на советской земле либо сегодня, либо в недалеком будущем. Роман «Альтаир», который дал название сборнику, - это увлекательное путешествие в погоне за исчезнувшим аппаратом. Здесь целая цепь забавных приключений.
Повесть «Огненный шар» - фантастическое путешествие по горящей тайге. И, наконец, несколько рассказов под общим названием «О том, чего не было»: «Шестое чувство», «Снегиревский эффект», «Сто градусов», «Новая кожа», «День и ночь». Это скорее всего шутки на тему удивительных изобретений.
Рисунки к роману Ю. Реброва, к повести и рассказам Б. Игнатьева.
День выдался серенький. В одной из лабораторий Института электроники и телевидения проходили обычные испытания.
Большой экран, на котором мелькали цветные майки футболистов, тоже казался серым, тусклым. Пятна расплывались и дрожали. Трудно было представить, что сейчас, на этом экране, показывается одно из самых интереснейших состязаний футбольного сезона. Опытная установка цветного телевидения работала явно неудовлетворительно.
Напрасно инженер Пичуев затягивал окна тяжелыми, шторами, следя за тем, чтобы ни один луч света не проникал в темную лабораторию. Напрасно - уже в который раз - проверял проекционную аппаратуру. Приборы показывали все нужные напряжения и токи. Круглые, как блюдца, экраны осциллографов были исчерчены голубыми светящимися линиями. Они упрямо подтверждали, что в телевизоре все в порядке, работает он нормально и не в нем надо искать причину сегодняшних неудач.
Вячеслав Акимович Пичуев руководил лабораторией, где разрабатывались сложные проблемы большого экрана. Но возникла новая задача - дать на такой экран цветное, а потом и стереоскопическое изображение. Цветом занималась соседняя лаборатория, причем весьма успешно, однако для большого экрана работу надо было начинать заново.
«Разве это цвет? - спрашивал сам себя Пичуев, разглядывая грязно-зеленые пятна, бегающие по экрану. - Лягушки в аквариуме…»
- Надя, - он нервно повернулся к лаборантке, - сообщите на стадион оператору, пусть посмотрит, почему у него красный цвет пропал.
Ничего не слышала Надя; прижав кулачки к подбородку, смотрела расширенными глазами на экран. Острая комбинация у ворот «Спартака» готова была закончиться голом. Вратарь выбежал навстречу мячу. «Ах!…»
Инженер горько усмехнулся. Так вот всегда. Ни один из работающих с ним лаборантов не мог оставаться равнодушным к передачам со стадиона. Во время испытаний они невпопад вертели ручки, забывали вести записи и путали показания приборов. Сегодня он решил оставить у телевизора Надю Колокольчикову, девицу внимательную и исполнительную, но и та оказалась болельщицей. Придется в следующий раз проверять свои установки подальше от зеленого поля стадиона.
Надя вскочила и захлопала в ладоши. Атака у ворот была отбита.
- Продолжаем работу, Наденька? - мягко спросил Вячеслав Акимович, но в голосе его она почувствовала скрытую усмешку.
Смутившись, Надя опустила голову. Уголком глаза посматривала на Пичуева, но в темноте видела лишь бегающие фигурки, отражающиеся в стеклах его очков. В них, как на маленьких экранах, все было видно абсолютно четко.
Сейчас динамовцы пробьют угловой удар.
Нет, это уже слишком! Где она находится, в конце концов? На стадионе или в лаборатории?
- Попросим показать трибуны. Там еще более разнообразны красочные пятна.
Вячеслав Акимович понимающе улыбнулся. Милая наивность!
Вот уже два года работает у него в лаборатории Надя Колокольчикова. Она отлично окончила техникум связи, а дальше могла учиться лишь заочно - надо было зарабатывать, помогать матери. Послали Надю не куда-нибудь, а в научно-исследовательский институт. От новой лаборантки немногое требовалось. Провести стандартные измерения, снять характеристики ламп, собрать из деталей нехитрую схему. Это умели делать все лаборанты. Однако Надя считалась не только умеющей, но и весьма способной лаборанткой, а некоторые инженеры утверждали, что она просто талантлива. С этим не вполне соглашался Пичуев. А кроме того, ему многое не нравилось в характере Колокольчиковой. Уж очень она была похожа на многих до странности несерьезных студенток, щебетуний и хохотушек, которых часто приходилось видеть в коридорах радиоинститута, где он читал курс электронных приборов.
Маленькая, с курчавыми волосами медного оттенка, Надя чем-то напоминала мальчишку и в то же время была грациозно-женственной, с чуть приподнятым, задорным носиком и живыми глазами. Они то щурились, превращаясь в две тонкие черточки, то делались огромными, выражая тем самым либо веселость, либо изумление. По мнению Вячеслава Акимовича, только эти два состояния были характерны для его лаборантки. Она и работала всегда с улыбкой. Меняя лампы или проверяя новый кинескоп, она вдруг смешно морщила нос, принюхиваясь к запаху перегревшегося от нагрузки сопротивления. Но вот встретилось что-то удивительное, не так ведет себя аппарат. Надя округляла глаза, изумленно глядя на прыгающую стрелку прибора. Проходили минуты, иногда часы, и тонкий, журчащий смех врывался в строгую тишину лаборатории. Надя не могла сдержать радости: наконец-то она выяснила загадку вздрагивающей стрелки! Как же она раньше не догадалась!
Вот и сейчас Надя залилась торжествующим смехом. Экран как бы просветлел. Сквозь грязную, мутную пелену просочились яркие, будто омытые дождем краски.
Вероятно, в телекамере на стадионе действительно что-то случилось с красным цветом. Теперь он появился на экране, заиграл свежо, радостно. Казалось, что только в эту минуту спартаковцы надели свои красные майки и, разбежавшись по полю, начали игру.
Выглянуло солнце. Его тонкий луч проник в лабораторию сквозь щель между бархатными шторами и весело заплясал на экране.
Вячеслав Акимович поплотнее задернул окно. Луч исчез, и поле засияло еще ярче. Крайний нападающий вел впереди себя мяч. Он оглядывался на противников, и по его розово-загорелому лицу скользили капельки пота. Таких подробностей не увидишь издали, с трибун. Радужный спектр тянулся за игроком, сопровождал его до самых ворот.
Пичуев повернул ручку на пульте управления, и радужное пятно исчезло.
Мяч метнулся вперед. Видно напряженное лицо вратаря. Но вот еще один удар, мяч мелькнул в сетке и упал на землю, как пойманная птица.
- Вячеслав Акимович, миленький, прошу вас, повернем камеру на трибуны! взмолилась Надя и потянулась к телефонной трубке. - Можно, я передам Голубкову?
Пичуев сжалился и разрешил. Оператор на стадионе повернул телекамеру. Теперь ее глаз скользил по рядам переполненных трибун.
Экран доходил до самого потолка. Казалось, что смотришь в огромное открытое окно и видишь перед собой трибуны стадиона.
Управление телевизором было вынесено на несколько метров от экрана. Здесь за специальным пультом с множеством ручек, приборов и сигнальных лампочек сидела Надя, Вновь она поймала себя на мысли, что и сейчас не может подавить жгучий, мучительный интерес к борьбе на футбольном поле. По выражению лиц зрителей Надя старалась угадать, в чью пользу складывалась игра.
С особым вниманием следила она за беспокойным щупленьким пареньком в пестрой клетчатой рубашке. На лице его выражалось все - и страх, и восторг, и страстное желание помочь любимой команде. Отчаяние и злость, радость и надежда - все бурное смятение чувств, меняющееся каждую минуту, читала Надя на его подвижном лице. Он что-то кричал, порывисто обнимал своих товарищей, толкал их в бок и тут же извинялся. Расшитая золотом многоцветная тюбетейка съезжала на глаза; морщась, он сдвигал ее на затылок и, снова вытянув тонкую шею, следил за мячом.
Надя поняла, что видит болельщика «Спартака». Он замирал и буквально бледнел - да, да, это заметно, ведь изображение цветное, - бледнел на ее глазах, когда игра перекидывалась к правым воротам. Надя чувствовала к нему что-то вроде неясной симпатии. Ну, как же, родственная душа.
Зато его товарищи, сидевшие с обеих сторон, совсем не понравились Наде. Один из них, широкоплечий спортсмен в гуцульской вышитой рубашке, угрюмо смотрел на игру и злился на приставания своего порывистого друга. Когда спартаковцы забивали гол в ворота противника, парень стискивал зубы и опускал глаза. Можно ли было сомневаться, что симпатии его принадлежат другому спортивному обществу! Не радовался он успехам «Спартака».
«Что ж, его личное дело, - рассудила Надя, стараясь быть объективной. Болеет за свою команду».
Но она никак не могла понять поистине чудовищного, невероятного равнодушия третьего друга. Он сидел слева от симпатичного поклонника «Спартака». Мало того, что он все время останавливал своего беспокойного соседа, - видимо, читал какие-то нотации и даже платком закрывал ему рот, когда тот свистел, он вовсе не смотрел на поле. Наблюдая за оператором, который возился с телевизионной камерой, направленной на трибуны, равнодушный зритель глядел прямо в объектив.
Оператор Голубков получил телефонное приказание остановить движение телекамеры. Вячеслав Акимович вполне мог довольствоваться цветовой гаммой, видимой сейчас на экране. Пестрая клетчатая рубашка, золотом расписанная тюбетейка беспокойного болельщика, узорчатая вышивка на груди его товарища, наконец синий костюм их равнодушного друга передавались прекрасно. Так по крайней мере думалось Наде.
Однако Вячеслав Акимович с этим не соглашался. На цветной, светящейся картине его придирчивый глаз замечал уйму всяких недостатков. Он смотрел на экран сквозь специальные фильтры, измерял интенсивность красок, освещенность отдельных участков и все это записывал в лабораторный журнал.
Слишком долго демонстрируются трибуны. Наде опять захотелось глянуть на поле, пусть одним глазком, на минуточку, - не все прочтешь на лицах зрителей. Что, например, узнаешь ты, глядя на странного парня, который неотступно смотрит на тебя с экрана? Всюду на трибунах напряженные, взволнованные лица, друзья, сидящие рядом, хмурятся и радуются, а он спокоен, как утес среди бушующего моря, волны разбиваются о его непонятную твердокаменность. Одет он совсем не по сезону - в темный костюм, с галстуком, хотя было очень жарко. Высокий лоб с залысинами, редкие русые волосы, глаза неопределенного цвета. Он слегка горбился, вероятно стесняясь своего высокого роста, - будто зрителям, сидящим за его спиной, неудобно наблюдать за мячом. Карандашом почесывая подбородок, парень, которого так подробно изучала Надя, смотрел на нее, и с лица его не сходило выражение задумчивой растерянности. У Нади было такое ощущение, словно он хочет что-то спросить у нее.
Состязание закончилось. Колокольчикова не слышала свистка судьи - в сегодняшних испытаниях звук не передавался, - но она увидела, как зрители поднялись и направились к выходу.
Проведенные испытания показали хорошее качество изображения, но передача была неустойчива и практически несовершенна. Срок службы электронно-лучевых трубок обидно мал - измеряется несколькими десятками часов. Их серийный выпуск пока еще невозможен. Приемник очень дорог, часто портится, капризничает. Вячеслав Акимович рассматривал цветные экраны трубок. Их было три - красная, зеленая и синяя. Горели они ослепительно ярко, как маленькие прожекторы. Лучи плотные, будто осязаемые, направлялись сквозь линзы в систему зеркал и оттуда широким многоцветным потоком выплескивались на белый экран.
Тонкие вертикальные линии, окрашенные оранжевым блеском, струились сверху, как весенний дождь на рассвете.
Но вот все изменилось мгновенно. Холодное фиолетовое сияние спустилось на экран. Бледно-розовые спирали задрожали где-то далеко в вышине.
Не полагаясь на лаборантку, Пичуев сам снимал нужные характеристики, исследовал режим работы, подбегая к столу, что-то записывал и снова возвращался к аппарату.
Надя с плохо скрываемой тревогой следила за инженером, боялась, что он снимет блокировку, залезет рукой внутрь приемника и случайно коснется контактов высокого напряжения.
Она неслышно ходила по лаборатории, стараясь ступать на носки, искоса поглядывала на Вячеслава Акимовича. Опустив руки к полу, он откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Его худощавое продолговатое лицо с выцветшими мохнатыми бровями было спокойно и ничего не выражало. Казалось, инженер спит. Однако Надя понимала, что именно сейчас наиболее активно работает лаборатория № 6, которой он руководил… Конечно, в лаборатории трудятся еще два инженера, несколько лаборантов, в том числе и она, Надя, - но что они могут сделать без Вячеслава Акимовича! Абсолютно покорно, с непонятным ей душевным трепетом выслушивала она его недовольства. Хота он часто бывал и не прав, раздражителен, иногда грубоват, но что поделаешь, Надя ему все прощала.
Если б это не казалось ей несерьезным, приторно-сладким, каждый день она ставила бы ему цветы на стол. Но Вячеслав Акимович - инженер, а не тенор, и, кроме того, Надя ненавидела, презирала глупых поклонниц оперных талантов, тех, кто с цветами стерегут певцов у подъездов. Отчим был артистом музыкального театра в одном из крупных городов. Мать - тоже актриса. Отца Надя не помнила. Жили 8 душной комнатенке, где всюду стояли вянущие букеты - в ведрах, банках, тазах. Отчим любил пышные георгины и не любил Надю. Мать была несчастна, талант у нее маленький - никаких цветов. Помнит Надя, как вдруг исчезли букеты. Она радовалась: цветы мешали ей жить - тесно. А мама плакала. Потом приехали в Москву. Здесь уже не было ни георгинов, ни отчима. Мама играла девочек в маленьком передвижном театре, Надя неделями не видела ее, жила с бабушкой и тайком примеряла перед зеркалом мамины платья. Вскоре она уже смущала школьных подруг то каким-либо кокетливо завязанным бантом в медных курчавых волосах, то пышными складочками на форменном платье, то туфельками на полувысоком каблуке.
Потом, в техникуме, Надя снискала себе славу умненькой и красивой девушки, в нее были влюблены чуть ли не все третьекурсники. Это ей нравилось, но никого из них она особенно не выделяла.
Так и здесь, в лаборатории. Ей был очень приятен и симпатичен Вячеслав Акимович. Других чувств она к нему не испытывала. Смешно даже подумать… Но бывает в этом возрасте проявление особого чувства к человеку, нечто вроде «сентиментального уважения», - так по крайней мере оценивала Надя свое отношение к Вячеславу Акимовичу. И все же она хитрила. Хотелось бы немного большего внимания с его стороны. Надя знала, что она хороша, и обидно, когда на тебя смотрят рассеянными, ничего не выражающими глазами, так, как Вячеслав Акимович. И Надя ему прощала. Со всеми женщинами он был одинаков - достаточно суховат, порой подчеркнуто равнодушен, что многим казалось оскорбительным и свидетельствовало либо о его позерстве - есть еще у некоторых эдакое высокомерное отношение к женщине, - либо о дурном воспитании. Надя была слишком молода, чтобы как следует разобраться в этом.
Перебирая цветные проводнички, она хотела открыть ящик, убрать их туда, но не решалась, боялась стуком побеспокоить инженера. Пусть думает, в такие минуты мешать нельзя.
Пронзительно громко зазвонил телефон. Надя сразу же подскочила к нему, взяла трубку и, прикрывая ладонью микрофон, сказала вполголоса:
- Слушаю… Очень, очень занят… - Она оглянулась на Пичуева. - После позвони… Ну и не уговаривай. Подумаешь, срочность! Никаких пропусков! Сказала - и все тут! Не будем спорить, товарищ Голубков. Бесполезно.
- Опять вы с ним не поладили? - недовольно заметил Пичуев, поднимаясь с кресла. - Кстати, вам не идет роль ретивой секретарши.
Надя покорно проглотила обиду. Другому бы она ответила как полагается, а здесь стала оправдываться:
- Поймите сами, Вячеслав Акимович, - нельзя же выполнять все прихоти Голубкова! На стадионе опять привязались любители. Это ужасно! Конечно, Голубков говорит, что они настоящие изобретатели, просит заказать пропуск…
- Ох, уж эти изобретатели! - Инженер покачал головой и взял трубку. - Вот что, дорогой Голубков, давайте их сюда, но предупреждаю - в последний раз… Есть консультации, отделы изобретений - пусть туда и обращаются.
- Правильно, Вячеслав Акимович, - сочувственно заметила Надя.
- И вовсе не правильно. Полезно поговорить с любителями, узнать, чем они дышат… Кто такие? - крикнул он в трубку. - Студенты?… Представители научного общества?… Интересно… Паспорта есть?… Так… И еще комсомольские билеты?… Фамилии? Надя, запишите… Журавлихин… Понятно. Кто еще?… Гораздый? Ну что ж, пускай Гораздый… Усиков? Давайте и Усикова.
Надя выписала заявку на пропуск и, положив ее в карман своего белого халата, остановилась в дверях.
- Вячеслав Акимович, мне почему-то ужасно знакомы эти фамилии. Где-то я читала…
- Всякое может быть, - Пичуев махнул рукой. - Про всех пишут. Читайте «Пионерскую правду» - «Как Витя готовился к переэкзаменовке». Слава по-разному приходит. Конечно, к тем, кто ее жаждет. - Он взглянул на пустой экран и задумался. - Ну, что же вы стоите? Не заставляйте людей ждать славы.
Вздохнув, Надя осторожно закрыла за собой дверь.
Оставшись один, Пичуев сдернул очки и с размаху бросился в кресло.
- Слава… Удивительный народ! - бормотал он. - Слава… Странное понятие… Слава…
Вот и студенты, которые сейчас придут к нему в лабораторию, тоже мечтают о славе изобретателя. Как объяснить этим желторотым птенцам, что чаще всего изобретательская слава не выходит за двери лаборатории? Тысячи талантливых ученых и изобретателей создают новые, еще никем не виданные аппараты - и ни разу не встречают своего имени в газетах. Да это им и не нужно… Девушки не посылают им восторженных записок, не провожают глазами на улицах. Даже если портрет изобретателя появится в «Правде», все равно капризная слава, о которой мечтают юные честолюбцы, не уживется в скромной лаборатории. Там ей будет скучно без света рампы и аплодисментов.
Впрочем, какая тут слава? Ведь старый изобретатель-одиночка умер. Сложность сегодняшних технических задач огромна. Решение их под силу только мощным коллективам. Вот почему инженер упрямо не признавал даже самого слова «изобретатель». Что может сегодня изобрести один человек? Лаборатория может, а просто инженер - ни в коем случае. Допустим, у него мелькнет какая-нибудь дельная мысль - все равно без советов и творческой помощи коллектива он не сумеет ее реализовать…
«Ах, эта молодежь! - часто вздыхал тридцатилетний инженер. - Не понимают они, что изобретатель не певец и не танцор, имя его не красуется на афишах… Он никогда не может выступать солистом».
- Ну, где же ваши «изобретатели»? - с усмешкой спросил он, увидя Надю в дверях.
- Сейчас придут. Голубков говорит, что это ребята из радиоинститута. Один с третьего курса, а двое первокурсники. Поймал меня в коридоре и, прямо-таки захлебываясь от восторга, расписывал их передатчик, который они… сделали. Надя хотела сказать «изобрели», но воздержалась, вспомнив, что Вячеслав Акимович не признавал этого понятия.
Кто-то осторожно постучал в дверь.
- Войдите, - разрешила Надя, на всякий случай поправляя кокетливый завиток на лбу.
На пороге показался высокий юноша, робко протягивая пропуск.
- Вы?! - воскликнула Надя, узнав в нем единственного равнодушного зрителя на стадионе.
- Да, я, - растерянно кивнул он головой, пытаясь как-то осмыслить происходящее, - Журавлихин Евгений. Слыхали разве? - Он оглянулся назад, в коридор, где задержались его товарищи.
Но вот пришли и они, стали по обеим сторонам двери, как часовые. Надя не удостоила их взглядом, с любопытством рассматривая человека, который так загадочно вел себя на стадионе.
- Не удивляйтесь, - она приподнялась на носки и весело прищелкнула каблучками, - я вас узнала сразу.
- Простите… У меня, наверное… зрительная память… - Студент вежливо склонился, искоса поглядывая на недовольное лицо Пичуева.
Нетерпеливо постукивая карандашом, Пичуев ждал, когда кончатся их личные воспоминания. Тоже нашли время! Он равнодушно разглядывал студентов. По первому впечатлению они казались ему малоинтересными. Во всяком случае вряд ли кто-нибудь из них мог бы осчастливить человечество гениальной идеей.
«Взять бы того же Надиного знакомого. - Инженер по привычке, как на экзамене, изучал студента. - Интересно - что у него за душой? Похож на отличника. Знающий. Зубрежкой, наверное, берет». Он почему-то был убежден, что Журавлихин принадлежит к той категории студентов, которые никогда не бывают искренне увлечены наукой. Она представляется им огромным нумерованным вопросником. На все эти вопросы надо дать точные ответы, а больше ничего от студента и не требуется.
Журавлихин говорил тихим, еле слышным голосом, что тоже не нравилось Пичуеву, Одет подчеркнуто скромно. Все у него гладко - аккуратно завязанный галстучек, прилизанные волосы. «Да и мысли, видно, такие же прилизанные», решил Вячеслав Акимович, чувствуя непонятное раздражение против ни в чем не повинного студента.
Его товарищи по очереди представлялись инженеру.
До боли крепким рукопожатием приветствовал его Дмитрий Гораздый. Он упрямо наклонил большую голову с шевелюрой в мелких, будто проволочных, колечках. Друзья его звали ласково - Митяй.
Худенький, казавшийся много моложе своих восемнадцати лет, Лева Усиков, называя свою фамилию, робко дотронулся до ладони инженера, будто боялся обжечься. Он смущался своего костюма: пестрая ковбойка и тапочки вряд ли уместны в строгой обстановке лаборатории. К тому же Надя при первом знакомстве поставила его в неловкое положение.
- Вячеслав Акимович, неужели не узнали? Он больше всех болел за «Спартака». Я как увидела его здесь живого, мне смешно стало ужасно.
- Не сомневаюсь, - сухо заметил Пичуев.
Надя не могла понять сразу, что он хотел этим сказать. То ли парень смешной? То ли она чересчур смешлива?… Вечно вот так…
Журавлихин посмотрел на нее сочувственно, затем рассеянно поправил галстук и сдержанно начал объяснять, каким образом он и его товарищи попали в лабораторию:
- На стадионе заметили новую телекамеру, поинтересовались… Товарищ Голубков потом рассказал про нее… Решили вас попросить посмотреть передачу с нашего любительского аппарата. Хотелось бы на большом экране.
Пичуев снял очки и, небрежно покачивая их у самого пола, спросил:
- Вы передаете в цвете?
- Нет, что вы! Обыкновенно! - испуганно ответил Усиков, будто его, Женю и Митяя заподозрили в хвастовстве.
Такого аппарата они бы никогда не смогли сделать. Шутка сказать: любительский телепередатчик цветного изображения!
- Тогда я советую обратиться в радиоклуб, - сдерживая зевок, сказал инженер.
Все это его мало интересовало. Конечно, построить телепередатчик не легко, но уже давно работают малые телецентры, созданные радиолюбителями. Почему бы подобную аппаратуру не сумели сделать и студенты радиоинститута, хотя бы для практики? В этом нет ничего особенного.
Журавлихин неловко переминался с ноги на ногу. Он хотел было протянуть начальнику лаборатории пропуск для отметки, но в это время Женю выручил Митяй Гораздый. Он выглянул из-за его спины и, машинально погладив жесткую шевелюру, заявил:
- Небольшое уточнение, товарищ Пичуев. Не сказано самого главного. Телевизионный передатчик, который мы сделали в нашем студенческом научном обществе… не совсем, так сказать… нормальный.
- Возможно, - согласился инженер, пряча улыбку. - В чем же проявляется его ненормальность?
- Он работает только пять минут.
- Надя, слышите? Как просто решается задача! А мы тут бьемся, чтобы проекционные трубки работали целый год… Ну, рассказывайте! - Пичуев повернулся к студенту. - Что же вы остановились?
Гораздый оглянулся на своего старшего товарища. Стоит ли рассказывать? Он не чувствовал здесь привычной ему доброжелательности. В словах инженера скрывалась явная насмешка. Однако Митяй не имел права обижаться.
- Я вроде как не закончил свою мысль, - медленно, но уже более уверенно продолжал он. - Аппарат работает пять минут ежечасно, причем включается и выключается автоматически. Вместе с другими студентами мы построили его для биологов.
- Вот этого уж я никак не понимаю, - Вячеслав Акимович быстро надел очки и уставился на Гораздого. - Да вы садитесь.
На правах хозяйки Надя пододвинула гостям стулья и сама примостилась рядом. Она была рада, что ее начальник заинтересовался «телепередатчиком для биологов». О таких вещах она никогда не слыхала, причем досадовала на высокого парня. Такой приятный, даже интересный, и лицо у него умное, а вот о передатчике не смог сказать ничего путного.
- Женечка, позволь, тетерь я расскажу? - попросил разрешения Усиков, нетерпеливо ерзая на стуле.
Журавлихин молча кивнул головой.
- Через двадцать минут включится наш передатчик, - начал Лева, захлебываясь от волнения, видимо опасаясь, что его сию минуту прервут и он так и не уговорит инженера-скептика посмотреть, как работает их аппарат. - Мы его поставили недалеко отсюда, в одной из учебных лабораторий биологического института. У нас с этими самыми биологами, как говорится, творческая дружба. Сделали для них передвижной телепередатчик. Правда, он получился… это самое… довольно тяжелым, но Митяй… то есть Гораздый, - поправился он, поднимает его один. Питается он - я говорю о передатчике, конечно, - от аккумуляторов и преобразователя, потому такой и тяжелый. Достали самую чувствительную трубку, разработали схему, Митяй занимался ультракоротковолновым генератором. В общем, каждый понемножку что-нибудь придумывал…
- Ну, а вы сами что «изобрели»? - с улыбкой спросил инженер.
- Да я так, по мелочи. Автоматика. Переделывал часы с годовым заводом, контакты к ним пристраивал. Потом… это самое… художественное оформление отделка, покраска…
Усиков опустил глаза на тюбетейку. Он все время вертел ее в руках. Надя, а затем и Пичуев увидели, что тюбетейка раскрашена, расписана золотом по ткани, а не вышита, как обычно. Заметив этот в данном случае неуместный интерес к его художественному творчеству, Лева смял тюбетейку и сунул ее в карман. Речь идет о технике, а не о дамском рукоделии.
- Вот я… это самое… и говорю, - продолжал он уже более уверенно. - Все придумывали. А главное руководство - Женечкино… Журавлихина, Это его основная идея. Он сконструировал все вместе…
Женя спокойно поправил чересчур увлекающегося друга:
- Неправда! Руководила конструкторская пятерка. А вообще, все вопросы решались коллективно.
Вячеслав Акимович одобрительно кашлянул. Пожалуй, этот парень не совсем похож на зубрилу. Надя косила глаза в сторону начальника, наблюдала за ним и таяла от удовольствия. Кто-кто, а она никогда не ошибется в человеке! С первого взгляда, еще на экране, ее заинтересовал Журавлихин. А сейчас им интересуется сам Вячеслав Акимович.
- Так вот, когда биологи… то есть я говорю о студентах-биологах, быстро жестикулируя, рассказывал Лева Усиков, - увидели наш «Альтаир»…
- Какой «Альтаир»? - удивилась Надя.
- А мы разве не говорили? - рассеянно спросил Журавлихин, потом извинился и пояснил: - Так мы назвали телепередатчик. Видите ли, в нашем научном обществе разрабатывается целая серия приборов. Сначала мы их нумеровали, но это оказалось неудобным - номера не запоминались. Тогда Усиков предложил присвоить нашим конструкциям и исследовательским работам названия звезд. Коротко, и запомнить легко…
- Романтично, - подсказал Вячеслав Акимович. - Но вы здесь не оригинальны. В исследовательских институтах часто прибегают к этой системе. Правда, я не слыхал насчет аппаратов, названных звездами первой величины. Видно, скромничают авторы.
Инженер выжидательно посмотрел на Усикова, но тот молчал. Конечно, это шутка - насчет скромности. А все же не вредно было выбрать звездочку помельче. Оставалось единственное утешение, что «Альтаир» из звезд первой величины не самая яркая, но для него и друзей самая счастливая. И Лева, успокоившись, торопливо продолжал:
- Зачем же биологам понадобился «Альтаир»? Рассуждали они так. А что, если его использовать для наблюдения за животным миром? Ну, скажем, поставить аппарат где-нибудь на недоступной скале, возле орлиного гнезда, и видеть все, что там делается. Никакие дожди, ветры наблюдателю не страшны.
Это самое (Лева никак не мог отвыкнуть от повторения «этого самого»)… он сидит себе внизу, в теплой комнате, и видны ему какие-нибудь птенцы самым крупным планом, будто примостился он совсем рядом… Интересные кадры биолог может фотографировать прямо с экрана или даже снимать на кинопленку… Но тут стал вопрос о питании «Альтаира». Если он будет включен постоянно, то аккумуляторы необходимо заряжать каждые сутки. Бились мы, бились, и вдруг Гораздый предлагает применить часовой автомат - пусть «Альтаир» включается каждый час на пять минут. С этим в конце концов согласились и биологи, говорят, что в ряде случаев и пяти минут достаточно.
- А не маловато? - спросил Пичуев.
- Но ведь можно включать не только на пять минут, а и на десять. «Альтаир» может работать через каждые полчаса, через три часа, раз в сутки. Все зависит от желания наблюдателя. При пяти минутах передатчик будет работать… работать… В общем, позабыл… Митяй, дай линейку.
Гораздый поморщился от этой фамильярности в присутствии незнакомой девушки и, вытащив из кармана счетную линейку, передал ее товарищу.
- Спасибо, - поблагодарил Лева, быстро передвинул на линейке рамку и движок и тут же сообщил: - «Альтаир» автоматически будет действовать… Это самое… примерно двадцать суток. За это время к нему можно и не подходить, чтобы не пугать животных, птиц или даже рыб…
- Хотите аппарат опустить на дно? - заинтересовался инженер.
- Да. Но пока еще только спорим, - Лева украдкой взглянул на Митяя. Студенты-биологи, которые выбрали себе рыбью специальность… простите, пожалуйста, так между собой мы называем ихтиологию… вот они настаивают, чтобы мы взяли «Альтаир» и в составе их экспедиции ехали на море. Я, например, считаю, что так и нужно сделать… Представьте себе, - закрыв глаза от восторга, Лева рисовал радужные перспективы, - «Альтаир» лежит на дне солнечной бухты. Перед объективом плавают какие-нибудь розовые медузы, ползают раки-отшельники, резвятся морские коньки, камбала демонстрирует ихтиологам свой необыкновенный профиль с обоими глазами. Или, скажем, с борта корабля мы опустим «Альтаир» на тросе, потом поплывем над развалинами старинной крепости. Кто знает, не откроет ли наш аппарат новый исторический город? Или просто не поможет ли он в поисках затонувших кораблей?
- Вот это другое дело, ближе к реальности, - заметил Пичуев, подходя к столу и отыскивая под газетами трубку. - Лучше займитесь техникой.
- Спасибо, что поддержали, - обрадовался Усиков, и его быстрые, живые глаза заискрились. - А Митяй смотрит однобоко. Хочет ехать с другой группой студентов. Те собираются исследовать… это самое… ну, как его? Каспийские джунгли. Говорят, что там особенно богатый животный мир - фламинго, кажется, нутрия… Клянутся, что им необходим «Альтаир» и…
- Кстати, он начнет работать через семь минут, - перебил его Журавлихин.
До этого он молчал, не вмешивался. Пусть рассказывает Усиков, у него получается красочно. Но минуты истекают, пора закругляться.
- Надя, включите другой телевизор, черно-белый, - сказал Пичуев, зажигая трубку и снова усаживаясь в кресло.
Предполагая, что «Альтаир» сейчас лежит на дне аквариума у ихтиологов, инженер пошутил, что, пока не сделан аппарат для передачи в цвете, придется наблюдать рака-отшельника серым, и попросил Журавлихина сообщить Наде, на какую волну должен быть настроен телевизор.
Женя задумчиво пошел вслед за лаборанткой. Впервые он увидит передачу с «Альтаира» на большом экране.
- Осторожнее! - предупредила Надя, оглянувшись и указывая на пол.
Как удав, выползал из-под стола толстый чешуйчатый кабель. Журавлихин чуть было не споткнулся, благодарно посмотрел на девушку в белом халате и с удивлением заметил, что та беззастенчиво смеется. Абсолютно бестактно для первого знакомства! К тому же и место совсем неподходящее.
В дальнем углу лаборатории, где находился светосильный экран, Надя задернула тяжелые шторы и включила телевизионный проектор. На экране, будто усыпанном крупным жемчугом, показалось яркое белое пятно; оно постепенно расплывалось, вот уже к самому потолку подкатилась светлая волна, и тогда по всему белоснежному полю побежали тонкие, прозрачные линии.
Надя подправила фокусировку, увеличила яркость и установила подсказанную Журавлихиным волну.
- Что-то пока ничего не видно, - с искренней озабоченностью проговорила она, подкручивая ручку настройки. - Может быть, для такого расстояния не хватает мощности передатчика?
- Все проверено. Впрочем, я не знаю чувствительности вашего приемника.
- За это не беспокойтесь, - сухо ответила Надя, обидевшись за честь своей лаборатории. - Мы его сами переделывали.
Усиков подсел ближе к экрану, смотрел на часы, нервничал, поминутно снимая и надевая тюбетейку.
- Как сыграли? - неожиданно услышал он Надин шепот.
Но и сейчас Надя ничего не узнала. На экране показались косые бегущие полосы. Пришлось сразу же заняться настройкой телевизора. Ведь передача «Альтаира» идет только пять минут.
- Эге! Становится на что-то похоже, - одобрительно проговорил Вячеслав Акимович, подходя к экрану. - Интересно! В аквариуме плавают белки?
Сквозь редкую проволочную сетку можно было ясно рассмотреть прыгающих белок. Вот одна из них встала на задние лапки и начала умываться.
Журавлихин предупредил инженера, что в этих испытаниях изображение идет без звука. Просто они не включили второй передатчик. Но звук мало интересовал Вячеслава Акимовича - он тщательно рассматривал картинку, определяя глубину резкости.
- Надя, увеличьте контрастность. Да не то, не то! Зачем вы крутите все ручки подряд? Внимательнее! Все позабыли, - раздраженно говорил инженер; видимо, он не на шутку заинтересовался аппаратом любителей.
Опытным глазом исследователя Пичуев заметил остроумную простоту в решении некоторых технических задач.
В дальнем углу клетки расплывчатое белое пятно. Может быть, это падает свет из окна? Нет, не похоже. Промелькнула прыгающая белка. Это уже на третьем плане?
Пятно закачалось и пропало. А затем откуда-то сбоку выползло на экран огромное лицо и сразу закрыло всех белок и клетку. Лицо самое обыкновенное. Широкое, круглое, с чуть выступающими скулами, оно могло принадлежать парню лет восемнадцати. Ни одна морщинка не ужилась бы на этом юношеском лбу, где виднелись только линии телевизионных строк. Жгучее, ни с чем не сравнимое любопытство застыло на лице; будто в удивлении, шевелились светлые пушистые усы. Все было видно очень четко - и зачесанные назад гладкие волосы, и выпуклые, изумленные глаза. Широкий добродушный рот полуоткрыт. Еще бы, парень смотрел в объектив никогда не виданного им аппарата!
Лицо исчезло. По диагонали через весь экран метнулась белка. Потом вновь появилось лицо, но уже девичье. Еще лицо, еще и еще. Это биологи, малопривычные к технике, интересовались странным аппаратом. Хотелось заглянуть в него: а что там есть? Что там видно? Естественное любопытство…
Но вот опять появились белки.
Вячеслав Акимович бросился к пульту, хотел в оставшуюся минуту определить четкость заднего плана, но опять, как луна, выплыло на экран знакомое лицо.
- Здравствуйте! - Пичуев досадливо поморщился. - Что за надоедливый парень!
- Может, мае туда поехать? - забеспокоился Усиков, вытягивая шею, будто ему мешал воротничок. - Предупредить ребят - пусть не заглядывают.
Изображение на экране исчезло. Пять минут истекло, и автомат послушно выключил аккумулятор «Альтаира».
Пичуев недовольно сдернул очки.
- Надюша, быстренько организуйте машину. Поезжайте скорее, - напутствовал он Усикова. - Выключите автомат. Сделайте, чтобы передатчик работал без перерывов примерно два часа.
Когда Усиков и Надя исчезли, инженер поудобнее расположился в кресле и, указывая студентам на диван, предложил им сесть напротив.
- Рассказывайте подробнее. Судя по всему, передатчик у вас достаточно портативный. Какая же там мощность в антенне?
- Примерно пятьдесят ватт.
- Молодцы! При чувствительном аппарате вроде этого, - Вячеслав Акимович указал на только что работавший телевизор, - можно перекрыть хорошее расстояние. Кстати, на дальность испытывался ваш «Альтаир»?
- Пока еще нет!
- Это надо сделать в самое ближайшее время. Так вы говорите, что схема передатчика у вас стабилизована? - продолжал инженер, обращаясь к студентам и пододвигая к ним кресло поближе.
Журавлихин чертил схемы, приводил расчеты, удивляя придирчивого инженера своими глубокими познаниями в радиотехнике.
«Эх, если бы мне все студенты так отвечали! - вспоминал Пичуев прошедшие экзамены в институте, где читал лекции. - А практика какая… настоящая творческая! Из этого малого инженер выйдет».
- Значит, в вашем научном обществе занимаются не только теоретическими исследованиями? - спросил Вячеслав Акимович. - Детали для «Альтаира» где-нибудь заказывали?
- Нет, сами сделали в наших институтских мастерских. - Журавлихин смотрел на инженера ясными, чуть зеленоватыми глазами.
С гордостью за своих товарищей он рассказывал, что некоторые из них освоили токарный станок и выточили довольно сложные детали для «Альтаира», что дирекция разрешила научному обществу пользоваться всеми лабораториями, и тут же добавил, как самое важное:
- В лабораториях и мастерских у нас заводская дисциплина.
- А вы бывали на заводе? - Пичуев прищурился, смотря на Журавлихина сквозь стекла очков.
- Теперь бываем часто. Научно-техническая взаимопомощь. Потом еще связь по комсомольской линии, друг другу помогаем. А, помню, в первый раз когда приехали на завод, странно было. Примкнули к экскурсии молодых технологов. По всем цехам их водил главный инженер, тоже совсем молодой, вроде вас. Журавлихин почувствовал, что сказал лишнее, Пичуев поморщился. - Мы попали в обеденный перерыв, рабочих в цехах не было. И до чего же мы удивились, когда увидели, что главный инженер подходил к станкам и последовательно делал все операции, требующиеся для обработки изделия! Он работал и за токаря, и за фрезеровщика, и за штамповщика, включал сложные станки-автоматы, чувствовал себя хозяином всех машин. Он мог сделать все детали, собрать из них приемник, отрегулировать его, проверить и подписать паспорт на выпуск. Так он ходил из цеха в цех, показывая, как надо применять
новые
приспособления, демонстрировал разработанный им испытательный щит, на котором сразу видна вся работа приемника. Он знал по имени каждого рабочего, выполняющего ту или иную операцию. Мы же ходили за ним, раскрыв рот, и думали, что видим не главного инженера, а кудесника. Многие из нас решили, что только таким и должен быть настоящий специалист. Он все должен знать, все должен уметь… - Журавлихин замолчал и уставился на носки своих ботинок.
- В последнем выводе вы немножко перехватили, - с оттенком дружеского расположения заметил Пичуев. - Однако и практические знания и умение по-хозяйски взяться за ручку рубильника пригодились бы человеку несколько раньше, чем в моем возрасте. К сожалению, чаще всего бывает, что инженер, оканчивающий институт, еще далеко не инженер.
- Это нам все говорят, - признался Митяй, виновато вздохнув. - Конечно, сейчас и производственная практика налажена и постоянная связь с заводами. А что первокурсникам делать? Как исключение, приняли нас в научное общество. Польза от него, конечно, большая. Ведь обидно, коли ты получил диплом инженера, идти на завод или в лабораторию опять студентом-практикантом, а не работником. Мы не хотим скидки на неопытность.
Всегда спокойный, даже несколько флегматичный Митяй говорил горячо, взволнованно:
- В самом деле, что за скидка на молодость и неопытность! Передовые рабочие на предприятиях выполняют уже завтрашние планы. Почему же молодые инженеры должны от них отставать и, кроме отпущенных государством пяти лет на учебу, еще два-три года привыкать к самостоятельному труду?
- Не спорю, - согласился Вячеслав Акимович, - привыкать надо сейчас, пусть даже с первого курса. Однако вы сами говорите, что каждый студент проходит практику на заводе или в исследовательском институте. Например, у нас тоже бывают практиканты.
- Вы им даете самостоятельную конструкторскую работу? - с вежливой улыбкой спросил Журавлихин.
- Многого захотели!…
- А у нас в СНОРИТе это возможно.
- Где? Где? - переспросил инженер.
- Ну, это мы так, больше для себя, - замявшись, признался Журавлихин. СНОРИТ - это значит Студенческое научное общество радио и телевидения.
- Пышное название! - рассмеялся Пичуев. - Не какой-нибудь научный кружок или, скажем, СНО, как везде, а СНОРИТ. Но когда же вы все успеваете делать: и слушать лекции, и готовить домашние задания, и, главное, воспитывать в себе «привычку к самостоятельности»?
- Со временем очень туго. Но все-таки успеваем. Вероятно, выкраиваем за счет танцев. - Женя усмехнулся. - Некоторые из наших студентов, особенно студенток, этим делом чересчур увлекаются.
- Слыхали, Надюша, о чем говорят серьезные мужчины? - крикнул инженер, заметив ее в дверях.
Вбежал Лева Усиков и радостно сообщил, что «Альтаир» уже работает и выключится через два часа. Лева предупредил тетю Нюшу, дежурившую в живом уголке, чтобы она никого не подпускала к аппарату.
- А сам почему не остался? - спросил Митяй.
Но Лева даже не удостоил его ответом. Чудак человек, всем хочется посмотреть передачу…
Вновь по экрану побежали светлые полосы. Вячеслав Акимович, заложив руки за спину, стоял несколько поодаль, внимательно наблюдая за появлением первых признаков изображения.
С левого края экрана выползли черные линии, быстро помчались в сторону и вдруг остановились. Показалось ребро клетки. Можно было разобрать, как из темных разбросанных пятен постепенно складывается ясная картинка.
На первом плане сидели две белки. У них вздрагивали кисточки на ушах, блестели бусинки глаз, - все было видно абсолютно четко, но темновато. Как назло, в тот самый момент, когда заинтересованный инженер подошел к аппарату, чтобы увеличить яркость, из глубины выплыл огромный палец. Приближаясь к зрителям, он покачивался, словно грозил им, потом расплылся в темное пятно, видимо коснулся объектива аппарата, постучал по нему и снова исчез.
- Кто там опять развлекается? - недовольно пробурчал инженер.
Будто отвечая на вопрос, из темноты вылезло на экран знакомое лицо. Круглое, как блюдо, оно сейчас казалось плоским. Пичуев подправил фокусировку. Блеснули любопытные глаза над выступающими скулами, задвигались вверх и вниз смешные усики.
- Ну, вот что, молодцы, - Пичуев раздраженно выколачивал трубку над пепельницей, - пока вы не оттащите этого гусара от объектива, смотреть нечего. Мне он уже надоел. Боюсь, что с подобными шутками не следует обращаться в научный институт.
Он резко поправил очки, сунул трубку в карман и быстро вышел из комнаты.
- Как вам не стыдно! - набросилась на студентов Надя. - Отнимаете время у занятого человека… - Носик ее сердито шевелился, как у кролика. - Должны понимать: некогда ему заниматься вашими фокусами!
Она молча отодвинула портьеры на окнах. Лучи заходящего солнца окрасили стекла. На потолке задрожали красновато-оранжевые квадраты.
Журавлихин бесцельно смотрел на них. Митяй задумчиво почесывал круглый подбородок и мысленно проклинал Левку.
Какое он имел право убежать от аппарата?! Впрочем, с Левкой и не такие вещи случаются. До чего же пустой малый! Вот уж действительно, дурака пошлешь - за ним и сам пойдешь.
Надя молча ходила по комнате, выключала приборы, накрывала их чехлами, двигала стульями и всем своим видом показывала, что разговор окончен.
- Идемте, я подпишу пропуска, - с подчеркнутой официальностью сказала она, но вдруг ей стало жалко студентов, особенно Журавлихина. - Не понимаю я таких людей. Взрослые мужчины, а от всякого пустяка киснут. Да у нас на день по тысяче неудач случается - и то ничего. Я в прошлом году опытную проекционную трубку в первый же день пережгла. Ужасно! Целую ночь не спала, А наутро взяла себя в руки. Научная работа воспитывает волю… Знаете, какой у меня стал характер. - Она сжала кулачок. - Если кто на пути станет, я…
Надя почувствовала, что говорит совсем не то, и смутилась своей откровенности. Однако нужно было хоть чем-то подбодрить студентов, не познавших еще тернистого пути в науке. Сама же она считала, что опыта этого у нее вполне достаточно для покровительственного разговора со студентами. Надя поучала, чего, например, Митяй не выносил.
- Вот послушайте, - назидательно говорила она, опасливо косясь на дверь: не войдет ли Вячеслав Акимович? - Надо прежде всего при любом эксперименте исключить все неожиданности. Ведь это же основное правило. Кто вам мешает?
- Конечно, усатый! - раздраженно выпалил Лева. - Если бы не он… Э, да что там говорить! - он безнадежно махнул рукой.
- Оставим этот вопрос, - солидно заметила лаборантка. - Он не имеет никакого отношения к науке. Прежде всего, необходимо доказать, что «Альтаир» не пустая игрушка. Вам говорил Вячеслав Акимович об испытаниях на дальность?
- Говорил, - буркнул Гораздый. - Ну и что же из этого?
- Я думаю, что вам понятно. Надо провести эти испытания, и если результаты будут достаточно убедительны, это вновь заинтересует Вячеслава Акимовича… А всякие… не технические препятствия вы сможете устранить и без моих советов… Я говорю о любопытствующих физиономиях перед объективом.
- Ну, если я сейчас застану эту физиономию у аппарата, - сжимая кулаки, говорил Митяй своим друзьям, когда спускались по лестнице, - она будет выглядеть совсем иначе, чем на экране.
Как бы соглашаясь с Митяем, Журавлихин промолчал.
Странная память у Нади Колокольчиковой. Она помнила все: лабораторные записи, номера телефонов, числе мячей, пропущенных в ворота «Спартака», но фамилии, которые она когда-либо слышала, из ее памяти сразу же исчезали. В лучшем случае она просто путала их: фамилии «Карпов» и «Карпухин» для нее были абсолютно тождественны, так же как «Иванов» и «Петров». Цифры куда легче запоминаются, чем фамилии… Но эта особенность Надиной памяти не всегда располагала к шуткам. Бывали и неприятные минуты. Вячеслав Акимович просил Надю вызвать мастера опытного цеха Никитина, а она спрашивала Никифорова. Тренируя волю, лаборантка пыталась как-то воздействовать на свою незадачливую память. Еще бы! Путая фамилии, она огорчала инженера и ставила его в неловкое положение. Надя практиковалась, заучивая подряд фамилии в телефонной книге, учила их, как формулы, но ничего не помогало. Запоминались страницы, номера домов и квартир, а «Ивановы» и «Петровы» скользили поверх ее сознания.
Фамилии Журавлихина, Гораздого и Усикова ей тоже ничего не напоминали.
Нельзя сказать, что об этих юношах написаны монографии, известные всему читающему человечеству. Поздними вечерами бродя по садам и паркам, впечатлительные девушки не шептали их имен, не искали их портретов среди фотографий киноартистов, выставленных в газетных киосках. Однако кому-кому, а лаборантке Колокольчиковой следовало бы помнить, что совсем недавно об этих студентах писали в радиожурнале. За конструкцию маленького переносного телевизора студенческое научное общество получило вторую премию на Всесоюзной радиовыставке. В постановлении жюри упоминались фамилии Журавлихина, Гораздого и Левы Усикова. О них же писали в вечерней газете, где была помещена фотография молодых конструкторов со своим аппаратом. Вместе с ними снимались еще шесть активных участников научного общества, но вполне понятно, что основные конструкторы сидели в центре и Надя Колокольчикова могла бы обратить на них свое благосклонное внимание.
В тот вечер, после не совсем удачной демонстрации «Альтаира», Надя приехала домой поздно. Тут же позвонил нетерпеливый Усиков. Желая ее обрадовать, он торжественно сообщил, что час назад решился вопрос об испытаниях на дальность.
- Женечка посоветовался с ребятами. И что бы вы думали? Все в один голос заявили - поручить испытания Гораздому и мне.
- А как же ваш товарищ?… Этот, как его… - Надя мучительно вспоминала фамилию. - Журавлев?
- Вы хотели сказать - Журавлихин, - поправил ее Лева. - Он… это самое… не может, едет лечиться. Придется вдвоем испытывать «Альтаир». Потом, наверное, отправимся к морю, если Митяй не заартачится.
Дальше Усиков стал уже хвастаться, будто ему научное общество поручило оформление отчета по разработке «Альтаира».
- Надо же теоретически обосновать исследования, - говорил он. - Это немаловажный участок нашей деятельности.
Он пожаловался, что двоим будет трудновато испытывать за городом громоздкий аппарат, но многие ребята разъехались на каникулы и, кроме, как ему, Леве, и Митяю, доверить такое ответственное дело некому. К тому же у Митяя не только опыта, знаний, но и силы хватит дотащить любой аппарат.
Колокольчикова искренне пожелала студентам удачи. Ей самой, как она говорила, «ужасно» хотелось принять участие в этих испытаниях. Но что поделаешь, у нее «страшно» много работы, Вячеслав Акимович сердится.
- Вообще, надо за ним следить, он рассеянный, но дядька хороший, умный, справедливый и прочее. Вы его еще полюбите, Журавлину привет. Ни пуха ни пера!
Что мог Лева сказать? Во-первых, Надя опять перепутала фамилию, а во-вторых, хотя он и не верил в глупые приметы, но на пожелание «ни пуха ни пера» чем-то отвечают - кажется, посылают к черту. Он покраснел при этой мысли и торопливо повесил трубку.
Настало утро решающих испытаний. Директор института разрешил студентам взять полуторатонку. Начальник гаража предупредил их, что к пяти часам машина должна быть в городе, встречать на вокзале какой-то груз, а шофер попросил ребят отпустить его еще раньше - надо успеть пообедать. Таким образом, у наших исследователей для проведения всех испытаний, намеченных по программе, времени оставалось маловато.
Но что же представлял из себя «Альтаир» - аппарат, вокруг которого было столько суетни? Когда студенты вытащили его из лаборатории и хотели поставить прямо в кузов грузовика, шофер, опустив кепку на глаза, задумчиво почесал темя.
- Не способно такие научные вещи возить без упаковки. Ишь красота какая, загляденье! Не ровен час, поцарапаем или еще что…
Действительно, опытные руки мастеров из научного общества поработали на славу. Аппарат блестел на солнце, будто покрытый инеем. Он был выкрашен голубовато-серым кристаллическим лаком. Лева сам подбирал тон. Все ручки, наличники приборов и другие части хромированы. Сейчас в них, как в фасонных зеркалах, отражались вытянутые или, наоборот, сплюснутые лица студентов и шофера.
В обычных телекамерах торчит длинная труба объектива. Здесь трубы не было. Молодые конструкторы запрятали ее внутрь. «Альтаир» блистал не только прекрасной отделкой, но и остроумием конструкции, законченностью формы, продуманным расположением всех деталей. Среди радиолюбительских аппаратов, конечно, он был «звездою первой величины» и требовал к себе уважительного, бережного отношения. Лева Усиков согласился с шофером, что такой аппарат нельзя возить в грузовике «навалом».
- Не успели мы защитный чехол сшить, - сожалел он. - А ведь Женечка напоминал… Кстати, Митяй, - обратился он к другу, - такую блестящую штуку невозможно замаскировать ветками. Любая живность будет шарахаться.
- Погодите маленько! - Шофер быстро сообразил, в чем дело, и побежал в гараж.
Через минуту он уже тащил обыкновенный упаковочный ящик, сбитый из толстых досок.
- Дырку надо прорезать для объектива, - осматривая ящик, заключил Гораздый.
- Только не очень большую, вроде щели, - предупредил его Лева. - Пусть будет незаметно.
Митяй хотел сам заняться этим делом, но Левка, которого за маленький рост и большие уши Митяй называл Тушканчиком, тоже не мог быть равнодушным наблюдателем и уже стал долбить стенку ящика.
- Эх, пальцы торчат, работать мешают, - укоризненно пробасил Митяй, смотря на его неуверенные движения.
Лева неловко стукнул молотком и, сморщившись от боли, сунул палец в рот. Работу заканчивал Митяй.
Собирались сравнительно недолго. Аппарат завернули в мягкую ветошь, подложили вниз и с боков несколько губок для амортизации, поставили его в ящик, забили крышку гвоздями. А сверху, над ручками управления, сделали квадратный вырез, в случае нужды он мог закрываться фанерной задвижкой.
Решили выехать километров за пятьдесят от Москвы, где вдали от телефонных и телеграфных проводов - они очень мешают объективным испытаниям на дальность - требовалось проверить, на какое расстояние передает «Альтаир», причем желательно испытать в разных условиях, особенно в лесу.
Утро было жарким. В небе, как лоскут прозрачного шелка, висело розоватое облако. Вместе со своим другом Лева сидел в открытом кузове машины и, придерживая спадающую тюбетейку, бесцельно следил за облаком. Все уже обговорили, обсудили план испытаний, нанесли точки на карте, где будут стоять аппараты, теперь осталось только ждать. Легкое чувство беспокойства за успех эксперимента примешивалось к радостному ощущению свободы; его всегда испытывал восторженный Лева, когда удавалось вырваться за город. И вот снова начинается путешествие, пусть даже маленькое: продлится всего лишь несколько часов. Бегут телеграфные столбы, штрихуют небо линии проводов, и вдоль дороги, заходя одна за другую, словно кружатся березы. Все это напоминало Леве о будущем путешествии с «Альтаиром». О чем же думает Митяй? Чего он выжидает? И Лева спросил резко:
- Как хочешь, но я тебя не понимаю. Через три дня туристы-биологи уезжают к морю. Завтра мы должны им дать ответ, едем с ними или будем торчать в Москве.
Митяй сидел на ящике с «Альтаиром». На коленях покачивался телевизор в чемодане.
- Поедем по Волге, - невозмутимо проговорил Митяй, - стройки увидим. А потом - ты слыхал, что говорили биологи? Такого места, как Волго-Ахтубинская пойма, нигде в мире нет. Кабаны, фазаны, лотосы… Да что я тебя агитирую? За Волгу высказались почти все наши ребята.
- Им, конечно, хорошо высказываться, - рассердился Лева и, защищаясь от ветра, поднял воротник своей неизменной клетчатой рубашки. - Свалили на нас испытания, а сами небось уехали к морю, загорают. Другие по горам лазают, это самое… штурмуют «неприступные» вершины.
- А кто виноват? - Митяй посмотрел на него светлыми, будто прозрачными глазами. - Ребята хотели отложить испытания до осени, но тебе, конечно, не терпится. Сам и напросился.
- При твоей активной поддержке. Меня удивляет, как ребята доверили тебе… ну и мне, конечно… такую драгоценность. «Альтаир», можно сказать, единственный в мире, а мы его потащим неизвестно куда, в какие-то тростниковые джунгли. Вдруг ты его там утопишь?
- Поучи щуку плавать! - лениво забасил Гораздый. - Запомни раз и навсегда: никаких подводных опытов! Я из-за этого на море боялся ехать, а ты уже закидываешь удочку, как бы на Волге протащить свою дурацкую идею. Не выйдет, товарищ Усиков, как бы вы ни старались…
Он не на шутку встревожился, зная упрямство Левы и обычную свою покладистость. Не впервой ему уступать другу, правда со скрипом, но все же уступать. Левка - артист тонкий, он так может прикинуться, что никакой «мужской характер», о котором говорила эта девчонка из лаборатории, не поможет Митяю. Будет ходить грозный Лев темнее тучи, потом примет свое прежнее обличье робкого Тушканчика, станет вздыхать и жалостливо поглядывать на друга. Как же тут с собой совладать! Терпеть не мог Гораздый лишних ссор.
А Тушканчик молчал и дулся. Машина свернула на проселок, заколыхалась, как на волнах. Крашеная тюбетейка качалась перед глазами Митяя, и ему представлялось, что Левка укоризненно кивает головой. Ну и пусть. Сам виноват. Не хотелось думать об этом. Гораздый отвернулся, приоткрыл чемодан с телевизором и, дождавшись, когда машина снова выедет на гладкую дорогу, занялся его проверкой.
Молодые конструкторы приложили немало усилий, чтобы сложный телевизор запрятать в небольшой чемодан, и, главное, вместе с аккумулятором и преобразователями. Они применили новый, очень экономичный кинескоп с маленьким экраном, приспособили к нему зеркало, и линзу. Таким образом, на затененном от внешнего света экране можно было видеть четкое изображение размером с открытку, то есть примерно такое же, как и в массовых простых телевизорах.
Самым важным достижением радиолюбителей из СНОРИТа, которые разрабатывали этот аппарат, разумеется, надо считать высокую чувствительность приемника. Она во много раз превосходила чувствительность обычных телевизоров. Конструкторы считали, что передвижной портативный приемник будет работать в совсем иных условиях, чем нормальные телевизоры, принимающие передачи Московского телецентра. В горах и лесах нечего бояться так называемых индустриальных помех, поэтому можно до известного предела увеличить чувствительность аппарата.
Избегая этих помех, наши испытатели решили отъехать подальше от города и дачных мест, где тоже могут встретиться рентгенокабинеты, световая реклама и радиостанции любителей-коротковолновиков.
Машина остановилась на опушке леса. Шофер помог ребятам сгрузить аппарат, затем вытащил из кабины сиденье, положил его в тени приземистого дуба и предложил ребятам отдохнуть.
Но отдыхать было некогда. Молча и неторопливо Гораздый растянул на дереве антенну, поставил в кустах ящик, так, чтобы щель, против которой находился объектив, была направлена в сторону поляны. Затем он отодвинул дощечку над панелью «Альтаира» и включил его.
Лежа на животе. Усиков подкручивал ручки телевизора. Светился маленький экран, прикрытый защитным козырьком. Как на диапозитиве, четко вырисовывался пейзаж. Поляна, кусты с короткими дрожащими тенями, кособокая елочка на переднем плане, под ней какой-то гриб, вроде мухомора… А вот и толстокожие ботинки Митяя. Они мелькнули и скрылись.
Лева оторвался от экрана, взглянул перед собой и снова увидел башмаки. Рядом стоял Митяй, молчал выжидательно.
- Кто из нас поедет с телевизором? - наконец спросил он.
- Все равно, - равнодушно ответил Лева. - Могу и я…
- Ну, так поезжай. Нечего время терять.
Гораздый понимал, что размолвка не принесет ничего хорошего. Такие серьезные испытания, а Лева, как малый ребенок, раскапризничался. Мировая грусть, безнадежность на физиономии. Ну и поделом ему, нечего с ним нянчиться… Может, еще одумается?
Обмениваясь равнодушными служебными фразами, договорились, что Усиков возьмет телевизор и поедет в сторону Москвы, останавливаясь в намеченных пунктах. На каждом пункте должно проверяться качество изображения. Гораздый останется дежурить неподалеку от ящика с «Альтаиром». Сравнительно небогатый животный мир Подмосковья вряд ли будет дефилировать перед объективом телепередатчика, поэтому сегодняшние испытания должны быть подчинены первому пункту программы, то есть определению дальности действия.
Примерно в таком скучном плане и только о технике разговаривали два друга-экспериментатора. Никто из них не мог и даже не стремился благоразумно позабыть недавнюю пустяковую ссору.
Несмотря на опасения Гораздого, испытания прошли удачно. Усиков подъехал чуть ли не к самой Москве, и все же на экране приемника довольно четко были видны ветки кустарника, от которого уже протянулись длинные тени, кособокая елочка и гриб-мухомор. Несколько раз на качающихся ветках показывались суетливые пичужки и, вспорхнув, исчезали. Юркая ящерица подползала к ящику, и Лева ясно видел, как дрожит ее лоснящееся брюшко.
Из маленького репродуктора «чемоданного телевизора» он слышал птичьи голоса, далекий зов кукушки и басовитый счет Митяя: «Один, два, три… шестнадцать».
Шофер торопился домой, а испытателей трудно было оторвать от столь увлекательного дела, как проверка дальности при разных антеннах. Не во всех случаях можно ставить высокие мачты и растягивать провода. Иной раз антенна должна быть полностью замаскирована. Ну, скажем, в степи, в пустыне, где-либо в песках, - не ставить же там мачту? Всех животных перепугаешь. А что, если попробовать заключить специальную крестообразную антенну в тот же ящик, где находится «Альтаир»?
Подбор такой антенны занял много времени. Однако надо же ее испытать на дальность. Лева предложил отпустить шофера. Пусть только подвезет ящик поближе к шоссе. Оттуда, после испытаний, нетрудно добраться домой с любой попутной машиной.
Дальность передачи с внутренней антенной не должна быть особенно велика, можно взять чемодан-телевизор и пешком пройти это расстояние… Так по крайней мере казалось Леве и, вероятно, его другу. Митяй не пожелал высказать своего суждения вслух, но не возражал, когда, отпустив шофера, Левка потащил чемодан в сторону от дороги и скрылся в мелком перелеске.
Митяю пришлось немало поволноваться.
Вот уже прошло два часа с тех пор, как Лева исчез. Напрасно Гораздый кричал в щели ящика - там возле объектива находился микрофон, - кричал надсадно, угрожая, что больше не станет ждать, ему это все страшно надоело и через пятнадцать минут он уедет с первой попавшейся машиной.
Проходило пятнадцать минут и еще столько же, а Митяй все еще стонал перед микрофоном. Разве можно бросить Левку одного!
Стволы сосен стали фиолетовыми, будто облитые чернилами. Надвигался вечер, темнота поднималась с земли, ползла вверх по стволам, где у самых вершин еще блестели оранжевые ветки.
Наконец, когда Митяй уже совсем отчаялся, в кустах мелькнула пестрая ковбойка Усикова. Шел он, не выбирая дороги, до смерти уставший, не отстраняя веток, бьющих по лицу.
Митяй бросился ему навстречу и молча взял чемодан.
- Спасибо, - сухо поблагодарил Лева. - Но что означают вопли и зверские рожи перед объективом? Конечно, я вернулся, глядя на твою истерику, хотя абсолютно уверен, что мне удалось бы принять передачу еще дальше.
- Удалось пьяному свистнуть, - лениво усмехнувшись, сказал Митяй. - Можно было вспомнить и о благоразумии. Ночь на носу.
- Благодарю за совет. Но мы все-таки не установили предельную дальность «Альтаира» с новой антенной. Я прошел километров пять, а сигнал оставался таким же мощным, как и вблизи передатчика. Терпеть не могу неясностей.
У Левы были все основания, чтобы вновь поспорить с товарищем. Как можно на полдороге прекратить испытания, если они так прекрасно начались! Только ленивый и сонный Митяй может этого не понимать. Никакого в нем «творческого беспокойства».
- Сейчас сумерки, а освещенность экрана почти не уменьшилась, - говорил Лева, снимая тюбетейку и вытирая голову платком. - Мы же еще ни разу не проверяли передатчик при слабом свете. Подождем, когда стемнеет, и попробуем. Как ты думаешь? Я…
- Машина идет, - перебил его Митяй и, не обращая внимания на казавшиеся ему вздорными выдумки товарища, побежал к шоссе.
Укоризненным взглядом проводил его Лева, нехотя подошел к ящику и, отодвинув дощечку на крышке, щелкнул выключателем. Легкое, чуть слышное гудение преобразователя сразу затихло.
Усиков глубоко вздохнул, присел на край ящика и, задумавшись, снова отодвинул дощечку. Можно поставить часы таким образом, чтобы они включили передатчик через полчаса, когда станет еще темнее. Прекрасная мысль! В пути Лева проверит, как в этих условиях видит «Альтаир». «Пусть он включится хотя бы на пять минут, - рассуждал Лева, - вполне достаточно для беглого эксперимента. Правда, через час передатчик опять заработает. Если успеем, проверим вторично». И Лева успокоился. Не стоит спорить с Митяем, тем более что тот уже успел остановить проходящий мимо грузовик.
И вот Митяй уже не один, а вместе с хозяином машины идет к Усикову. Лева быстро включил передатчик, как задумал, и направился к ним навстречу.
- Всегда рад услужить, золотко, - вежливо изгибаясь, здоровался с Усиковым низенький полный человек. На лице его было написано неизъяснимое блаженство; казалось, что лишь этой встречи с милым сердцу студентом Усиковым ему недоставало для полного счастья. - Рад, сердечно рад! - повторял он, не выпуская его руки. - Как же не помочь своим коллегам, научным деятелям! Мне иной раз академик Иван Лукич… Ну, не будем называть фамилии… Очень хорошо нам всем известен, бог с ним… - расплывшись в благостной улыбке, мелодично распевал толстяк. - Так вот, Иван Лукич мне часто говаривал: «Откуда, дорогой Толь Толич, - простите, но меня так все в научных - кругах называют, - откуда у вас такая любовь к нашей молодежи? Ведь вы для них отец родной!» - «Не знаю, - отвечаю я, - характер у меня мягкий, да и убеждение такое определилось. Кто же должен воспитывать научную смену, как не мы с вами, Иван Лукич…»
Словоохотливый Толь Толич рассказывал что-то еще, но Усиков его не слушал. Со странным чувством веселого удивления смотрел он на кругленького добродушного человечка, явно напоминавшего объемную конструкцию из большого и малого шара. Бритая, совершенно гладкая голова. Черные усики, как две кляксы, забавно вздрагивали при разговоре. Маленькие глазки, расположенные далеко от переносицы, радостно блестели, точно капельки ртути. Не только лицо, но и уши казались подвижными.
Все в этом Толь Толиче, начиная от сокращенного имени-отчества, нравилось Леве: и солидный животик, похожий на половинку глобуса, перевязанного по экватору тонким кавказским ремешком, и защитного цвета гимнастерка, сшитая франтовато, с блеском, - на обшлага нависали пузыри, воротничок высокий, с частыми пуговицами; подол гимнастерки едва не достигал колен. Все нравилось Леве, особенно короткие, только до икр, аккуратные, будто игрушечные сапожки.
- Научными испытаниями изволили заниматься? - спрашивал Толь Толич. - Нет, нет, не рассказывайте, - предупредил он, подняв руку с короткими пальцами розовыми морковками; на одной морковке блестел перстень. - Не интересуюсь, золотко… Совсем не интересуюсь, - говорил он, поворачиваясь всем туловищем то к Митяю, то к Леве. - Всякие бывают соображения и мнения… Я ничего насчет этого дела не знаю, и вы мне ничего не докладывали… Для спокойствия необходимо. - Он побежал к шоссе: - Пантелей! Егор! Будьте любезны, возьмите ящичек у нашей научной молодежи. Только осторожненько, не уроните.
От машины отделились две темные фигуры и направились на зов. Грузчики в брезентовых халатах поплевали на руки и взялись за ящик.
- Не кантовать!… Тише, тише! - распоряжался Толь Толич. - Ставьте правее к борту.
Усиков поднял чемодан с телевизором и вслед за Митяем пошел к машине. В ней громоздились ящики, поставленные друг на друга, прикрытые брезентом и перевязанные веревкой. Только у правого борта, переставив несколько ящиков повыше, грузчики нашли еще одно место.
Чтобы выполнить свой план, Леве пришлось тайком проделать дырку в брезенте, как раз против щели в ящике «Альтаира». Надо же проверить его работу при слабой освещенности.
Любезность Толь Толича не имела предела. Жаловался на свою супругу: все они такие - взяла на полчаса «Победу», а сама уехала на дачу. Вот и приходится трястись на грузовике. Но Толь Толич никак не хотел садиться в кабину. Пусть кто-нибудь из гостей займет это почетное место. Лишь непреодолимое упорство ребят заставило его, с извинениями и прижиманием руки к сердцу, сесть рядом с шофером.
Набежала туча. Сразу сделалось темно, сыро. Закрывшись брезентом, друзья примостились на ящиках, покачивались и дремали.
Разговаривать не хотелось. Митяя особенно раздражало упрямство Левки. Даже в этих условиях, явно не подходящих, он готов продолжать испытания. Чуть не каждую минуту открывает глаза и нетерпеливо смотрит на часы. Ясно, что ждет включения «Альтаира».
По натянутому брезенту застучали тяжелые дождевые капли. Усиков открыл крышку чемодана, включил телевизор. Ярко засветился экран, - казалось, это вода сюда пролилась и в ней отражается кусочек дневного неба.
Выглянув наружу, Лева увидел серый, как графит, небосклон, исчерченный полосами дождя. Через минуту полосы поползли и по экрану. Значит, включился «Альтаир». Перед его объективом темно, только дрожащие водяные струйки мог передать он на экран телевизора. Присмотревшись, Лева стал замечать бегущие тени деревьев, телеграфных столбов, замелькали фонари, освещенные окна, темные очертания дач. Вспыхнули фары встречной машины.
Дождь все усиливался. Усиков вспомнил, как на прошлой неделе видел такой же проливной дождь на экране телевизора. Передавался футбольный матч. Белыми пятнами газет пестрели трибуны. Люди прикрывались газетами от дождя, но не уходили. Друзья Левы, которых он позвал к себе домой, чтобы посмотреть интересный матч, сидели на диване, пили чай и незлобиво потешались над болельщиками, мокнущими на трибунах.
И сейчас дождь. Краем глаза Митяй смотрит на экран. Напрасно он делает вид, будто его вовсе не интересуют Левкины эксперименты.
Через пять минут передача окончилась. Митяй искренне пожалел, почему она не продолжалась дольше.
Машина остановилась.
- Заминочка небольшая… - услышали наши друзья ласковый голос Толь Толича. - Простите великодушно… Не намокли? - участливо спросил он, приподнимая краешек брезента.
Бормоча проклятья, шофер лез под машину.
- Говорил я вам насчет ремонта - не послушались… Теперь заночуем здесь.
Действительно, положение было не из приятных. Дождь не утихал. Прошло полтора часа, а машина все еще стояла на месте.
- Ребята станут беспокоиться, - будто про себя сказал Усиков, потом дернул Митяя за рукав. - Спишь, наверное?
- Тебя во сне видел. Получил огромное удовольствие, - Митяй злился и вовсе не намеревался выслушивать сетования товарища.
- Наде обещал позвонить, - тоскливо тянул Левка. - Наверное, ждет, тоже беспокоится.
- Сочувствую. Но с каких пор ты стал мне рассказывать, кому из девчонок обещал звонить?… И вообще - оставим эту лирику. Надоело.
Вдали на дороге показалось мутное светящееся пятно. Оно приближалось, постепенно расплываясь и светлея.
- Сейчас я вас отправлю! - крикнул Толь Толич.
Он вынырнул откуда-то и тут же пропал в темноте.
Через минуту возле испорченной машины остановилась высокая пятитонка, груженная сеном. На подножке стоял Толь Толич и радостно размахивал рукой.
- Милости просим! Довезет до трамвая… Прячьтесь вот сюда, - указывал он на небольшое углубление в ворохе сена. - Полный комфорт… Международный, первой категории… Пантелей! Егор! Ящичек давайте… Осторожно, осторожно, стекло!… Да куда же вы? Погодите! - крикнул он, заметив, что студенты поспешили на помощь. - Промокнете, простудитесь… Грипп, ревматизм, страшное дело!… Поберегите здоровье, молодые кадры! Пока без вас обойдутся.
Усиков поблагодарил, поднял воротник рубашки, взобрался в кузов. Дождь полил с новой силой; казалось, что вода заполнила все воздушное пространство, от облаков до земли.
Мокрый, как лягушка, выпрыгнувшая из болота, в кузов вскочил Митяй. Грузчики подняли ящик и бережно поставили возле борта.
На всякий случай Лева ощупал верхнюю крышку. Все в порядке. Дощечка, закрывающая ручки управления, не сдвинулась, вода не залила аппарат.
Машина тронулась. Толь Толич все еще кричал извинения, изгибался в поклонах и желал счастливого пути. «Милейший человек, немножко чудаковатый, веселый, заботливый. Такие, наверное, редко встречаются», - подумал Лева, жалея, чти приходится с ним расставаться.
Как два намокших воробья, ребята старались поглубже запрятаться в сено. До города было еще далеко, а дождь не утихал. Машина мчалась по гладкому асфальту, разбрызгивая мелкие лужицы; они ворчливо шипели под колесами, и Леве представлялось, - будто внизу клокочет, выплескивав масло, огромная кипящая сковорода.
- Мы бы успели вернуться до дождя, - сказал Митяй, - а из-за тебя… - Он не стал продолжать и красноречивым движением вытер мокрое лицо.
- Мир! - Лева протянул руку. - Ну, мир, говорю. Отныне и навеки покоряюсь твоему благоразумию. Ты у нас умный.
Митяй понимал эту насмешливую покорность, но к чему спорить, малого не исправишь… Нехотя пожимая мокрую Левкину ладонь, он пригрозил:
- Предупреждаю - в последний раз. А то попрошу ребят, чтобы избавили меня от работы с таким сумасбродом.
- Но ведь сказано…
- Сказано - не доказано, надо сделать.
А через минуту Лева уже просил у Митяя чемодан с телевизором:
- До смерти хочется посмотреть! Время пришло.
- Так я и знал, - вздохнул Митяй. - О чем мы сейчас говорили?
- О сумасбродстве некоего Льва Усикова и о твоем докладе на эту тему в научном обществе. Но тут же совсем другое. Надо проверить… это самое… не отсырел ли передатчик. Мы его не испытывали при такой влажности.
Молча, видимо соглашаясь с ним, Гораздый вытащил из-под себя чемодан и, открыв крышку, передал Леве.
Щелкнул выключатель, неярко засветился экран. В верхнем его углу, у самой рамки, покачивался фонарь. Он был виден в дождливой мгле, сквозь тонкую сетку дрожащих линий: фонарь в ореоле, а ниже - мокрый столб. Еще ниже - силуэт идущего человека. Вдали поблескивают тусклые от дождя окна.
Невольно, повинуясь какому-то странному чувству, и Лева и Митяй высунулись за борт машины, чтобы рассмотреть всю эту картину воочию…
Никаких фонарей. Темнота. Нет и окон. Ни тусклых, ни ярких. И самое главное - машина мчалась, тогда как телевизор показывал застывшую картину.
Не помня себя, Усиков подполз к ящику. Неужели это не тот? Страшно подумать, что аппарат остался в другой машине, что ящики перепутаны…
Ящик стоит у борта. Лева дрожащими руками шарит по шершавым доскам. Все одинаково знакомо - и щели на боках, и дощечка наверху… Что же случилось? И только после того, как он попробовал отодвинуть эту дощечку, понял, что ящик чужой. По всем ее четырем углам нащупывались шляпки гвоздей.
- Митяй, ты забивал крышку? - на всякий случай спросил Лева и, получив отрицательный ответ, опять потянулся к телевизору.
Фонарь на экране медленно пополз вправо. Мелькнули окна сторожевой будки, приподнятый шлагбаум, женщина, стоявшая возле него. Послышался гудок. Вдаль по линиям рельсов убегали огни электропоезда. Не было никакого сомнения, что сейчас машина с «Альтаиром» пересекала линию железной дороги.
Передатчик выключился. Экран потемнел.
И Усиков и Митяй знали, что на их пути не было переезда, не было рельсов и шлагбаумов. Значит, машина с аппаратом направилась по другой дороге. Надежда, что можно встретить машину с Толь Толичем, ожидая ее на шоссе, исчезла.
Надо спросить у шофера. Вероятно, он знает, по какому шоссе она могла двигаться, если путь пересекался железной дорогой.
Митяй перелез через гору прессованного сена и Яростно застучал в крышку кабины.
Ребята, не таясь, рассказали шоферу о своем несчастье, и не только ему, но и сидевшей в кабине пожилой женщине, работнице фуражного склада. Она ехала в Москву, к больной дочери. Посетовали, погоревали, но выхода не нашли. Встретить машину Толь Толича почти невозможно. Неизвестно, куда она направилась. Есть разные пути, причем в трех случаях машина должна пересекать линию железной дороги. Правда, вероятнее всего, Толь Толич поехал по Осташковскому шоссе. Если сделать крюк и выбраться на это шоссе, то, пожалуй, есть надежда встретить машину недалеко от города.
Женщина уже позабыла о том, что ей нужно торопиться, больше всех ахала и настаивала на немедленных поисках аппарата. Избави бог, он пропадет! Что тогда с бедными студентами сделают их же товарищи? Такого несчастья никак нельзя допустить.
Выехали на Осташковское шоссе. Около часа ждали на перекрестке, останавливали все машины, похожие на ту, которую искали, но ничто не помогало.
Звезда «Альтаир» блеснула и исчезла. Она даже не могла передать отчаявшимся исследователям, что все-таки существует: ее последняя пятиминутная передача была еле-еле видна. Вероятно, машина с «Альтаиром» уехала далеко за пределы радиуса его действия.
В этот вечер Вячеслав Акимович Пичуев долго не уходил из лаборатории.
Надя Колокольчикова бесшумно ходила по лаборатории, стараясь не попадаться на глаза инженеру. Иногда она взглядывала на него и видела склоненную русую голову с непокорным клоком волос на затылке. Эта приподнятая прядь всегда придавала внешнему облику Вячеслава Акимовича выражение чего-то мальчишески-трогательного и в то же время никак не вязалась с солидной внешностью ученого в очках, с дымящейся трубкой, крепко зажатой в левом углу рта.
Больше всего нравились Наде те немногие минуты, когда он снимал очки, отбрасывал трубку и смотрел перед собой изумленно-обиженными глазами, будто видит мир вовсе не таким, каким он ему представлялся до этого.
- Куда исчезли ваши друзья? - неожиданно спросил Пичуев.
Надя заморгала непонимающе:
- Какие друзья?
- Будто я и не знаю! - инженер скупо улыбнулся. - После меня вы с этими «изобретателями» два часа беседовали. Я, конечно, не любопытен, но бывают случайности… Сегодня утром волей-неволей заинтересовался одним телефонным разговором… - Он помолчал, заметил пепел на колене, небрежно стряхнул его. Извините, но я оказался в соседней комнате. Короче говоря, когда они должны позвонить?
- Обещали вечером, после испытаний, - Надя смущенно теребила поясок халата. - Сегодня проверка на дальность.
- Это мне и нужно. Понимаете, Надюша? Хотелось бы договориться с третьей лабораторией, чтобы проверить одну занятную комбинацию насчет дальности… Больше того - я хочу кое-что поручить этим студентам. Как их зовут?
Надя наморщила лоб. Нет, невозможно вспомнить.
- Одного зовут Женя… Женя… - повторяла она.
- Довольно! Обязательно перепутаете… Они хотели взять передатчик в горы или куда там, на Каспий, что ли?
- Все еще спорят между собой. Куда поедут, неизвестно.
- Мы им подскажем.
На соседнем столе задребезжал телефон. Казалось, он подскакивает от нетерпения.
Надя сняла трубку.
- Усиков? - удивленно переспросила она. - Простите, не знаю… Ах, да, теперь вспомнила… Вы что? Шутите?… Не нашли? Это ужасно! - Она растерянно опустила трубку. - Вячеслав Акимович… Аппарат пропал.
- Опять фокусы?
- Да нет… честное слово, - лепетала Надя… - Ребята не знают, что делать. Целый год работали… Вас просят…
Пичуев подошел к телефону.
- Что вы там натворили, изобретатели? - Он слушал, нервно поправляя очки, недовольно морщился. - Включается каждый час?
- Помогите им, Вячеслав Акимович, - упрашивала Надя, беспокойно бегая пальцами по столу, зачем-то искала тряпку и не находила ее. - Пусть сюда приедут… Вы же сами хотели…
Инженер нетерпеливо махнул рукой.
- Хорошо, только мигом! - Он бросил трубку на рычаг и, вытащив из кармана счетную линейку, застучал ею по спинке кресла. - Мальчишки, молокососы… А туда же, в исследователи лезут… Скажите на милость, аппарат потеряли… Девчонке и то непростительно. - Быстро взглянул на лаборантку, смущенно крякнул и затих.
- Что же делать, Вячеслав Акимович?
Ни о чем не могла сейчас думать Надя, кроме страшного несчастья, постигшего ее новых товарищей. Казалось, случись с ней такое, она умерла бы тут же. Разве можно после этого жить? Ужасно!
- Ахать нечего! - пробурчал Пичуев. - Быстро закажите пропуска.
Он досадовал на ребят и больше всего на себя. Какое ему дело до них? Глупейшая история! В то же время инженер не мог оставаться безучастным, он чувствовал это и злился… Может быть, потому, что хотел предложить студентам интересные испытания?… Нет, испытания здесь ни при чем. Просто инженер Пичуев искренне встревожен. Телепередатчик, построенный студентами, довольно ценная конструкция, но ее можно повторить… Страшно другое: доверие коллектива не восстанавливается так скоро. Они могут навсегда потерять его, потерять так же, как и свою счастливую звезду «Альтаир».
Давно погасла трубка, затихли голоса за дверью. Давно уже все ушли из института, только Надя и Пичуев остались в лаборатории, ожидая студентов. И думал Пичуев не о проблеме дальности, а совсем о другом, не связанном ни с интересами Института электроники и телевидения, ни с личными интересами самого инженера, и думы эти были неотвязны, тревожны.
Чтобы освободиться от них, Вячеслав Акимович снова вспоминал о проектах дальней передачи телевидения, о высокочастотных кабелях, которые предполагалось тянуть из - Москвы в другие города, чтобы по этим кабелям передавать московскую телевизионную программу местным телецентрам. Инженер прикидывал, сколь дорого это может стоить, вспоминал еще об одном способе, с применением ретрансляционных точек, когда по цепочке радиостанций, будто эстафетой, бежит волна из Москвы… Он думал и о других возможностях дальней передачи, все они были ему давно известны, но ни один способ его как следует не удовлетворял… Мысли вновь и вновь возвращались к маленькому автоматическому передатчику, который сейчас путешествует в чужой машине и подает сигналы о помощи: «Верните меня, верните!»
Пичуев не заметил, как в лабораторию вошли Усиков и Гораздый, растерянные хозяева пропавшего аппарата.
- Вот они, - чуть слышно сказала Надя.
Друзья стояли потупившись, намокшие, молчаливые. С опущенных рук, с рукавов, набухших от стекавшей воды, падали капли, с громким стуком, как горох, ударяясь о пол. Только они нарушали застывшую тишину.
- Что было в ящике, который остался у вас? - наконец спросил инженер.
Внимательно рассматривая пряжку на ремне, Митяй ответил:
- Лопаты.
- На ящике табличка с надписью: «Светлогорский завод сельскохозяйственных машин. Цех ширпотреба», - добавил Лева, машинально поправляя мокрую тюбетейку.
Гораздый с шумом вздохнул.
- Других данных нет. Ничего не известно.
Потом он высказал робкое предположение: вероятно, машина ехала именно с этого Светлогорского завода, где человек, которого называют Толь Толичём, получал груз, в том числе и ящик с лопатами.
Инженер согласился с этим. Митяй печально продолжал свой рассказ. Оказывается, он и Лева звонили по междугородному телефону на Светлогорский завод, где узнали, что за последние дни отдел сбыта никаких лопат не отгружал. Возможно, они были получены с завода давно и лежали где-нибудь на складе.
Оборвалась единственная нить… Конечно, студенты не запомнили номера машины Толь Толича, где остался «Альтаир», ничего не знали о ней, даже не представляли ее маршрута. Отчаявшиеся друзья пытались спрашивать у постовых милиционеров: может, те видели машину с ящиками? Постовые сочувственно отвечали, что за сегодняшний вечер не раз встречали такой груз. Обыкновенная упаковка - ящики.
- Уравнение со многими неизвестными, - заключил Вячеслав Акимович, выслушав горестное повествование Митяя. - Я бы сказал - со всеми неизвестными… Математика тут не поможет. Видно, и опытность разведчика здесь тоже не пригодится. Искать в Москве случайно продавший ящик - все равно что иголку в сене. Вот если бы ящик у вас украли, то органы милиции постарались бы его найти… А тут, как говорится… - Пичуев развел руками. - Плоды преступной небрежности! Ну, ну, не кваситься! - пригрозил он, заметив, как при последних его словах Лева Усиков закусил губу и отвернулся. - Сами натворили, сами и расхлебывайте.
- Да ведь они… - пыталась было вступиться Надя, но инженер не дал ей договорить:
- Знаю, что они, а не кто другой. Лежит сейчас ваш ящик где-нибудь на складе и ждет, пока его не отправят в подсобное хозяйство. Год может лежать ящик с лопатами у нерадивого завхоза. Никто и знать не будет, что погибает на складе единственный в своем роде и, я бы сказал, довольно любопытный аппарат.
Надя хотела утешить студентов:
- Может, еще найдется?
- Вещь неодушевленная, сама не прибежит, - заявил Пичуев. - Искать надо, ребятишки. Вот что! Позабудьте о следопытах и разведчиках, их приемы вам не помогут. Надо вспомнить… - он помедлил и проговорил, отчеканивая каждый слог: - радио-тех-ни-ку… С этими знаниями, наблюдательностью и, разумеется, настойчивостью вы должны найти «Альтаир». Итак, вы говорите, - обратился он к Усикову, - что аппарат включен, но последнюю передачу было видно плохо?
- Потом мы и вовсе ничего не увидели, - с грустью уточнил Митяй. - Если он далеко, разве примешь!
Инженер напомнил, что на хорошую, высоко поднятую антенну можно попробовать принять работу «Альтаира», и тут же спросил, когда он снова включится. Усиков взглянул на часы.
- Через три минуты.
- Надюша, а ну, быстренько подготовьте второй телевизор.
Вячеслав Акимович заторопился и сам побежал отдергивать штору на экране. Сейчас его увлекал новый, неожиданный эксперимент. Впервые инженер будет принимать работу телепередатчика, место расположения которого неизвестно. А главное - этот опыт связан не только с наукой, но и с практической помощью ребятам в поисках исчезнувшего аппарата. Кто знает, что сейчас он будет показывать?
Лева Усиков с тоской смотрел на все эти приготовления и ни во что уже не верил. Абсолютное невезение! Несколько раз звонил Журавлихину, а он, оказывается, уехал на вокзал за билетом. Ночью отходит поезд, о чем Лева узнал от сестры Журавлихина. Пришлось попросить ее сказать о несчастье; когда брат заедет домой, пусть позвонит в комитет комсомола - сегодня в одиннадцать срочное заседание курсового бюро. Об этом Леве даже страшно подумать. Поджилки трясутся. Он и Митяй скоро встретятся со своими товарищами. Как им смотреть в глаза?…
- Надеюсь, вы меня поняли? - спросил Пичуев, вполоборота повернувшись к Леве и одновременно наблюдая за бегающими линиями на экране. - Аппарат сам подсказывает метод, как его искать.
Из репродуктора, что находился под телевизионным экраном, послышалось гудение останавливающейся машины, затем звонок трамвая и наконец медовый голос Толь Толича:
- Опять, золотко, то же самое. Машина не желает слушаться шофера… Спасибо, хоть до трамвая добрались.
На экране косые, бегущие линии стали выпрямляться. Вырисовывалась картинка, пока еще неясная, мутная. Пичуев подправил фокусировку, но «Альтаир», видно, находился далеко, мощность его была слабой, поэтому трудно различались контуры.
Машина стояла возле какого-то ларька. Светилось решетчатое окно, мокрый прилавок и круглое лицо продавщицы - она переставляла пивные кружки.
Лева вцепился в штору возле экрана и, казалось, готов был прорваться сквозь него навстречу Толь Толичу. Да, это он плывет к ларьку, семеня коротенькими ножками.
- А ну, хозяюшка, - послышался добродушный голосок, - не откажите в любезности - кружечку… От этого проклятого дождя у меня в горле сохнет. Ну и погодка! Скажу откровенно, всем она досаждает. Торговля скверная. Наверное, и у вас, золотко, план не выполняется… Сочувствую, глубоко сочувствую. Вот что, красавица, - весело говорил он, прихлебывая пиво, - мне кадры нужны, в отъезд… Женщина вы, как я вижу, положительная, хозяйственная. Плюньте на все. Беру вас буфетчицей в южную экспедицию. Ни дождя тебе, ни сырости, солнышко печет, персики зреют, виноград разный. Соглашайтесь, хозяюшка.
В лаборатории, где на экране телевизора была видна вся эта сцена, так и не узнали о том, согласилась ли «хозяюшка» на лестное, а может быть, и шутливое предложение Толь Толича. Передатчик выключился, экран потемнел, и все смолкло.
Даже Вячеслав Акимович забеспокоился. Он рассчитывал, что примерно в течение месяца, то есть до тех пор, пока «Альтаир» способен посылать свои сигналы, можно его найти в пределах Москвы или пригородов. Однако сейчас выясняются весьма неприятные обстоятельства. Ящик может быть отправлен в «южную экспедицию». Искать ультракоротковолновый аппарат с ограниченным радиусом действия по всему югу страны - задача фантастическая и невыполнимая.
- Будем надеяться, что ваш знакомый любят побалагурить. Выдумал, наверное, южную экспедицию, - успокаивал Вячеслав Акимович совсем уже отчаявшихся ребят.
Митяй пока еще держался в норме, а Левка часто моргал, вот-вот заплачет, как девчонка. Так казалось Митяю, но он ошибался. Лева чувствовал себя, конечно, скверно, но в присутствии Нади должен был крепиться, - ничего не поделаешь, мужчина.
- Надо все-таки узнать, чем закончился разговор, - вслух размышлял Митяй, задумчиво поглаживая мокрые волосы. - Может, этот «начальник кадров» оставил женщине телефон или адрес…
Вячеслав Акимович заинтересовался его предположением.
- А вы сможете ларек найти? В Москве их достаточно.
- Мимо проходил трамвай. Да, да, конечно… Виден был с правой стороны от ларька, - как бы вспоминая, рассказывал Митяй. - Фонарь отражался в луже опять с этой же стороны. Значит, еще одна примета. Потом Толь Толич сказал, что машина наконец-то добралась до трамвая. Вы слышали? Мне кажется, надо объехать все конечные трамвайные остановки на окраинах и попробовать найти ларек.
- А пожалуй, это идея! Надюша, вызови машину, - приказал Вячеслав Акимович. - Поезжайте немедленно. Может быть, встретите еще там этого говоруна!… Через час мы включим телевизор… Возможно, еще новые признаки появятся на экране.
Провожая ребят, он сказал в шутку, что, вероятно, ему удастся увидеть вывеску организации, где работает Толь Толич.
…Не повезло ни ему, ни бедным испытателям. После долгих мытарств Лева и Митяй наконец нашли ларек, справа от которого проходила трамвайная линия. С этой же правой стороны светил фонарь. Узнали они и большую лужу под ним. Узнали мокрый прилавок и круглолицую хозяйку с кружевной повязкой на пышных волосах. Закрывая ларек, она убирала кружки, сердилась на маленькую выручку и не хотела отвечать на вопросы каких-то любопытных ребят, но в конце концов покорилась их отменной вежливости и рассказала, что действительно всего лишь час назад ее сманивал в другую организацию какой-то веселый начальник, но она наотрез отказалась. Ее, как лучшую работницу, здесь ценят и уважают, пишут про нее в стенгазете, и она, конечно, не будет подводить свое начальство - ведь они тоже отвечают за план… Персиками да виноградом ее не купишь, когда из-за дождей план не выполняется. «До ночи приходится в ларьке торчать, чтобы в нашем торговом деле прорыва не было», - призналась она, предложила студентам пива, но те поблагодарили ее и, понурившись, направились к машине.
В лаборатории тоже неудача. Ни через час, ни через два вовремя работы «Альтаира» нельзя было увидеть не только вывеску, о которой мечтал инженер, но и вообще ничего. Измерительные приборы показывали, что передача есть, но сигналы очень слабы, а потому даже при максимальной чувствительности телевизионного приемника принять изображение невозможно.
- Радиотехника тоже подводит, - печально заметил Вячеслав Акимович и посмотрел на часы. - Не думаю, чтобы ящик с аппаратом возили всю ночь по городу. Он сейчас отдыхает на каком-нибудь складе, причем довольно далеко от нас. Придется завтра утром продолжить поиски.
- А как же искать, если нет никакого изображения? - растерянно пробормотал Лева.
- Значит, надо выбрать место, где оно обязательно должно появиться. Поэтому иногда не вредно вспомнить законы распространения ультракоротких волн. Короче говоря, я сейчас позвоню одному из наших инженеров. Он живет в высотном здании и проведет вас на верхнюю площадку. Оттуда Москва как на ладони.
Пичуев быстро зашагал к телефону. Опять неудача. Инженер уехал в театр.
Лева невольно подумал, что есть на свете счастливые люди - в театры ездят, развлекаются, совесть у них спокойна. А ему и Митяю сейчас надо ехать на расправу. «Как смотреть ребятам в глаза? Как смотреть?»
В жизни Левы Усикова особых потрясений не бывало. Отец и мать никогда с ним не расставались, даже во время войны. Химический завод, где работал механиком отец Левы, был эвакуирован за Волгу. Только к концу войны вся семья Усиковых - потомственных москвичей - возвратилась к себе домой, в тихий переулок по имени Сивцев Вражек. Лева здесь родился, учился неподалеку в школе, куда и сейчас его тянет по привычке, его - студента радиоинститута. Было множество счастливых дней. Как не вспомнить день, когда ранним сентябрьским утром ты впервые переступил школьный порог, стал пионером, получил комсомольский билет, наконец аттестат зрелости!
Счастье давалось не легко, с горькой приправой. Так, например, Леву долго не принимали в пионеры - поведение не позволяло.
Он не дрался на школьном дворе, не разбивал окон футбольным мячом, не лгал, не вывертывался, не дерзил старшим. Сидел на уроках спокойно, смирно, как подобает каждому школьнику. Но в чем же так провинился Усиков Лева, коли пришлось ему надеть красный галстук позже всех одноклассников? На этот вопрос Митяй ответил бы немногословно: «Потому что Левка шкода». Подобное определение следует понимать как шалун, проказник, но это не совсем точно. Как правило, Лева был жертвой разных увлечений, особенно техникой, а кроме того, страдал от пылкой любви к краскам. Разве можно винить Леву, если все неприятности получались помимо его воли?
Он приносил в класс разные смешные модели, занятные игрушки, которые выдумывал и строил сам. Кому же их еще показывать, как не ребятам! Иначе неинтересно! Во время перемен и после уроков к Леве приходили даже десятиклассники. Пощипывая верхнюю губу с ожидаемыми усами, кто-нибудь важно цедил: «Ну, хвастайся, Тушканчик. Опять изобрел будильник?»
На «Тушканчика» Лева не обижался, прозвище ласковое, а вот насчет будильника нехорошо. Вовсе он никогда не изобретал ничего подобного, а просто использовал механизм от будильника для разной автоматики.
Он проверил, сколько нужно минут, чтобы прочитать книжную страницу, а потом приспособил часовой механизм для перелистывания. Каждые три минуты механический палец, вернее - тончайший стерженек, сдвигался в сторону и отпускал очередную страницу, тут же она подхватывалась зубчатым колесиком и переворачивалась.
Потом Лева мастерил пожарную машину, где опять-таки механизм от будильника поднимал вверх составную жестяную лестницу. Машина была выкрашена не в красную краску, как обычно, а в оранжевую, колеса были зеленые, а лестница небесно-голубая. Такой пестрый колорит нравился Леве, ради него он мог погрешить и против действительности.
Вместе с книгами и тетрадями модели прекрасно уживались в парте. Но бывали неприятности, когда, доставая книжку во время урока, Лева случайно сдвигал стопорный рычажок «автоперелистывателя», и он начинал щелкать. Так же случайно из парты выползала пожарная лестница.
Автоматы не слушались конструктора, и часто совсем не к месту - скажем, на уроке грамматики - в парте Усикова вспыхивал красный свет и гудела сигнальная сирена. Напрасно Лева доказывал, что он тут ни при чем - виноваты плохие контакты или заедание шестеренок, - в школу вызывали маму.
Дома происходил разговор вежливый, но вполне категорический. Мама требовала, чтобы Левины игрушки никогда не появлялись в классе, достаточно с нее домашних неприятностей. Каждый день перегорают пробки, в кухню войти нельзя - жестянки, щепки. В ногах путаются какие-то колючие проволоки, чулки рвут. Разорение в хозяйстве!
Мама - старший бухгалтер. Как-то она подвела годовой баланс и припомнила Леве все убытки. Перегоревшие пробки - пустяк. Левка их чинит сам по всем требованиям пожарной безопасности - легкоплавкой проволокой. Чулки чинить не умеет, так же как и свои штаны, прожженные кислотой. Этот убыток надо списать. В истории с кислотой опять подвела техника.
А дело было так. Посудите сами, разве мог Лева мириться с явным. несовершенством карманного фонаря! Вот уж где разорение - батарейки. Недели не пройдет - покупай новую. Мама ворчала: «Ужасный расход, по смете не предусмотренный, на одних батарейках прогоришь». А так как Лева использовал их не только в фонарике, но и для всяких опытов, то вполне были понятны опасения матери. В тонких волосках малюсеньких лампочек, в моторчиках и фарах движущихся моделей сгорали не копейки, а многие рубли.
Изобретатель Усиков подсчитал экономию от замены батареек аккумулятором, в последний раз попросил у мамы некоторую сумму «на капитальные вложения», то есть: на приобретение маленького аккумулятора, сделал выпрямитель для его зарядки - и был счастлив. Отныне опыты Левы никак не будут отражаться на домашнем бюджете.
Конечно, прежде всего, надо заменить батарейку в карманном фонаре. Для него Лева сделал из жести другой корпус, побольше, выкрасил бронзовой краской, подобрал к аккумулятору плотную резиновую пробку… ну, в общем, предусмотрел все, обеспечил абсолютную надежность своего нехитрого предприятия.
Направляясь в школу, Лева чувствовал в кармане приятную тяжесть новой конструкции, экономичной и совершенной. На улице встретился с ребятами, но фонарик не показывал, предвкушая удовольствие продемонстрировать его в классе. Разговор шел о разных вещах, но только не о нем. Лева даже позабыл о фонаре, вспомнив лишь в раздевалке. Сунул руку в карман, и она скользнула до самого колена. Фонарик исчез, провалился сквозь дыру, прожженную кислотой. На втором уроке дыра обнаружилась не только в кармане, но и в самих брюках, суконных, праздничных.
После чистосердечного признания родителям Лева на некоторое время охладел к технике и отдал все свои помыслы искусству живописи. Правда, это высокое искусство он понимал весьма своеобразно. Отдавая дань школьной стенгазете, где был главным рисовальщиком карикатур и писал красочные заголовки, Лева тяготел, если так можно выразиться, к монументальным формам.
Большое счастье - орудовать кистью маляра, закрашивать в свои любимые цвета огромные поверхности, а не заниматься мелкой графикой - рисуночками и виньетками. В квартире семьи Усиковых был ремонт. Лева ходил по пятам за малярами, до тонкости изучил всю их технологию, а потом, когда через два года встал вопрос о побелке и покраске квартиры, Лева упросил родителей доверить это дело ему.
Родители уехали в санаторий, а по их возращении пришлось перекрашивать всю квартиру. Нет, не потому, что молодой маляр не сумел как следует положить клеевую краску. Стены были покрашены мастерски, без подтеков и грязных разводов. Дело в том, что его художественный вкус резко отличался от общепринятого. Представьте себе комнату ядовито-зеленого цвета, с желтым потолком. Или спальню фиолетово-черного тона, на стенах которой золотом выписаны пионерские горны. Лева объяснял этот декоративный мотив символикой: горн напоминает, что скоро вставать. А вообще, прекрасное сочетание: лиловое с золотом.
За время отпуска родителей Лева выкрасил, в самые яркие цвета табуретки, кухонный стол, полки, оконные рамы. Квартира напоминала внутренность калейдоскопа, если бы его увеличить во много раз. Единственно, с чем примирилась мама, так это с окраской кухни. Странно, но стены все же оказались белыми, а наверху вместо бордюра Лева серебряной краской изобразил танцующие ложки, вилки и ножи, что-то вроде хоровода.
Лева не мог ограничиться ролью домашнего живописца. Его душа требовала простора, широкой деятельности. В школе стенгазета выходила редко, праздников в году, когда требовалось Левине искусство, тоже не очень много. Он заведовал художественным оформлением школы: рисовал плакаты, писал лозунги на кумаче и вместе с ребятами украшал елками или цветами (смотря по сезону) школьный зал и сцену.
И вот однажды, после того как очередная стенгазета была разрисована и в ней не осталось ни кусочка белого поля, Лева сдал ее редактору, а сам, оставшись в классе, занялся украшением своей парты. На черном глянцевом поле чудесно ложились масляные краски. Расцвели на парте ромашки и колокольчики. Возле чернильницы полыхал мак, а место для ручек и карандашей украсилось нежными ландышами и полевой гвоздикой. Лева был твердо убежден, что, во-первых, это красиво, а во-вторых, полезно при изучении ботаники: тут тебе и сложноцветные, и лилейные, гвоздичные.
Из-за этих гвоздичных Леве не поздоровилось. Порча школьного имущества! Правда, керосин и тряпка сделали свое дело - бесследно исчезли с Усиковой парты и ромашки и васильки. Однако спустя несколько месяцев эта история вспомнилась, когда Усикова принимали в комсомол.
С аттестатом зрелости у Левы тоже не все оказалось гладко. Аттестат был подпорчен тройкой по химии. Серебряная медаль, о которой Лева подумывал всерьез, осталась только на рисунке в его альбоме. Отец расстраивался. Сам он работал на химзаводе - и вдруг у сына тройка по химии!
Все лето Усиков готовился к конкурсным экзаменам в радиоинститут. Выдержал если не с блеском, то во всяком случае как полагается. Получил только на два очка меньше возможного. Он уже чувствовал себя студентом, но на него совсем неожиданно обрушилось несчастье. Претендентов оказалось невероятно много, а потому были приняты лишь те, кто выдержал экзамены на круглые пятерки.
Собственно говоря, за всю свою восемнадцатилетнюю жизнь Лева не испытывал большего горя, чем этот отказ. Он не хотел идти ни в какой другой вуз, потому что, начиная с седьмого класса, его влекла к себе радиотехника. В энергетическом институте, институте связи, где тоже готовили радиоспециалистов, все вакантные места уже были заполнены, и Лева Усиков остался не у дел.
Вот когда он помучился. Ежедневно ездил в радиоинститут, где бесцельно бродил по двору, с завистью смотрел на счастливчиков, оформляющих свои документы, и ждал чуда.
Чуда не было. В конце концов Леву зачислили на заочное отделение, а вскоре - когда он показал свои знания и незаурядные радиолюбительские способности, получил премию на городской радиовыставке и его, в порядке исключения, приняли в научное общество - Усиков Лева был переведен на основное отделение.
Так бы и жить: сдавать экзамены на пятерки, хоть это и трудно ему было, работать в комсомоле, строить телевизоры, понемножку рисовать, ходить на выставки и в театры, болеть за «Спартака»… Все было бы прекрасно, но «Альтаир»…
Если Лева его не найдет, жить невозможно, совесть замучает.
После собрания в радиоинституте состоялось заседание комсомольского бюро первого курса. Присутствовали даже члены комитета комсомола. Вопрос - был важный и не совсем обычный: как найти ценный аппарат, потерянный в результате преступной небрежности студентов-комсомольцев Гораздого и Усикова?
Именно - как найти? Это было самым главным и неотложным. Об ответственности виновников перед коллективом разговор пойдет несколько позже, когда «Альтаир» будет возвращен в институт.
На бюро явились специально приглашенные члены научного общества: создатели аппарата, директор института - пожилой спокойный человек - и инженер Пичуев.
Он вызвался помочь комсомольцам в поисках «Альтаира», причем твердо держался мнения, что найти его должны сами конструкторы… Пусть докажут, на что они способны в трудную минуту. Не только за лабораторным столом решаются научные проблемы. Нам нужны молодые специалисты, готовые к любым жизненным испытаниям, они должны уметь применять свои знания на практике.
- Вот вам живой пример, - говорил он, рассеянно стряхивая пепел с рукава. - Надо найти решение довольно сложной технической задачи. Под силу она Гораздому и Усикову? Думаю, что да.
- Дорогой Вячеслав Акимович, - мягко обратился к нему директор, отодвигая в сторону толстый портфель, - я охотно соглашаюсь с вами. Но поймите: передатчик, созданный студенческим обществом, - это плод годового труда многих наших студентов. Есть серьезные опасения, что мы навсегда потеряем «Альтаир», если будем надеяться только на Гораздого и Усикова, - он недовольно взглянул на поникших ребят. - Можно ли им доверить поиски? Пусть решает коллектив.
Выступил секретарь комсомольской организации первокурсников. Поминутно ощупывая стриженую голову, он говорил, что впервые за истекший год бюро рассматривает столь сложный и неприятный вопрос. Гораздый и Усиков - примерные комсомольцы, за ними никогда не водились подобные проступки, поэтому подходить к решению этого вопроса надо осторожно.
- Конечно, - доказывал он, глядя на директора, - легче всего наложить взыскание, отстранить от участия в поисках и попросить дирекцию передать это дело своему хозяйственному аппарату. Пусть ищет кто-либо из снабженцев. Но правильным ли будет это решение?
- Нет, абсолютно неправильным! - горячо поддержала его одна из студенток, член комитета. - Ребята серьезно виноваты, и мы им этого не простим. Но коллектив вправе разрешить Гораздому и Усикову исправить свою ошибку и тем самым восстановить наше доверие.
С этим согласились все. Директор предложил «усилить поисковую группу», то есть, кроме Гораздого и Усикова, поручить это дело еще нескольким комсомольцам.
Никто не возражал, но оказалось, что большинство ребят разъехались. Долго перебирали фамилии членов научного общества, но так ни на ком и не остановились. У каждого студента были свои планы, свое задание. Кто направлялся в подшефный колхоз, кто на практику, кто в экспедицию. Три члена комитета с завтрашнего дня должны были ехать на строительство новой радиостанции. Получилось так, что Гораздый и Усиков, члены научного общества, которым еще раньше было поручено испытать «Альтаир», сейчас представляли всю «поисковую группу».
Некоторые из ребят доказывали закономерность такого явления. Задание остается заданием, но значительно более сложным я ответственным. Если бы разговор шел о рядовых членах научного общества, то вряд ли комсомольцы доверили бы им практические испытания телепередатчика. Но кто же из однокурсников не знал Митяя или Леву Усикова, их упорство и настойчивость, изобретательность и, главное, преданность своему делу! Комсомольцы были убеждены, что их друзья справятся с новым заданием, чего бы это им ни стоило, оправдают доверие коллектива.
Далеко за полночь горел свет в окнах комитета комсомола. Составлялся подробный план поисков аппарата.
В третий раз поднимался на крышу продрогший Лева Усиков, сидел там с телевизором в тщетной надежде принять передачу. «Альтаир», видимо, находился далеко.
Потирая руки от холода, Лева сейчас спустился вниз и, чувствуя себя почему-то особенно виноватым, уныло и несвязно пробормотал насчет малой высоты шестиэтажного дома и о справедливости закона распространения радиоволн.
Вячеслав Акимович взглянул на него с доброй усмешкой, потом вновь позвонил знакомому инженеру с двадцать второго этажа, договорился, что тот проведет студентов на верхнюю площадку.
Не успел Пичуев положить трубку, как раздался звонок. Кто-то, несмотря на поздний час, звонил в комитет.
Секретарь с удивлением принял трубку от Вячеслава Акимовича.
- Кто?… Журавлихин? Тебя-то нам и не хватало… Понимаешь, какое дело… Уже известно? Брось ерунду городить! - Секретарь, сердился, из-под насупленных бровей поглядывая на Усикова. - У тебя путевка пропадает… Обойдутся. Мы им уже поручили. - Он долго слушал, вероятно, какие-то возражения, хмурился, наконец решил: - Ладно, приезжай, обсудим.
Город еще спал, когда наши друзья поднялись с телевизором на верхнюю площадку высотного здания.
Прекрасны утренние часы. Улицы пусты. Гулко стучат по асфальту шаги одинокого прохожего. Легко прошелестит удаляющаяся машина, и снова все затихнет… Горят отблеском утренних лучей стекла в верхних этажах. Открыты двери балконов, ветер лениво шевелит прозрачные занавеси. Воскресный день. Люди еще не просыпались. Распустив длинные струи, как огромные седые усы, плывет по асфальту «машина чистоты»…
На высокой площадке, где сейчас стояли студенты, уже давно наступило утро. Солнце пришло сюда гораздо раньше, чем на улицы. В Москве его лучи сначала появляются на Ленинских горах, на золотом шпиле университета, потом на шпилях высотных зданий, на вершине телевизионной башни, в окнах двадцатых этажей, постепенно спускаясь вниз.
Светится розовая дуга Москвы-реки, перерезанная мостами. Золотыми огоньками блестят звезды Кремля. От него, как лучи, разбегаются улицы…
В поисках «Альтаира» наши испытатели встретились с необыкновенным явлением - двойного зрения. Они были вынуждены ездить по городу, чтобы не упустить движущийся аппарат за пределы радиуса его действия. Они видели московские улицы с разных точек зрения - из окна лаборатории Пичуева, из окошка машины, с самой верхней площадки высотного здания - и в то же время видели эти улицы на экране телевизора.
Машина с ящиками переезжала в разные места. Вероятно, Толь Толич последовательно нагружал ее, чтобы все имущество экспедиции сразу свезти в одно место.
Женя Журавлихин, несмотря на серьезную неприятность, которая постигла и его и всех ребят из научного общества, несмотря на неудавшуюся поездку в санаторий, пребывал в состоянии какого-то радостного возбуждения, словно перед началом больших, интересных дел.
Он стоял сейчас на верхней площадке, возле башни, венчающей здание, и, облокотившись на барьер, смотрел вниз. Рядом примостились Гораздый и Усиков возились с телевизором и, как всегда, спорили, в данном случае по поводу наивыгоднейшего направления антенны.
Женя снял пиджак, потом галстук, сунул его в карман и расстегнул воротник. Здесь, на этой высоте, хотелось вздохнуть особенно глубоко. Ему казалось, что никакой горный воздух Кавказа, куда впервые в жизни должен был ехать студент Журавлихин для поправки своего здоровья, не сравнится с целебным воздухом «Московских вершин».
Так убеждал себя Журавлихин. К тому были особые причины. Прежде всего, ему совсем не хотелось встречаться с врачами, хотя они и настаивали на этом. После недавно перенесенной болезни легких врачи из студенческой поликлиники рекомендовали Журавлихину подлечиться в горном санатории, где он будет находиться под наблюдением их коллег.
Общество врачей и больных абсолютно не устраивало Журавлихина. Он не был уверен в крайней необходимости санаторного лечения, поэтому потерянный аппарат явился весьма уважительным поводом к тому, чтобы возвратить путевку. Второй причиной, почему он с радостью отказался от поездки, было непреодолимое желание участвовать в испытаниях «Альтаира». Женя готов был целый месяц сидеть у волжского устья или на берегу Черного моря, где угодно, только бы доказать практическую ценность нового аппарата.
Была еще и третья причина, о которой никто ничего не знал, даже сам Женя плохо разбирался в ней, - какая-то подозрительная неясность. Прощаясь по телефону с лаборанткой Колокольчиковой - а это было вчера, - он вдруг почувствовал, что железнодорожный билет совсем не доставляет ему радости, беспокоит его и кажется тяжелой, свинцовой плиткой в боковом кармане.
Возвращая билет в кассу, Журавлихин испытывал буквально физическое ощущение легкости.
Настало время передачи. «Альтаир» включился, и на экране появилась улица. Женя по-своему воспринимал этот неожиданный калейдоскоп впечатлений. Ему не приходилось видеть Москву столь необычным, двойным зрением. Город раскрывается во всем своем величии и неповторимой прелести. Еще бы! Ты видишь его огромные пространства с высоты новостройки и в то же время рядом, на экране телевизора, видишь этот город снизу, во всех знакомых и милых твоему сердцу деталях.
Вторым зрением на экране Женя видел бегущую кромку тротуара, а над ней мелькающие витрины. Магазины были еще закрыты, людей нет, и только вещи, привычные с детства, скользили по экрану.
За стеклами витрин, как в аквариумах, проплывали остромордые осетры и шестиногие крабы. Будто по конвейеру, бежали консервные банки, за ними картонные окорока, колбасы, чучела куропаток, тетеревов, промчался поросенок, корзина с фруктами - все, что было выставлено в витринах «Гастронома». Пытаясь определить место, где сейчас проходила машина, Женя боялся пропустить необходимые ему детали, которые могли бы подсказать направление движения пропавшего аппарата. Только пять минут Женя видел его путь. Улица была незнакомой. Проплывали шляпы и шарфы в витринах, куклы смотрели немигающими глазами. Книги и приемники, часы и велосипеды уносились в сторону. Может быть, по вывескам узнал бы наблюдательный Женя эту улицу, но они висели высоко, «Альтаир» не мог их показать.
Вот прошла девушка, чем-то похожая на Надю. Это почтальон - сумка набита газетами. Дворник тащит резиновый шланг. Все было обыденным, с детства привычным, но сейчас, на экране, приобретало новое и неожиданное значение.
Снова, как и всегда, очень быстро пробежали пять минут, и экран погас.
Митяй щелкнул выключателем и, чтоб не выдать волнения, небрежно затянул шнурок своей праздничной украинской рубашки.
- За час далеко укатит.
- Не дальше вокзала, - старался успокоить его Лева. - А мы почти все вокзалы видим. Вон, смотри, два высотных здания, - указал он вдаль. - Рядом Комсомольская площадь. Там целых три вокзала. Вполне возможно, что с одного из них отправится экспедиция.
- Обрадовал!
Не хотелось Митяю и думать об этом. Нельзя допустить, чтобы «Альтаир» очутился на вокзале. Поезда уходят часто. Можно и не успеть до второго звонка. Он был уверен, что если аппарат останется хотя бы в течение нескольких дней в пределах Окружной железной дороги, то можно его выручить. Зная Москву, легко догадаться, по какой улице проезжает машина. Только бы определить район, где сейчас находится «Альтаир», а там нетрудно и отыскать его, пользуясь направленным действием антенны. Правда, сейчас. антенна указывала два направления: север и юг, то есть сигнал передатчика мог прийти и с той и с другой стороны, - но это все-таки лучше, чем ничего. В данном случае исключаются запад и восток.
Однако Митяй сознавал, что это ему нужно лишь для успокоения. Все его домыслы грешат как против хорошо изученной им теории распространения ультракоротких волн, так и против практики. Волны отражаются от домов, охотно бегут по проводам, поэтому в городе иной раз довольно трудно определить направление, откуда они приходят.
Хотел было Митяй чуть-чуть повернуть антенну, но Лева категорически запротестовал. В спор вмешался Журавлихин.
- Если Лева не понимает, то объясни, докажи ему, - резонно заявил он. Ведь это наука.
- Наука не пиво, в рот не вольешь, - лениво возразил Митяй и отошел к барьеру.
«Пусть Левка сам принимает следующую передачу, - с обидой подумал он. Слишком много на себя берет. Подумаешь, профессор!»
Многих первокурсников удивляла поистине странная дружба Гораздого и Усикова. Уж очень они разные, никакого сходства характеров. Единственно, что объединяло их - это практическая радиотехника. Оба любили повозиться с приемниками, вместе строили «Альтаир», не раз выезжали с телевизором в колхозы, организовывали радиовыставку в институте. Вот, пожалуй, и все точки соприкосновения Усикова и Митяя. Учились они в разных группах, не очень часто встречались на общих комсомольских собраниях, жили в разных районах, причем Митяй в общежитии, а Лева дома.
Митяй, в отличие от своего друга, не мог похвастаться сладостью жизни. По его же собственному выражению, Митяй «знал, почем фунт лиха». Рано оставшись без матери, стал помогать отцу по дому, нянчился с братишкой, готовил обед, убирал комнату, даже белье стирал. Мечтал он в то время о велосипедном заводе, где еще до войны отец работал инструментальщиком. Семья Гораздых жила в Харькове. Вернувшись с фронта, отец долго болел, Митяй учился в ремесленном, потом исполнилось его желание - поступил на велозавод.
Только невероятное упорство Митяя и завидное здоровье позволили ему работать в цехе, ухаживать за больным отцом, - воспитывать озорного братишку в страхе и повиновении, наконец подготовиться к экзаменам в Московский радиоинститут, что было желанием отца. Он уже чувствовал себя хорошо, мог обойтись без помощи старшего сына, пусть Митька получит столичное образование.
А тому не хотелось расставаться и с отцом и с родным городом. С грустью он думал, что придется прощаться с заводом, где над воротами на вывеске красовался настоящий, а не нарисованный велосипед. Но что поделаешь, коли увлекся он - и, видимо, навсегда - куда более сложной техникой, чем велосипед и даже автомобиль, - техникой телевидения. Это он, Митяй Гораздый, одним из первых в Харькове построил телевизор для приема любительского телецентра. Это его вызывали в Москву на конференцию радиолюбителей-конструкторов, где вручили, как участнику заочной выставки, денежную премию и диплом. Кстати сказать, таких денег Митяй никогда еще не держал в руках.
Прошлым летом на радиолюбительской конференции Митяй встретился с Левой Усиковым. Собственно говоря, Лева и натолкнул Митяя на мысль, что можно поступить в Московский радиоинститут, хотя в Харькове тоже готовят радиоспециалистов.
Лева так расписывал достоинства московского института, рассказывая о лабораториях, опытных цехах, профессуре - он уже успел облазить весь институт, - что, возвратившись домой, Митяй согласился с отцом и решил получить «столичное образование».
Вторично Митяй встретил жизнерадостного Леву Усикова во дворе радиоинститута (это было еще до того, как Лева знал. что его не приняли по конкурсу, за отсутствием мест). Вместе сдавали экзамены, вместе получили тройки по химии. Это их сблизило: как же, товарищи по несчастью! Радовались пятеркам по всем другим предметам. В конце концов, у Левы и Митяя оказалось равное количество очков.
После заседания приемной комиссии вывесили список зачисленных на первый курс. В нем был Гораздый Дмитрий Иванович, а Усиков Лев Петрович отсутствовал. Лева глазам своим не верил. Как так? Ведь он же москвич, ему не нужно никакого общежития, он - дома. Неужели ему из Москвы ехать учиться в Харьков? Смешно! Это ошибка?
Не было ошибки. Кандидатуры Усикова и Гораздого комиссия изучила всесторонне. У Гораздого больше прав. Отец - инвалид Отечественной войны, а сын, несмотря на свою молодость, уже работал на заводе. Настойчивый парень, толк из него выйдет, если он в таких тяжелых условиях сумел сдать на аттестат зрелости и на конкурсных экзаменах оставить далеко позади тех ребят, которые, кроме учения, ничего в жизни не знали. Честь ему и хвала! Принять Гораздого обязательно!
Митяй как только мог утешал Левку, чувствовал себя виноватым, готов был бежать в приемную комиссию, доказывать их несправедливость: «Отдайте мое место товарищу Усикову, а меня направьте в харьковский институт». Но когда он заикнулся об этом Леве, тот разозлился: «Это еще что за самопожертвование?! Во-первых, глупо и наивно. Кто тебя, дурака, послушает? А во-вторых, ненавижу жалостливых друзей».
На том и расстались. Могли бы на всю жизнь рассориться, но судьба вернее, Министерство высшего образования - снова столкнула вместе Гораздого Дмитрия Ивановича и Усикова Льва Петровича.
Когда Лева узнал, что его зачислили на заочное отделение, а потом обещали перевести на основное, он поймал Митяя и потащил в «Кафе-мороженое» отпраздновать это счастливое событие. Выпили по стакану кагора, заели его несколькими порциями мороженого - Лева меньше трехсот граммов не ел, - и мир был восстановлен.
Мир оказался непрочным. Достаточно было пустяка, чтобы Левка вспыхивал, как елочный бенгальский огонь, негодовал, пылал, рассыпая вокруг себя трескучие искры. А искры только слегка покалывали, не жгли. Через минуту от бенгальского огня оставался лишь тлеющий уголек.
Митяй стоял у барьера, ждал очередной пятиминутки, когда заработает «Альтаир», Женя был занят какими-то своими мыслями и, не обращая внимания на друзей, ссутулившись, шагал по площадке. Лева скучал, томился возле телевизора, но включать его было рано, и потом - Журавлихин отдал приказание не крутить ручки, чтоб не сдвинуть настройку.
Московское праздничное утро вступило в свои права. Люди ехали отдыхать за город, на пляжи, водные станции, в лес. Звенели трамваи, рычали троллейбусы, пыхтели машины. На утренней розовой, проснувшейся реке появились белые, как чайки, юркие катера - речные трамваи.
Митяй снисходительно посматривал на Женю, догадываясь, что нетерпение его и взволнованная походка объяснялись не только ожиданием передачи с «Альтаира», но и ожиданием консультации по данному поводу. А кто же консультант?
И это было известно Митяю, впрочем, так же, как и Леве Усикову. Журавлихин сообщил им, что опытная лаборантка Института электроники и телевидения Надя Колокольчикова милостиво согласилась помочь студентам в поисках «Альтаира».
Можно не обладать наблюдательностью Митяя, чтобы заметить, как изменился Женя за последние дни. Дело, конечно, не в разговорах о необыкновенных талантах лаборантки Колокольчиковой, чем он особенно удивлял своих друзей, а в гораздо более важном.
«Какой нормальный и уважающий себя парень из СНОРИТа стал бы думать сейчас о девчонке и даже назначать ей свидание на крыше, когда решается судьба «Альтаира»? - спрашивал себя Митяй, с сожалением поглядывая на Журавлихина. Левке и то непростительно».
- Надя обещала приехать с аппаратом для измерения напряженности поля, наконец заговорил Женя. - Пичуева будто бы интересуют эти испытания. Мне кажется, он что-то задумал. Не правда ли?
Ничего не ответил Митяй. Инженеру легко, он может задумывать все, что хочет. Его аппараты спокойненько стоят в запечатанной лаборатории, и ни один из них не бродит по неизвестным улицам. «Эх, не до шуток рыбке, коль крючком под жабры хватают!»
Усиков тоже молчал, загадочно поглядывая на Женю.
- Надя уверена, что измерение силы сигнала поможет нам определить расстояние до передатчика, - продолжал Журавлихин, наклоняясь над улицей, чтобы не видно было лица. - Она занималась этими расчетами. У Нади, я бы сказал, прирожденный талант. Посмотрели бы, как она…
- Верю. Можешь не уговаривать, - с кислой улыбкой прервал его Митяй. Даже если бы ты сказал, что се скоро выберут в действительные члены Академии наук, я бы нисколько не удивился. Кто же может сравниться с Надей Колокольчиковой!
Ироническое замечание Митяя покоробило Женю. Что он сказал особенного? И Левка почему-то ухмыляется. Странное отношение! Впрочем, что первокурсники понимают! Он отвернулся и, прислонившись к барьеру, стал внимательно разглядывать набережную, как бы желая увидеть машину, с которой должна приехать Надя. Все они казались маленькими, блестящими, точно бросили на асфальт сотни стальных шариков и те разбежались в разные стороны.
Проходили минуты. Митяй позвал Женю к телевизору. Вспыхнул экран. Закачались темные полосы, бледные, расплывчатые пятна густели, затем деловито разместились на положенных им местах. Как из детских кубиков, составлялась четкая картинка.
Прежде всего, Женя увидел молодые деревца, низкорослый кустарник и скамейку. За ними смутно различалось светлое здание с черными прямоугольниками окон. Похоже было, что машина с «Альтаиром» остановилась возле сквера на одной из новых московских улиц. Невысокая чугунная ограда вырисовывалась у самого края экрана.
Картинка некоторое время оставалась почти неподвижной, если не считать легкого мелькания блестящих пятен от никеля автомобилей, видимых сквозь листву кустарника.
Митяй провел пальцем по стеклу.
- Узнаете, ребята, этот дом? Примерно в таком же Пичуев живет на Новопесчаной улице. Я его там встретил. Видите, балкон, дверь, рядом окно.
- Угол с характерным рисунком облицовки, - подтвердил Женя. - Теперь узнаю. А вот еще…
Он замолк. На экране показался человек, подошел к скамейке и быстро сел.
Затаив дыхание, невпопад, хватая то одну, то другую ручку, Женя старался поточнее настроиться, чтобы рассмотреть знакомого ему парня. Где-то он его видел? Высокий, курчавый, лицо, как говорят, одухотворенное, крылатые брови, взлетающие вверх. Одет он был в безукоризненно сшитый костюм; гладкая рубашка с модно завязанным галстуком. Весь его облик, удивительно знакомый Жене, почему-то вызывал досадное, горькое чувство.
Сейчас человек на экране напряженно всматривался куда-то вдаль, причем взгляд его был направлен мимо машины с «Альтаиром». Но вот он вскочил, лицо расплылось, стало огромным.
Усиков удивленно воскликнул:
- Это он! Помнишь, Женечка! Мы еще удивлялись, почему он по вечерам дежурит возле института.
И Женя его вспомнил: не раз попадался на глаза у входа в институт, где работает Пичуев. А потом видел с Надей. Но вот и она показалась на экране. Легка на помине!
Надя быстро шла навстречу ожидавшему ее человеку.
- Надюша, милая, прости! - волнуясь, заговорил он, оглядываясь по сторонам. - Я должен был встретиться с тобой обязательно. Сегодня уезжаю.
- Но почему ты вызвал меня на край города? Что за странные причуды? Ужасно!
- Все, все сейчас объясню… - Юноша подвел Надю к скамейке и торопливо заговорил, стараясь как можно скорее высказаться: - Я узнал, что здесь живет человек, от которого зависит вся моя жизнь…
- Ошиблись адресом, - насмешливо перебила его Надя. - Я живу у Белорусского вокзала. Три дня назад вы же сами, товарищ Багрецов, доказывали, что вся ваша жизнь зависит только от меня.
- Опять смеешься? Впрочем, к этому можно привыкнуть. На экране мелькнула широкая, расплывчатая тень. Похоже было на то, что огорченный парень встал и махнул рукой перед самым объективом «Альтаира».
Женя испытывал двойственное чувство. С одной стороны, ему было обидно, что Надя, позабыв о своем обещании встретиться с ним утром, вдруг побежала провожать какого-то Багрецова. А с другой стороны, нельзя и не пожалеть его: бедный Багрецов всем своим видом показывал, сколь тяжело ему слышать насмешки от любимой девушки.
Что-то похожее на ревность или, вернее, оскорбленное самолюбие шевельнулось в Жениной душе, когда Надя ласково провела рукой по склоненной голове Багрецова.
- Ты мне так и не сказал - берут тебя в экспедицию или нет? - спросила она.
- Подбор кадров поручен помощнику начальника экспедиции. - Он поднял голову и сейчас смотрел прямо перед собой.
Жене стало как-то неловко. Ему представлялось, что Багрецов глядит на него и удивляется бестактности некоторых студентов, подслушивающих разговор влюбленных. Однако через минуту Женя мог убедиться, что на экране он видел лишь одного влюбленного, так как Надя вовсе не страдала из-за его отъезда. С равнодушной лукавинкой она щурила глаза, рассеянно смотрела по сторонам и, вероятно, плохо слушала своего собеседника.
А тот говорил горячо, размахивая руками, доказывал:
- Я, Надюша, на все способен. Я должен обязательно проверить свою конструкцию. Но только на практике, только в экспедиции. Пойми меня: если я сегодня не уеду, то, может быть, упущу единственный случай в жизни… Не любишь меня? Ну что ж, слова тебе не скажу… Постараюсь забыть, ничем не напоминать о себе…
- Постарайся, - Надя пожала плечами. - Что я могу тебе посоветовать?
Экран потемнел. «Альтаир» выключился, и друзья уже не слышали дальнейшего разговора.
- Ну и вредная девчонка! - со злостью сказал Митяй.
- Что ж… это самое, сердцу не прикажешь, - задумчиво, чему-то улыбаясь, рассудил Лева.
Митяй вспылил:
- Да я не про то! Вечно у тебя сквозняк в голове. Хорошо, если лаборантка узнает, с какого вокзала отправляется экспедиция, а то ищи их по всей стране… Парень он, видно, настоящий, гордый. Повернется к Наде-капризе спиной - и поминай, как звали.
- Об этом я не подумал.
- А вообще, раздумывать некогда, - безапелляционно, на правах начальника группы, заключил Журавлихин. - Надо догнать машину.
Ему не понравилось предположение Митяя. Он и мысли не допускал, что «Альтаир» увезут из Москвы.
- Машина стоит где-то в районе Песчаных улиц - в этом нет сомнения. Я останусь здесь, - распоряжался Журавлихин, - и вы вдвоем мчитесь туда. Может быть, еще успеете.
- Знала бы Колокольчикова, что сейчас рядом с ней «Альтаир»… - вздохнул Митяй, смотря на темный экран. - Вот история! Можно только удивляться.
- Ну и удивляйся, а я побегу. - Усиков бросился к лестнице, крикнул на ходу: - Женечка, не пропусти передачу!
Отставив локти, тяжело ступая, Митяй пошел вслед.
Пожалуй, он глубже Левки чувствовал себя виноватым. Он и за него в ответе. В самом деле, что можно спросить с Левки Усикова? Студент он способный, трудолюбивый, на хорошем счету в комсомольской организации, веселый товарищ, его любят все однокурсники, но по-настоящему серьезно относиться к нему нельзя. Это было твердое убеждение Митяя. Левка мог иной раз прихвастнуть, причем без особой выгоды для себя. Часто, рассказывая о своих изобретательских успехах, он сам уже начинал верить в то, что говорит, и даже реально представлял себе множество «авторских свидетельств», которые будто бы лежат в ящике его стола.
Друзья со смехом уличали изобретателя в «некотором преувеличении», Тогда он, глядя на них своими живыми, как дрожащие чернильные капли, глазами, признавался, что у него все-таки есть одно свидетельство на изобретение «автоматической защелки в складной телевизионной антенне».
По определению Митяя, Левка был «попрыгунчиком». Ему не сиделось на месте, он вечно в движении. За один выходной день шустрый Левка мог посмотреть художественную выставку, футбол и три фильма. Потом он месяцами не ходил ни на стадион, ни в кино - некогда, да и не было желания, так как за это время уже успел сменить увлечение зрелищами на карикатуры, которые с успехом помещал в стенгазетах всех факультетов.
Если разобрать Левкину натуру, как говорится, «по косточкам», то в ней окажется много детского и, пожалуй, даже смешного. Но будем снисходительны Леве Усикову всего лишь восемнадцать лет. Конечно, возраст весьма почтенный, зрелый, что подтверждается соответствующим аттестатом, выданным по окончании десятилетки.
Некоторые солидные юноши уже чувствуют на себе этот груз восемнадцати лет, считая зазорным лишний раз улыбнуться. Они не будут оправдывать поступки Левы Усикова, так же как и его друга. Уж они бы никогда не допустили такой легкомысленной ошибки, как Лева и Митяй, если бы им поручили испытать ценный аппарат вроде «Альтаира».
Ну что ж, согласимся с ними. Даже в восемнадцать лет не каждый делает ошибки.
Журавлихин проводил своих друзей и возвратился к телевизору. Было как-то нехорошо на душе. Женю не переставало беспокоить предположение Митяя, что исчезнувший аппарат вдруг начнет бродить по просторам страны, - тогда его уж, конечно, не найдешь.
Эта мысль прочно засела в голове, хотя рассудок и подсказывал, будто все обстоит не так безнадежно, как это кажется на первый взгляд. Известен район, где пока находится машина. Вполне возможно, что ребятам удастся ее встретить, если, конечно, она не умчится дальше. Кроме того, Женя надеялся, что Надя поинтересуется, куда уезжает обиженный Багрецов. А если так, то нетрудно догнать «Альтаир» у вокзала, с которого отправится экспедиция. Женя верил, что не пройдет и часа, как Надя выполнит свое обещание и поднимется сюда, на площадку.
Женя ни в коей мере не ставил это себе в заслугу. Он меньше всего надеялся, что Надю привлечет сюда его скромная персона. Надя Колокольчикова как-никак, а маленький ученый, интересы науки для нее превыше всего. Ее интересует изменение интенсивности радиоволн в зависимости от высоты подъема антенны телевизора. Путешествующий по городу «Альтаир» - прекрасный объект для наблюдений.
Напрасно Женя хотел упрекнуть Надю и приписать не свойственное ей равнодушие к чужому несчастью. Если она могла так сухо разговаривать со своим другом, уезжающим в экспедицию, то к тому у нее были особые причины. Кто знает, не торопилась ли она помочь несчастным студентам в поисках «Альтаира»? Вячеслав Акимович Пичуев справедливо доказывал, что только умелое сочетание теории и находчивости поможет молодым конструкторам найти свой «Альтаир». Надя стремилась облегчить их незавидную участь и поэтому решила использовать прибор для измерения интенсивности радиоволн. Несложные расчеты помогли бы студентам хоть и приблизительно, но все же определить расстояние до того места, где в данный момент находится работающий передатчик.
Нервно шагая вдоль барьера, Журавлихин посматривал на мелькающие внизу машины. Мысли его вновь и вновь возвращались к неожиданно подслушанному разговору.
Слов нет, созданный студентами «Альтаир» используется ими не по назначению. «Блуждающий телеглаз» и чуткое ухо микрофона заставляют Журавлихина и его друзей видеть и слышать то, что совсем для них не предназначено.
Правда, есть смягчающие вину обстоятельства. Не каждый день у радиоконструкторов пропадают единственные в своем роде изобретения, и не всегда они вынуждены искать их только таким способом, который советовал применить инженер Пичуев.
Журавлихина мучила неотвязная мысль, будто в его отношения к Наде вошло что-то ненужное, неприятное. Он случайно узнал о Багрецове. Видно, тот по-настоящему любит Надю, мучается, но, хотя это и трудно, старается забыть ее. А что должен делать он, Журавлихин? Ведь он же все знает, все видел и не мог не заметить Надиного равнодушия к Багрецову. Значит, как будто бы у Жени совесть чиста. Девушка вольна выбирать себе друзей, как это ей заблагорассудится, вольна выказывать им свое отношение, подчеркивая либо рассеянное внимание, либо, как при встречах с ним, явное расположение.
И все-таки Женя чувствовал, что между ним и Надей встала пусть тоненькая, почти невесомая, но ясно ощутимая перегородка. Он знал, что такие случаи бывают, хоть и никогда не сталкивался с ними. Опыт юноши, которому лишь немногим больше двадцати, вряд ли может служить основанием для каких-либо выводов. Да и жизненные наблюдения его весьма случайны, поверхностны, неубедительны. В разных не очень удачных пьесах или фильмах Журавлихин встречался с абсолютно положительным героем, - узнав о любви своего друга к собственной невесте, тот безропотно уходил со сцены. Иные драматурги усложняли сюжет, и кое-кто из сентиментальных зрительниц, может, даже прослезится, когда благородный влюбленный, здоровый и умный человек, вдруг начинает играть жалкую роль, притворяется равнодушным эгоистом, чернит себя в глазах любимой женщины - и все затем, чтобы она оценила по достоинству робкую любовь его друга. Жене казалось это и глупым и пошлым, он совсем иначе понимал дружбу - ради нее не жертвуют большой любовью. Но в то же время не мог себе представить, как бы сим поступил, если б в жизни, а не на сцене встретился с подобной ситуацией. Во имя дружбы на что не пойдешь!
Сейчас он столкнулся с иными обстоятельствами. Багрецов ему вовсе не друг. И Женю это мучило. Какие-то непонятные отношения, может быть довольно высокого этического порядка, заставляли его искать ответ у совести.
Прислонившись к барьеру и перебирая пальцами свои редкие волосы, он опять занялся самоанализом. Такова уж склонность характера. Как говорили о нем однокурсники: «Женечка - думающий товарищ».
«Попробуем поставить себя на место Багрецова, - размышлял Журавлихин. Человек хорошо знает Надю и любит ее… Сейчас отправляется в экспедицию. По его словам, уезжает затем, чтобы проверить свою. конструкцию и по возможности постараться забыть эту самую Надю. Что происходит дальше? Пока Багрецов занимается испытаниями, какой-нибудь молодец, вроде меня, ходит с Надей в кино, катается на лодке и норовит, чтобы та навсегда позабыла бедного путешественника. По совести это? Не очень».
Кто знает, к чему привели бы Журавлихина подобные рассуждения, но в этот момент он увидел Надю Колокольчикову.
Шла она торопливо, как бы прищелкивая каблучками. Пестрое легкое платье развевалось на ветру. Коротко стриженные волосы с медным отблеском поднимались вверх, чем-то напоминая гребень молодого петушка. Женя вдруг почувствовал, как сердце его, вопреки всем законам физиологии, перемещается вправо. Впрочем, он не мог этого точно определить, хотя и ощущал что-то похожее на подобную ненормальность.
Надя несла довольно увесистый чемодан. Чуть не споткнувшись, Журавлихин бросился ей навстречу и взял чемодан с аппаратом.
- Вы один? - Надя удивленно приподняла бровь. - Ребята помчались искать машину где-то в районе Песчаных улиц. Вы там…
Женя прикусил язык. Вырвалось лишнее слово. Надя проницательно посмотрела ему в глаза, как бы пытаясь понять причину странного совпадения. Ведь она только что приехала с Песчаной улицы…
В сознании Журавлихина спорили два ранее намеченных решения: либо следует соблюдать такт и ни слова не говорить о свидании, при котором, он невольно присутствовал, либо рассказать все начистоту и, поборов ложную скромность, спросить Надю о маршруте Багрецова.
Пришлось выбрать последнее. Нельзя терять ни минуты, иначе «Альтаир» вырвется за пределы Окружной железной дороги и его не обнаружит ни один, даже самый сверхчувствительный приемник.
- Наденька… я вас видел… там… - выдавливая из себя слова, говорил Журавлихин. - Вы были… не одна.
- Допускаю эту возможность, - небрежно заметила Надя, открывая чемодан. Следили за мной?
Женя покраснел, вытащил платок и прижал его к мокрому лбу.
- Простите, это случайно… - И, понурившись, спросил: - Куда он едет?
Надя кусала губы от обиды. Она не могла допустить мысли, что этот скромный, вежливый и чуткий человек так грубо воспользуется подслушанным разговором. Как ему не стыдно!
А Женя видел Надю будто сквозь запотевшее стекло, не зная, говорить ли дальше или обратить все в шутку, просить извинения или просто молчать. Топорщатся на голове красноватые гребешки, вздрагивают от ветра, и кажется Жене, что Надя бросится на него рассерженным петушком, проучит как следует за глупую бестактность. Кстати, этого ему очень хотелось. С каким наслаждением он искупил бы свою вину!
- Надо узнать, куда… он едет, - растерянно бормотал Женя; понимая, что девушка еле сдерживается от гнева. - С какого вокзала? Мы здесь видели… Кое-как он сумел объяснить, почему его интересует маршрут Багрецова.
Надя готова была простить Журавлихина, предложила сейчас же ехать на то место, где ее видели, - но, узнав, что ребята там будут раньше, успокоилась и стала развертывать антенну измерительного аппарата.
- Вы слышали весь разговор? - помолчав, спросила она.
- Нет, только начало… Помню, вы ему ничего не могли посоветовать… На этом передатчик выключился.
- Значит, вы могли понять, насколько меня интересовало, куда он едет.
- Нехорошо получилось.
- Теперь я сожалею. Но кто мог знать, что он отправляется по пути «Альтаира»?
- Я не об этом. - Женя вдруг осмелел. - Мне кажется, вы были несправедливы к Багрецову… простите, я даже знаю его фамилию.
- Оставим это, - сухо сказала Надя, взглянув на маленькие часики. Помогите развернуть антенну. Что смотрите? Попробуем узнать направление.
Вынимая из чемодана блестящие трубки, и торопливо свинчивая их, Журавлихин с дипломатической осторожностью расспрашивал Надю об экспедиции, которая его сейчас интересовала не меньше, чем Багрецова. Надя отвечала односложно. Она почти ничего не знала ни об экспедиции, ни о стремлениях упрямого конструктора. Ей было известно, что в одном из домов напротив сквера живет помощник начальника экспедиции. Он обещал Багрецову дать ответ сегодня утром, но, вероятно, позабыл, что сегодня воскресенье, все учреждения закрыты. Багрецов решил караулить его возле дома. Вот и все.
Настало время передачи. Женя, бледный от волнения, включил телевизор. Он уже представлял себе, что «Альтаир» находится либо на багажном складе, либо что еще хуже, страшно подумать - в темном товарном вагоне. Ничего не увидишь, ничего не услышишь, поиски окажутся бесцельными, невозможными.
Надя хотя и стремилась проявить стойкость и хладнокровие в любом, даже решающем эксперименте, но сейчас на хорошо знакомом ей аппарате вертела совсем не те ручки, - вероятно, потому, что поминутно смотрела на экран телевизора, который интересовал ее гораздо больше.
Как всегда, на молочно-белом стекле сначала появились тонкие серебряные нити, затем побежали грязные полосы. Вот они остановились, и Надя увидела знакомую картину: угол дома, чугунную решетку, кусты и садовую скамейку. Не было никакого сомнения, что машина все еще стояла возле - сквера.
Но где же Гораздый и Усиков? Неужели они не встретили своего знакомого Толь Толича? Женя его никогда не видал, а Надя узнала сразу, едва он появился на экране.
Поигрывая концом кавказского ремешка, Толь Толич шел кому-то навстречу и широко улыбался.
- Какими судьбами, каким ветром вас занесло в наши края, золотко? вкрадчиво говорил он, щурясь от удовольствия. - Нем, так сказать, обязан?
Совсем вплотную к этой шарообразной фигуре приблизился хмурый Багрецов. Губы его вздрагивали.
- Ведь вы же сами мне назначили, - растерянно сказал он. - Я приехал в институт, но…
- Простите великодушно. - Лицо Толь Толича расплылось в еще более широкой улыбке. - Но ведь мы, золотко, не всегда себе принадлежим… Дела, дорогой мой, дела… Заводи, Петрович, поехали!
У Жени после этих слов упало сердце. Машина опять ускользнула прямо из-под носа. Вдруг ребята ее не встретят?
Надя хмурилась, кусала ноготь от досады. Вновь послышался знакомый голос Багрецова:
- Погодите! Вы же обещали взять меня. Все документы я оформил.
- Поздно, милый, поздно! Ваше место, товарищ Багрецов, уже занято. Как говорится в нашем ученом мире, природа не терпит пустоты. К тому же все под богом ходим… Позвонили мне вечерком из министерства: нельзя ли, мол, одну радистку, чью-то там племянницу, зачислить? Человек я маленький, возражать не приходится. Неприятно, конечно, но я тут не виноват. Простите, золотко, но если что нужно - прямо ко мне. Пока, дорогой мой!
Толь Толич повернулся лицом к машине. На экране оно постепенно увеличивалось. Самодовольное, но в то же время предупредительно-вежливое. Взглянешь на такого улыбающегося человека - и на душе становится радостно. Вот он, весь перед вами, доволен своим положением, работой, безоблачным, солнечным днем, цветочками в скверах, но больше всего доволен тем, что сможет доставить вам приятное. Если придется отказать, то сделает он это с грустной улыбкой, признается в своем бессилии, и вам уже становится его немного жалко. Чудесный, милый, чуткий человек! Посмотрите на него - он так вам сочувствует… «Эх, подумаете вы, - зачем я только его беспокоил?…»
- Ну и сахарин! - воскликнула Надя. - Ужасно боюсь таких людей!
Женя не мог с ней согласиться. Ему, впрочем, как и многим другим, нравилась подобная обходительность. Рассуждал он просто: «Зачем вдвойне огорчать людей - и вынужденным отказом и суровым тоном? Человеку нужно посочувствовать, утешить ласковой шуткой, убедить его в неизбежности принятого решения. Так и в данном случае Багрецов, которому отказал Толь Толич, хоть и расстроен неудачей, но, конечно, не обижается на него».
Журавлихин ошибся.
На экране показалось гневное, возмущенное лицо Багрецова.
- Вы правы, Анатолий Анатольевич, сейчас уже разговаривать поздно, не к кому обратиться. Но человек вы не маленький, а мелкий.
- Не надо горячиться, золотко! - увещевал Толь Толич. - Осенью заходите, сердечно буду рад. Что значит молодость! Ай-ай! - покачал он головой и исчез с экрана.
Загудел мотор, задрожала на экране картинка. Поплыли в сторону кусты, скамейка, угол дома, и машина выехала на широкую улицу. Замелькали окна, балконы, тонконогие деревца. Людей было немного, они неторопливо проплывали по экрану, будто скользили на роликах.
Возле одного из подъездов стоял Митяй (Женя его сразу узнал по вышитой рубашке и светлой шевелюре). Он озирался по сторонам, провожая глазами проходящие машины. Когда мимо него проезжала машина с «Альтаиром», он безучастно глядел с экрана. Это особенно удивило Женю. Неужели Митяй не узнал грузовик с ящиками?
Снова экран потемнел, только бледные косые нити бежали куда-то в сторону, как весенний дождь.
- Что за машина стояла возле сквера? - спросил Женя, выключая телевизор. Грузовик?
- Нет, поменьше. Как это называется? Открытый пикап.
Вполне понятно, что Митяй не обратил на него никакого внимания. Он искал свой ящик на грузовиках и не подумал, что багаж может быть перегружен на любую машину. А так и было сделано. Еще ночью по приказанию помощника начальника экспедиции части груза перенесли на пикап.
- Обидно!… Ужасно обидно! - Надя досадливо прижимала к затылку поднимающиеся от ветра волосы.
- Подождем следующей передачи, - попробовал утешить ее Женя. - Возможно, удастся определить вокзал.
- Вокзал? - переспросила Надя. - Ну да, конечно… Поезда обычно уходят вечером… Успеем… - Она помолчала. - А все-таки, Женя, вы странный человек.
- Не понимаю.
Надя вплотную подошла к Журавлихину.
- Кроме того, что машина отправилась на вокзал, вы ничего не заметили?
- Нет, почему же! Я был удивлен, когда увидел Митяя. Оказывается, он искал совсем другую машину.
- Вы наблюдательны. - Надя лукаво прищурилась, и глаза ее превратились в маленькие щелочки. - Но где же ваша чуткая, отзывчивая душа? Неужели ее никак не затронула история с Багрецовым? Ведь это ужасно!
Женя молчал, толком не понимая, к чему клонится разговор, своим необдуманным ответом боялся попасть впросак.
- Вы не догадываетесь, - продолжала Надя, - что значит для Багрецова упустить эту поездку? О ней он мечтал, готовился - и вдруг… Ужасно!… Сладенький, ничтожный человек отказывает ему в день отъезда ради какой-то неизвестной племянницы… Уверена, что он сам это все устроил, захотел выслужиться. Никто ему не звонил и не просил подобного одолжения.
Стараясь обойти острые углы, Надя кое-что рассказала о Багрецове. Щекотливость положения усугублялась подслушанным признанием. Совсем некстати «Альтаир» выдал его Жене.
Надя понимала, да и по лицу видела, что Жене по меньшей мере неприятно. Но странное дело - Надя, хотя ей и совестно было даже перед собой, испытывала торжество. Пусть видит Журавлихин, как страдают настоящие люди!
В разговоре с Женей она ничем - ни словом, ни намеком - этого не выражала. Для нее Багрецов просто друг, способный парень, говорят - даже талантливый. Речь шла о мучениях изобретателя, а не влюбленного.
Вадим Багрецов работал техником в научно-исследовательском институте метеорологии. Строил радиоприборы, учился в заочном радиоинституте на четвертом курсе. В свободное время (а у него этого времени почти не было) занимался изобретательством, как он говорил, «для души». Надо сказать, что он не выдумывал пустые игрушки, не изобретал «вечные двигатели», а строил вполне полезные приборы. Так получилось и на этот раз. Багрецов вместе со своим другом, тоже техником, Тимофеем Бабкиным разработал карманную радиостанцию для альпинистов и разных экспедиций. Сделаны были два экземпляра радиостанций, проверили их в лаборатории, испытали в полевых условиях. Получили эти аппараты вполне хорошие отзывы, а когда встал вопросе серийном выпуске, потребовалось испытать радиостанции в действительных условиях, то есть в какой-нибудь экспедиции. Багрецов встретился - причем случайно - с начальником одной экспедиции, которая готовилась к отъезду, показал ему свои карманные аппараты. Начальнику они понравились, и он решил взять с собой молодого изобретателя на должность радиста.
Все шло прекрасно, но дорога изобретателя, как говорят, тернистая. Начальник неожиданно уезжает. Оформлением командировки Багрецова занимается помощник начальника экспедиции. Собственно говоря, ему поручен подбор кадров.
- Вот он и подобрал, - заключила Надя, - Выбросил человека за борт. Нужно ему очень возиться с изобретателями! Да я бы на месте Багрецова… Да я бы…
Она искала слова и не находила. Действительно, положение заштатного радиста Багрецова пиковое. Если экспедиция уедет сегодня, то где ее потом найдешь? Пока суд да дело, бумаги, переписка, отпадет надобность в радисте и его карманных аппаратах. Пройдет лето, и экспедиция вернется обратно.
Надя рассказывала, гневно стискивая кулачки, а Журавлихин сжился, точно виноватый за поступок Толь Толича, вежливого, обходительного. Больше того Женя ему даже симпатизировал. Мало ли какие соображения могут быть у помощника начальника экспедиции! Не подходит Багрецов - и все. А сказано ему об этом в ласковой форме, зачем обижать человека!
Абсолютной уверенности в правоте Толь Толича у Журавлихина не было, но, несмотря на это, он возражал Наде:
- Не сердитесь, Надюша. Девушки очень часто верят первому впечатлению. Вы случайно подсмотрели кусочек жизни и сразу уже делаете выводы. Товарищ отказал Багрецову, привел доводы. Возможно, он и не виноват. Надо снисходительнее относиться к людям. У каждого есть свои недостатки.
- А если они нам мешают?
- Некоторые можно простить.
- Не знаю. Не уверена. - Надя протянула руку, указывая вниз: - Смотрите на эту улицу. Она сейчас широкая-широкая. Я се маленькой еще помню. Тогда улицу освобождали лишь от тех домов, которые мешали проезду, А теперь на месте низеньких, старых и уродливых зданий мы строим большие, высокие и прекрасные. Пусть вся улица будет прекрасной.
Журавлихин удивился: Надя заговорила с ним иначе, вполне серьезно и, как ему показалось, убедительно. Веселая щебетушка, увлекающаяся футболом и нарядами, вдруг обнаружила перед Женей новые свойства характерна, о которых он и не подозревал.
У Журавлихина, как говорили его друзья, «аналитический ум», Женя философ, и ему место на философском факультете университета, а не в радиоинституте. Сейчас он анализировал Надино сравнение: что общего между созданием нового характера и строительством городской магистрали? Он ясно себе представил старую, кривую московскую улицу, с выпирающими на тротуар купеческими особняками, с полуразвалившимися деревянными лачугами, лабазами и глухими заборами.
Взглянув на широкую магистраль, которая пересекала чуть ли не весь город, на прямые улицы, очерченные светлыми новыми зданиями, Женя подумал, что Надя права - и теперь, в наше время, трудно вообразить уродливый купеческий особняк на новой улице.
Незаметно наблюдая за Надей, - положив руки на высокий барьер, она смотрела вниз, - Женя чувствовал легкое сердцебиение, голова чуть-чуть кружилась, будто не Надя, а он смотрит с высоты, смотрит и боится ее.
Надя почувствовала его пристальный взгляд, спрятала довольную улыбку и отошла от барьера. Но странное дело - Женя испытывал все то же чувство беспокойства и головокружения. Видно, не высота здесь была виновата. Надя напоминала ему красноголового щегла: маленькая, голосок звонкий, всегда что-то напевает, живая, веселая.
Сейчас, сидя на чемодане и проверяя настройку измерительного аппарата, она тоже тихонько насвистывала, вытянув детские, пухлые губы.
Перед глазами Жени вновь выплыло хмурое лицо Багрецова. Вспомнилась его запальчивость в разговоре с Толь Толичем. Смутное, пока еще неуверенное чувство сожаления прокралось в Женино сердце: «Обидно за парня. Нужно бы ему отправиться в экспедицию. - И сразу Женя осадил себя: - Очень подозрительным мне кажется ваше сожаление, дорогой Женечка. Не хотелось ли вам, признайтесь, чтобы Надин друг на долгое время скрылся с московского горизонта?»
Это предположение оскорбило Журавлихина. Странно! Ведь он сам его выдумал!
Глубоко вздохнув, силясь забыть о нем, Женя продолжал начатый разговор:
- Вот вы сейчас набросились на невинного человека. Он, конечно, не хрусталь. Совесть чуть мутновата и, возможно, даже с трещинками. Но ведь и многие таковы, если разобраться с пристрастием.
Надя удивленно посмотрела на него.
- А как же иначе? Без пристрастия? Ведь это наш, советский человек. С него много и спрашивается.
- Согласен. Но переделывать характер куда труднее, чем поворачивать реки. Здесь мы имеем дело не с техникой, а с человеческим материалом.
- Который, как вам известно, совершенно изменился за последние десятилетия.
Нельзя было с этим не согласиться, но Женя напомнил, что речь идет не о том, как меняется сознание людей, а о другом, сейчас не менее важном. Люди не похожи друг на друга не только цветом глаз и волос, но и характерами. Каждый из них обладает индивидуальностью. А она бывает разная - хорошая и дурная. Или, например, встретишься с человеком, кажется он тебе замечательным; потом посмотришь на него со стороны, даже без «Альтаира», - и видишь совсем в ином свете. Нет, ничего скверного он не делает, просто замечаешь досадные черточки его характера.
- Можно, я напомню две сцены на экране? - спросил Женя. - Не обидитесь?
Надя щелкнула выключателем и слегка поджала губы.
- Пожалуйста.
Стараясь не затронуть ее самолюбие. Женя с опаской подбирал слова:
- Я думаю, что уже не следует мириться с некоторыми малоприятными для окружающих особенностями молодого характера. Скажем, моего, вашего, Багрецова. Ведь мы люди будущего.
- Тактичность и деликатность - тоже полезные черты в характере будущего человека, - заметила Надя с иронией.
- Не менее, чем искренность и простота, - в тон ей ответил Женя. - А только так я и хочу говорить с вами. Скажите: можно ли оправдать вспыльчивость вашего друга, когда он назвал помощника начальника экспедиции мелким человеком?
- Это резкая, но прямая оценка поведения. Здесь деликатничать нечего.
- Вы считаете подобную прямоту допустимой?
- Несомненно.
Женя задумался. Пожалуй, Надя права. Действительно, если человек убежден в чьих-то неправильных поступках, то об этом нужно сказать честно и безбоязненно. Следует только подобрать приличную форму.
- Извините меня, - Журавлихин подошел ближе и наклонился к Наде, - но я вновь хочу напомнить о встрече с Багрецовым, которую видел на экране. Мне кажется, что равнодушие к судьбе человека - страшнейший порок. С этим нельзя мириться, за это надо наказывать!
Надя привстала и, прямо глядя Жене в лицо, резко отчеканила:
- Я бы очень хотела вас наказать, причем сейчас, немедленно. То, что вы назвали равнодушием, будет существовать всегда. Поняли? Всегда!
«Ну как объяснить ему, что я не могла иначе?» - думала Надя, злилась на Женю и особенно на себя: зачем она так неблагоразумно поддерживала столь неприятный, щекотливый разговор?
Она очень хорошо относилась к Багрецову, считала его своим другом, часто проводила с ним время и никогда не предполагала, что дружба эта может перерасти в сильное, глубокое чувство. Так случилось, но не с ней, а с Багрецовым. Вначале Надя ничего не замечала. Жили по соседству, часто встречались на улице, в библиотеке, ходили в цирк, который любили оба, спорили о книгах. Ревниво относились к делам, каждый считал свою работу самой значительной, самой лучшей.
Споры как-то сразу прекратились. Вадим стал молчалив и задумчив. Надя сердцем поняла, что дружбе пришел конец. Напрасно Журавлихин упрекает ее в равнодушии. Если бы он только знал, как мучилась Надя все эти дни, наблюдая за Багрецовым! Но что она могла сделать? Трудно, ужасно трудно признаться ему, сказать, что не любит и что не он ее настоящий избранник. К тому же не хочется: так приятно чувствовать себя любимой!
Наде было стыдно перед собой. Страшная, непонятная жизнь! Кто может ответить, почему человек, который стоит сейчас рядом, интересует Надю гораздо больше, чем Багрецов! Да, ей, конечно, жаль Вадима. Не удержалась, при встрече ласково погладила его по голове, как плачущего ребенка. Журавлихин это видел, но ничего не понял. Жалость - скверное чувство, им нельзя подменить любовь.
Послышались твердые, неторопливые шаги. Митяй, расстегнув ворот рубашки, вытирал платком потную мускулистую шею и недовольно смотрел на Журавлихина, вероятно подозревая, что внимание руководителя поисковой группы раздваивается. Нельзя одновременно заниматься поисками «Альтаира» и мило беседовать с веселой лаборанткой.
Наглухо, на все пуговицы, Митяй застегнул воротник и еще издали поздоровался с Надей.
- Чем обрадуете? - хмуро спросил он.
Женя сразу понял, что разведка Митяя оказалась безуспешной. Машину он не заметил. С чем-то приедет Усиков?
Возможно мягче, чтоб не так уж огорчать товарища, Журавлихин рассказал о последней передаче «Альтаира», что видел на экране самого Митяя с открытым ртом.
«Посмотрел чудак на чудака, да и плюнул: эка, мол, невидаль», - подумал Митяй с горечью, что-то буркнул и пошел к телевизору.
Опять пришло время передачи. Наде хотелось поточнее определить направление. Это оказалось крайне необходимым: на экране была видна какая-то довольно невыразительная спина человека в спецовке, а по данному признаку даже при весьма развитом воображении вряд ли удалось бы представить себе местонахождение «Альтаира».
Из репродуктора в чемоданчике с телевизором доносились гудки машин, обрывки разговоров, непонятный звон металла, будто сбрасывали на землю рельсы. Но все это ничего не подсказывало. Спина застыла на экране, над плечом вился серенький дымок. Человек сосредоточенно курил, равнодушный ко всему окружающему.
Надя довольно точно указала направление. Невидимый луч «Альтаира» тянулся с северо-западной стороны города, примерно от Ленинградского шоссе. Путем несложный математических выкладок Надя определила, что «Альтаир» может находиться в нескольких километрах от города.
Это совсем не входило в расчеты Жени и Митяя. Они уже примирились с мыслью, что аппарат будет доставлен на какой-нибудь вокзал, где его и следует искать. Но почему груз «южной экспедиции» попал на северо-запад?
Запыхавшись, прибежал Усиков. Его поиски также оказались бесплодными.
Решили ждать следующей передачи. Томительно проходили минуты. Солнце стояло уже высоко. Парило. Город окутался туманной дымкой. Сквозь нее все предметы казались расплывчатыми, дрожали в потоках нагретого воздуха.
Леве мучительно хотелось пить, он поминутно облизывал пересохшие губы, но ему было неудобно покинуть друзей.
Внешне подтянутый, сдерживая охватившее его беспокойство, Митяй по-хозяйски осмотрел телевизор, пощупал горячую от солнца крышку и приоткрыл ее.
Щелкнул выключатель, заметался на экране будто прорвавшийся внутрь солнечный зайчик и разбросал по стеклу дрожащие тонкие лучи. Лучи стремились убежать за пределы экрана, но вдруг остановились.
- Смотри, вода! - воскликнул Усиков.
Действительно, на экране различалась яркая полоска воды, угол каменного здания и чьи-то ноги в тяжелых, грубых ботинках.
Не успел Лева осмыслить это странное сочетание, как ноги исчезли, угол дома накренился, закачался, будто от землетрясения, затем на экране промелькнуло пышное, похожее на булку облачко и на нем четырехгранный шпиль Химкинского речного вокзала.
В этом не было никакого сомнения. Лева мог нарисовать его с закрытыми глазами.
Споры Митяя Гораздого и Левы Усикова о том, где провести испытание «Альтаира», неожиданно закончились в пользу Митяя. Это он хотел ехать на Волгу.
И вот она перед ним. Течет спокойная вода мимо дебаркадера с вывеской «Кулибино». Митяй завидует: у волжской воды лишь два пути - либо в Каспий, либо в Черное море по Волго-Донскому каналу.
А куда отправятся Митяй, Левка и Женя? Ничего не известно. Сидят они сейчас на берегу недалеко от города Горького, возле тихой пристани Кулибино, и ждут.
Не радовала Митяя встреча с Волгой. Не отдыхать они сюда приехали и не испытывать аппарат в Ахтубинской пойме. Судьба занесла их в Кулибино. Странная штука судьба! Чего она иной раз не выдумает! Правда; Митяй трезво оценивал создавшееся положение, признавая, что лишь по его и Левкиной милости они оказались на пристани, но когда хандришь, почему не свалить все свои неудачи на безропотную судьбу? Она «видимости не имеет», всегда молчит и не станет огрызаться, как упрямый Левка.
«Упрямилась нитка, да за иглой и протащилась», - думал Митяй, но сейчас эта победа не вызывала в нем торжества.
Холодом повеяло от воды. Митяй поежился, оглянулся на костер, у которого сидели его товарищи. Женя рассеянно ковырял прутиком в догорающих углях, а Левка-Тушканчик что-то мурлыкал себе под нос.
Не хотелось Митяю сейчас разговаривать с ними. Опять начнутся бесконечные Левкины споры. Лучше повременить - рыбаки приплывут. С ними куда веселее. Они не будут кричать и доказывать, что не здесь надо ждать «Альтаир».
Митяй посмотрел на выплывающий из облаков круторогий месяц, зачем-то поискал его отражение в воде и пошел вдоль берега. Ох, как неприятно ждать!
Пахло тиной, дымом костра, с полей доносился запах свежескошенного сена. Где-то в поселке гудел репродуктор, вторя девичьей песне:
Девушки возвращались домой с пристани. Отмахиваясь от комаров ветками, каждый вечер они встречали и провожали пароходы, подолгу выстаивая на берегу.
Студенты приехали сюда еще днем. Митяй вспоминал рее, что случилось за последние двое суток. Левка первым узнал шпиль Химкинского речного вокзала, измерения и расчеты лаборантки подтвердили правильность его догадки. Надо было скорее мчаться в порт.
Никогда не простит Митяй позорного легкомыслия этой пустой девчонки Колокольчиковой (как бы ни защищал се Журавлихин). Вместо того чтобы держать машину наготове, она отпустила шофера, хотя в этом не было никакой необходимости. Решили поискать такси, а денег не хватало. Занимать у лаборантки неудобно, хорошо, что машин поблизости не оказалось. На троллейбусе добрались до центра. Колокольчикова сама взяла такси, но - Митяй не мог об этом спокойно вспоминать - вся улица Горького, от ее начала до Белорусского вокзала, была запружена машинами, они стояли в несколько рядов друг за другом и нетерпеливо гудели, не в силах сдвинуться с места. Знакомая картина! Через полчаса начиналась интересная футбольная встреча.
Митяй был отомщен. Колокольчикова опаздывала на футбол. Вначале она хотела ехать в порт, но Женя отговорил ее, зная, как тяжело этой болельщице пропустить такое интересное зрелище. Решили Надю подвезти к стадиону. Ведь это по пути в Химки. Вполне понятно, если бы не «Альтаир», то и Левка сидел бы рядом с ней. В тот вечер ему было не до этого. Пусть с опозданием, но Колокольчикова все же попала на стадион, а Митяй и его друзья приехали в порт слишком поздно.
В багажном складе им показали груз, подготовленный к отправке. Ничего похожего на ящик «Альтаира» не оказалось. Стали искать на других складах - там его тоже не было.
Подошло время передачи. Ребята уселись на лавочке в Химкинском парке возле речного вокзала и развернули антенну. На экране прыгали темные линии, «Альтаир» работал, находясь на предельном расстоянии. Сигналы были слишком слабы, никакого изображения не примешь.
Левка побежал к дежурному, хотел узнать, что за пароходы, теплоходы, баржи ушли из порта за последние часы. Он был близок к отчаянию, когда выяснил, что грузооборот порта не так уж мал. За какие-нибудь два часа отправились по каналу имени Москвы и дальше более трех десятков судов. Сюда не входили ведомственные катера, экскурсионные пароходы, яхты, хотя, по мнению Жени, и на них мог бы оказаться ящик с аппаратом.
«Поисковая группа» не располагала достаточными данными, чтобы определить, куда отправился груз экспедиции. Решили: если экспедиция «южная», то груз должен доехать хотя бы до Горького. Там его можно перехватить, следя за ежечасными передачами. Это был единственный способ, причем научный, что особенно привлекало ребят. Нельзя осмотреть все трюмы теплоходов, облазить все баржи и катера. По выражению Журавлихина, это не поиски, не исследования, а «голый эмпиризм». Он был уверен, что по интенсивности сигнала нетрудно будет определить, сколь далеко от телевизора находится «Альтаир». Кроме того, с помощью лаборантки Колокольчиковой студенты приспособили к телевизору остро направленную антенну; она позволит определить, с какой стороны летит к ним невидимый луч «Альтаира».
Не думайте, что выбор пристани Кулибино оказался случайным. Точное изучение графика движения судов, сопоставление его с железнодорожным расписанием и картой привели к тому, что ребята отправились поездом в Горький. Надо быть уверенным в успехе. Никакой, даже самый быстроходный теплоход не мог оказаться в Горьком раньше поезда.
Студенты выехали в Горький на другой день после того, как узнали, что «Альтаир» уже отправился в путешествие по Волге. Так начинался их летний отпуск.
Всю зиму Лева и Митяй копили деньги. Стипендия не так уж велика, а других «денежных поступлений», как говорила Левина мама, не предвиделось. Расходы по дому, холодильник, новое пальто отцу, отрез на костюм Левке - все это повлияло на бюджет семьи Усиковых. Митяю и того хуже: кроме стипендии, рассчитывать не на что. Примерно такие же материальные возможности были и у Жени.
Но в конце концов, когда в «поисковой группе» подсчитали все свои отпускные средства, накопленные за несколько месяцев, вышло, что при строжайшей экономии можно путешествовать двадцать пять - тридцать дней. Расчетами занимался Митяй, а Женя оказался распорядителем кредитов.
Как студенты ждали отпуска! Готовились к нему, но он не принес им счастья. «Альтаир», гордость всего коллектива, пока еще не найден, и ни Гораздый, ни Усиков не могли чувствовать себя честными комсомольцами до тех пор, пока не вернут аппарат в институт.
«Жене, конечно, проще, - размышлял Митяй, - за ним вины нет. Поручили, вот он и старается».
Он поймал себя на мысли, что несправедлив к Журавлихину. Женя сам вызвался искать «Альтаир». Настоящий комсомолец, настоящий друг, - разве его можно в чем упрекнуть?
…Митяй все еще ходил по берегу, слушал одинокие всплески сонной рыбы, вкрадчивое воркованье лягушек и не хотел возвращаться к костру.
Как всегда беспокойный, Левка снова включил телевизор: хоть бы что-нибудь увидеть на экране! Но затея его была напрасной. Точные расчеты Журавлихина убедительно доказывали, что сейчас еще слишком рано принимать сигналы «Альтаира». Даже самые быстрые теплоходы, отправившиеся позавчера из Москвы, находятся еще далеко отсюда. На таком расстоянии передачу «Альтаира» не примешь. Дальность его действия хорошо известна Левке, хотя он и утверждал, что ультракороткие волны сулят много неожиданностей, а поэтому надо дежурить у телевизора целую ночь.
Ночь обещала быть холодной. Одна рубашка, без пиджака, и парусиновые брюки вряд ли могли служить Левке надежной защитой от холода. Собираясь в путешествие, он так торопился, что позабыл даже куртку, и ежился сейчас у потухающего костра. Да и Журавлихину с его хлипким здоровьем не очень-то жарко.
Впереди темнели заросли ивняка. Митяй направился к ним. Под ногами при каждом - его тяжелом шаге жалобно всхлипывали мшистые кочки. Обламывая сухие ветки для костра, он думал о своем чудаковатом друге, о его детской наивности и полном отсутствии какого бы то ни было практического познания жизни. Это сказывалось и в мелочах, как сейчас, - отправился в путешествие совсем налегке, - и во многом другом. Восторженное, а подчас и суматошное восприятие окружающего мешало Левке принимать правильные решения. Например, чего стоит его предложение ехать вдоль берега Волги на попутном транспорте - поездом так поездом, машиной так машиной - и в это время попытаться принять «Альтаир»!
Ясно, что с этой идеей не могли согласиться ни Женя, ни Митяй. Не везде вдоль реки идут шоссейные дороги, тем более железнодорожные линии, - в том легко убедиться, заглянув на карту. Лучше уж ждать приема в одном месте, а не носиться по всему берегу.
А ведь как Левка спорил! Как доказывал! Кричал, задыхался - глаза на лоб, - грозился бросить всю эту затею и оставить друзей одних. Пусть сами выкручиваются. Конечно, это были одни слова: не такой человек Левка, чтобы отказаться от выполнения своего долга перед товарищами. Пришлось ему все-таки покориться.
Митяй наломал охапку сухих веток и возвратился к костру.
- Никакого намека на передачу, - вздохнув, сказал Усиков, потирая руки от холода.
- Что и требовалось доказать. - Митяй бросил несколько веток в костер. Перешел на второй курс и уже начал пересматривать теорию. Не дорос еще, Тушканчик.
Лева скривил рот в пренебрежительной улыбке и демонстративно повернулся к Жене.
- Я насчет блуждающего глаза. Понимаешь, Женечка, когда я по-настоящему… в общем, глубоко подумал об «Альтаире», мне стало не по себе.
Журавлихин слабо улыбнулся.
- А как же ты думал? Если виноват, то должен отвечать не только перед ребятами, но и перед своей совестью.
- Вот именно, перед ней, - быстро согласился Лева. - Но я говорю в более широком смысле. Ведь «Альтаир» все видит, все слышит… Конечно, за такое растяпство, когда аппарат посеяли, снисхождения нет, - он искоса взглянул на Митяя. - За это самое надо здорово вздрючить, прямо ноги вырывать. И если мы не найдем его, пусть до самой смерти нас совесть мучает. Так и надо растяпам!
- Заладила сорока… «Совесть», «совесть»! - заворчал Митяй, ломая сухие ветки. - Без тебя тошно.
Он говорил с нарочитой грубостью. Больше всего на свете он ненавидел сладко-сентиментальное отношение между друзьями, когда взрослые ребята называют друг друга уменьшительными именами, при встрече целуются, как девчонки, и напоказ перед всеми подчеркивают свою «нежную дружбу». Вот и сейчас он не хотел, чтобы Левка почувствовал его заботу. Ветки для костра мог сам принести, не барышня на высоких каблуках: «Ах, ах, испачкаюсь!»
Митяй смотрел на него с досадой - Левка действительно вымазал углем свои парусиновые брюки. Как за малым ребенком надо водить.
- Вы подежурьте, ребята, а я на почту слетаю, - рассеянно глядя на разгорающееся пламя, сказал Женя. - Может, телеграмма пришла.
- Не мое это дело старшим указывать, но думаю, что ты скоро соскучился, съязвил Митяй, садясь напротив Журавлихина. - Впрочем, извиняюсь, ошибся, мы все ждем технической консультации от лаборантки Колокольчиковой.
- Вовсе не остроумно, - вступился Усиков. - Тебе известно, что Надя обещала найти того парня… Помнишь, собирался ехать в экспедицию. И нечего подкалывать. Иди, Женечка.
Он ушел. Ведь надо было еще было поговорить с Москвой. В комитете комсомола с нетерпением ждали результатов поисков «Альтаира». Ясно, что ничего утешительного Женя сообщить не мог. Вот уже несколько часов прошло с тех пор, как ребята стали дежурить на берегу, но на сером экране не было ни малейшего проблеска, никакого намека на передачу.
За эти часы проходило много судов. Лева насчитал их не менее сорока. Почти все они шли груженые, вниз по течению. Станки, краны, электромоторы, кабели, насосы, автомобили посылала столица на строительства, сельскохозяйственные машины на поля.
Сияя огнями кают, плыли по реке красавцы теплоходы, ползли низко осевшие самоходные баржи, проплывали буксирные пароходы с цепочкой барж, груженных лесом. Этот лес, как говорили рыбаки, буксиры тащили с Рыбинского моря.
Ревели гудки катеров, бесшумно скользили плоты, проносились моторные лодки. Где-то - на теплоходе, катере, барже - стоял ящик с «Альтаиром». Может быть, он сейчас проплывает мимо, а Лева стоит на берегу и равнодушно провожает глазами уходящие вдаль сигнальные огни.
Неподалеку послышался плеск весел. Заложив руки в карманы, Лева втянул голову в плечи - так было теплее - я, подпрыгивая, побежал к тому месту, где обычно приставали рыбачьи лодки.
Возле самой воды на кольях сушились сети. Усиков чуть не запутался в их сложном лабиринте и выбрался оттуда уже после того, как лодки приткнулись к берегу.
Рыбаки словно не замечали шустрого и юркого городского парнишку. Он настойчиво старался заговорить с ними, помогал вытаскивать мокрые сети, тащил весла и всячески хотел быть полезным старикам. Для него это были новые люди, о которых он читал лишь в газетах и книгах. Лева не видел жизни, а потому каждая встреча с незнакомыми людьми его особенно волновала.
Интересные старики, поговорить бы с ними. Наверное, пережили не меньше трех войн - и в Левиных глазах заслуживали несомненного уважения. Рыбаков было четверо - небольшая бригада из стариков, неугомонных, любящих свое дело.
Но что случилось с радушными стариками? Почему они не разговаривают с Левой? Еще несколько часов назад приютили у костра московских гостей и с жадным вниманием слушали их рассказы о последних достижениях науки, о новых московских улицах и линиях метро, о завтрашней Волге и всяких других чудесных делах. Чем старики недовольны - совершенно непонятно.
Все так же молчаливо они развесили сети, вытащили на берег лодки, свой небогатый улов и, кряхтя, подошли к костру погреться.
Митяй, каким-то образом почувствовав нависшую тучу, отполз в тень норовил, чтоб его не заметили. Левка не мог с этим смириться. Конечно, самое простое - спрятаться в тени, но если ты можешь чем-то помочь людям, в данном случае успокоить их, разогнать дурное настроение, то это нужно сделать немедленно.
Но прежде всего необходимо выяснить, на что сердятся старики. Почему самый веселый из них, бородатый Прохор Кузьмич, еще недавно потешавший ребят шуточками да присказками, сейчас сидит угрюмо, сосет потухшую трубку и зло посматривает на Леву из-под желтых клочковатых бровей? Почему его брат Сидор Кузьмич хмуро поглаживает морщинистый подбородок и смотрит в огонь прозрачными голубыми глазами? Что он видит там? О чем думает?
Двое других рыбаков, не поднимая глаз, сосредоточенно чистят картошку.
- Разрешите, я помогу? - робко говорит Лева, доставая перочинный ножик.
Старики взглядывают друг на друга и ничего не отвечают. Усиков вздыхает, с замиранием сердца вытаскивает мокрую, скользкую картофелину.
Митяй опасливо наблюдает за ним, уверенный, что из Левкиной затеи ничего не получится. Бедному Левке просто-напросто никогда не приходилось заниматься столь несложной и не очень интересной работой. Он сам рассказывал, что даже в пионерском лагере его всегда освобождали от дежурства по кухне, так как он должен был либо оформлять стенгазету, либо подготавливать самодеятельный концерт. «А зря», - думает Митяй, глядя на Левкины попытки справиться с непокорной картошкой: она все время выскальзывает у него из рук. «Ну и срамота!… Не так берешься, чудак, не с этого бока. Тоньше срезай», - мысленно подсказывает Митяй, затем не выдерживает, осторожно, чтобы не заметили старики, подползает, как медведь, к Левке и берет у него начисто искромсанную картофелину, похожую на кристаллографическую фигуру, вроде призмы.
Вытирая руки носовым платком, Усиков размышляет о слишком затянувшемся молчании. Пора выяснить причину.
- Я думаю, Сидор Кузьмич… это самое… - наконец говорит Лева, - скоро ваше родное дело совсем перестанет зависеть от удачи. Через несколько лет уже не окажут: пошли, мол, ловить рыбу. Зачем ее ловить, если она сама идет, куда ей положено? Идет по направлению электрического тока. Опыты показали…
- Знаем мы ваши опыты, елки-моталки! - перебивает его старик, досадливо сплевывая. - Приехали сюда с электричеством, - он неприязненно кивает головой в сторону телевизора, - всю рыбу распугали. Химию развели - тоже отрава, куда от нее денешься! Возьмешь иную рыбину, а она синяя-пресиняя, аж глядеть противно, с души воротит.
- Постойте, дедушка! - искренне удивляется Левка. - Мы-то здесь при чем?
- А при том! Нечего над рыбой измываться. Ежели наука против государственного плана пошла, то и на нее управу можно найти.
- Чего ты на них взъелся? - обрывает рассерженного старика другой рыбак. Кому надо, тот и разберется.
- Нет, уважаемый, - Митяй бросает картошку в ведро и выпрямляется во весь рост, - разберемся вместе. Туману напускать нечего. Никогда еще советская наука против народа не шла. Да это вы и сами понимаете.
Далее Митяй очень убедительно рассказал о телевизоре: для чего он предназначен и почему, так же как и радиоприемник, он ни на какую рыбу не может действовать. Пользуясь случаем, тактично намекнул о преимуществах современного рыболовецкого хозяйства, о том, как наука заботится о разведении ценных пород рыб, как она охраняет их.
- По-хозяйски страна заботится о нашем рыбном богатстве, - закончил Гораздый. - И в этом ей помогает наука.
Похоже было на то, что старики обо всем этом слыхали, но все же им доставило удовольствие еще раз убедиться в значительности своей рыбацкой миссии на земле.
- Мы, конечно, не против науки, - рассудительно заметил Прохор Кузьмич, вынимая изо рта трубку. - Но вот химия… от нее весь вред идет.
Усиков хотел было последовать примеру Гораздого и прочитать небольшую лекцию в защиту химии, однако Митяй предупредил его, чувствуя, что здесь дело касается каких-то практических явлений, связывающих столь разные науки - химию и ихтиологию.
- Так почему же вы жалуетесь на химию? - спросил он. - Чем она вредная?
Рыбаки оживились. Видно, вопрос попал в самую точку. Перебивая друг друга, позабыв почтенный возраст и степенность, они поведали комсомольцам о своей искренней, причем вполне обоснованной неприязни к химии.
Неподалеку от этих мест, где расположился рыболовецкий колхоз, протекает небольшая речушка, когда-то очень богатая рыбой. Примерно два месяца назад на ее берегу появилась маленькая химическая фабричка. Что она вырабатывала старикам было неизвестно, но отходы ее продукции прежде всего заметили достойные представители рыбьего царства. Некоторые щуки, окуни, лещи и подлещики, а может быть, и другие какие рыбы глотали краску, превращаясь в диковинные создания, которых нельзя было найти даже в самом полном атласе промысловых рыб СССР.
Иногда в сети попадалась лиловая щука, будто выкупанная в чернилах, карминовый ершишка и ярко-зеленая плотва. Возможно, что за последние недели опытный цех фабрики «Химкраска» осваивал новую технологию какого-нибудь красителя.
Лева подумал, что подобное разнообразие не отвечало насущным интересам холоднокровных обитателей маленькой речки. Они не привыкли менять свой природный цвет, как некоторые представительницы человеческой породы, превращаясь то в блондинку, то в рыжеволосую.
Пришлось рыбам покинуть гостеприимные заросли родных камышей, уютные уголки под корягами, мягкое, илистое дно. Но даже в широкой, многоводной Волге возле устья родной речушки бедные раскрашенные судаки и щуки чувствовали ненавистный им запах «вредной химии».
- Но почему же ваш председатель артели не поехал на фабрику?! - воскликнул Усиков. Он был искренне возмущен. - Почему… это самое… не потребовал установить специальные фильтры?
- А его туда и не пустили. Только сказали, что краска ихняя безо всякого вреда для рыбы. Доказано наукой.
- Какая тут к лешему наука! - в сердцах крикнул Прохор Кузьмич. - Вся рыба уйдет!
- Значит, надо в газету писать, - горячился Усиков, суетливо ерзая на месте. - Комиссию должны прислать, проверить, выяснить…
- Эх, милок, - старик соболезнующе похлопал его по плечу, - пока выяснять будут, рыбы совсем не останется. Тут каждый день дорог.
- Да и председателя нашего, холера ему в бок, не раскачаешь, - пожаловался другой рыбак. - Случайность, говорит.
Лева уже не слушал их. Он почувствовал, что здесь необходима его помощь. Снова, как и всегда в таких случаях вопиющей несправедливости, в нем возникло горячее желание сейчас же, сию минуту, действовать. В самом деле, что могут поделать несколько стариков во главе с ленивым председателем, когда им доказывают, опираясь на науку, что химическое производство не имеет никакого касательства к плохому улову. Пройдут недели, а может быть, и месяцы, прежде чем авторитетные люди заставят специалистов с фабрики признать свою ошибку.
Усиков уже начал подсчитывать, какой убыток понесет рыболовецкий колхоз, а с ним и государство, если вовремя не предупредить ретивых экспериментаторов. Ему казалось, что только он, комсомолец, человек с беспокойным, горячим сердцем, студент, имеющий опыт исследовательской работы, может помочь рыбакам, он не имеет права пройти мимо.
- Ночью фабрика тоже работает? - быстро спросил Лева, обращаясь к Прохору Кузьмичу.
- А как же! Еще не всю Волгу закрасили. Вон ихний огонь горит.
Старик тяжело приподнялся и указал на противоположный берег. Там еле заметно тлел красноватый огонек.
Усиков решительно застегнул воротник.
- Лодку можно взять?
- Это к чему же?
- Хочу, чтоб судаки были… это самое… нормальными, а не голубыми, пошутил Лева, протягивая руку к ведру. - Митяй, помоги найти такого.
- Ты что еще придумал? - сурово спросил Митяй, отодвигая ведро. - А дело позабыл? - он выразительно посмотрел на чемодан телевизора.
- Об этом после поговорим. Женечка не будет возражать, - спокойно заметил Усиков.
В глубине его души таились искренний гнев и обида на Митяя. Как ему не совестно напоминать о их личном деле, когда речь идет о других, куда более серьезных вещах!
Молчат старики, но, вероятно, думают, что московский комсомолец поступает правильно. Хоть и мала надежда на успех, но почему же не попытаться!
Прохор Кузьмич улыбнулся беззубым ртом и прикрыл его бородой.
- Шустрый ты парень. Может, и вправду, чего выйдет. Ты им там по-научному растолкуй: дескать, крашеную рыбу на базе не принимают.
Старики хлопотливо собрали в дорогу ходатая по общественным делам. Кто-то достал из ведра голубого судака и завернул в газету. Другой объяснил Усикову, как ближе всего пройти к фабрике. Прохор Кузьмич вызвался перевезти его на тот берег, но Лева отказался, чтобы не заставлять старика ждать там. Сам как-нибудь справится.
Митяй спокойно смотрел на эти проводы, считая Левкину затею наивной и бесцельной, уверенный, что Журавлихин ничего подобного ему не разрешит.
Любитель строгого порядка, Митяй избегал вмешиваться не в свои дела. Да, он прекрасно сознавал, что голубых или розовых судаков не должно быть. Это непорядок, нарушение общепринятых норм, и вполне понятно, что раскрашенная рыба не может приниматься на государственных базах. Но почему именно там не поднимут этот вопрос? Почему не вмешается райсовет? Неужели приезжие студенты должны быть дальновиднее и умнее уважаемых лиц, которым поручено следить за порядком в районе?
Все это он неторопливо и убедительно высказал Левке, предусмотрительно отведя его в сторону. К чему свидетели во время такого серьезного разговора, тем более что Левка обязательно начнет спорить!
Митяй не ошибся. Когда он спросил у него, стоит ли так горячо принимать к сердцу судьбу судаков, если еще не найден аппарат, за который в ответе лично он, Усиков, посмотрели бы, что с ним случилось!
- Ты сам судак! - прошипел Лева, вытаращив глаза. - Рыбья кровь! Да разве можно спокойно относиться к такому делу!
Несомненно, Митяй обиделся. Правда, Левка попытался смягчить свою непроизвольную вспышку и стал, как всегда, защищать свой жизненный принцип, доказывать необходимость активного вмешательства в подобные дела, так как он комсомолец и должен бороться за торжество справедливости. Но все это было давно знакомо Митяю. Он не принимал всерьез Левкиных принципов, и часто сам Левка казался ему театральным героем, размахивающим картонным мечом.
Митяй молчаливо ждал «начальника поисковой группы», чтоб убедить его в своей правоте, - тогда Левка останется с носом. Ясно, что Женя его не поддержит.
Но плохо знал Митяй своего старшего товарища. Он не только разрешил Усикову пойти на фабрику, но и сам пожелал это сделать.
Стремление к абсолютной самостоятельности, характерное для Левки, привело к тому, что Журавлихин остался у телевизора, а Усиков получил милостивое разрешение защищать судаков. «Что ж, пусть идет инспектором, - вздохнув, решил Митяй. - Такова воля начальства. Ему виднее».
Не скрывая усмешки, Митяй смотрел, как Левка мечется по берегу, ищет какие-то бутылки, взял две водочные у рыбаков, но этого оказалось ему мало, подбежал к своему чемодану, вытащил флакон с тройным одеколоном и без сожаления вылил его.
Укоризненно покачивая головой, глядел на это Митяй, понимая, что флакон понадобился новоиспеченному химику, чтобы взять пробу воды возле фабрики. «Ну к чему такое кустарничество? - думал он. - Приедут специалисты с пробирками, с колбами, возьмут пробы в разных местах, не торопясь, как этого требуют настоящие исследования. А тут - детские забавы. Стыдно даже глядеть».
И Митяй досадливо отвернулся.
Усиков шел по узкой тропке вдоль заросшей камышами речки и видел перед собой дальние огоньки фабрики, где ему предстоял серьезный разговор если не с директором, то по крайней мере с главным инженером. В брючных карманах позвякивали монеты, бились о стекло бутылок, которые на случай крайней необходимости уже были наполнены водой из «разноцветной речки». В эту необходимость Лева не очень-то верил. Почему бы директору и главному инженеру не прислушаться к предложению московского студента и не поставить фильтры? Зачем отправлять бутылки в Горький или Москву и там просить защиты для рыбьего населения: спасите, мол, его от проклятой краски?
Леву особенно удивляла ее способность так действовать на рыбью чешую, что она приобретала явно выраженный не свойственный ей цвет. Какой может быть в реке раствор краски? Ничтожный. Даже самые расточительные хозяева не могли выливать ее тоннами.
Кто-кто, а Лева понимал в красителях. Мог составить любой колер для стен и табуреток. Умел красить марлевые занавески, перекрасил свою голубую рубашку в лиловую (с сиреневым галстуком очень красиво). Правда, руки отмылись через неделю. Но ведь это была сильнейшая консистенция. (Слово-то какое! Мысленно не выговоришь!) А в реке - прозрачная вода! Как же получился голубой судак, которого он сейчас прижимал к груди?
Скользкая рыбина доставляла Леве немало беспокойств. Газета размокла, прорвалась, судак выскользнул. Лева нагнулся поднять и вдруг заметил, что рыбина вздохнула синими жабрами - ожила:
В темноте, да еще в густой траве, трудно поймать живого судака. Раздосадованный Левка довольно долго занимался этим своеобразным спортом. Сказывалась неопытность в рыбной ловле и главное - некоторое брезгливое чувство: ему казалось, что ловит ужа, а их он не любил с детских лет. Но Усиков был упрям, не мог упустить «вещественное доказательство». Кроме основного «жизненного принципа», над которым подсмеивался Митяй, Леву влекло на фабрику любопытство исследователя.
В проходной фабрики «Химкраска» Усиков предъявил документы, сказал, что прибыл из Москвы и желал бы говорить с директором. Вахтер долго звонил по телефону, подозрительно косился на горлышки бутылок, наконец, сказал недовольно:
- Давайте пройдите. Вещи оставьте здесь.
Усиков вытащил из кармана полные бутылки, аккуратно заткнутые пробками, и поставил их на скамейку.
- Закуску тоже оставьте, - вахтер взглядом указал на судака. - Не положено.
- Не могу, - запротестовал Лева. - Это научное доказательство.
- Так бы и сказали.
Вахтер проводил Усикова до двери, открывая ее, проговорил:
- Посидите вон там на скамейке. Сейчас начальник цеха выйдет.
Лева был несколько разочарован. Не будет у него разговора с директором, не будет и с главным инженером. Не велика птица студент, поговоришь и с начальником цеха.
Он опустился на скамейку, осмотрелся. Двор был небольшой, чистенький, с молодыми деревьями, клумбами, аккуратно подстриженным газоном. Яркий свет прожектора, установленного на крыше двухэтажного здания, заливал весь двор. Прямо перед глазами пестрела квадратная клумба. Цветы оказались знакомыми, но не совсем обычными. В самом деле, мог ли он когда-нибудь встретить голубые розы, бледно-зеленые левкои? Кто видел лиловую настурцию или ярко-синий пион?
Впрочем, после разноцветных рыб Лева уже ничему не удивлялся. Даже зеленый песок, которым были посыпаны дорожки, и неожиданно пестрая трава, растущая у забора, не вызывали у молодого исследователя особого интереса.
Он видел правильные квадраты разноцветных тканей, прикрепленные к большим фанерным щитам. Вероятно, эти образцы испытывались на выгорание от солнца, как они поведут себя во время дождя, при смене температур и в разных других условиях. Так предполагал Усиков, рассматривая пестрые щиты.
Судак лежал на скамейке, учащенно дыша синими жабрами, и Леве было его жалко. Рядом стояла бочка с водой, как это часто бывает на заводских дворах в местах, где разрешено курение.
Хотелось бросить рыбу в воду, но Лева не решался, так как не знал, скоро ли придет начальник цеха. При нем неудобно заниматься рыбной ловлей.
- Вы меня ждете?
За спиной Левы стоял высокий худощавый человек в черном рабочем костюме. Усиков вскочил.
Прежде всего, ему бросилась в глаза ярко-малиновая прядь в белокурых волосах молодого химика. Он действительно был молод, чуть ли не сверстник Левы. Стало легко и радостно. «С этим можно договориться», - тут же подумал он, рассматривая своего нового знакомого. Упрямая складка меж бровей будто надвое разделяла его продолговатое лицо, отчего оно казалось еще более вытянутым. Да и весь он словно тянулся в высоту. «У Левы было такое ощущение, что химик стоит перед ним на носках и, вытянув шею, пытается заглянуть через забор.
А он действительно заглядывал через его плечо на диковинную голубую рыбу.
- Из нашей речки? - прежде всего спросил химик, и лицо его вдруг осветилось улыбкой.
Лева смутился. Такое начало ему не понравилось. Во всяком случае радоваться здесь нечему. Людям хлопоты, а ему веселье.
- Только что поймана рыбаками, - сухо ответил он. - Пришел сюда по их поручению.
Химик уже рассматривал судака, приподнимал жабры, расправлял плавники, царапал ногтем брюшко, чему-то улыбался и вовсе не обращал внимания на делегата от местных рыбаков.
- Другие цвета встречались? - наконец спросил он, подняв веселые глаза.
- Видел малиновую щуку, - отрывисто бросил Лева. - И, если угодно, лилового ерша.
С лица химика сбежала улыбка.
- Простите, милый друг. А вы-то что ершитесь? Не понимаю.
- Я тоже ничего не понимаю. - Лева уже закусил удила. - Людям неприятности. Государству убытки, а. вы… это самое… только посмеиваетесь… Проводите меня к директору.
- Его сейчас нет. Я начальник опытного цеха, где производятся новые краски. Не могу ли я быть вам полезен?
- Благодарю вас. - Усиков размашисто сел, как бы приготовившись к обстоятельному разговору. - Почему не поставите фильтры?
- Вот это другое дело, - химик улыбнулся снова. - Вопрос конкретный. Дело обстоит следующим образом.
И он рассказал Усикову, что новая краска совершенно безвредна, что она начинает применяться даже в пищевой промышленности и что никакое живое существо от нее не испытывает вредных последствий. Говорил, а Лева выжидал подходящий момент для возражений.
- Все это подтверждается опытами, - наконец услышал Лева и не менее убедительно ответил:
- Но никто не хочет есть малиновую щуку. Рыбаки жалуются. Такую рыбу не принимают на базах.
- Не подходит по стандарту, - рассмеялся химик, и уже серьезно сказал: Об этом мы ничего не знали.
- А я вам заявляю.
- Разрешите спросить: кто это вы? Представитель рыболовецкой артели?
- Нет, просто советский гражданин.
Начальник цеха удивленно взглянул на Леву. В глазах его он прочел искреннее волнение, молодой задор и твердую уверенность в своей правоте.
- Ну, если так, возражать не приходится, - он широко развел руками. Поговорим, может, что и придумаем.
Прошло около полутора часов с тех пор, как «инспектор справедливости» побежал на фабрику несмываемых красок защищать природный цвет ершей и судаков.
«Ко всякой бочке гвоздь. Как ему только не надоест!… - с тревогой поглядывая на часы, злился Митяй. - Каждый должен заниматься своим делом, а не мешать другим. Только Левка мог такую штуку выкинуть. Подумаешь, инспектор! Нашел себе занятие, нечего сказать».
Женя сидел рядом у костра и строчил письмо в институт. По телефону связаться не удалось. Ребята, оставшиеся в Москве, мучаются, наверное, - надо же им знать, как идут дела у «поисковой группы».
Митяй был обижен и никак не мог простить Журавлихину его покладистости. Настоящий строгий начальник не стал бы потакать Левкиному сумасбродству.
Рыбаки давно ушли в поселок, спят уже, видно.
Как всегда в одиннадцать, Митяю тоже захотелось спать. Он сладко зевнул, потянулся и с сожалением посмотрел на остатки ужина. Рядом с краюхой хлеба лежала разваренная щучья голова, отливающая ярким перламутровым блеском. К ней не хотелось даже прикасаться, так она была раскрашена, точно в лаборатории. Митяй знал, что при окраске микроскопических срезов пользуются различными химикатами. Клетки животных тканей в зависимости от своего химического состава по-разному воспринимают окраску. Вот и получается разноцветный срез, видимый под микроскопом. Так и сейчас - зубастая пасть окрасилась в розовый цвет, жабры в синий, глаза стали красными, светились, будто угли в костре. Нос, обычно темный, как у всех нормальных щук, отливал небесной голубизной. Все это не очень нравилось Митяю. Привык он к разумному порядку в жизни, и если встречались подобные явления, то к ним он относился весьма подозрительно.
Горящие щучьи глаза злобно глядели на человека, как бы упрекая его в прямом издевательстве над живой природой.
Митяй невнятно пробормотал какие-то подходящие к данному случаю крепкие слова, вспомнил раздосадованных рыбаков и с размаху бросил щучью голову в воду. Послышался короткий всплеск.
Оглянувшись на Женю - а тот даже не поднял глаз, - Митяй привстал, вытянул онемевшую ногу и зашагал вокруг костра.
«А может, Левка и Женя поступили правильно? - подумал он и тут же опомнился, стал настойчиво убеждать себя в обратном. - У каждого человека есть свои права и обязанности». В голову лезли всякие мелкие случаи из жизни «инспектора справедливости». Перед самым отъездом Митяй чуть со стыда не сгорел, когда Левка вступил в спор с водителем троллейбуса.
Грубоватый парень не пустил в машину совсем древнюю старушку. Она хотела войти с передней площадки, а мест не было. Левка тыкал пальцем в рамку, висевшую на стене, где указаны правила для пассажиров, требовал немедленно открыть дверь троллейбуса, вообще вел себя очень напористо. Митяй дергал его за рукав, убеждал, что за правилами должны следить специальные контролеры из Моссовета, милиция, а не он. Как ни странно, но в троллейбусе оказалось довольно много «инспекторов справедливости», они поддержали Левку, посрамленный водитель вынужден был пустить старушку, и все разрешилось благополучно. А могло бы дело закончиться и в отделении милиции. Левка разошелся, кричал, то есть вел себя не так, как полагается в общественном месте. Правда, все отнеслись к нему очень сочувственно, а две девчонки с косами смотрели на Левку просто как на героя. Митяй пожимал плечами, уверенный, что лучше было не вмешиваться тем, кому не положено. Каждому свое.
Таких случаев бывало достаточно, мелких, подчас наивных, не для всех убедительных. Над Левкой откровенно посмеивались, но он шел напролом последовательно проводил свой жизненный принцип борьбы за справедливость.
Журавлихин тоже не все принимал в Левкиной смешной нетерпимости, но во многом с ним соглашался.
Надвинув кепку на глаза, он склонился над блокнотом. Трепетали на ветру, шелестели исписанные страницы, мешали сосредоточиться. Женя хмурился, прижимая листки рукой.
- Ну, я пойду, - сказал Митяй.
Женя посмотрел на него непонимающе.
- Куда?
- Как куда?… Надо же парня вызволять. Говорил, что из этой затеи ничего путного не выйдет.
- А собственно говоря, чего ты опасаешься?
Митяй неуверенно повел округлыми плечами.
- Мало ли чего… Парень он задиристый, но щуплый… Так сказать, несоразмерность сил. Я, конечно, не хочу предсказывать, но всякое может случиться. Возьмет какой-нибудь дядя нашего «инспектора» за ногу, да и перекинет через забор. Левка, он ведь настырный.
Жене сразу представилась виденная им картина. Маленький Левка прыгал рассерженным воробьем перед грозной фигурой Митяя, наскакивал на него, сжимая кулаки, а тот широко расставил ноги, как атлет тяжелого веса, нагибаясь над штангой. Долго Митяй смотрел на Левку, потом ловко подхватил его и поднял на вытянутых руках. Тогда это все закончилось общим смехом. Левка трепыхался где-то там, наверху, визжал, словно от щекотки, пока Митяй бережно не спустил его на пол.
- Плыви, Митяй, - разрешил Журавлихин, видно под впечатлением этого случая. - Тащи его, но обязательно возвращайся к передаче.
- Ясно. Хоть плыть, да быть. - Гораздый не спеша, вразвалку пошел к лодкам.
Женя вытащил из кармана телеграмму от Нади, снова перечитал ее.
«поздравьте леву три один пользу спартака багрецове ничего не известно надя».
Телеграмма обидела Журавлихина чересчур неуместным в данном случае упоминанием о футболе. «У людей горе, - думал он, - а Надюша не за них болеет, а за «Спартака». Ничего не поделаешь, знакомое Журавлихину, да и не только ему, девичье легкомыслие. Телеграмма подкрепила решение не отправлять Наде письма пусть с робкими, осторожными, но все же признаниями, что думает о ней, ждет встречи, и прочими сантиментами. «Если можешь не посылать - не посылай», - припомнился убедительный совет Митяя.
Костер догорел. Сквозь серый пепел светились вишнево-красные угли. Женя нагнулся над ними, хотел было раздуть пламя, но, заметив рядом чемодан-телевизор, потянулся к нему. В Горьком любителя иногда принимали передачи Московского телецентра. Почему бы не испытать эту возможность здесь, недалеко от Горького!
Он понимал, что подобные случаи бывали крайне редки. Трудно себе представить прием телецентра на таком большом расстоянии, если антенна не приподнята, а торчит у самом земли. Но чем черт не шутит, ультракороткие волны своенравны, отразится волна от какого-нибудь облака и прямым сообщением долетит до пристани Кулибино, где скучает и зябнет студент Журавлихин.
На шкале, освещенной лампочкой, он отыскал волну Москвы.
Нет, на этот раз не прилетела на берег Волги капризная волна. Даже высокая чувствительность телевизора и опытность оператора не помогли выловить из просторов вселенной волну Московского телецентра.
Женя вздохнул, посмотрел на часы - до начала передачи путешествующего «Альтаира» оставалось еще много времени. Вращая ручку приемника, он слышал обертоны телеграфных станций, иногда переговаривались буксирные суда. Слышал и пробную передачу местного любителя. Он беспрестанно заводил одну и ту же пластинку…
«Всю-то я вселенную про-е-э-хал…» - с хрипом вырывалось из репродуктора.
Журавлихин шутливо упрекнул автора песни в некоторой неточности: «Вселенную никогда, милый мой, не проедешь, она бесконечна». Думалось о последнем разговоре с ребятами: о вселенной, о любви, Аэлите. Подумал он и о приеме марсианских передач, зная, что ультракороткие волны могут пройти сквозь все слои - атмосферы. Могут прилететь и с Марса. Вспоминал формулы распространения этих волн над землей, но мысли его опять возвращались к далеким мирам.
«Значит, если у живых существ, возможно населяющих какие-нибудь планеты, существует телевидение, - думал Женя, бесцельно глядя на экран, - то мы могли бы принять их передачу».
Подобная мечтательность вообще не свойственна Жене, но своевольная мысль почему-то настойчиво уводила его «далеко от грешной земли». И думал он, что теоретически вполне допустим прием телевидения с другой планеты, очень далекой, даже не нашей солнечной системы, но, как ни странно, лишь случайно он может здесь увидеть программу Московского телецентра, хотя до него каких-нибудь пятьсот километров.
На экране то в одном, то в другом месте вспыхивали голубые искорки. Женя медленно вращал ручку настройки, будто в самом деле хотел поймать передачу с чужой планеты.
Неожиданно экран посветлел, заметались темные полосы, побежали слева направо.
Закусив от волнения губу, стараясь не дышать, Женя настраивал телевизор. Частота строк я другие технические элементы, определяющие качество изображения, не совпадали со стандартом Московского телецентра. Значит, это какая-то опытная передача, но не из Москвы. Даже не из других городов. Обостренное чутье радиолюбителя - и навык подсказали Журавлихину, что мощность принимаемого сигнала достаточно велика, это не случайное отражение от обликов.
Но разве замиранием сердца он испытывал волнующие минуты встречи с новым, необыкновенным явлением, пока еще неразрешимой загадкой. Неизвестно, когда она будет разгадана - мгновенно, через час или через неделю? Говорят, что и годы проходят, прежде чем удастся хотя бы близко подойти к решению.
Он никак не мог собрать воедино разорванные клочки изображения, остановить бегающие линии и хоть что-нибудь разобрать в хаосе прыгающих пятен.
Телевизор был сугубо экспериментальный, поэтому путем специальной регулировки множества дополнительных ручек, скрытых под выпуклой крышкой на панели, Женя сумел настроиться и принять неизвестную передачу.
Изображение на экране как бы успокоилось. Ушли в сторону вертикальные линии, пятна перестали прыгать, и после регулировки четкости Женя увидел буквально фантастическую картину.
Странные существа, одетые во фраки и парадные платья, сидели в ряд и равнодушно поглядывали друг на друга.
Женя ничего не понимал. У этих франтоватых субъектов были острые или висячие уши, морды выдавались вперед. Именно «морды», так как ничего человеческого не было в них, скорее всего они напоминали собачьи. Приглядевшись внимательно и несколько растянув изображение по вертикали, так как оно было сплюснуто, сжато сверху вниз. Женя окончательно убедился, что перед ним сидят собаки. Как будто ничего странного, вполне обыкновенные земные существа, но Женя не верил в них, вытаращив от изумления глаза, вертел ручки настройки. Возможно, виноват телевизор?
Да нет, какие же это собаки! Разве мог убедить себя Журавлихин, что нет ничего необычного во внешнем виде, например, бульдога, одетого во фрак и белую манишку? Или мохнатого существа в бальном туалете, с драгоценными побрякушками? Серьги и брошь блестели, точно брильянтовые.
Рядом зевал огромный пес, похожий на английского дога, сидел в калошах и не успел еще снять непромокаемого плаща. Его спутница зябла в мехах, иногда открывала рот, - наверное, говорила, или, вернее, лаяла.
Женя лихорадочно крутил ручку громкости. Звука не было, а в нем, вероятно, крылась разгадка. Полная тишина. Передача шла без звукового сопровождения.
Вся картина переместилась влево. На экране показался стол, накрытый белой скатертью, на нем - тарелки; изысканные кушанья из крема стояли посреди стола. Маленькая вислоухая собачонка в шляпе и перчатках лениво вылизывала тарелку. Журавлихин поймал себя на естественном желании дать ей хорошего пинка, чтоб знала свое место. Но он еще не мог определить, каково же ее настоящее место в этом странном мире.
Телевизионная камера показывала жизненные условия его обитателей. Женя видел спальню, резные кровати с шелковыми одеялами; под одним из них лежал пудель в кружевном чепце. Рядом стояли зеркальные шкафы.
Похоже было на то, что жители другой планеты знакомили вселенную, в частности земных обитателей, со своим бытом. Женя думал об этом с усмешкой, но мысль, что столь нелепое предположение может оказаться верным, никак его не оставляла.
Надо бы определить направление: откуда же все-таки передают. Быстро поставил дополнительную антенну-рефлектор из разборных трубок и стал вращать всю эту систему. Сигналы не ослабевали при любом повороте антенны. Непонятно.
Женя перестроил антенну и направил ее вверх. Экран стал более ярким, а изображение контрастнее и четче. После ряда опытов он убедился, что сигналы телевидения прилетали сверху, будто передатчик находился над головой.
Экран погас. Вероятно, кончилась «межпланетная телевизионная программа».
Журавлихин поднялся с земли в нерешительности. Надо заново пересмотреть свои позиции. Он, конечно, не верил в существование «собачьего царства» на какой-то планете, но в то же время нельзя не считаться с результатами экспериментов, которые он только что проделал.
Пора было приготавливаться к приему земной передачи, если Женя ее только увидит. «Альтаир» мог находиться еще далеко от пристани Кулибино, то есть за пределами дальности своего действия.
Всматриваясь в темноту противоположного берега, Женя злился на ребят, что они задерживались. Опустившись на колени, стал настраивать телевизор на волну «Альтаира». Пришлось отрегулировать и синхронизацию и частоту строк. Но вот как будто бы все правильно. Время истекало. Автомат, включающий «Альтаир», работал точно, минута в минуту. Удастся ли это увидеть? Больше всего боялся Журавлихин, что ящик с аппаратом находится где-нибудь в трюме. «Альтаир» будет принят, но что толку? Разве узнаешь, где в эту минуту проходит теплоход или баржа? Впрочем, темные берега тоже ничего не подскажут.
Загорелся голубоватым светом экран, и, к немалому волнению Жени, из тумана выплыла корма судна, по-видимому теплохода, За кормой на короткой мачте колыхалась подвешенная шлюпка. Журавлихин сразу определил, что ящик с аппаратом находился на нижней палубе вместе с другими грузами. (Вероятно, не хватало места в трюме.) Здесь были мешки, тюки. Ящики стояли в ряд. Тут же разместились огромные бутыли в плетеных корзинах, гора автомобильных шин. «Наверное, из Ярославля, - подумал Журавлихин. - Значит, теплоход уже миновал его». Вся палуба освещалась небольшим прожектором. Вода бушевала за кормой, брызги от винта поднимались жемчужной пылью.
Присмотревшись, Женя заметил две фигуры, наклонившиеся над водой. Они стояли рядом, спиной к объективу аппарата.
- Ага! Вот вы куда скрылись! - услышал Женя веселый голос.
На экране показалась тоненькая фигурка, подбежала к стоящим у борта и предупредила тоном заговорщика:
- Прячьтесь скорее. Ребята идут. Опять пристанут с вопросами. Вредные ужасно.
Журавлихин с вполне понятным интересом смотрел на эту сцену, запоминал все, что слышит, все, что видит, каждую мелочь, каждую деталь, которая могла бы в какой-то степени подсказать, где сейчас идет теплоход.
Со всех сторон, точно они и дожидались этой минуты, высыпали на палубу, как представлялось Жене, вполне взрослые ребята. Каждому из них было лет по семнадцать. Вместе с ними прибежали, смеясь и взвизгивая, как от щекотки, вот уж совсем несерьезные девицы. Визгом и хихиканьем они заглушали слова, так необходимые Журавлихину.
По его определению, сейчас заговорил «настоящий, серьезный мужчина», который стоял с молодой женщиной под руку, чуть опираясь о борт.
- Значит, едете в Сталинград? - спросил он у ребят. - Надолго?
- Всего на два дня. Мы ведь экскурсия, - ответил кто-то с сожалением.
- Два дня открытых дверей, - сказал парень, стоявший на первом плане, рядом с объективом. Лицо его было видно не совсем четко, расплывчато.
Из дальнейшего разговора Женя узнал, что все эти ребята окончили десятилетку. Сами они с Рыбинского моря, из Щербакова. Выбирают себе путь в жизни.
- А вы, молодой человек, - обратился «серьезный мужчина» к соседу, - тоже на два дня?
- Нет, на два месяца. Я студент-практикант. Еду на строительство бумажного комбината.
Женя заметил, как все бывшие десятиклассники сразу повернули головы в сторону скромного студента. Еще бы, целых два месяца! Он выбрал себе дело по душе и уже сейчас почувствует, что оно собой представляет. Ребятам пока еще далеко до этого - пока лишь присматриваются.
- Я слышал, вы едете в Куйбышев? Надолго? - спросил студент, поднимая голову и смотря на молчаливую женщину.
Она доверчиво положила руку на плечо своего спутника.
- На два года.
- Гляжу я на вас, молодые люди, и диву даюсь, - вдруг услышал Женя хрипловатый старческий голос. - Самонадеянный народ. Срок назначили - два года. Да разве Волга наша отпустит вас? Все равно обратно приедете.
Жене не видно было, кто это говорит. Вероятно, старик сидел сбоку от «Альтаира», но очень близко, так как микрофон отчетливо передавал не только его слова, но и дыхание.
- Вот я, к примеру, человек неученый, кладовщик, - продолжал невидимый рассказчик. - Как началась стройка под Куйбышевом, и я со всеми приехал. Желающих тогда множество было. Работал кем придется, потом на курсы поступил. Сейчас дежурным монтером стал. Сами понимаете, что за должность такая дежурный монтер. А раньше грузчиком был. Здешний. Пристань нашу недавно проехали. Слыхали небось…
Вероятно, он назвал бы сейчас пристань, но «Альтаир» выключился.
Женя от досады скрипнул зубами. Вот не везет! Ошибся Левка, «Альтаир» вовсе не счастливая звезда. В самый нужный момент исчезает. Догоняй ее, лови! Ищи свое счастье!
Последний пригородный поезд уходил в Горький через пятьдесят минут. Женя знал расписание ночных поездов, так как предполагал вернуться в город именно в это время. Надо было, не теряя ни минуты, мчаться в Горький и там поймать теплоход. Журавлихин знал, что «Альтаир» едет на теплоходе: видел за кормой брызги и слышал шум винта, резко отличающийся от равномерного шлепанья колес по воде. Беда в том, что почти все волжские суда были теплоходами или даже дизель-электроходами. Не легко искать судно по этому признаку.
Послышались тяжелые шаги - возвращался Митяй.
- Видел? - прежде всего, спросил он, заметив беспокойство Жени.
- Да, ящик - на корме теплохода. Судя по всему, утром будет в Горьком… А где же Левка?
Митяй развел руками.
- Учи сороку вприсядку плясать! Ничего не вышло. Уж я ему доказывал, просил, умолял, хотел на руках нести. Черта пухлого он послушался! Обещал скоро прийти.
Журавлихин решил было отчитать Митяя за нерадивость, но вспомнил, что сам разрешил Усикову отправиться на фабрику, и промолчал.
Надо было что-то предпринимать. Во всяком случае, не сидеть здесь, на берегу. Митяй собрал в кучу все их нехитрые пожитки. Женя закрыл чемодан с телевизором, развинтил на части сложную конструкцию антенны и спрятал ее в чехол. Оставалось всего лишь сорок минут. За это время нужно было добежать до станции. А как же Левка? Без него нельзя ехать.
Сжимая увесистые кулаки и горячо проклиная беспечного Левку, Митяй ходил по берегу, всматриваясь в темноту - не покажется ли лодка?
Усиков задержался всерьез. Проходили минута за минутой. Уже нечего было думать о ночном поезде. К утру бы только добраться до города. Митяй знал, что в Горьком не меньше десятка пристаней, или, как их часто называют, дебаркадеров. Можно ли найти пропавший ящик, даже если ты знаешь, что он стоит на корме одного из теплоходов? Догадайся, к какому дебаркадеру он пристал! Чепуха! Ничего не выйдет. Мелькнула мысль - дать телеграмму в Горьковский речной порт. Впрочем, там бы лишь посмеялись над ней. «Просим найти и оставить до нашего приезда ящик, который стоит на корме одного из теплоходов, прибывающих утром в Горький», - примерно так представлял себе Митяй полный текст телеграммы. Глупо и неубедительно. Ящик ничем не отличается от других ящиков, таких тысячи. «Во всем виноват один Левка, - успокаивая себя, решил Митяй. - Вот попрыгунчик! Если б не он, осматривая корму каждого теплохода, нашли бы аппарат обязательно. Пусть теперь пеняет на себя».
Злость закипала в нем. «Что делать? Что предпринять? Связаны по рукам и ногам. Левка - абсолютное дитя, ребенок, нельзя его оставлять одного. Как он может узнать, куда мы уехали, даже если нам удастся пристроиться с попутной машиной?»
Митяй предложил Журавлихину ехать в Горький, а сам он побежит за Левкой.
- Где-нибудь в городе встретимся, - убеждал Митяй.
Нет, и на это не согласился начальник, - как старший, он отвечал за ребят и не мог их покинуть. Решили все-таки подождать «инспектора справедливости». Но как он несправедлив к своим друзьям!
По реке проплывали буксирные суда, баржи, ярко освещенные теплоходы. Может быть, на одном из них находился «Альтаир»?
Женя скучал, нервничал, вспоминал странную передачу из «собачьего мира», хотел было рассказать о ней Митяю, но мысли его опять и опять возвращались на корму теплохода, где стоял ничем не примечательный ящик.
Приближалось время передачи. Женя открыл чемодан. Митяй неторопливо собрал антенну, включил приемник. Сейчас самое главное - определить название судна.
Вначале на экране было пусто. Темнела линия борта, силуэт шлюпки… Но вот показались две фигуры. Женя их сразу узнал: это были уже знакомые ему «серьезный мужчина» и его спутница. Держась за руки, они подошли к борту. А потом молча смотрели на лунную дорожку все те пять минут, пока их мог видеть стоявший рядом аппарат.
Митяй нетерпеливо ерзал у телевизора, злился и проклинал всех на свете влюбленных. Разве от них что-нибудь узнаешь? Они, как правило, молчат.
Есть на свете прирожденные путешественники. «Охота к перемене мест» ими овладевает с детства. Среди студентов, радиоинститута таких было много.
Кончаются экзамены. Студенты разъезжаются по стране. За лето где только не побывают они: на стройках, в колхозах, будут бродить с рюкзаками по лесным тропинкам, «штурмовать» Ай-Петри, плавать по озеру Селигер, жариться на горячей туапсинской гальке. Они организуют шлюпочный поход по Оке, будут жить в туристском лагере Теберды, поедут в научные экспедиции или на соревнования по волейболу, плаванию, скалолазанью, стрельбе по тарелочкам.
Всюду летом вы встретите студентов-туристов. Москвичи едут в Ленинград, ленинградцы - в Москву. Вы встречаете студентов возле Мадонны Литты в Ленинградском Эрмитаже, возле боярыни Морозовой в Третьяковской галерее. Это они осматривают Авлабарскую типографию в Тбилиси, дом Павлова в Сталинграде, Бородинское поле и минареты Бухары.
Ничего этого не видели ни Митяй Гораздый, ни Лева Усиков. Впрочем, что же здесь удивительного, - первокурсники. К восемнадцати годам далеко не все познают географию практически, не все путешествуют. Правда, бывают случая, когда еще до аттестата зрелости какой-нибудь удачливый сынок или дочка объездят с мамой и папой чуть ли не все курорты страны… Но это относится к биографии любвеобильных и не очень дальновидных родителей. Они отнимают у юности радость первых впечатлений. Такое «курортное дитя», когда станет взрослым, уже ничем не удивишь.
У Митяя была трудная жизнь. Он не мог ездить с друзьями из ремесленного училища ни на экскурсии, ни на соревнования. Все свободные минуты он отдавал больному отцу и маленькому брату. Родители Левы ежегодно ездили на юг или в Прибалтику, а сына отправляли в подмосковный пионерлагерь. Когда Лева уже вышел из пионерского возраста, он бы мог отправиться в туристский поход старших школьников. Однако то «декоративное оформление» квартиры, то - как прошлым летом - подготовка к экзаменам в радиоинститут удерживали Леву в городе.
Вот и выходит, что путешествие по Волге в погоне за «Альтаиром» было вообще первым путешествием Митяя и Левы.
Ну, а Женя Журавлихин? Неужели он, студент-третьекурсник, никогда не видел моря, не дышал горным воздухом или, наконец, не ходил по залам Эрмитажа?
Представьте себе, что нет. Кроме Москвы, ее пригородов и рабочего поселка недалеко от Тулы, Женя ничего не видел. Не получалось - каждое лето уезжал домой к матери. Она жила в поселке, работала в райкоме партии. Была одинока, кроме сына, никого не осталось. Женя испытывал к ней не только сыновнюю любовь, он восхищался ею. Поздним вечером мать возвращалась с работы, снимала резиновые сапоги - дороги скверные, после дождя не проедешь, - и начинались рассказы о людях, о встречах. Видела она много, колесила по всему району. Сколько людей, сколько дел! И Женю манили не сверкающие закаты, не горные дали. Ему хотелось видеть множество самых различных людей, о которых он читал в газетах и книгах да слышал от матери.
В самом деле, кого он знал, кого видел? Студентов, преподавателей, несколько раз встречался с мамиными товарищами. Но это так, на ходу. Они всегда торопились. Знаком был с соседями в поселке. Люди пожилые, занятые своими делами, им не до разговоров. Студент будет все лето отдыхать, а они работают. Бывал в райкоме комсомола, помогал, но с ребятами как-то не сблизился, а многие девушки даже сторонились его - слишком ученый.
Какой огромный мир! Жизнь только начинается. И Жене казалось, что его не совсем обычное путешествие по Волге - первый выход в этот мир. Что же тогда должны были чувствовать Митяй и Лева - первокурсники!
Но, видно, они еще не разобрались в своих ощущениях - некогда было анализировать. Сейчас, повернувшись друг к другу спиной, как враги, стояли они у борта теплохода «Горьковский комсомолец». Рядом, возле спасательного круга, приютился Женя. Высчитывая на листке блокнота скорости разных судов, он с тревогой поглядывал на своих младших спутников.
Ранним утром, когда над Волгой занималась заря, между Митяем и Левой произошел серьезный разговор, определивший их дальнейшие взаимоотношения. Отныне они уже не друзья, а просто мало знакомые между собой представители студенческого научного общества.
У Митяя были серьезные причины упрекать Левку. Подумать только - этот «инспектор справедливости» чуть ли не всю ночь проторчал на фабрике, которая, по едкому определению Митяя, занимается лишь перекрашиванием судаков, и вернулся под утро, когда теплоход с «Альтаиром» давно миновал пристань Кулибино и уже отстаивался возле неизвестного горьковского дебаркадера.
Перепуганный, несчастный Левка оправдывался, что пробыл на фабрике какие-нибудь полчаса лишних, а остальное время бегал по берегу - лодка куда-то запропастилась, - что он совсем не хотел огорчать ребят, что он прекрасно сознает, насколько важно найти «Альтаир», что он приложит все усилия и так далее и тому подобное…
Все это было чересчур неубедительным. Ни Женя, ни тем более Митяй не принимали во внимание его оправданий и клятвенных заверений на будущее. Участь Левы была предрешена.
Митяй категорически потребовал жесткой дисциплины в «поисковой группе». Он не побоялся выступить против начальства, то есть Журавлихина, и в порядке суровой критики говорил о его мягкотелости, слабом руководстве подчиненными, преступном попустительстве сумасбродным действиям товарища Усикова, настаивая, чтобы этот индивидуалист беспрекословно подчинялся воле коллектива, иначе его следует немедленно же отправить в Москву с вечерним поездом. Пусть тогда «инспектор справедливости» отчитывается перед всем научным обществом и требует для себя справедливой кары. Оратор заявил об этом твердо, безапелляционно, и в голосе его чувствовался металл.
Как же путешественники оказались на палубе «Горьковского комсомольца»?
Не найдя попутной машины, им пришлось ждать утреннего поезда. Каждый час Женя включал телевизор, однако на экране нельзя было ничего разобрать. Вероятно, теплоход, где находился «Альтаир», уже подплывал к Горькому.
Перед самым отходом поезда Женя еще раз включил телевизор и заметил смутные очертания неподвижного берега. Вполне возможно, что теплоход уже стоял у Горьковской пристани. Пройдет каких-нибудь два часа, он отправится дальше, и тогда его, конечно, не догонишь.
Будто назло, поезд запаздывал. Усиков старался загладить свою вину: бегал к диспетчеру, узнавал причины опоздания, мчался к семафору, чтобы оттуда, от поворота, различить желанный дымок паровоза. А потом, помогая Митяю складывать антенну, вызвался носить чемодан с телевизором до самого конца путешествия.
Все старания «бывшего друга» - только так Митяй называл его мысленно принимались как должное. Отныне рабская покорность Левки могла быть единственно приемлемой формой его поведения.
В Горьком уже не застали теплохода. Об этом красноречиво напоминали пустой экран и расписание в речном порту. За последние три часа от здешних дебаркадеров отправились вниз по Волге шесть теплоходов: «Пушкин», «Радищев», «Короленко» и три «академика» - «Академик Павлов», «Академик Вавилов» и кто-то еще. Большинство из теплоходов скорые. Последнее обстоятельство не на шутку обеспокоило Журавлихина. Исчезла надежда перегнать их, чтобы где-нибудь подальше ждать на одной из пристаней. Ведь это был чуть ли не единственный способ найти «Альтаир».
Круг постепенно суживался. Теперь студенты знали, что аппарат надо искать только на шести теплоходах, а не на всех судах - пароходах, буксирах и баржах, вышедших из Москвы три дня назад. Кроме того, было известно, что ящик находится на корме, значит его можно будет найти во время стоянки. Но для этого необходимо перегнать теплоходы - всех «академиков» и «писателей», высадиться на пристани, о которой нужно знать совершенно точно, что любые теплоходы там останавливаются, и, главное, не выбирать такую, где бы существовало несколько дебаркадеров, как в Горьком.
Пассажиры в Горьковском порту с любопытством наблюдали за шустрым пареньком в клетчатой рубашке и тюбетейке. Он метался по набережной, просовывался в маленькое окошечко справочного бюро и с обворожительной улыбкой выяснял у девушки ее отношение к городу Васильсурску. Высоко ли расположён, сколько там дебаркадеров, время стоянки теплоходов и не ходят ли туда глиссеры?
Этого суетливого паренька видели у газетного киоска, где он покупал путеводитель по Волге, видели в Управлении Волжского пароходства - там он настойчиво допрашивал подслеповатого старичка в черных сатиновых нарукавниках о порядке прохождения транзитных грузов.
Старания Усикова и его друзей, как говорится, увенчались успехом. Вот почему они оказались на палубе теплохода, причем с твердой уверенностью, что перегонят все суда, идущие вниз по Волге, даже если те вышли из Горького несколько часов тому назад.
Не всегда судьба бывает несправедлива. Сейчас Митяю грешно на нее жаловаться. Она угодливо предоставила и ему, и Жене, и «бывшему другу» приятную возможность путешествия на новом глиссирующем теплоходе «Горьковский комсомолец», который ходит значительно быстрее всех судов Волжско-Камского бассейна.
Прислушиваясь к шуму воздушных винтов, Усиков перевесился за борт. Узкая пенная полоса бежала за кормой. Напрасно любители покачаться на волнах спешили за теплоходом. Их лодки спокойно пересекали белую полосу, даже не. шелохнувшись. Волн не было.
Несмотря на все неприятности последних дней, Лева не - мог побороть любопытства, разыскал помощника капитана и выспросил у него все, что касалось особенностей нового теплохода. А он отличался не только высокой скоростью, мелкой осадкой, скольжением по поверхности воды, но и другими, заметными преимуществами нового, пока что еще опытного типа речного судна. Оказывается, отсутствие волн за кормой, на что Усиков уже обратил внимание, - немалое достоинство глиссирующего теплохода. Плотины, шлюзы, каменные набережные испытывают разрушающее действие волн, создаваемых колесами и винтами различных судов. А наши плотины и гранитные берега должны стоять многие столетия.
Усиков провожал глазами уходящий вдаль высокий берег города Горького.
Широкая, освещенная солнцем лестница спускалась вниз. Над ней в полуденном небе высилась бронзовая фигура Чкалова, неподалеку темнели стены кремля. С грустью смотрел Лева на уплывающий вдаль город. Ему даже не удалось познакомиться с ним. А так бы хотелось пройтись по его незнакомым улицам, полюбоваться Волгой с Откоса, - об этом любимом месте гуляния горьковчан он много слыхал!
Нет, не будет бродить Лева по Откосу, не пойдет он и в домик Каширина музей детства Горького, не увидит нового города автозаводцев. Ничего не увидит.
Проплывали дымчатые берега. За старинным Печорским монастырем начинались дачные места. Вот так называемые «Моховые горы», еще дальше «Великий Враг». Все это, конечно, интересно, красиво, но можно ли спокойно любоваться белеными берегами, если рядом с тобой стоит подчеркнуто равнодушный Митяй и, хмуро посапывая, смотрит на часы (ждет, передачу с «Альтаира»)! Женечка занят своими делами, расчетами, ему не до Левки.
А как хочется поговорить, поспорить, - например, о том, какая будет первая пристань или с какой скоростью идет теплоход. Митяй, ужасный спорщик, ничего не принимает на веру и всегда требует исчерпывающих доказательств. Почему он не верит Леве? «Не из-за своего же удовольствия задержался на фабрике», мысленно оправдывался он.
Усикову казалось, будто день померк и небо над Волгой не голубое, а грязное, серое. Женечка хмурится, а лучший друг Митяй стоит рядом, притих обиженно, и нет для Левки в жизни никакой радости.
А день хорош все-таки. Солнце расплескалось на волнах - глазам больно смотреть. Ветер, свистит в ушах, поет. Чайки плавают в синеве.
Не выдержал Лева, взмолился:
- Ну, что ж теперь делать со мной? Это самое… убивать?
Он сказал это искренне, без всякой тени усмешки. Надоело молчание, надоело слышать обиженное сопение Митяя. Все надоело. Он готов вынести худшее - позор, унижение, - только бы все оставалось по-старому.
Женя не выдержал и рассмеялся, но Митяй был неумолим. Сколько раз прощал Левке все его прегрешения! Сколько раз мирился! Понимал ли он великодушие? Нет. Ну и не надо. Терпи, жук-притворяшка! Маленького жучка, который в минуту опасности притворяется мертвым, Митяй помнил еще с детства. Левка на него удивительно похож. Накуролесит, а потом, когда дело до расплаты доходит, лапки вверх.
- Вот честное слово, больше не буду, - канючил Левка, и Митяй не мог различить, притворяется ли тот ребенком или это, как говорится, «крик наболевшей души».
- Ну, что ты ноешь? - разозлился Митяй. - Слушать противно! Здоровый парень, а корчит из себя младенца. Но Левка не отставал:
- Уговор у нас был… это самое… вместе довести дело до конца. Был или нет? Я тебя, Митяй, спрашиваю! - В голосе его появились настойчивые нотки.
- Предположим, был, - уклончиво ответил Митяй, искоса посматривая на Женю. - Ну и что же из этого?
- Да не «предположим», а говори точнее: был или не был?
- Не понимаю - к чему ты клонишь? - Митяй пожал плечами и равнодушно отвернулся, чувствуя какой-то очередной Левкин подвох. На это он был мастер.
- Теперь скажи, - продолжал допрашивать Усиков, - если мы будем стоять спиной друг к другу, что получится?
Митяй буркнул:
- Софистика!
Лева пришлепнул ладонью спадающую тюбетейку и заговорил искренне, волнуясь, - уж очень хотелось, чтоб все оставалось по-старому, иначе ничего не получится. Есть хорошие слова: «самолюбие», «гордость». И если он, Левка, буквально пресмыкается перед Митяем, стараясь вызвать его на разговор, просит прощения, умоляет об этом, то вовсе не потому, что у него нет гордости и самолюбия, а потому, что он не меньше Митяя заинтересован в успехе общего дела.
Когда он закончил свою сумбурную речь, Митяй зевнул, прикрыв рот ладонью.
- Декламация!
- Позируешь, Митяй! - раздраженно воскликнул Левка. - И, главное, перед кем? Да мы тебя знаем, как таблицу умножения. Чудак человек! Нельзя стремиться к одной цели и при этом не смотреть друг другу в глаза.
- Лева прав, - сказал Журавлихин. - Делай выводы, Митяй.
До этого Женя не вмешивался в разговор, мысленно соглашаясь с Усиковым.
Митяй молчал, чувствуя не свойственную ему растерянность. Левка прав. Так почему же не признать его правоту, не протянуть руку и, позабыв о ссоре, тут же не поспорить с ним, ну, окажем, насчет происхождения «собачьего рая» на неизвестной планете, о чем еще вчера рассказывал Женя?
Нет, не повинуется рука, язык не в силах вымолвить обыкновенные слова, вроде: «Согласен, Левка. Без дружбы действительно у нас ни черта не получится. Предупреждали тебя, но ты не послушал. Потому и виноват, сам это дело признал. Ну да ладно, замнем на сей раз. Действительно, не убивать же Тушканчика».
Лева ждал, тихонько насвистывая, уверенный, что инцидент исчерпан. Митяй покорится логике вещей и силе убеждения, пробурчит что-либо невнятное и грубовато пожмет ему руку.
- Самолюбие и гордость присущи каждому человеку, - солидно заявил Лева, не дождавшись выводов Митяя. - Я сейчас, как видишь, поступился ими. А тебе нужно бросить свою привычную амбицию. Не ахти какое прелестное свойство характера!
Увы, Лева рано торжествовал. Митяй обиделся всерьез. Еще бы! Значит, Левка не понял своей вины, он даже издевается, «У него, как и у всех людей, самолюбие, а у меня амбиция, - думал Митяй, все бойчее распаляясь от незаслуженной обиды. - Притворялся, прощения просил. Палец дашь, а он всю руку оттяпает».
- Жук-притворяшка, - громко сказал Митяй и, взглянув на часы, направился в каюту.
Лева растерянно посмотрел ему вслед, в отчаянии стукнул кулаком по барьеру и, не оборачиваясь, засеменил в противоположную сторону.
Сложная задача стояла перед руководителем группы Женей Журавлихиным. Конечно, пользуясь предоставленным ему правом, он должен был сейчас же принять меры: вызвать ребят в кабинет, то есть в свою одноместную каюту, выяснить причины разногласий, произнести прочувствованную речь о необходимости строжайшей дисциплины и, памятуя о пользе самокритики, признаться перед коллективом в своей «мягкотелости», о чем весьма убедительно говорил сегодня утром Митяй.
Но вряд ли это поможет делу. Ребята согласятся с авторитетом Журавлихина, протянут руки друг другу и… разойдутся в разные стороны. Женя в этом не сомневался, вспоминая свой небольшой опыт воспитательной работы, когда был пионервожатым. Правда, восемнадцатилетние комсомольцы давно уже не пионеры, не дети и мыслят совсем иначе, но Женя знал, что еще многое осталось в них от детской непосредственности. Они могут ссориться и тут же мириться, ребятишки.
«Так не лучше ли оставить все как есть? - думал Журавлихин, глядя на меняющиеся берега. - Ссора обязательно закончится миром и без участия «старших наставников». Митяй страшно злится, когда его поучают. Пусть ребята успокоятся…»
Он облегченно вздохнул, как бы соглашаясь с принятым решением, и, провожая взглядом цветущий луг, увидел рядом с собой пассажира огромного роста. Его крепко посаженная седеющая голова чуть не касалась крыши палубы. Иногда он высовывался за борт, отчего стукался о низкий карниз. Обтекаемая, прижатая к воде форма глиссирующего теплохода явно не рассчитывалась на пассажиров такого роста.
Человек этот был одет в мешковатый светлый костюм, который раздувался от ветра, что еще более подчеркивало солидную полноту мощной фигуры. Женя украдкой наблюдал за ним и, как всегда, чувствовал симпатию к таким вот людям, прочно стоящим на земле. В выражении его резко очерченного лица была твердая определенность видавшего виды путешественника, спокойствие и уверенность, что никакие ветры не сдвинут его с этого места. Во всяком случае, таким он представлялся Журавлихину.
Гладко выбритый подбородок, губы, сложенные в добродушную улыбку, глаза, что называются карими, спрятанные под красноватыми, нависшими веками, - вот примерно и все, что могло служить дополнением к внешнему образу пассажира, которого сейчас рассматривал Женя.
- Изучаете? - вдруг спросил он, поворачиваясь к студенту всем своим огромным корпусом.
Вопрос оказался столь неожиданным, что Женя растерялся, смутился, теплота его сразу покрасневших щек постепенно, точно волнами, расходилась по телу, до самых пяток.
- Понятное смущение, - сказал пассажир с видимым сочувствием. - Однако напрасное.
Он говорил не спеша, как многие волжане, выделяя букву «о», говорил весело и непринужденно, отчего у Жени стало спокойно на сердце и краска почти исчезла с лица.
- Я ведь тоже не без греха, - словоохотливо продолжал пассажир. - Пока ваши товарищи ссорились, изучал некоторые особенности молодой человечьей породы… Нет на земле ничего интереснее. Вы смотрели на берег, на зелень, цветочки, облака, а я - на вас.
- Скучное зрелище! - Журавлихин уже оправился от смущения и теперь старался показать себя остроумным собеседником.
- Правильно изволили заметить. Скучно и обидно бывает человеку, особенно моего возраста, когда он видит, как хорошие, серьезные ребята выдумали себе драму и смешно пыжатся в главных ролях.
- Но вы не знаете ее содержания.
- Все понял из первого действия.
- А не думаете ли вы, что эта сцена вовсе не рассчитывалась на зрителей?
- Тогда, может быть, на друзей? - добродушно спросил странный пассажир; он все более и более занимал Женю.
- Не понимаю.
- И это верно изволили заметить. Многого не понимаете. Я вовсе не собираюсь оставаться равнодушным зрителем. Придется вмешаться.
- Ни я, ни мои друзья этого не просили.
- Согласен.
- Тогда ваша позиция по меньшей мере странна. Не каждый потерпит, чтобы в его личные дела вмешивались посторонние люди.
- Все верно. Но я говорю не о каждом, а о вас - советских студентах, комсомольцах. Кстати, сами же соглашались с доводами своего товарища: нельзя, мол, стремиться к одной общей цели, отвернув друг от друга физиономии. Эх, ребятки, не понимаете вы, как обидно глядеть на эту мышиную возню… Столько настоящих дел, а вы тут Гамлетов разыгрываете!
- Итак, каков же вывод? - иронически спросил Журавлихин.
- Привести их сюда.
Женя уже не скрывал улыбки.
- Это приказ?
- Если хотите - да.
- По какому праву?
- По праву старшего товарища. Этого вам достаточно?
Журавлихин медлил с ответом. Лева Усиков, когда пришел на фабрику красок, воспользовался правом советского гражданина. Но дело было государственное, общественное, а не личное. В данном случае «старший товарищ» явно злоупотребляет своим правом.
В осторожных выражениях Женя все это ему высказал.
- Вы мне, ей-богу, нравитесь, - рассмеялся собеседник. - Чудесная непосредственность и уйма заблуждений! Будем знакомиться. - Он протянул руку. - Набатников Афанасий Гаврилович. Профессор. Физик.
Женя робко пожал его горячую ладонь и назвал себя. Беседа оживилась. Набатников говорил, что для него не так уж важно прекратить ссору двух задравшихся петушков. «Чепуха все это, милый друг, чепуха». Но разве можно мириться с явным несовершенством характеров? Именно об этом вспоминала Надя, встретившись с Женей на площадке высотного здания. Значит, не случайно возникает вопрос у самых разных людей о переделке не только сознания, но и характера. Его надо воспитывать всерьез. Нельзя же в коммунистическое общество тащить с собой груз старых привычек и, что не менее вредно, скверный характер.
- Хлам надо оставлять на старой квартире, дорогой друг, - резонно заметил Набатников.
С этим, конечно, соглашался Женя, но не мог пожаловаться на плохое воспитание. Еще бы! Школа, комсомол, пример старших.
- Все равно мало, - сказал профессор. - Каждый настоящий человек должен заниматься вашим воспитанием.
- Именно моим?
- Да, и вашим. Не могу видеть равнодушных людей. Идет по улице двенадцатилетний малец и важно дымит папиросой. Не всякий обратит на это внимание. Скажем, и вы в том числе.
- А что же вы делаете?
- Ничего особенного. Беру у него изо рта папиросу и бросаю в урну. Надо, чтобы так поступали все. Конечно, это не единственный способ борьбы с курением ребятишек, но, поверьте, очень простой и действенный.
С интересным человеком встретился Женя. В Набатникове сочетались резкость и прямодушие. Он не поучал, а попросту делился опытом большой прожитой жизни, и это доставляло ему удовольствие, - так, во всяком случае, казалось Жене. Впрочем, он не ошибался.
Как всякий настоящий человек, Набатников ненавидел равнодушных. Он приводил самые обыкновенные жизненные примеры, встречающиеся на каждом шагу. Так, он рассказал, что перед отплытием «Горьковского комсомольца» наблюдал, как на соседнем дебаркадере производилась посадка на камский пароход. Толчея, шум, крики. А все почему? На палубе около сходен стояли ящики и наполовину загораживали проход. Люди с вещами протискивались буквально в узкую щелку. Чего проще перенести ящики в сторону? Но люди из породы равнодушных не видели этого, не хотели замечать ни толкотни, ни беспорядка. Набатникову стало обидно за пассажиров.
- Пошел на жертву, - весело говорил он. - Втиснулся между какими-то двумя сундуками, и мое бренное, хилое тело толпа внесла на палубу. Дальше было самое простое: двухминутный разговор с помощником капитана, ящики убрали, и люди не спеша, гордо, как им и подобает, прошествовали на палубу. Любопытная деталь! Помощник капитана удивился, узнавши, что я не еду с ними, а тороплюсь на другой теплоход. «Чего же вы старались, чудак человек?», - хотел он сказать. По глазам видел… А надо сделать, чтобы никто не удивлялся такому вмешательству.
Вспомнил Набатников и другой свежий пример. Утром зашел он в ресторан позавтракать. Ресторан на теплоходе прекрасный, крахмальные скатерти, все как полагается. Сосед по столу посмотрел стакан на свет, вздохнул и стал вытирать его салфеткой. Стакан был плохо вымыт, с грязными подтеками, но попал к человеку равнодушному. Не хотелось ему разговаривать с официантом, наплевать на все: пусть и завтра и через десять лет подают грязные стаканы. А это так и будет, если мы из-за чистоплюйства промолчим, вместо того чтобы кому нужно напомнить, что всякое дело требует любви и внимания.
- Это, так сказать, к вопросу о равнодушии. - Набатников достал большой цветной платок, вытер вспотевший лоб. - Теперь докладывайте - и, главное, без утайки, - что же случилось с вашим аппаратом.
Журавлихин не мог, да и не хотел отступать. Профессор, несмотря на непрошеное вмешательство в их личные дела, Жене понравился. Он смотрел на него с восхищением, как всегда при встречах с интересными людьми.
Стараясь не отвлекать внимание Набатникова на второстепенные детали. Женя рассказал ему о пропаже аппарата, о том, как тот попал на Химкинский вокзал, а потом и в Горький. Чувствуя интерес профессора. Женя подробно изложил особенности устройства «Альтаира» и уже перешел к вопросу его применения.
- Погодите, милейший! - перебил Набатников. - Какой у вашего «Альтаира» объектив? Широкоугольный? То есть я хочу спросить - захватит ли он панораму? Ну, скажем, вид горного хребта?
Женя пояснил, что объектив аппарата можно заменить на любой. Это вполне удовлетворило Набатникова, и он пожалел, что раньше не подумал о передатчике вроде «Альтаира».
- Не учел, что именно такой еще нужен. Теперь уже поздно. Обидно… - Но вдруг оживился: - Впрочем, вот какое дело. Одолжите нам аппарат на денек-другой…
Просьба Набатникова радостно взволновала Женю. Мало ли для каких опытов понадобился профессору «Альтаир»! Уже представлялось, что аппарат выходит на широкую дорогу, что будущее его огромно. Но Женя сразу сник и лишь развел руками.
- Его еще нет.
- Найдете, - спокойно сказал профессор. - Конечно, если не перессоритесь окончательно.
На вопрос, далеко ли он едет, профессор ответил, что у него выдалось свободное время, решил отдохнуть и, главное, посмотреть Волго-Донской канал. Потом прямо из Ростова вылетит к месту командировки.
- А вы куда направляетесь. Где решили выходить?
- Ничего не известно, - признался Женя упавшим голосом. - Все зависит от принятой передачи. Она и подскажет. На всякий случай билеты взяли до Куйбышева. Возможно, выйдем у Жигулей. Там высоко - триста метров. Для нас это самое важное.
- Занятное путешествие. - Набатников быстро оглянулся и заметил Усикова.
- Я не помешаю? - смущенно спросил тот, не глядя на профессора. - Мне Жене надо сказать…
- Говорите, не стесняйтесь. Тащите вашего обидчивого друга. Разговор будет общий. Что это у вас? - профессор указал на карман Левы. - Особая мода?
Усиков испуганно взглянул вниз. Сквозь карманы его парусиновых брюк проступила краска, один из них был малиновый, другой ядовито-зеленый.
Как же так? Он ведь предупреждал. Лева растерянно достал из кармана цветной пакетик, завернутый в целлофан. Теперь ни за что не отмоется.
Сокрушенно качая головой, держал он в руках редкий образец несмываемой краски и не знал, что с ним делать.
«Горьковский комсомолец» подходил к пристани. Воздушные винты были выключены, теперь работали только подводные, - так удобнее маневрировать.
Профессор и студенты стояли на противоположном от пристани борту, поэтому не заметили, как теплоход вплотную прижался к дебаркадеру.
От толчка Лева пошатнулся. Пакетик с краской выскользнул из рук и упал в воду.
Усиков, не раздумывая, перемахнул за борт. Никто не успел его удержать.
Ветер уносил пакетик в сторону. Левка пускал пузыри. Он почти не умел плавать, еле держался на воде, но все же пытался догнать пакетик, удаляясь от спасательного круга, который ему бросили. Краска быстро растворялась. Ярко-малиновые струйки побежали по волнам.
Женя неуверенно перенес ногу через борт, но профессор оттолкнул его.
- Куда вы? Тут надо умеючи. Держись, молодец! - крикнул он, сбрасывая пиджак.
- Нельзя, нельзя! Краска не отмывается… - захлебываясь, взвизгивал Левка. - Я сам…
Взметая вверх снопы малиновых брызг, хватал он коварный пакетик. Издали казалось, что человек плавает в сиропе.
Быстро спустили шлюпку. Матросы стали тащить его из воды. Но, к их удивлению, утопающий не давался в руки, кричал, чтобы люди к нему не притрагивались, пока он не схватит пакетика.
С большими предосторожностями - не измазать бы кого проклятой краской Усиков неловко влез в лодку.
Когда он добрался до своей каюты и взглянул в зеркало, то чуть не упал без сознания. На него смотрело странное красноволосое существо с лицом ирокеза.
Афанасий Гаврилович Набатников сидел в ногах на Левкиной постели и ждал, что этот сумасшедший парень может сказать в свое оправдание.
В двухместной каюте было тесно. Основную ее кубатуру занимал профессор, напротив сидел длинноногий Женя. Левка разлегся по-барски, поэтому Митяю пришлось буквально прижаться к стене. Ясно, что он не одобрял глупую Левкину выходку, но, если честно признаться, ведь не каждый бросится в воду, не умея плавать. Смутное чувство жалости пряталось где-то в душе. Левка лежит растерянный, притихший, краснолапый, как гусь.
- Ну и пусть глупо, - устало соглашался он, объясняя свой поступок профессору. - Но вы не знаете, что это за краска! Вся Волга от Горького до Куйбышева была бы полна действительно красной рыбой.
Со слов изобретателя Лева рассказал о краске. Ничтожная крупинка ее, растворенная в тоннах воды, окрашивала живую материю в густой, яркий цвет. Стоило во дворе фабрики полить клумбу, куда случайно попала микроскопическая крупинка этого красителя, как через несколько дней все цветы приобретали уже другой, не предусмотренный природой оттенок. Краска вместе с водой всасывалась корнями растений.
- Так получились голубые розы, зеленые левкои, лиловые настурции. Я их видел, - говорил Усиков, приподнявшись на локте. - Вот это краска! А ее практическое значение?
- Вполне можно представить, - отозвался Афанасий Гаврилович, поудобнее размещая свое большое тело на узком диване. - Вместо многих тонн красок, перевозимых в железных бочках, потребуются крупинки в стеклянных баночках. Кстати, вы говорите, что они безвредны?
- Производились опыты.
- Я не биолог, но мне кажется, краска эта поможет проследить ход рыбы, например, если окрасить некоторые достойные внимания науки экземпляры в разные цвета. Или вот, скажем, производится кольцевание птиц. Для того чтобы прочесть на кольце ее местожительство, птицу нужно поймать, А почему бы не выпускать красных журавлей? - говорил Набатников с легкой усмешкой. - За ними можно наблюдать в полете.
Лева страдал - и не потому, что денька три придется походить краснорожим. Это еще полбеды, а главное другое. Малиновые штаны с зеленым пятном у кармана сохли под потолком каюты, и вряд ли у Левы найдется смелости показаться в них на палубе. Ни Женя, ни Митяй помочь не могли - запасных брюк не было. Значит, надо выделять из скудного денежного бонда «поисковой группы» некоторую сумму на покупку хотя бы самых дешевых парусиновых штанов. Согласится ли Митяй? Скажет: «Ходи в малиновых. Сам виноват».
Вполне понятно, что расчетливого, бережливого Митяя не мог не волновать этот непредвиденный расход, но после сегодняшнего трагического происшествия он уже почти простил Левку, хотя и помнил насчет «амбиции» - об упреке абсолютно незаслуженном.
Митяй слушал разговор профессора с Левкой, и в нем проснулось ревнивое чувство. Левка без году неделю знает Набатникова и уже горячо обсуждает с ним, как можно устроить фильтры на фабрике, чтобы ни одна пылинка краски не попадала в речку. Об этом Левка не советовался с Митяем ни разу и - нате вам! - уже консультируется с посторонним, что показалось Митяю особенно обидным и несправедливым. Ведь у него было свое мнение насчет фильтров, он даже эскизы набросал. Само собой разумеется, что Гораздый не считал себя специалистом в химии красителей. Но почему же не помочь людям? Вдруг что-нибудь стоящее получится. Об этом ему и Женя сказал.
Неожиданно для самого себя Митяй понял, что Левка (при благосклонной поддержке Журавлихина) впутали его в это предприятие, что он, Митяй, подражает Левке и мог бы сам выступить в роли «инспектора справедливости», над чем всегда издевался. Напрасно Митяй себя успокаивал: дескать, тут нет ничего странного, обыкновенная техническая задача, почему бы над ней и не поразмыслить! Типичный кроссворд. Но Митяй не любил кроссвордов. Зачем растрачивать, как говорится, «драгоценную мозговую энергию» попусту? Он даже считал, что и шахматы пусть хоть умная, но все же игра. От этого названия никуда не денешься, игра - она всегда останется игрою, а Митяй создан для общественно-полезной деятельности, и игрушки тут ни при чем. Женя ему доказывал, что шахматы - это отдых. Митяй скептически улыбался. «Хорошенький отдых. После двух партий с сильным противником мозги чувствуют себя довольно скверно, будто ты вызубрил пятьсот английских слов». А если так, то мнение Митяя склонялось к тому, что слова учить полезнее, чем тратить время на игру. Пусть этим делом занимаются гроссмейстеры.
Нет, не игра ума привлекала Митяя, когда он делал эскизы электрических фильтров для фабрики красок и представлял себе реально существующую конструкцию нового фильтра для жидкостей, построенного по принципу дымоуловителей. Здесь было не все просто, вода с химическими примесями проводила ток, но Гораздый обошел это препятствие, как ему казалось, очень остроумно.
Сейчас не терпелось поделиться своим предложением с Левкой, но этот краснокожий индеец совершенно не замечал Митяя, обсуждая фильтры с Набатниковым. Говорилось об осмосе и диффузии, о размерах молекул, но, как был убежден Митяй, все это лишь затемняло существо дела, и непонятно, почему профессор физики ходит вокруг да около и не предлагает единственного правильного решения. Кроме того, Митяя крайне удивляло поведение Жени. Почему он, зная о его схеме, ничего не говорит, а только загадочно улыбается?
- Можно бы поставить электрический фильтр! - наконец сказал Митяй.
Искушение было настолько сильно, что он не выдержал и позволит себе вмешаться в спор.
- Электрический, говорите? - Афанасий Гаврилович повернулся к нему всем туловищем. - Давайте прикинем.
Митяй уже доставал наброски чертежей.
Спускались сумерки. Окно в каюте, где поселились Митяй и Лева, постепенно синело, будто даже в воздухе растворялась необыкновенная краска, принесшая столько неприятностей Леве.
Он ждал этого вечернего часа, когда, не опасаясь удивленных взглядов, можно было выйти на палубу. Пудра, кстати говоря, купленная на пристани Митяем, не скрывала фиолетового оттенка на лице невинно пострадавшего, да и чувствовать себя клоуном на манеже, когда к этому не имеешь никакого призвания, вряд ли кому понравится.
Лежа в каюте, Лева вспомнил один свой страшный грех во времена увлечения театральным искусством. Это было сравнительно недавно, когда в самодеятельных спектаклях клуба Химзавода Усикову, тогда еще шестнадцатилетнему, отводилась весьма скромная роль гримера. Он умел это делать в совершенстве, причем из маловыразительного лица героини Лева создавал, как он сам говорил, «чудо красоты».
Актрису никто не узнавал, она чувствовала себя неотразимой, играла уверенно и потом всячески благодарила «милого Левушку».
Готовился праздничный концерт. Группа девушек из балетного кружка должна была исполнять танец кукол. Усиков ходил за кулисами, ерошил вихры, «вживался в образ», считая себя почти постановщиком. Угловатые и смешные движения оживших кукол подчеркивались их внешностью: короткие платьица, торчащие косички. Значит, и грим должен быть соответствующий - кукольный. Лева заранее достал яркую краску - фуксин - и нарисовал на щечках первой из живых кукол аккуратные кружки.
Девушки почти все выразили свое недовольство, но опытный гример Лева Усиков доказал им, что таких кукол они могут видеть среди игрушек, выполненных искусными мастерами Дымковской игрушки, что именно такие красочные образы в духе старинной русской игрушки талантливые танцовщицы и должны создать на сцене… В общем, молодой художник-энтузиаст умел уговаривать, и все двенадцать «актрис» покорно стали в очередь, чтобы тот сделал на их лицах художественную роспись, достойную искусных мастеров.
Выступление прошло, как говорят, «с большим художественным успехом». Кукол вызывали несколько раз. Лева таял от благодарностей, девушки подбегали к нему, жали руки и говорили, что он почти гений.
Расплата пришла позже. Никакие ланолиновые кремы и вазелин не смогли снять аккуратно нарисованный румянец фиолетового оттенка. Слишком поздно в этом убедился сам гример, стараясь отмыть красные пальцы мылом и песком.
Исчез он вовремя. Девушки, кто со слезами, кто с гневными криками, бегали за сценой. «Давайте гримера! Где он прячется, проклятый мальчишка-злодей?» А «злодей» был уже далеко от клуба, быстро шагал по затихшим улицам, прислушиваясь и оглядываясь.
Целую неделю Усиков нигде не показывался, терпеливо наблюдая за своими лилово-красными пальцами, и только когда они приняли нормальный вид, пошел в клуб просить у девушек прощения. Девицы оказались жестокими. Уже играл природный румянец на их щеках. Простили бы несчастного парня - он перепугался больше всех. Но обиженные за покушение на их красоту любительницы балетного искусства настояли на отлучении Усикова от всех видов клубной деятельности. Леву перестали пускать в клуб.
Так бесславно кончилось увлечение Левы Усикова художественной самодеятельностью. Об этом он всегда вспоминал с горьким чувством, уверенный, что с ним поступили несправедливо. Нельзя столь жестоко карать за ошибки «технологического порядка». Он же не предполагал, что краска окажется такой стойкой.
Вот и сейчас, второй раз в жизни. Лева встретился с неприятностями, связанными с недооценкой химии красителей.
Митяй выходил на каждой большой пристани, но дешевых брюк для Левки не было. Предлагали суконные, коверкотовые, а бумажные исчезли. Говорят - спрос маленький.
Свое добровольное заточение Лева выносил мужественно. Митяй чаще всего бывал с Афанасием Гавриловичем, бродил с ним по палубе, вероятно обсуждая проект жидкостного электрофильтра.
Усикова беспокоило здоровье Жени. Видно, он простудился на берегу, сейчас лежит в соседней каюте и кашляет. Врач нашел у него обыкновенный грипп и прописал какие-то таблетки. Лева часто бегал туда с полотенцем, делая вид, будто только что встал и ходил умываться в пижамных штанах. Он же не покажется в них на палубе.
Каждый час Митяй тоже заходил к Жене, где вместе с ним и Левкой убеждался, что на телевизоре ничего не видно, - вероятно, теплоход с «Альтаиром» находится еще слишком далеко.
Усиков узнал от Женечки, что профессор беседовал с ним насчет «задравшихся петушков», но Лева не догадывался о теме разговора профессора с Митяем, который произошел несколько позднее. Впрочем, по поведению Митяя было видно, что ему вовсе не хочется вспоминать о некоторых, далеко не таких уж принципиальных разногласиях между ним и Левкой. Он стал заботливым и внимательным не только к Жене, но и к Леве, считая его тоже больным, приносил из буфета еду и настойчиво потчевал молоком, как при отравлении.
Вот-вот должен был включиться «Альтаир». Потушили свет. Сквозь решетчатые жалюзи тянулись бледные лучи, делили темную каюту на части, расслаивая темноту. На полу, на стене, на двери лежали параллельные светлые полосы.
На экране появилось изображение. Это особенно обрадовало Левку: ведь он ничего не видел на телевизоре с момента отъезда из Москвы. Темнела корма теплохода, над нею - шлюпка, слышался шум винта. Все было уже хорошо знакомо Жене и Митяю по предыдущим передачам, но Лева воспринимал эту передачу с волнением, как что-то новое, неизвестное.
Прежде всего, он обратил внимание на проплывающий берег. Можно ли определить место, где сейчас идет теплоход? Но было темно, и только огоньки подсказывали, что здесь на берегу - рабочий поселок или маленькая пристань. А возможно, это светились окна колхозных домов.
Женя увеличил усиление, подстроился точнее, и конструкторы «Альтаира» увидели людей, разместившихся на ящике. Их было трое. Трудно различались лица, костюмы. Все скрадывала темнота. Но через минуту стало ясно, что на ящике сидели мужчины.
- Тут она мне и ответила, - сказал один из них после некоторого молчания: - «Если ехать в деревню, то вместе». Она учительница, а я раньше комбайнером был. Конечно, доказываю: дескать, в Москве у тебя работа хорошая. К тому же отцу ее квартиру дали в новом доме. Говорю: «Куда ехать? Район отстающий, колхозы там слабые. На первых порах трудновато будет, Я еще сам человек неустроенный…» Слышать ничего не хочет. «Ах, коли так, забудь про меня навеки. Мне такая любовь не нужна».
- Характерная, - сказал сосед, зажигая папиросу.
- Зря говоришь, - возразил третий собеседник. - Она по справедливости поступает. Если любовь, так уж настоящая. Полюбила - должны ехать вместе. Вот я в книжках читал, да и люди говорят, что разлука для любви самая хорошая проверка. А я - особого мнения и держусь его крепко. Вместе на деле надо любовь проверять. На трудностях, на горе и радости. Почему только на ожидании? Правильная твоя девушка.
- Ну, и как же? - спросил сосед с папиросой. - Расстались?
- Нет, едет в пятой каюте.
Собеседники рассмеялись, встали и пошли вместе с влюбленным, вероятно в пятую каюту, порадоваться чужому счастью. Нет, не чужому, счастье для них становилось общим!
Студенты глядели на экран, и им тоже было радостно от сознания, что глаз «Альтаира» подсмотрел, а микрофон подслушал эту обыкновенную сценку в жизни советского человека. И казалось ребятам, что экран сейчас светится особенно ярко и корма теплохода освещена не фонарем, а солнцем, будто еще повторяет громкоговоритель счастливые простые слова.
…Пять минут - недолгий срок. Но за это время конструкторы «Альтаира» успевали увидеть и услышать многое. Как в фильме, смонтированном опытным режиссером, на экране телевизора появлялись все новые и новые кадры.
На корме парохода спорили два старика, представители почти что родственных профессий, - наборщик и библиотекарь. Оба ехали к ставропольским нефтяникам. Один нашел себе работу в многотиражке, другой - в местной библиотеке.
В Сталинград спешил «заслуженный мастер подводных глубин», опытный водолаз. Он убеждал тоненькую девушку, тоже мастера своего дела, бригадира маляров, что его всегда привлекала профессия маляра, с чем Лева, например, не мог не согласиться. Великолепное, красивое дело! Строится ли дом, Дворец культуры, школа, наконец самая большая в мире гидростанция - кто заканчивает строительство? Маляр. И вот эта самая обыкновенная девушка взмахнет в последний раз кистью, скажем, отделывая входную дверь генераторного зала и, как бригадир маляров, доложит своему начальнику: «Строительство гидроэлектростанции закончено».
К сожалению, из всех их разговоров друзья не могли понять, где сейчас находится теплоход. Люди стремились скорее попасть - кто в колхоз, на целинные земли, кто на стройку, к нефтяникам, всюду, где начиналась их новая жизнь. Все мысли их были там, говорили только об этом, и никто не интересовался названиями пристаней, мимо которых они проезжали.
Опять и опять включался «Альтаир», но сведения о том, где он сейчас находится, были чересчур скудны.
Некоторые из пассажиров проводили отпуск в поездке по Волге. Другие, особенно волжане, считали, что водным путем удобнее добраться к месту новой работы, принимая во внимание свой большой багаж. Люди ехали всей семьей, надолго и всерьез, - приходилось брать с собой и диваны и корыта. Жизнь должна быть нормальной, хозяйственной, зачем же отказывать себе в удобствах, коли нет в том особой необходимости!
На корме теплохода против «Альтаира» стоял одинокий фикус, листья его вздрагивали, будто от холода. Рядом - пузатый самовар, завернутый в скатерть, труба от него, гладильная доска, зеркало, утюг. Все вещи, а вместе с ними и домашний уют, перекочевывали в полном порядке.
Студенты-путешественники старались определить местоположение теплохода по каким-либо косвенным признакам. Они изучили весь путеводитель, знали, что некоторые пристани славятся копченой стерлядью, другие - раками или ранними яблоками, но дело было ночью, и пассажиры об этом не говорили.
Надо было принимать решение. Куда же, в конце концов, ехать? На какой пристани выходить? Долго спорили, и Женя подвел итог.
- Мне думается, надо встречать теплоходы в Куйбышеве, - откашлявшись, сказал он и еще плотнее закутался в одеяло. - Там наверняка мы найдем ящик.
Лева обрадовался: то же самое предлагал и он.
- Я очень хорошо представляю себе место, где стоит наш ящик. Примерно метрах в пяти от кормового флага. С левой стороны.
На губах Митяя показалась едва заметная улыбка.
- Странно! Наши взгляды сходятся… - Он порылся в кармане и вытащил какой-то рисунок. - Нет, не то. Это я фильтр для краски раздраконивал. Пошарил в другом кармане. - Опять не то. Вычисления Афанасия Гавриловича.
Наконец Митяй нашел нарисованный им план кормы теплохода и расправил его на диване.
- Вот, глядите, - он отметил ногтем предполагаемое местоположение ящика. Здесь аппарат. А это расстояние в метрах до шлюпки. Думаю, что рассчитал точно.
Журавлихин рассматривал план, довольный, что Митяй позабыл о ссоре с Левой. Нечего спорить и упрекать друг друга, когда впереди столько дел.
После подробного обсуждения пришли к общему решению: надо ехать до Жигулей.
- А теперь покажи, что у тебя получается с фильтром, - спросил Лева, по праву считая себя инициатором этой затеи.
Не все нравилось Усикову в проекте Митяя, многое еще оставалось недоработанным и сырым, однако авторитет профессора Набатникова - он в основном одобрил идею Гораздого - удерживал Леву от серьезных критических замечаний. Кроме того, не хотелось ссориться: Митяй - ведь он очень обидчивый.
Передавая ему чертеж, Лева польстил:
- Я всегда говорил, что в тебе, Митяй, скрываются задатки гения. Ты, Женечка, побудь здесь, а мы поищем Афанасия Гавриловича, пусть он это лично подтвердит.
Лева и Митяй направились было к двери, но Женя остановил их:
- Минутку, ребята. - Он посмотрел на часы. - Попробуем проверить еще одно гениальное открытие.
Усиков погасил свет и насмешливо спросил:
- Хочешь установить рекорд дальности приема Московского телецентра?
- Бери выше. Я же рассказывал, что вчера принимал передачу с неизвестной планеты, населенной собаками. Преобладающий костюм - фраки.
- Странный мир! Собаки носят фраки… - с завыванием проскандировал Левка, подражая манере чтения многих поэтов.
Женя запомнил волну, что вчера принимал, и настроил на нее телевизор.
Экран мгновенно осветился. Лева, затаив дыхание, дрожал в предвкушении чего-то необыкновенного. Из разрозненных темных пятен постепенно складывалась прыгающая картинка.
Смотреть, как Женя нестерпимо медленно крутит ручки, Лева просто не мог. Страшно хотелось поскорее остановить бегающие полосы и смыть туман с непонятного изображения.
- Оставь! - рассердился Митяй, когда нетерпеливый Лева протянул руку к телевизору.
На экране появляется довольно четкая картина. Ночное пустынное поле. Какие-то звери с остроконечными головами, безносые и безротые, с черными провалами глаз, безмолвно двигаются на зрителя, держа в щупальцах горящие факелы. Звери идут шеренгами, поддерживая точное равнение; в этой неслышной их поступи чувствуются тайная злоба и трусость. Они оглядываются, будто за ними кто-то идет по пятам. Смотрят с экрана пустыми дырами, как глазницами черепов. Остроконечные головы покачиваются в такт шагам.
Звери удаляются и тащат за собой на веревке черную бесформенную массу, чем-то напоминающую человеческую фигуру. Голова подпрыгивает на камнях.
Лева закрыл глаза от неясного страха. Никогда он не был трусом, но его впечатлительная натура попросту не могла вынести этого дикого, отвратительного зрелища. Достаточно он начитался всяких вымыслов о жизни на разных планетах. Романисты придумывали фантастических марсиан с огромными головами и щупальцами, глазастых морлоков - ночных диковинных существ, питающихся кровью своих собратьев. Со страниц таких книг смотрели на Леву гигантские пауки с острыми клювами, летучие мыши с грустными человеческими глазами, прозрачно-студенистые жители Сатурна и летающие ящеры - мыслящие хозяева Венеры. Всех их досужие выдумщики наделили звериными инстинктами и скверным характером, оставляя только за человеком гуманность, простодушие, любовь ко всему живому и справедливости.
Немудрено, что Усиков с самого раннего детства представлял себе каких-нибудь Марсиан отвратительными, злыми существами с характером гиены. Не потому ли чудовищная картина на экране телевизора заставила Леву серьезно задуматься над шуточным предположением Жени, будто он принимал ее с другой планеты, тем более что, рассуждая теоретически, такой прием вполне возможен?
Экран потускнел, и сколько Женя ни настраивался, изображение не появлялось.
- Межпланетное телевидение, - сказал он, щелкая выключателем. - Интересно, кем оно организовано - псами или остроголовыми?
Сказано это было с небрежной усмешкой, так как, невзирая на теоретические обоснования, сделанные им еще в прошлый раз, трезвый голос рассудка все же не допускал столь фантастической мысли, как существование телецентров на других планетах.
- До сих пор не могу прийти в себя… - пробормотал Лева, стирая пудру с потного лица. - Если бы я не верил в технику, то подумал бы, что это сон, мистификация.
Митяй усмехнулся его детской наивности.
- Ничего особенного. Земная передача.
- Ты с ума сошел! - рассердился Левка, ударив себя кулаком по колену. Человек не может дать такой власти ни собакам, ни зверям. Да и нет таких зверей на земле. Человекообразные-остроголовые… Может, встречались в… этой самой… ну, как ее?… мезозойской эре? - Он в задумчивости потер лоб. - Нет, не припоминаю. Вероятно, профессор знает.
- Глупо спрашивать, - сказал Митяй, испугавшись, что Левка сейчас же побежит к Набатникову. - Не вздумай ему рассказывать - стыда не оберешься!
Лева смешно вытаращил глаза.
- Но почему же?
- А потому! - оборвал его Митяй. - Нечего к серьезному человеку с ерундой лезть. Ведь это бред собачий, причем в буквальном смысле.
- Ты же ему свои чертежи показывал? - не удержавшись, съязвил Лева.
- Спасибо за сравнение! - вежливо поклонился Митяй.
- Прости, больше не буду, - Лева боялся, что снова возникнет ссора. Шуток не понимаешь…
- Нет, твоего остроумия.
- Довольно болтать! - поморщившись, сказал Журавлихин. - Устал я от ваших пререканий. Идите на палубу. Скоро большая пристань.
- Идем вместе, Женечка, - лисой подкатился к нему Лева. - Вечер теплый, закутаем тебя. Надо же воздухом подышать.
- Ладно, идемте. Уговорили.
- Ты бы хоть напудрился, - предложил Митяй, рассматривая малиновое лицо Левки. - Да нет, пожалуй, ничего. Подумают - загорел, кожа слезает.
Лева зашел в свою каюту и там, двигаясь перед зеркалом взад и вперед, примерял кепку Митяя, рассчитывая найти такое положение под лампой, где бы тень от козырька закрывала все лицо. Он помнил, что на палубе горели верхние матовые плафоны.
Свежий ветер гулял по палубе. Женю с накинутым на плечи одеялом Митяй повел с подветренной стороны. Придерживая кепку, Лева шел рядом.
Профессора они нашли на скамье неподалеку от кормы.
- Наконец-то! - обрадовался он. - А я жду, волнуюсь, как мальчишка… Были передачи?
- Да, - ответил Женя. - Ничего они не могли подсказать. Но почему же вы не зашли?
- Не имею права. Серьезным испытаниям мешать нельзя. Садитесь, ребятки, сказал он, похлопывая руками по скамейке. - Проведем небольшую научную конференцию.
После того как были разрешены некоторые технические вопросы, профессор поинтересовался, что ребята увидели на экране.
Женя прежде всего вспомнил старика, который едет на новое место работы. Неугомонный человек!
- Есть у кого поучиться, - усмехнулся Набатников. - Много я видел стариков. Как правило, работают здорово.
Женю почему-то задело это замечание, Митяя тоже. Усмехнувшись в кулак ладно, мол, поучимся, можно и не повторять лишний раз, - он промолчал, а Женя попробовал возразить:
- Опять отцы и дети? Ясно, мы должны учиться у вас. Но разве мало сделала советская молодежь? Есть достойные примеры.
Набатников положил руку ему на плечо.
- Во-первых, рано вы меня записали в старики: прожил каких-нибудь полвека, еще столько же осталось. А во-вторых, с молодых и спрос другой.
Он говорил ребятам не очень приятные для них вещи. Говорил, что есть кое у кого из молодых превратное представление о правах и обязанностях гражданина. Люди старого поколения дали молодежи очень многое. В трудные годы отрывали у себя последний кусок. Права молодым даны огромные, таких нет и не было ни у одного молодого человека капиталистического мира. Молодежь активно пользуется своими правами, но не всегда хорошо помнит обязанности. Скрепя сердце ребята согласились с этим.
Провожая взглядом проплывающий мимо караван судов, Набатников говорил:
- Не думайте, что перед вами сидит недовольный, брюзжащий старик, обремененный годами и болезнями. Старики всех эпох привыкли жаловаться на молодежь. «Ах, эти нынешние!» - шамкая беззубым ртом, твердили они, завидуя молодости и здоровью. А я нисколько не завидую. Желаю и вам прожить такую интересную, полную жизнь, какая выпала на мою скромную долю. Да и впереди есть чему порадоваться. Говорю я с вами по душам, как с друзьями. - Широко раскинув руки, он обнял ребят. - Думаю, что не обидитесь. Так вот, насчет обязанностей. Не могу сказать, чтобы вы их не знали. Хорошо учиться, хорошо работать, быть достойной сменой - все это известно вам с детства. Но ведь этого мало. Мне иной раз представляется высокое, уходящее в небеса здание. На самый верх поднимаются уже последние камни, их надо обтесать, отшлифовать, чтобы сияли они в веках. А я вроде каменщика. Хочется мне самому шлифовать камни, да так, чтобы ими любовались потомки. Но бывает и по-другому: приходится заниматься грубой работой, не шлифовать, а обтесывать камни, если над ними трудились нерадивые, равнодушные люди, каких еще много встречается. Значит, всем нам придется обтесывать не только камни, но и человеческие характеры. Некоторые психологи утверждают, что юности свойствен эгоизм - черта характера сомнительной ценности. И действительно, кое-какие эгоистические наклонности свойственны многим из вашего брата.
- Какие, например? - спросил Женя.
- По-моему, одной из обязанностей молодого человека является постоянная самопроверка, с достаточным ли уважением он относится к окружающим. Приведу пример. Часа два назад в тихую гостиную, или, как ее здесь называют, салон, вошла группа молодых экскурсантов. Веселые ребята, чудесные. Но они никого не замечали, что говорило о полном неуважении ко всем, кто там сидел. До этого люди играли в шахматы, читали, ужинали, спокойно разговаривали. И вдруг в этот тихий мир ворвалась ликующая молодость. Однако, как это ни странно, никому она не показалась особенно обаятельной. Ребята были увлечены лишь друг другом. Им было весело. Хохотали над своими остротами, прямо надо сказать, не очень умными, пробовали петь. Они были эгоистами и считали себя там единственными хозяевами. Но ведь дело в том, что молодежь должна чувствовать себя хозяевами Земли - именно так, с большой буквы, - а не гостиной теплохода.
- Вы абсолютно правы, - сказал Лева, подвигаясь ближе. - Такие случаи можно видеть в троллейбусе, в пригородном поезде, всюду. Но ведь это идет не от того, что… это самое… ребята не уважают старших, а просто их никто не останавливает.
- Значит, опять виноваты равнодушные люди, - разводя руками, заявил Афанасий Гаврилович.
- А сами-то вы предупредили ребят? - спросил Митяй.
- Неукоснительно. Но память у них короткая. Стоило мне уйти, как опять пошел дым коромыслом. - Профессор вздохнул. - Пришел помощник капитана и голосом, не предвещающим ничего хорошего, предложил ребятам спуститься на нижнюю палубу. Ребята подчинились, а получилось скверно, обидно за них. Нельзя же, чтобы молодой человек нашего великого времени, бывая в общественных местах, признавал авторитет только администрации и милиционера.
О многом говорил в этот вечер профессор Набатников. Он был искренним другом юности, но другом требовательным, а подчас и жестоким.
Несмотря на свой почтенный возраст, Афанасий Гаврилович горячо любил общество молодежи, - ходили вместе на лыжах, бродили по горам. Любил острое словцо, и часто его звучный хохот разносился по парку, где, сидя на скамейке, он подолгу беседовал со своими молодыми друзьями. Любил живую, задорную песню, смелую шутку, серебристый девичий смех. Любил все, что выражало непосредственность, свежесть и радость юности.
Но всему свое место и свой час. Люди работают, думают, отдыхают. После гула и грохота заводского цеха, гудения турбин, стука отбойных молотков, шума улицы, автомобильных гудков тишина - большое счастье. Набатников напоминал ребятам, что есть целые институты, занимающиеся тишиной. Сотни ученых работают над тем, чтобы создать бесшумные шестеренки, неслышные станки, моторы, машины. Они изучают шумы городских улиц, ткацких фабрик, заводских цехов. Многие миллионы государственных средств идут на то, чтобы сделать бесшумные поезда, трамваи, автобусы. Строители все время придумывают новые звукоизолирующие материалы для перегородок в домах. Инженеры строят совсем бесшумные лифты и эскалаторы. Врачи изучают влияние шумов на работоспособность и здоровье людей. Все это делается ради покоя советского человека. Нам дорог его труд и отдых.
- Так почему же в бесшумные вагоны или, как здесь, в тихие залы теплохода, где для защиты от внешних шумов поставлена специальная звукоизолирующая обшивка, - говорил профессор, - врывается вдруг такой грохот, визг и смех, что при измерении интенсивности этих звуков особыми приборами стрелки их прыгают за шкалу! Видно, техника тут ни при чем. Может, ученые зря занимались этим бесполезным делом? Не думаю, - тут же отвечал он. - Надо защищать дорогую нам тишину и от моторов и от веселых молодых людей с эгоистическими наклонностями.
Слушая Афанасия Гавриловича, Лева Усиков беспокойно ерзал на скамейке. Кому же приятно, когда на тебя показывают пальцем. И ему вспоминались разные случаи. Например, забывая о присутствующих в вагоне пригородного поезда, он горячился, спорил с Митяем. А в это время рядом с ним сидела пожилая женщина и болезненно морщилась. Вероятно, у нее болела голова или ей было просто стыдно слушать глупый, бесполезный спор.
«Ведь то, что ребятам кажется верхом совершенства и остроумия, другие люди, постарше, поопытнее нас, оценивают совсем иначе», - подумал Лева, и ему стало совестно за многие свои поступки, в которых раньше не видел ничего худого.
Часто он «работал на зрителя», как это делают маленькие дети, заметив, что за ними наблюдают. В том же пригородном поезде, среди веселых друзей. Лева сыпал шуточками, говорил нарочито громко, чтобы все слышали. Оглядывался по сторонам: вот, мол, какой я интересный и остроумный! Но это никого не трогало.
Наконец один старичок, сидевший с газетой напротив, вежливо спросил: «Молодой человек, до какой станции вы изволите ехать?» Лева ответил. Оставалось еще примерно полчаса пути. Старичок вздохнул и отвернулся. Вспоминая об этом случае, которому тогда не придал значения, Лева лишь сейчас почувствовал, как прав Афанасий Гаврилович.
- Видно, нам вежливости не хватает.
- Вежливость - это не то слово, - резко отчеканил Набатников. - Вы еще скажете - хороший тон. Я говорю о первейших обязанностях молодого гражданина, о правилах его поведения. Есть, конечно, невежливые парни, вытирают нос рукавом и громко чавкают за столом. Это дело воспитания в семье. Но когда речь идет о поведении этого парня в общественном месте, то, извините, дорогой мой, это не называется вежливостью. Тут воспитанием должно заниматься уже само общество, а не только мама и папа.
Афанасий Гаврилович нервно застучал ногой. Разговор его взволновал, он никак не мог успокоиться и так же резко продолжал:
- Конечно, настанет такое время, когда я, уже дряхлый старик, с палочкой войду в трамвай - и сразу, как по команде, десятки юношей и девушек вскочат со своих мест, предлагая мне сесть. Пока это делают немногие, а некоторые стыдливо отворачиваются к окну. Настанет время, когда шустрый паренек не будет отталкивать меня от кассы в кино. Юные футболисты не станут гонять мяч у меня под окном, когда я работаю. Поздно ночью я буду крепко спать, зная, что милые юноши и девушки не разбудят меня крайне важным сообщением, что «нельзя рябине к дубу перебраться». Настанет такое время. Но, простите меня, я хочу спать сейчас, пока не напала на меня старческая бессонница… Вы скажете - есть правила. Мой покой охраняет милиция. Все это верно. Я слышу в окно, как вежливый милиционер предупреждает веселую компанию. А мне стыдно за них и за нас самих. Плохо мы следим за вашим поведением, молодые друзья. Иногда мне кажется, что об этом надо много писать и в газетах и в книгах… Мы хотим видеть нашу смену совершенной во всем.
Набатников замолчал, всматриваясь в розовую полоску на горизонте. Она как бы перерезала надвое ряды бесформенных темных туч.
Собирался дождь. Ветер принес на палубу несколько крупных капель. Афанасий Гаврилович собрался уходить, и Женя пригласил его посмотреть передачу «Альтаира». Он надеялся, что опыт и наблюдательность такого человека, как Набатников, будут полезными в поисках аппарата. Мало ли по каким данным профессор сможет определить местоположение теплохода. К сожалению, в каюте нельзя было развернуть громоздкую направленную антенну, чтобы с ее помощью определить, откуда приходит сигнал, а поэтому трудно узнать, обогнал ли «Горьковский комсомолец» своего тихоходного собрата.
Профессор сразу же согласился. Ему, как он говорил, попросту не терпелось увидеть передачу с «Альтаира».
- Наконец-то я получил официальное приглашение, - шутил он, направляясь в каюту студентов. - Демонстрируется новая телевизионная техника. Поехал отдыхать, смотреть на волжские закаты, любоваться полетом чаек, слушать соловьев у Жигулей, а тебя опять тащат в лабораторию. Нет, братцы мои, не жалуюсь. Так и должно быть, жизнь без техники невозможна. Мы-то к ней привыкли. И люди, которые ее не любят, не понимают, нам кажутся ихтиозаврами.
- Таких я что-то не видел, - возразил Женя, открывая дверь каюты и включая свет.
- Есть чудаки, - сказал профессор, усаживаясь на диван. - Свою неграмотность они прикрывают глупейшими рассуждениями о разных склонностях характера, о любви к живой природе, будто широкое развитие техники находится с ней в противоречии. А я соловьев ходил слушать на Тверской бульвар. Это, как вам известно, центр Москвы. Снуют машины и троллейбусы. Милиционер через громкоговоритель регулирует уличное движение. Проносятся в воздухе реактивные самолеты… А на бульваре цветут липы и левкои, матери возят в колясочках детей… И вот поздним вечером, когда станет потише, поет, заливается на все лады московский соловей. Понимаете - московский! Не мешает ему наша, советская техника, привык он к ней, не то что иные бородатые чудаки.
На экране, как и должно быть, если позволяет расстояние до передатчика, появилось изображение. Не нужно было особенно точно настраиваться, так как мощность сигнала оказалась не маленькой. Видимо, «Альтаир» находился не так уж далеко.
- Хорошая четкость, - определил профессор, рассматривая неподвижную картинку.
Митяй почесывал затылок и не мог понять, что же случилось с изображением.
Ребята привыкли видеть висящую лодку, кусок кормы, мачту для флага, угол ящика. Сейчас ничего этого не было. Объектив «Альтаира» показывал пустынную палубу, освещенную лампочками. Они вытянулись цепочкой и пропадали где-то далеко, в глубине экрана. По борту строгим рядом белых пик выстроились тонкие трубки, поддерживающие крышу над палубой.
- Повернули ящик! - с досадой воскликнул Усиков. - Теперь берега совсем не увидишь.
Митяй догадался об этом раньше Левки и забеспокоился всерьез. Он не верил, что местоположение теплохода можно определить по разговорам пассажиров и другим признакам. Только своим глазам верил Митяй, надеясь увидеть на экране четкую вывеску с названием пристани. Вот это доказательство! Все остальное, особенно Левкины домыслы, не принималось им в расчет.
Почти на всех пристанях суда загружались ящиками, тюками, корзинами. Не хватало места - заполнялись нижние палубы. Так было и сейчас. Пришлось потесниться. Ящик с аппаратом прижали к самому борту, чтобы уложить рядом другой груз. Хорошо, что объектив «Альтаира» видел палубу. Ящик с прорезанным в нем отверстием могли бы повернуть иначе, то есть объективом к стенке другого ящика.
- Кто-то идет! - негромко сказал профессор, увлеченный новой для него техникой.
Не каждому приходится видеть тайную передачу телевидения. Пассажир, идущий по палубе, не мог даже предполагать, что за ним наблюдают, причем не из окна соседней каюты, а совсем с другого теплохода, который плывет за десятки километров отсюда.
Человек медленно шел навстречу объективу. Вначале была видна только его расплывчатая фигура - силуэт не в фокусе на матовом стекле фотокамеры. Затем, по мере его приближения к ящику, четкость повышалась, исчезла расплывчатость линий, уже можно было рассмотреть пышные, курчавые волосы, освещенные лампами сверху. Но вот человек подошел совсем близко. Яркая лампа светила ему прямо в лицо.
- Багрецов! - прошептал Женя.
Сомнений не было. Высокий худощавый парень. Криво завязанный пестрый галстук. Плащ, небрежно висящий на руке. Наивные и вместе с тем грустные глаза. Этого человека Женя узнал бы не только на экране вполне приличного телевизора, но и на плохом, недодержанном негативе. Правда, к тому у Журавлихина были свои, сугубо личные причины. Как же ему не знать Надиного друга?
Багрецов ходил взад и вперед по палубе, постоянно оглядываясь. Зачем? Ведь, кроме студентов и профессора, сидящих в каюте «Горьковского комсомольца», никто им не интересовался. Палуба все время оставалась пустой, пока не выключился аппарат. Следующие пять минут опять было видно Багрецова. Кто знает, не бродил ли он весь прошедший час.
Куда ехал Багрецов? И Митяю и Леве этот вопрос показался бы праздным, но Женю заинтересовал серьезно. Багрецов знал маршрут экспедиции Толь Толича, поэтому Надя, по просьбе Журавлихина, должна была найти следы своего обиженного друга.
«Попробуем рассуждать так, - думал Женя, поеживаясь от свежего ветра из окна. - Если каким-либо способом связаться с Багрецовым, то аппарат будет найден. Багрецов знает, кому принадлежит груз. Значит, мы все равно нашли бы его, хоть на Южном полюсе… Но как послать телеграмму Багрецову? На какую пристань? На какой теплоход? Хорошо бы, этот друг написал Наде, тогда через нее можно связаться с ним».
Желание ясное и абсолютно естественное, но Женя, к удивлению своему, почувствовал, что не хочет письма Багрецова. «Пусть молчит, ей не пишет. «Альтаир» найдем и без него», - думал Журавлихин, успокаиваясь тем, что Наде неприятно получать письма от оскорбленного друга.
Напрасно Женя хитрил, оправдываясь заботой о девичьем покое; пусть невольно, но все же он изменял своим принципам. Хотелось, чтоб письмо Багрецова затерялось, телеграммы не доходили и сам он как можно дольше не приезжал в Москву.
Все это было противно и шло вразрез с высоконравственными установками Журавлихина, его деликатностью и щепетильностью.
Набатников ушел спать. Ребята по очереди зевали. Журавлихин распределил порядок дежурств у телевизора и возвратился в свою каюту. Ему досталось утреннее дежурство, надо как следует выспаться, чтобы не подвести ребят.
За окном было темно. «Горьковский комсомолец» обгонял гигантский плот. Его тащил маленький буксировщик. Гулко стучали колеса по воде. На плоту стояла изба, из открытой двери падал свет на развешанное возле белье. Женщина, посматривая на облачное небо, снимала простыни и детские носочки. Из трубы шел дым. Слышался голос радио: «Ах, краснотал мой, краснотал! Ты все ли мне тогда сказал?»
Из двери вышел раздетый до пояса человек с полотенцем, нагнулся к умывальнику. Все было по-домашнему на этом острове. Он, длинный, тянулся, вероятно, на целый километр. Такие большие, но не плавучие острова отмечаются на картах.
И плот, и дом, и даже белье на веревке - все это казалось Жене необычным, никогда не виданным.
Путешествие в мир продолжалось. Студенты видели его двойным зрением собственными глазами и глазом «Альтаира». Он, как разведчик, идет сейчас впереди.
Положив на руки подбородок, Женя сгорбившись сидел у окна и мысленно подводил итоги первых дней путешествия. Сколько событий, сколько впечатлений! Голубые - судаки, проступок «инспектора справедливости», его неожиданный прыжок и печальные последствия. «Собачий мир» и парад остроголовых. А люди какие встретились Жене! Взять хотя бы тех, что сидели на корме рядом с «Альтаиром». Еще эта встреча с Багрецовым… Нет, не уснуть.
Но мысли его чаще всего возвращались к разговору с Набатниковым. И не загадки далеких планет, не приключения Левы Усикова, не фильтры системы Митяя Гораздого, даже не воспоминания о Наде беспокоили Женю. В ушах еще звучали резкие и справедливые слова почти незнакомого ему человека. Женя привык читать книги о себе и своих товарищах. Книги эти нравились, в них, как в зеркале, отражалась жизнь студентов. Зачеты, дискуссии, вечера в клубе и общежитии, прогулки и свидания, хорошие и плохие профессора, ребята, эгоисты и «симпатяги», - все что угодно было в книгах. Но Жене хотелось другого. «Конечно, юность прекрасна, кто ею не любуется! Это хорошо, но умиление вредно». Так говорил Набатников.
«Молодежь - хозяева мира, светлый дом передают им старики. Вот и будьте радушными хозяевами. Не наступайте старикам на ноги. У них - мозоли, всю жизнь провели на ногах, строя ваш дом», - вспоминались его слова.
Профессор приводил десятки разных примеров, сурово журил ребят - и все это было правильно. Говорил он с редкой прямолинейностью, что подкупало студентов, хотя они и чувствовали некоторую обиду. Другие бы на их месте поспорили, во всяком случае, обозлились, как это часто бывает. Кто-кто, а юный товарищ с полученным только что аттестатом зрелости больше всего не любит критику своих поступков, особенно со стороны взрослых. Он же сам взрослый, не маленький, чтобы ему указывали, как держать ложку. Кроме того, в этом прекрасном возрасте у человека ярче всего проявляются критические наклонности. Постепенно рушатся авторитеты. Прежде всего бабушкин - это еще в школьном возрасте, - потом авторитет мамы, папы, профессоров, затем любимых писателей, ученых («Подумаешь, Ньютон! Без него бы открыли закон тяготения»), наконец дело доходит до философов, и только с годами авторитеты восстанавливаются, причем в новом, более глубоком качестве. Годам к тридцати восторжествует и бабушкин авторитет, человека, много пожившего, - с ней полезно иной раз посоветоваться.
Профессор Набатников хорошо знал молодежь. Когда-то заведовал кафедрой в одном из ленинградских институтов. Принимал зачеты. Руководил дипломной практикой, но это уже после того, как покинул студенческие аудитории, переехал в Москву и отдался научно-исследовательской работе в специальной лаборатории. Жене и его друзьям было неудобно расспрашивать профессора о его деятельности, но они узнали, что Набатников занимался не только наукой, но и партийным воспитанием, как секретарь партбюро.
Журавлихин - совсем молодой комсомольский работник, впервые его выбрали в комитет. Ему еще многому надо учиться, например, у такого интереснейшего человека, как Набатников, тем более что он не расстается с ребятами. Видно, и вправду они ему полюбились. Каждого расспрашивал о жизни, интересовался их стремлениями, наклонностями, и это была не простая вежливость, не от скуки занимался разговорами. Как-то однажды он сказал, что терпеть не может, когда перед молодыми гражданами приседают на корточки и, тая от нежности, засматривают им в глаза: «Какие вы замечательные, умные! Куда уж нам, старикам!»
Обняв Журавлихина за худые плечи и глядя на береговые огни, Набатников говорил неторопливо, густо окая:
- Вот вы, Женечка, жалуетесь: трудно, мол, нам, молодым. Шагнешь и оглядываешься: так поступил или нет? В этом нет ничего плохого. Гораздо хуже, когда не по годам развивается самоуверенность. Плевать, мол, мне на советчиков, сам с усами. Идет и шлепается в лужу. - Уголки его губ тронула усмешка. - Но чаще всего самоуверенные молодцы идут не прямо, а выбирают обходную тропинку. Хитрят - и, к сожалению, нередко добиваются успеха.
- Понятно, Афанасий Гаврилович, - сказал Женя. - Ребята всякие бывают. Но в нашем институте честные. Не поманю, чтобы обманывали. Персональных дел почти не было.
- А шпаргалки?
- Встречались. Но мы о них на всех собраниях говорим. Вот и Усиков скажет.
Лева отвел глаза.
В откровенном разговоре с Афанасием Гавриловичем Женя не мог не вспомнить об одной печальной Левкиной затее, когда он придумал «радиошпаргалку». Особой нужды в ней не было - Лева честно готовился к зачетам, - но желание удивить ребят своим изобретением заставило Усикова соорудить крошечный приемничек, от него тянулся тоненький, еле заметный проводник к уху с запрятанным в нем миниатюрным телефоном (Левка достал его от аппарата для тугоухих). Телефон был прикрыт кусочком ваты. Передатчик находился на скамейке, рядом с Митяем. Глядя в учебник, он должен был подсказывать Левке по радио. Но все дело поломалось. Митяй обозлился и предупредил, что выведет его на чистую воду. Комсомольское собрание, учитывая искреннее признание Усикова, а также отсутствие в его затее корысти и злого умысла, Леву простило, обошлось без взысканий. Лева подарил опозорившиеся аппараты радиокружку Дома пионеров, где им нашли другое применение, общественно-полезное.
Над этим изобретением Набатников смеялся до слез. Потом вновь заговорил о наболевшем, что его всерьез беспокоило:
- К шпаргалкам некоторые комсомольцы относятся в шутку. Дескать, о чем речь, явление абсолютно «нетипичное»! Пусть так, но ведь это ложь. Кого человек обманывает? Профессора, принимающего зачет? Нет! - в глазах Афанасия Гавриловича появился неласковый блеск. - Прежде всего - государство. Недоучки ему очень дорого обходятся. Кроме того, он лжет коллективу, а не Ване или Мане, хотя и за это в детстве его по головке не гладили. - Он нервно похлопал себя по карману, достал спички. - Но разве только в шпаргалках дело? - Зажег спичку, она погасла на ветру, профессор не заметил этого и продолжал: - А штурмовщина? Человек месяцами ничего не делает, развлекается. Подходит сессия. Аврал! Свистать всех наверх! Три ночки не поспит - и все уже знает. А мы-то, дураки старые - профессора, методисты, - пыхтели, составляли графики, рассчитывали, за сколько часов молодой человек может усвоить предмет, да, избави бог, не велика ли нагрузка для организма. Советовались с медиками, спорили с директором, обсуждали все это в парткоме и комитете комсомола. В конце концов, получалось, что только при ежедневной подготовке человек будет знать требуемый материал. И вдруг - полнейший переворот в педагогике! Нашлись новаторы, опрокинули все нормы и разработали, по примеру токарей-скоростников, «скоростной метод» подготовки к экзаменам.
- Вот и получается, - продолжал Набатников, глядя на погасшую спичку, снимают они только верхнюю тонкую стружку, а до глубины добраться некогда. Где уж там думать об отшлифовке. Поверхностный подход. Вместо солидных трудов эти «новаторы» еле-еле успевают прочесть популярные брошюрки да беглые свои конспекты. Обман это или нет? Как хотите, друзья мои, но думаю, что чистейший! Не обижайтесь, я прав. Покопайтесь в своей памяти.
Да, все это было, Набатников не ошибался. Женя не раз выступал и в комитете и на общих собраниях по поводу неуспеваемости, сурово громил двоечников, которые покорно ждали своей участи и готовились к взысканиям. Осуждал штурмовщину. Ведь это вполне понятно: если студент сейчас не умеет нормально работать, то что с ним будет на производстве? Там постановка другая: инженеры не рассчитывают на выполнение квартального плана за три дня. Женя выступал против зубрил и начетчиков, против легкого отношения к труду, против ложно понятой взаимной выручки, когда староста группы «не замечает» отсутствующего на лекции приятеля. И Женя впервые осознал, что все эти пока еще не изжитые болезни в институте надо оценивать гораздо суровее, чем он делал. Все-таки прав Афанасий Гаврилович, есть прямое слово - обман. Пусть мелкий, иной раз неосознанный. В самом деле, ведь сдал экзамен; мало ли как я готовился, одному нужно десять раз прочесть, а другой на лету схватывает. И это неправда. Нет предела человеческому знанию. Никогда не скажешь, что знаешь все. Ты способен, умен, с тебя и спрашивается больше.
Шаг за шагом Женя припоминал свою работу в комитете комсомола и чувствовал свою вину. Болтовни было много, а прямоты недоставало.
Он поднял голову и посмотрел в туманно-сизое окно. «Горьковский комсомолец» подходил к дебаркадеру, где, освещенная фонарем, виднелась надпись: «Васильсурск».
В Институт электроники и телевидения приехал старый радиоинженер Борис Захарович Дерябин. После недолгого разговора с директором Бориса Захаровича привели в лабораторию к Пичуеву.
Это было на другой день после того, как Гораздый и Усиков приходили к нему за помощью.
Непонятное, двойственное чувство испытывал Пичуев, встречая старого инженера. Еще студентом слушал его лекции, учился по его учебникам и втайне завидовал человеку, когда-то работавшему в Нижегородской лаборатории, где были созданы первые в мире мощные радиолампы. На волжском берегу начиналась советская радиотехника.
И вот сейчас перед Вячеславом Акимовичем сидит старик с усталыми глазами, прикрытыми стеклами очков, дрожащей рукой пощипывает редкие седые усы и тусклым голосом говорит о цели своего посещения.
Ничто его не трогает. Все осталось позади - и слава и смелые дела. Учебники Дерябина устарели. Написаны новые, возможно его бывшими учениками. Некоторые из его студентов стали видными учеными, докторами и кандидатами наук, руководителями лабораторий, вроде самого Пичуева. А старый инженер уже давно бросил кафедру в радиоинституте, где читал телемеханику, удалился на «покой», в маленькую лабораторию, и сейчас возится потихоньку с радиозондами и метеоприборами. Скучная судьба!
Вячеслав Акимович относился к старику Дерябину с чувством искреннего уважения за прежние дела, но в то же время жалел его, как неудачника. Такое блестящее начало - и такая бездарная, серенькая жизнь! Двадцать лет молчит Дерябин: ни одной напечатанной работы в журнале, ни книги, ничего. Иногда в юбилейные даты в какой-нибудь статье вспомнят старика как сподвижника знаменитых русских радиоинженеров, причем многие читатели так и не знают, живет ли на белом свете Борис Захарович Дерябин или давно уже нет его.
- Извините, я вас перебью, - мягко проговорил Пичуев, когда представитель института метеорологии стал подробно излагать пункты технических условий. - На каких волнах должна работать установка?
Дерябин снял очки и удивленно взглянул на молодого инженера: «Шуточки изволите шутить!»
- По-моему, я выразился достаточно определенно. Никто не разрешит нам занять широкую полосу на коротких волнах.
- Согласен. Значит, речь идет об ультракоротковолновом диапазоне?
- Да, в первом варианте. Затем подумаем о дециметровых волнах.
- Но вы подумали о дальности?
Борис Захарович смерил недовольным взглядом дерзкого юнца. Не успел в инженеры вылупиться, а уже старшим указывает, подсмеивается… Да если бы он, Дерябин, не думал о дальности, то разве пришел бы сюда с заказом? «Ах, эта молодежь!» - подумал он, точь-в-точь как тридцатилетний Пичуев, когда разговаривал со студентами-изобретателями.
- Вы что-нибудь слыхали о конструкции Пояркова? - спросил в свою очередь Дерябин.
- Впервые слышу эту фамилию. Насколько я помню, она не встречалась в радиолитературе.
- Вот то-то и оно, что в литературе! Кстати, вы у нас в метеоинституте когда-нибудь бывали?
Пичуев вздохнул. Смешной старик! Сейчас будет рассказывать о каком-нибудь технике из метеоинститута, который вдруг ни с того ни с сего решил проблему дальности телевидения…
- Видите ли, - начал Вячеслав Акимович, приглаживая торчащий вихор на затылке и думая о том, как бы не обидеть гостя, - мы получаем отчеты из смежных институтов, близких нам по специальности, но интересоваться, что делается в области… ну, допустим… предсказывания погоды или… консервирования продуктов - что тоже дело не маленькое, - нам как-то не приходилось. Вы же понимаете, - подбирал он слова, - не наше дело.
- Наконец-то я вас узнал! - с невидимым облегчением проговорил Дерябин, вновь надевая очки. - Думаю - где же я встречал этого молодого человека? Ума не приложу. А когда сказали «не наше дело», сразу вспомнил. Признавайтесь: телемеханику мне сдавали?
- Очень давно.
Пичуеву не хотелось поддерживать этот разговор. Ну, сдавал. Ну, тройку получил… Очень странно напоминать взрослому человеку о мокрых пеленках его детства! Мало ли что бывает в этом возрасте…
- Виноват я перед вами, - строго глядя на молодого инженера, говорил Дерябин. - Каюсь. Не сумел, старый хрыч, требовать. Студент вы были старательный и способный. Математик. Теорию передающих устройств знали. Приемники знали. Все основные дисциплины сдавали на пятерки. А как дело дойдет до прикладной радиотехники или, скажем, механики, технологии, химии, то, прошу прощения, спустя рукава относились вы к этим предметам. Не родные они вам были, пасынки.
- Однако я все-таки занимаюсь телевидением, - чуть усмехнувшись, возразил Пичуев, поднося спичку к трубке. - Прикладная радиотехника! Да еще какая! Обнимает десятки дисциплин. Правда, метеорология и высотные зонды меня мало трогают. Что ж теперь делать! Человек я земной, скучный.
- Допустим, - согласился Дерябин и, заметив, что его бывший студент недовольно передернул плечами, сказал в оправдание: - Старики не всегда гладят по шерстке. Прошу извинения. Вам, наверное, кажется, мелким и неинтересным делом я занимаюсь - погодой.
- Нет, почему же? - равнодушно заметил Вячеслав Акимович, - Как всякий труд…
- Можете не продолжать, - старый инженер резко оборвал ненужную фразу, сказанную Пичуевым из вежливости. - Не о том речь идет. Я бросил лабораторию в крупнейшем институте страны, расстался с кафедрой и студентами вовсе не затем, чтобы смирно доживать свои дни в тихой обители, где седобородые старички колдуют над приборами и предсказывают на завтра дождливое утро или ясный день.
Пичуев удивленно посмотрел на вдруг помолодевшего старика. Есть, оказывается, в жизни даже у самого скучного, сухого человека одна большая любовь, которую он никогда не сможет скрыть от других. Это любовь к своему делу.
- Я к вам не лекции пришел читать, - размахивая очками, продолжал Дерябин. - Но должен напомнить, молодой человек, что многие загадки дальнего приема телевидения объясняются погодой. Полезно, значит, приехать к нам в институт или нет? Полезно. Но это частность. А если бы вы меня спросили, почему я, потомственный радист, возился еще с искровыми разрядниками, - и вдруг на склоне лет пошел в оракулы?
Вячеслав Акимович выпустил вверх облачко дыма.
- Зря вы обижаете своих коллег. Прогнозы все-таки точны.
- Вот именно «все-таки»! А они должны быть абсолютными. Мы пока еще не привыкли к точности диагноза в медицине и прогноза в науке о погоде. Из всех ученых чаще всего ошибаются врачи и метеорологи.
- Верно подмечено. Напрашивается вывод, что труднее всего изучить человеческий организм и явления воздушной стихии.
- Которые, как правило, рождаются на земле, - добавил Дерябин. - Это понятно. И дожди, и ветры, и туманы - все от нее, матушки. Знаете, как изучают местные грунты? Бурят скважину и специальными наконечниками достают из подземных глубин так называемые керны - столбики породы. На одной глубине находится песок, на другой - глина разной структуры, разной влажности. Дошли до воды - тоже берут пробу. Во многих местах надо проследить грунтовые воды. А разве мы, метеорологи, не занимаемся тем же самым? Не изучаем движение влаги, но только в другой среде - в атмосфере?
- Но, кроме этого, вас интересуют и ветры, и температура, и давление.
- Так же как и гидрогеологов движение песков, нагревание почвы и так далее. А практически и нас и их интересует вода. Мы изучаем облака, как гидрогеологи исследуют водоносные пески. Мы берем из различных глубин атмосферы пробы воздуха, а они - породы из недр. Если хотите, мы тоже ставим буровые вышки: луч радиолокатора как бы просверливает толщу неба, и тогда мы видим на экране дождевую тучу, то есть опять-таки скопление воды, движущееся в определенном направлении… Не знаю, сколь убедительны мои примеры, но я себя чувствую представителем одной науки - гидрологии.
Вячеслав Акимович задумался. Он понял, что этот старик с трясущимися руками принадлежит к тем людям, которые настолько влюблены в свой труд, свою профессию, настолько убеждены в ее особой полезности, что пытаются рассматривать ее не как одну из многих отраслей науки, промышленности, культуры, а совсем иначе, с новой, подчас необычной точки зрения. Так художник смотрит на картину прямо и сбоку, издали и вблизи, днем и вечером, при разном освещении. Он подтащит ее к окну, затем спрячет в глубине комнаты, посмотрит из двери. И кажется ему, что видит он в этом творении все новые и новые особенности.
Дерябину далеко за шестьдесят. Он пришел в незнакомую для него область науки и с грузом годов и с теми знаниями, которые, казалось бы, трудно использовать в изучении воздушного океана. В чем сила старого радиоинженера? Нет, конечно, не только в большом опыте и глубоких теоретических познаниях. Кое-какой опыт и вполне приличное знакомство с теорией были и у самого Пичуева. Без ложной скромности он мог в этом признаться.
«Чего же мне не хватает? - спрашивал себя Вячеслав Акимович, слушая своего бывшего преподавателя. - Старик инженер, или, как он себя называет, «потомственный радист», приходит в незнакомый институт, где люди оперируют понятиями, ничего общего не имеющими с радиотехникой: циклон, антициклон, изобары. Приходит гостем, а вскоре чувствует себя как дома. Он придумывает новые радиозонды, буравит небо радиолокаторами, посылает в заоблачные высоты управляемые ракеты. Он, как говорится, «свой человек» в атмосфере, и она для него так же известна, доступна, как земля, по которой он ходит. Геология одна из самых старых наук. Наука об атмосфере родилась недавно. Но Дерябину все равно, он уверен, что метеорологи так же не имеют права ошибаться, как и геологи. Современная техника - это вам не ручной бур, и если человек может достать щепотку породы из глубины в несколько километров, то он достанет и пузыречек воздуха с высоты многих десятков километров».
Дерябин продолжал рассказывать о значении телевидения для исследования атмосферных явлений, говорил о новой ракете с метеоприберами и, наконец, о том, как спорил с ее конструкторами.
- Понимаете, - досадовал он, нервно пощипывая усы, - выбрали совсем не то горючее, пришлось увеличить баки. Мне на всю телемеханику и передатчик совсем чепуховое местечко отвели, не втиснешься. Тут я и говорю: «Мы сами грамотные. Почему взяли смесь не в той пропорции?… Ах, вес хотели облегчить?» Насчет скорости тоже крупно поговорили…
Понял тогда Вячеслав Акимович, в чем была сила старого радиста. Понял, чего ему самому не хватает, - нет у него широкого технического кругозора, не умеет он подойти к своим работам с другой, непривычной ему стороны, посмотреть свежим взглядом человека иной специальности. Не может он найти решение, не предусмотренное ни справочниками, ни радиожурналами, ни «Основами радиотехники» - толстой истрепанной книгой, оставшейся у него со студенческих лет. Есть множество задач, которые никогда не будут решены, если ты не выйдешь за дверь лаборатории, не увидишь, сколь огромен и многообразен мир. Старый радист, наверное, часами бродил по степям и полям, останавливался у каждого бурового станка, осматривал, как он рассказывал, наконечники, желонки с клапанами, залитые парафином керны, взвешивал, подкидывал их на руках и думал о том, как проще запаивать ампулы с пробами воздуха, взятыми на заданной высоте. Наверное, подолгу он беседовал с геологами-разведчиками, техниками, лаборантами, наблюдал, как исследуется фильтрация грунта, процент поглощения влаги, но мысли его были там, в небе, в облаках. На них он глядел сквозь очки и думал, что все небо должно быть исследовано точно, безошибочно, как почва под ногами, причем тоже каким-нибудь особым методом поглощения, но не влаги, а миллиметровых волн.
Тридцатилетний инженер, начальник лаборатории столичного института, способный ученый, который за последние годы опубликовал несколько интересных работ, Вячеслав Акимович Пичуев сейчас искренне завидовал человеку вдвое старше его, когда-то известному инженеру Дерябину, бывшему своему преподавателю, а теперь скромному сотруднику лаборатории метеоприборов.
Зависть была настоящей, глубокой и благородной. Молодой исследователь не завидовал ни славе, ни положению. Все это рано пришло к нему. Кроме того, в отличие от Дерябина, он обладал и молодостью и здоровьем. Впереди, как ему казалось, длинный ряд нескончаемых лет жизни. Всем был доволен Пичуев. Созидающий труд, уважение друзей и старших товарищей, полная обеспеченность, квартира с балконом на седьмом этаже, библиотека, своя «Победа»… Правда, Пичуев был одиноким, не приходила к нему настоящая любовь. Он ждал ее, но не очень мучился ожиданием, считая, что в жизни это далеко не самое важное.
Чего еще желать? Чему завидовать? Если бы Пичуев мог перенять у скучного, сухого лектора, каким в аудитории тогда казался Дерябин, его особое умение видеть - изнутри, издалека, с любой, даже зыбкой площадки, с чужих балконов двадцатого, тридцатого этажа, - видеть решение не только со своего привычного места, то счастье было бы полным.
«А если подняться так высоко в своей науке - например, радиотехнике, чтоб всюду видеть горизонт? - подумал Пичуев. - Нет, скроются из глаз детали, не заметишь нужных мелочей. К ним надо подходить поближе, постоянно выбирать иные точки обзора. Возможно, лишь тогда и найдется смелое решение?»
Вячеслав Акимович дождался, когда гость заговорил о конкретном задании, и спросил:
- Значит, повышение дальности телевидения вы предлагаете решать не обычным радиотехническим путем, а по-новому? Какая же наука нам поможет?
- Комплексная. - Дерябин, помолчав, пригладил редкие седые волосы над ушами. - Мы с детства напичканы разными легендами о неожиданных открытиях. Падающее яблоко Ньютона, ванна Архимеда… Мы знаем, что в старину изобретатели учились у природы. Она им подсказывала конструкции машин, самолетов, подводных лодок. Не так уж давно Жуковский изучал полет птиц. Но сейчас трудно себе представить инженера, который, получив задание разработать принципиально новый транспортер, вдруг побежит в ближайший сквер искать сороконожку.
Борис Захарович заметил протестующий жест Пичуева и сказал, что природа может иногда подсказать - бывают такие случайности, - «о смелые изобретения чаще всего рождаются в результате постоянного общения вдумчивого исследователя, конструктора с самой разнообразной техникой и благодаря систематическому знакомству с успехами советской и зарубежной науки.
Пичуев, подавив вздох, положил потухшую трубку на пепельницу.
- Выходит так, - сказал он, - в наше время инженер должен быть универсалом.
- Избави бог, чудак вы этакий! - Дерябин замахал на него руками. - Должен быть просто образованным человеком… Как говорится: «Надо знать все об одном и понемногу обо всем». А самое главное - воспитывать в себе нетерпеливое любопытство.
- Любознательность? - уточнил Пичуев.
- О нет! Именно любопытство! От слова «пытать», «испытывать». Действенная форма. Советский ученый, инженер не может быть только «кладезем премудрости». Он активно пользуется своими знаниями. А любопытство у нас хорошее. Показалась на улице новая марка советской машины - сотни глаз провожают ее. Остановилась - сборище. Вы думаете, это автомобилисты?
- Не все, но многие.
- А мальчишки?
- Мечтают об этом, - усмехнулся Вячеслав Акимович.
Дерябин спустил на кончик носа очки и укоризненно посмотрел на молодого инженера.
- Не спорьте, миленький. Ох, уж эта строптивая юность! Оставим в покое автомобили, телевизоры и холодильники. Помимо любопытства, здесь играет роль и другое: рано или поздно люди становятся собственниками этой техники. Тоже хорошо… Но что вы скажете, когда люди буквально любуются работой какой-нибудь «машины чистоты»? Забавная конструкция? Не видели? Она механическими руками сгребает снег и подает его на транспортер. Эти же любопытные не отрываясь смотрят на комбинированный агрегат со стальными вращающимися щетками, интересуются мощностью водяных струй, смывающих грязь с асфальта. Неужели вы думаете, что каждый из любопытствующих собирается затащить эту машину к себе в квартиру? Скажем, вместо пылесоса?
- Сомнительно. - Пичуев вежливо улыбнулся.
- То-то, дорогой мой! Вас я, наверное, не встретил бы возле такой машины. Солидность не позволяет? А?
- Какая там солидность? - Молодой инженер немного смутился. - Если потребуется, я всегда могу ознакомиться с такой машиной, найти ее описание и чертежи в журнале коммунального хозяйства.
- Еще бы! Можете поехать на завод, поговорить с конструкторами, узнать технологию. Все, что хотите! Никто ничего от вас не скроет. Но это, как вы сказали, «если потребуется». - Дерябин сурово взглянул на упрямца. - А я не о том говорю. Молодого инженера, уж коли он хочет сделать в своей жизни что-либо путное, должна интересовать самая разнообразная техника. Вы садитесь в дизельный автобус и продолжаете думать, ну, к примеру, о дистанционной настройке телепередатчика. Загляните, дорогой Мой, не в карманный справочник, а в кабину шофера - ведь он электрически управляет мотором, который находится сзади. Обратите внимание на приборную доску, понаблюдайте, какими ручками управления пользуется шофер. Потом посмотрите в окно. Вдали строится дом. Движется кран по рельсам, на тросе поднимается контейнер с кирпичом. Высоко в кабине сидит крановщик. Надо бы и с ним познакомиться, посмотреть, как он там работает. Кто знает, не подскажет ли эта чуждая вам техника новое решение в телевидении? - Борис Захарович поправил очки и спросил: - Вы на заводах бывали?
- Много раз. Вызывали на радиозавод для консультации.
- А вниз спускались?
- Почему вниз? Не понимаю. Мне показывали сборочные цехи.
Дерябин пояснил, что внизу, в первых заводских этажах, обычно находятся заготовительные цехи с тяжелым оборудованием. И на месте молодого инженера он бы не упустил случая как следует познакомиться с работой всех цехов.
- Ведь это огромная книга творческой мысли, - продолжал он, - результат работы многих мастеров техники. Перелистайте ее живые страницы. Только после этого можно написать новую.
- Совсем на другую тему?
- Про то и толкую битый час. Слыхали о профессоре Набатникове? Нет? Так и знал. Раньше занимался космическими лучами. Они помогли ему сделать открытие совсем в иной области. - Дерябин вытащил из кармана золотые часы; с легким звоном прыгнула крышка. - Так, так, - покачал он головой, глядя на циферблат, - долгонько мы обсуждали проблему любопытства! Итак, если я убедил вас, то, с дозволения начальства, едем!
Пичуев понял, что протестовать не приходится. Вопрос о его поездке в метеоинститут был уже согласован с директором. Смотреть какую-нибудь, вероятно, примитивную телевизионную конструкцию некоего Пояркова не очень-то улыбалось Пичуеву. Но убедительные доводы Бориса Захаровича, что неожиданные решения часто приходят со стороны, то есть от людей другой специальности, заставили Пичуева ехать за город, в метеоинститут.
Перед отъездом он спросил у Нади, нет ли вестей от путешественников, отправившихся, вдогонку за «Альтаиром».
Надя развела руками. Непонятно, почему они молчат.
По дороге в метеоинститут Пичуев пытался сделать выводы из сегодняшнего разговора со стариком Дерябиным. Все, что он говорил, было известно Пичуеву еще в студенческие годы. И тогда говорили, что нужно расширять свой технический кругозор, советовали много читать, заниматься в студенческих кружках. И тогда производственная практика считалась очень важной. Пичуев проходил ее в исследовательском институте, где увидел давно знакомые ему осциллографы, стандарт-генераторы и другие измерительные приборы. С ними он уже работал в учебной лаборатории института, откуда с жаждой новых знаний приехал на практику, как ему тогда казалось, в мир совсем иной техники, иных людей. Но ничего нового там он не встретил.
Пичуеву запомнился рассказ одного из конструкторов «Альтаира», Журавлихина. Юноша восторгался главным инженером, который мог работать на любых станках. У того были золотые руки. Нет, пожалуй, золотая голова, пытливый ум. А может быть, попросту любопытство, в определении Дерябина, то есть действенное отношение к окружающему?
«Вот бы мне его знания, его умение!» - позавидовал Пичуев. Он хотел получить это дополнительно к своему опыту исследователя. Быть знакомым с механикой - станками, с технологией обработки металла и других материалов полезно не только радиоинженеру, а всем специалистам. Однако Пичуев подумал, что и этого мало. Не так давно он заказывал телевизионные трубки. инженерам из электровакуумной лаборатории и требовал от них невозможного. Инженеры снисходительно улыбались, зная, что этот радист ничего не смыслит ни в технологии стекла, ни в способах изготовления электродов. Специалисты, создавшие лучший в мире состав для светящегося экрана телевизора, тоже весьма прохладно отнеслись к настойчивости радиоинженера. Ведь он не понимает, что соединения кадмия при добавке такого-то элемента вступают в реакцию с первичным слоем.
Оптики, от которых Пичуев требовал комбинированных объективов для новой телекамеры, начисто уничтожали его своими формулами. Даже слесарь, однажды вызванный в лабораторию, чтобы быстро исправить в аппарате лопнувшую стойку, поразил Пичуева примерно такими странными и непонятными словами: «Муфта, глядите, развальцована, а с того бока накернена. Если желаете, по-другому сделаем? Расчеканим, а здесь обсадим. Можно и шпонку. А желаете - затяжную цангу».
Все эти шпонки и цанги никогда не занимали Пичуева, он не мог посоветовать слесарю ничего вразумительного. Это было обидно. Правда, в институте чему-то учили, читался беглый курс о конструировании радиоаппаратуры, но в памяти удержалось не многое. А жаль! Очень жаль!
С этими мыслями Вячеслав Акимович подъезжал к метеоинституту.
- Прямо на аэродром! - приказал шоферу Дерябин.
Пичуев, не скрывая разочарования, посмотрел на старика. Тот молчал, лицо непроницаемо: дескать, потерпи, все разъяснится позже.
У молодого инженера были все основания жалеть о потраченном времени. Он уже думал, что совсем ни к чему интересоваться «машинами чистоты», дизель-автобусом, подъемным краном. Бесцельно бродить по заводским цехам, искать там ответа на «мучительные проблемы» в телевидении. Нельзя надеяться, что смелое решение может прийти со стороны, как это утверждал Дерябин. Ошибается старик, глубоко ошибается, если считает, что «неожиданное» решение, определяющее дальность телевидения, нужно искать на аэродроме.
«Старо, Борис Захарович, старо! - с грустной улыбкой смотрел на него Пичуев. - Неужели вы забыли, как чуть ли не на самом первом семестре после вашей лекции о распространении ультракоротких волн - тогда вы еще читали этот курс - студенты хором предлагали увеличить дальность телевидения самым простым, «оригинальным» способом, поставить передатчик на самолет?»
Сам Пичуев показывал тогда Борису Захаровичу расчеты, причем исходил из всем известных формул распространения радиоволн. Получалось значительное увеличение дальности даже при высоте полета в пять тысяч метров. После этого Дерябин посоветовал студентам прикинуть на бумажке общий вес довольно мощной радиостанции, которую они желали бы поставить на самолет, и подумать, чем ее питать - энергией аккумуляторов или с помощью генератора, отбирающего часть мощности у авиамотора? А может быть, поставить специальный двигатель? Студенты долго считали, потом полученные результаты сопоставили с максимальной грузоподъемностью самолета и пришли к очень неутешительным выводам.
Кроме того, будущие инженеры решили, что дело не только в технике. Подобная система не оправдывала себя с точки зрения целесообразности и экономичности. На большой высоте часами должен кружить самолет или висеть вертолет, пока не закончится передача. И так каждый день. Советские ученые давно предложили систему из цепочки самолетов с телевизионными радиостанциями. Кстати, эта идея была заимствована одним из руководителей американской радиофирмы и выдана за свою.
Пичуев много раз думал о воздушных шарах, но простейшие расчеты убеждали, что из этого дела ничего хорошего не выйдет. Только применение дирижабля огромной кубатуры могло бы частично решить задачу дальности телевидения. Однако и в данном случае пришлось бы столкнуться с серьезными, а порой и непреодолимыми препятствиями. К тому же использование дирижабля-гиганта только для телевизионных передач мало выгодно - слишком дорогая затея.
Вот почему Вячеслав Акимович очень кисло смотрел на всю эту историю и в душе проклинал себя за мягкость характера. Надо было послать на аэродром кого-нибудь из молодых инженеров (себя он давно не считал молодым). К сожалению, дельные мысли приходят слишком поздно. Почему он не узнал у старика, в чем же все-таки состоит предложение какого-то Пояркова? Но что толку в запоздалом раскаянии!
В комендатуре аэродрома Пичуеву был заготовлен пропуск, так как Борис Захарович позвонил еще из города.
Широкая бетонированная дорога, составленная из шестиугольных плит, тянулась через весь аэродром. Между плитами пробивалась упрямая трава. Пичуев шагал хмурый, недовольный. Рядом шел Дерябин, постукивая палкой по звонким плитам. На лице его застыла кроткая улыбка.
Аэродром принадлежал одному из исследовательских институтов, где разрабатывались образцы новых летательных, аппаратов, необходимых для нашего хозяйства. Пичуев заметил незнакомый ему вертолет. В нескольких метрах от земли он неподвижно висел в воздухе. По веревочной лесенке карабкался техник, прижимая к груди какой-то хрупкий аппарат. Лесенка раскачивалась, точно трапеция в цирке.
С левой стороны от бетонной дороги, предназначенной для взлета тяжелых машин, стояли ровными рядами транспортные самолеты. В одном из них, самом большом, Вячеслав Акимович насчитал двадцать окон. Рядом примостился фургон с вращающимся прожектором радиолокатора.
Вытирая лицо подкладкой шлема, пилот в рукавицах, меховых унтах, похожий на мохноногого петуха, жаловался на жару и торопил радиста. А тот раздраженно кричал в микрофон: не ладилось что-то, как всегда при первых испытаниях.
Пичуев мысленно посочувствовал радисту и, обойдя самолет, вдруг остановился. Словно из-под земли вырос гигантский блестящий гриб. До этого за самолетами и фургонами Пичуев его не видел.
Непонятное сооружение действительно походило на приземистый гриб. На толстом цилиндрическом основании покоилось металлическое чечевицеобразное тело.
Вначале Пичуеву показалось, что перед ним сверхоригинальная конструкция ангара. Под грибом уместились бы, пожалуй, все транспортные самолеты, стоявшие рядом. Но инженер сразу же отбросил эту мысль. Форма крыши явно противоречила прямому назначению ангара. В самом деле, зачем строить ее такой толстой, если крыша из обыкновенных ребристых листов надежно защищает самолеты от непогоды и отвечает всем требованиям подобных сооружений? Присмотревшись, Пичуев заметил, что поверхность гриба тоже ребристая, но ребра были странными, расположенными концентрически, примерно так же, как на коробке барометра. Да и вся конструкция чем-то ее напоминала, - возможно, формой, ярким блеском.
Солнечные лучи ударяли по ребрам, чуть выше пересекались, ломались, дробились, похожие на горящую солому или скорее на полыхание тысяч крохотных прожекторов.
Пичуев оглянулся. Борис Захарович отстал. Его задержал стриженый белоголовый паренек, видимо техник метеоинститута. Опустив глаза, он мял в руках кепку и, как подумал Вячеслав Акимович, вероятно, выслушивал очередную нотацию придирчивого старика.
Блестящий гриб заинтересовал Пичуева. «Даже если это новый ангар, все равно следовало бы приехать поглядеть. Не каждый день встречаются чудеса. В общем, не зря потеряно время, - согласился инженер, рассматривая незнакомую конструкцию. - Это тебе не «машина чистоты».
На самом верху, или, если так можно сказать - на маковке гриба, ребра были черными. По окружности, ближе к краям, торчали короткие трубки, похожие на телескопы, еще ниже, по самой кромке диска, на равных расстояниях друг от друга темнели глубокие отверстия, вроде рачьих нор в обмелевшей реке.
Под шляпкой гриба Пичуев сразу определил знакомые конструкции из металлических трубок. Это были антенны. То, что они находились не наверху, а внизу, под крышей, по мнению Пичуева, свидетельствовало либо о крайней неграмотности местных радиоспециалистов, либо у них были особые задачи, недоступные его пониманию.
Многого не понимал Пичуев. Казалось невероятным, что такая огромная чечевица, пусть даже пустотелая, держится на сравнительно тонком цилиндре. Подойдя ближе, он разглядел еле заметные металлические подпорки. Даже мало знакомому с механикой и строительными конструкциями радисту было ясно, что такие тонкие стойки, пусть из самого наипрочнейшего металла, не могут поддерживать столь огромную крышу.
И вдруг она начала расти. Именно так определил это явление изумленный Пичуев. Гигантская чечевица медленно разбухала, будто на кадрах научного фильма, где методом особой съемки терпеливый оператор запечатлел для потомства набухание зерна.
Но вот появился и корешок. В нижней стенке металлической чечевицы проклюнулось отверстие. Оттуда опустился толстый кабель и закачался над землей.
- Бабкин! - кто-то крикнул сверху. - Тащи его, черта!
Белоголовый парень, которого распекал Дерябин, бросился на зов.
Лева Усиков чувствовал себя невыспавшимся и злым. Во рту даже после зубной пасты оставалась противная горечь с каким-то металлическим привкусом, будто лежит на языке позеленевший медный пятачок и его никак не выплюнешь.
Он все еще щеголял в малиновых брюках. Митяй отчаялся ему помочь и всячески ругал товаропроводящую сеть: не заботится она о нуждах покупателя, не умеют торговать, равнодушные люди. На маленьких пристанях хоть бы палатки построили, нельзя же за самыми простыми брюками бежать в поселок. Нельзя потому, что отстанешь, теплоход стоит недолго.
Ежечасно, выполняя обязанности дежурного вместо больного Жени, которого ребята решили не беспокоить. Лева включал телевизор.
Прибегая с пристани, Митяй сразу же заваливался спать. Ему не очень нравился такой сон «по частям», или, как он говорил, «в рассрочку». Но что делать? Прошлую ночь дежурил, а днем хотел выручить Левку - нельзя же выпускать его на берег в цирковой униформе.
Усиков ничего не видел на экране, кроме пустынной палубы. Никто из пассажиров не показывался, даже унылый Багрецов исчез.
С самого раннего утра Лева стоял на носу теплохода и, зевая, бесцельно смотрел вдаль. Не такое у него было настроение, чтобы восторгаться волжскими красотами.
А зря! Даль казалась огромной перламутровой раковиной, н в нее, как в прозрачный голубоватый туннель, направлялся теплоход. Солнце еще не всходило, только розовый отсвет дрожал на воде и облаках.
Вода была неподвижна. Трудно сравнивать ее с зеркалом, вода представлялась невесомой, как облако, опустившееся на землю. И по этому облаку, чуть касаясь его поверхности, скользил корабль, шумя воздушными винтами.
Как и на той палубе, которая надоела Леве в телевизоре, здесь тоже никого не было. Пассажиры еще спали. Вышел рыжебородый матрос с ведром и шваброй. Долго с видимым удовольствием мыл он белый крашеный пол.
Хлопнула, как выстрел, тяжелая дверь. На палубе показалась высокая женщина, упрямыми шагами подошла к борту. Лева видел ее издали. Темно-синий строгий костюм, русые волосы, стянутые на затылке в тугой пучок, туфли на толстой подошве и низком каблуке. Все в ее облике говорило о твердом и, пожалуй, мужском характере.
Но вот она повернулась к Леве. Нежный, мягкий подбородок, золотистый пушок на щеках, глаза, прикрытые темными ресницами… Вероятно, ей было немногим больше двадцати, и Лева вдруг почувствовал - отчего и разозлился на себя, что девушка эта не только остановила его внимание, но и заставила чуть быстрее забиться сердце. Глаза ее были ясными, глубокими. Она смотрела на него как друг, но друг настойчивый и любопытный.
- Что такое с вами случилось? - спросила она повелительным, низким, грудным голосом.
Лева жалобно сморщился, силясь улыбнуться.
- Пустяки. Скоро пройдет.
Пассажирка отошла к скамье и указала на место рядом с собой. Лева покорно сел несколько поодаль, но та придвинулась, чтобы поближе рассмотреть его лицо.
Поднимая воротник и закрывая щеки. Лева виновато рассказал о своих злоключениях, подчинился ее настойчивости, причем, как потом убедился, это было очень приятно. По сердцу растекалась ласковая теплота, будто кто-то нежно гладил его.
- Бедненький! - Девушка сочувственно вздохнула.
Не так-то уж плохо чувствовать себя несчастным, когда тебя жалеют. Лева томно закрыл глаза и тоже вздохнул. Ему захотелось, чтобы девушка опять сказала какое-нибудь ласковое? слово или, еще лучше, погладила по крашеной щеке. Но кто познает до конца тайну женского сердца! Восемнадцатилетний Левка особенно плохо разбирался в этом, а потому был крайне удивлен, когда после сочувственного вздоха «бедненький» пассажирка вдруг набросилась на него:
- Не притворяйтесь! Подумаешь, несчастье! Но краска, видимо, стойкая…
Усиков был совершенно обескуражен. Что это? Злая шутка? Или просто издевательство? Он старался вести себя по-мужски солидно, как Митяй, и спокойно заявил, что ему не нравится испытывать стойкость краски на своей физиономии.
- Дело вкуса. - Девушка поддерживала этот серьезно-шутливый тон. - Видела, как вы пускали пузыри в малиновом сиропе.
- Неправда! На палубе никого не было.
- Я смотрела из окна каюты на ваш благородный поступок.
Сквозь пудру на лице у Левы проступили мелкие капельки пота. Сложная история! Главное все еще оставалось неизвестным: как пассажирка к нему относится? По-дружески? Или смеется? Поступок называет благородным. Но разве поймешь по тону, ставится это слово в кавычки или нет? А она уже забыла о поводе, послужившем началом ее знакомства с Левой, и разговорилась. Выяснилось, что работает она в лесной авиации, следит за охраной лесов в одном из районов Северного Казахстана. Дело это очень любит, хотя ей и приходится трудновато. Дожди, ветры, туманы, необозримые лесные пространства, где в плохую погоду, даже пользуясь приборами, можно заблудиться…
- Значит, вы «воздушный лесник»? - сразу определил Лева ее профессию и конфузливо спросил: - А как вас зовут?
- Довольно сложно! Сплошное жужжание. Но я не виновата, родители этого не учли. Вот и зовусь Зинаидой Зиновьевной. Не правда ли, странное сочетание?
- Мне нравится, - искренне сознался Лева. - Если бы я имел право, то… называл бы вас сокращенно: Зин-Зин. - Он покраснел, но тут же вспомнил про свою защитную окраску и успокоился.
- Ну-ка, скажите еще раз.
- Зин-Зин… - пролепетал Лева, чувствуя себя очень глупо.
- Разрешаю, - милостиво согласилась она. - Забавно!
Усиков облегченно вздохнул. Теперь осталось назвать себя, что он и сделал незамедлительно.
На палубе показался Журавлихин. Он оделся потеплее, из-под отворотов синего пальто торчали концы шерстяной клетчатого шарфа. Лева обрадовался. Женечка почти здоров, аккуратно причесан и даже весел.
Так оно и было. Женя вначале лукаво смотрел на млеющего Левку, затем не мог удержаться от улыбки, наблюдая, как тот церемонно раскланивался перед незнакомой девушкой.
- Это ваш друг? - спросила Зина у Левы, чуть заметно кивнув головой в сторону Журавлихина.
- Не откажусь, - признался Лева и крикнул: - Женечка, мы тебя ждем!
- По-моему, я не выказывала нетерпения и никого не ждала.
- Только потому, что вы еще не знали Женю, - попробовал отшутиться Левка. - Вот он перед вами, студент-третьекурсник Женя Журавлихин.
Зина сухо кивнула ему головой. Лева похвастался изобретенным именем Зин-Зин. Однако разговор не ладился. Если Усиков вызвал, интерес Зины своим вчерашним поступком, потом рассказом о краске, то Женя казался ей чересчур обыкновенным, даже скучным. Напрасно Лева старался рассеять это впечатление, намекал на изобретательские способности Женечки, подчеркивал какие-то особые достоинства его характера, прежде всего мягкость и доброту, Зина вяло поддерживала разговор.
К счастью, Лева вспомнил, что пора уже бежать в каюту - наступало время передачи «Альтаира».
Женя и малознакомая ему девушка остались вдвоем. Он был заинтересован ею, понравилась, правда неизвестно чем. Голос, например, красивый, глубокий, задушевный какой-то… И Женя подумал, что было бы приятно услышать от Зины свое имя, не обремененное длинным отчеством, - оно часто удлиняет расстояние между людьми. Очень жаль, что ей ничего не известно, чем он живет, чем дышит. Женя раздумывал, не рассказать ли о себе все хорошее и все плохое. Ведь в наше время не могут существовать «таинственные натуры», человека надо видеть сразу. Причем это не должно быть вызвано особой проницательностью, человеческая душа, если нет в ней злобы и зависти, всегда открыта для друзей.
Журавлихин не соглашался со многими ребятами, что только с близкими друзьями можно говорить откровенно. Перед ним сидит его сверстница, девушка с открытым, ясным лицом. На скромном костюме блестит комсомольский значок. У нее интересная и смелая профессия. Явно выражено отношение к поступкам людей, в чем Женя убедился из рассказа Левы о том, как Зин-Зин первой подошла к нему. Почему же - если она, конечно, не воспротивится - не рассказать о себе? А как хорошо, когда знаешь своего собеседника, его мысли, желания, мечты!
- Как вы думаете, Зин-Зин, полезно это или нет? - медленно, словно выискивая особенно точные слова, начал Женя. - Если человек, считая большинство окружающих за своих друзей, при первой встрече с кем-нибудь из них подробно рассказывает о себе? Этим он как бы облегчает сложную задачу узнать друг друга. Скажем, в дороге встретились два человека. Они даже симпатизируют друг другу. Ведь бывает же так? Каждому хочется познакомиться ближе. Уходят часы на осторожные вопросы, положенные по этикету, или, вернее, кем-то выдуманной условности. А чего проще - взял бы да и рассказал о себе…
Зина нетерпеливым движением поправила волосы на затылке и спросила:
- Хотите показать на примере?
- Если вас интересует.
- Мысль довольно оригинальная. - Зина улыбнулась уголком рта. - Но, извините, мне скучно читать анкеты. Это страшно! Ведь по вашему проекту, если его представить в развитии, каждый пассажир будет раздавать соседям по купе отпечатанную под копирку автобиографию. «Родился в тысяча девятьсот таком-то году. Учился там-то»… - Она рассмеялась и укоризненно взглянула на Женю.
А он даже в мыслях не мог допустить, что Зин-Зин так зло высмеет его искренние убеждения, касающиеся, говоря официальным языкам, совершеннейшей необходимости устранения нелепых условностей в общении между людьми.
- Конечно, бывают эгоистические натуры, которые мало интересуются человеком, - вскользь, так между прочим, промолвил Журавлихин и вдруг оживился: - Вы не знаете профессора Набатникова? Едет на нашем теплоходе. Так вот он говорит, что нет ничего интереснее изучения человека. А сам он физик.
- Кто же против этого спорит! Я тоже хочу изучать людей, но не по анкетам, а в жизни, по их поступкам и поведению. Мне нравится открывать в человеке его лучшие душевные свойства… Ведь они не всегда бросаются в глаза. Настоящие люди скромны.
- Спасибо за напоминание, учту на будущее. - В голосе Жени почувствовалась обида.
- Оставьте свою персону в покое, - примирительно сказала Зина. - Я говорю о принципе, а не о личности. Предположим, из вашего рассказа я узнала, где вы родились, где учились. Мы молоды, поэтому и биографии наши похожи, как две капли воды. Когда заполняешь анкету, иной раз обидна бывает: ведь чуть ли не в каждой графе приходится ставить коротенькое слово «нет».
Но все же биографии студента Журавлихина и Зины были не похожи. Зина Аверина окончила десятилетку, потом работала в цехе на Горьковском автозаводе. Жизнь сложилась не легко. Отец погиб на фронте, мать пенсионерка. Надо было воспитывать младшую сестренку. Пришлось бросить мысль о дальнейшем учении. Зина посещала аэроклуб, мечтала поступить в авиационный институт. В прошлом году, после смерти матери, пошла в летную школу, успешно окончила ее и подучила назначение. Сейчас Зина возвращалась из Горького, где проводила отпуск с сестрой. Девочка училась в ремесленном училище. Кроме нее, у Зины никого не было. Всю нежность и теплоту нерастраченных чувств она отдавала сестренке. Часто писала ей, посылала подарки, книги и хоть издалека, но следила за ее учением. В письмах она расспрашивала о подругах, советовала и приказывала. Девочка слушалась беспрекословно, любила ее не просто как старшую сестру, а больше - как мать.
Юркий, точно мышонок, из двери выскочил Усиков. Он был очень удивлен, заметив, что Женя так быстро освоился, сидел рядом с малознакомой пассажиркой и, опустив глаза, буквально таял, как сахар в стакане.
- Простите, Зин-Зин, у нас срочное дело, - сказал Лева насмешливо и потянул Журавлихина за рукав. - Тебя… это самое… академик зовет.
- Я сейчас, - уже на ходу бросил Женя. - Мы продолжим наш разговор. - И, шагая по длинному коридору, спросил у лукавого Левки: - Какой академик? Афанасий Гаврилович - профессор. Кто меня может звать?
- А вот увидишь.
В каюте, низко склонившись над экраном, сидел профессор. Заметив Журавлихина, молча встал и уступил ему место.
- Доброе утро! - приветствовал его Женя. - Нет, уж вы, пожалуйста, сидите.
- Не люблю мешать экспериментам, - возразил Набатников. - Садитесь.
Это предложение было очень кстати. Женя взглянул на экран и невольно сел подкосились ноги.
Перед ним была Надя. Как из окошка, протягивая руку вперед, она звала Женю, морщилась, что тот медлит, не понимает ее, грозила пальцем, сдвигала брови и всем своим видом выражала крайнюю степень недовольства.
- Так его, «академик», так! Есть за что! - подбадривал ее Лева, радуясь и хлопая в ладоши над самым ухом Журавлихина.
Женя опешил. Казалось, что все это было похоже на мистификацию, однако передача шла четко и ясно, будто Женя принимал ее в Москве. Надя замахала рукой, точно хотела отогнать Журавлихина: уходи, мол, не мешай смотреть другим!
Лева слизнул улыбку.
- Обиделась. Правильно сделала.
Экран погас, а Женя все еще смотрел на темное стекло.
- Ага, задумался Женечка? - подсмеивался Левка. - Иди, иди! На палубе тебя ждут.
Афанасий Гаврилович с улыбкой посматривал то на одного, то на другого, желая определить, в чем упрекает Усиков своего друга.
- Вам она знакома? - спросил у Журавлихина профессор, указывая на потухший экран.
- Еще бы! - ответил за него Левка, прыснул и зажал рот.
Даже серьезный, спокойный Митяй, которого обычно трудно рассмешить, и тот отворачивался, чтобы не заметили его улыбки.
А Журавлихин думал о Наде. Нет, не о ней как о таковой, а об ее изображении, вопреки всем законам науки появившемся на экране передвижного телевизора в тысяче километров от Москвы. Пренебрегая условиями распространения радиоволн, забыв, что Московский телецентр обычно не принимался в этих краях, тем более с такой четкостью. Женя с трудом, но мог допустить, что принята работа именно этого телецентра. Но ведь это абсурдно, так как во время передачи к аппарату не подходят случайные люди, не машут перед объективом руками. А Надя вела себя как дома, что-то кричала, кому-то грозила. Получается несусветная чепуха, в которой невозможно разобраться.
Все эти соображения он высказал Набатникову, сознательно не замечая развеселившегося Левку. Тот нетерпеливо подпрыгивал на месте - страшно хотелось поделиться своим мнением.
- Нашли с кем советоваться! - добродушно проговорил профессор. - Я в ваших радиоделах мало смыслю, но думаю, что в институте, где занимаются телевидением, найдется не один передатчик. Наверное, вы его и принимали.
Митяй и Лева сразу же согласились с этим предположением, но Женя возразил:
- У лабораторных передатчиков ничтожная мощность. А мы абсолютно четко видели… - он хотел сказать «Надю», но в присутствии профессора воздержался, - видели лаборантку, - продолжал он, считая подобное определение более подходящим. - У меня такое ощущение, что передатчик находится рядом.
- У страха глаза велики, - съязвил Лева.
Женя насторожился:
- Что ты хочешь этим сказать?
- Да так просто, к слову. Вряд ли Надя проводит опыты на нашем теплоходе.
Уши Жени налились краской, хотел отчитать Левку, не постеснявшись даже Афанасия Гавриловича, но, призывая на помощь здравый смысл и рассуждая спокойно, начальник поисковой группы не нашел в поведении товарища Усикова никакого нарушения дисциплины. Что же касается морально-этических норм, которые всегда волновали Журавлихина, то и здесь трудно было придраться. Единственно, в чем следовало бы Усикова упрекнуть, - это в отсутствии такта для молодого человека вещи тоже не бесполезной. Когда страдает твой близкий друг, веселость ни при чем. Наконец-то Женя понял, как называется поведение Левки: он просто нетактичен.
Хотелось все эти довольно туманные понятия - тактичность, чуткость, хорошая зависть и плохая, все, над чем не один раз задумывался Журавлихин, пересортировать, разложить по своим местам. Но это невозможно, так же как из многих смешанных на палитре красок выделить необходимые тебе цвета. А поэтому жить очень трудно, обязательно будешь спотыкаться и в кровь разбивать себе нос.
Женя обещал Зине скоро вернуться.
- Идемте на палубу, Афанасий Гаврилович, - предложил он. - Изумительное утро.
- Бегите! Мы потом появимся. Надо письмо составить вашему краскодеятелю.
- А как же я? - Журавлихин спросил об этом из вежливости, зная, что у Митяя был готов полный текст письма с изложением проекта фильтра.
- За вами, Женечка, окончательная редактура, - сказал профессор. - А пока гуляйте. Мне тоже еще надо шагать. Утренняя гимнастика - пять километров.
Афанасий Гаврилович жаловался студентам, что на палубе негде развернуться, - привык ежедневно пешком ходить на работу и редко пользовался машиной. Ничего не поделаешь, возраст требует. Коли сидишь на месте, прибавляется лишний жирок. Даже на теплоходе приходится помнить об этом.
Некоторым солидным пассажирам было странно видеть и утром и вечером быстро шагающую фигуру профессора. Но это его не смущало. Пусть следуют хорошему примеру, - куда полезнее, чем целыми сутками играть в преферанс!
Вчера поздним вечером шагал он уже не один. По правую руку уверенно печатал свои тяжелые шаги Митяй, а слева семенил Лева.
- Обратите внимание, - профессор указывал на стекла салона; за ними в густом табачном дыму маячили какие-то расплывчатые фигуры. - Это так называемые отдыхающие. Едут до Ростова и обратно. Оторвите кого-нибудь из них от карт и спросите: где он находится, день сейчас или ночь?… Не скажет, клянусь вам, не окажет. Теплоход дойдет до Ростова, возвратится в Москву, и у Химкинского вокзала эти горе-путешественники опросят: «Как, уже приехали? Чудесно убили времечко».
Профессор говорил с нескрываемой издевкой. Ему было и обидно и жалко этих людей, которые не умеют отдыхать, но больше всего он ненавидел их равнодушие. Нельзя, совестно отгораживаться от беспокойного и в то же время прекрасного мира толстыми стеклами салона. Сквозь них не доносятся ни гудки буксиров, ни шум лебедок на пристанях, ни многоголосый говор пассажиров.
Журавлихин еще не спал, когда Афанасий Гаврилович зашел его проведать. Это было вчера ночью. Профессор не мог утаить радости от друзей, рассказывая Жене и прибежавшим к нему Митяю и Левке о своей победе. Талантливый ученый, доктор физических наук, совершенно серьезно говорил, что сейчас он себя чувствует, будто после особенно удачного эксперимента: удалось «расщепить, как атом», абсолютно неделимое ядро заядлых преферансистов. Двое из них, увлеченные разговором с профессором, незаметно для себя прошагали по палубе семь километров.
Митяй внимательно, как всегда, слушал Афанасия Гавриловича, однако на губах его блуждала снисходительная улыбка. Это не укрылось от рассказчика. Взглянув на Митяя, Набатников спросил.
- Узнали старого знакомого?
- Какого знакомого? - Улыбка сразу слетела, Митяй виновато потупился.
- Чудака профессора. Встречались в фантастических романах.
В тесной каюте стало особенно жарко. Женя опустил голову, жар приливал к щекам. Действительно, не только Митяй, но и он сам почему-то подумал об этом, хотя поведение профессора казалось ему вполне естественным и благородным.
- Признайтесь, - отечески поглядывая на ребят, говорил Набатников, - вы, наверное, считаете, что не пристало серьезному ученому заниматься такими пустяками. В самом деле, зачем ему нужно было расстраивать компанию безобидных картежников? Каждый отдыхает по склонности характера. А мне их жалко.
Лева теперь был окончательно убежден, что нет на свете ничего более позорного, чем равнодушие. Страшно найти в себе это подленькое, грязное чувство. «Инспектор справедливости» победоносно смотрел на друзей.
А профессор говорил увлеченно и страстно, будто от его речи зависела судьба какого-нибудь великого открытия. Он не мог оставаться равнодушным даже к трем юным слушателям, собравшимся в крохотной каюте. Он заражал их своей верой в людей, которым нужно переделать не только землю, но и самих себя.
- Давно уже не бродят по нашей земле рассеянные профессора-чудаки, продолжал Набатников. - Хотел бы я увидеть такого смельчака, скажем, у высоковольтной установки. Вы думаете, что рассеянными они бывают в жизни? Чепуха! Сейчас наука делается не только в тиши кабинетов. Ученые всюду - на полях, стройках, в заводских цехах. А это сама жизнь.
Профессор Набатников тоже не имеет права быть рассеянным, но все же, по мнению любителей так называемой «пульки», он чудак.
- Дядя вроде меня, килограммов на сто десять, недвусмысленно заявил, что его мало интересует проплывающий мимо караван судов, если на руках только два козыря.
Афанасий Гаврилович подробно рассказывал о своем «эксперименте», как ему удалось убедить солидных и умных людей, увлеченных бесконечной игрой, бросить это занятие, выйти из прокуренного салона на палубу и почувствовать, что, кроме счастливой козырной девятки, которой вы закончили партию, есть и другое, настоящее счастье: смотреть на плещущееся под луной серебро, вдыхать степные ароматы трав, угадывать огни бакенов на перекатах и благодарным хозяйским взглядом провожать глубоко осевшие суда. Он хоть и не был директором плавучего санатория, но все же заботился о самочувствии этой четверки, думая о делах, к которым эти разные по своей профессии люди вернутся из отпуска.
…Журавлихин обошел всю палубу и только на корме нашел Зину. Перегнувшись за борт, она смотрела на прибрежный кустарник - он тянулся у самой воды зеленоватой, серебристой лентой. Теплоход плыл совсем близко, так что можно было рассмотреть в зелени красные прожилки - тонкие прутья ивняка.
Зина услышала шаги и обернулась.
- Успели поговорить с академиком? - спросила она.
Женя замялся и опустил глаза.
- Разговаривать не пришлось.
- Вы его не встретили?
Что мог Женя ответить? «Высокие морально-этические нормы» предписывали ему во всех случаях говорить только правду. Конечно, сегодняшний случай пустяковый, можно превратить все в шутку, но солжешь один раз, а там по этому зыбкому мостику нетрудно дойти и до Левкиного хвастовства, чего ему никак не мог простить Журавлихин. «Врешь, его не переврешь», - обычно говорил Митяй, когда упоенный своим рассказом Лева настолько терял чувство меры, что даже сам не мог отличить правду от вымысла. Очень не хотелось Жене посвящать мало знакомую ему девушку в телевизионные дела и, главное, упоминать о Наде. Это уж совсем личное и лишнее. Если бы его не звал Лева, не смущал других своей игриво ухмыляющейся физиономией, то почему бы и не признаться, что на экране появилась лаборантка?… «Впрочем, нет, - тут же подумал Журавлихин. - Тогда придется рассказать и о потерянном «Альтаире», а это ребятам не понравится».
Зина выжидательно молчала, с удивлением посматривая на своего нового знакомого.
- Значит, не видели? - спросила она снова, вероятно заинтересовавшись его поведением.
- Нет, видел, - наконец выдавил из себя Женя. - Но я не мог ничего сказать.
- Побоялись? Я вас понимаю, - искренне заговорила Зина. - Мне как-то пришлось лететь с одним академиком. Он осматривал леса в нашем районе. Человек старый, всю жизнь лесами занимался, много книг написал… В общем, его знает вся страна… Когда садился в кабину, у меня сердце замирало. Погода была скверная, а тут такого драгоценного человека вдруг доверяют девчонке… Не спорьте, - возразила она, заметив нетерпеливое движение Журавлихина, конечно, девчонке: ведь я тогда только что летную школу окончила. Ну, а потом… вынужденная посадка. Вспоминать не хочется. Обидно! Академик шутит, смеется, а у меня слезы на глазах… Как подумаю, кто со мной рядом сидел, сразу делается холодно от страха…
Журавлихин чувствовал себя неловко и глупо. Его обезоружила доверчивая простота Зин-Зин. Так можно говорить только с друзьями. Женя был этим польщен, но в то же время несколько раз порывался ее перебить. Стыдно за свои увертки. Зина верит ему, и нечестно оставлять ее в неведении, надо бы объяснить, о каком «академике» шел разговор.
И Женя чистосердечно рассказал не только о лаборантке на экране, но и о пропавшем аппарате. Зина сначала обиделась, заговорила ледяным тоном, но потом оттаяла, заинтересовалась подробностями. Стала расспрашивать, на каком рас стоянии можно принять изображение и нельзя ли использовать для поисков «Альтаира» самолет «ПО-2». Обещала даже помочь в случае крайней нужды.
Сердечно поблагодарив ее за дружеское участие, Журавлихин сказал, что пока самолет не требуется, «Альтаир» принимается ежечасно и пока надежно. А что будет дальше, неизвестно.
Надежды друзей на то, что глиссирующий теплоход новой конструкции быстро доставит их в Куйбышев, не оправдались. Весною «Горьковский комсомолец» испытывался на канале имени Москвы, а сейчас впервые плыл до Ростова. Это был опытный экскурсионный рейс, поэтому не случайно судно шло с меньшей скоростью, чем обычно. Кроме того, большое грузовое движение на пути от Горького до Сталинграда не позволяло теплоходу идти быстрее.
Усиков, несмотря на свой необычный вид, вчера, когда стемнело, ради любопытства пробрался к двери командирской рубки. Он увидел капитана и механика, сидевших рядом перед зеркальным стеклом. За ним открывалась широкая панорама Волги. Лева заметил двойное управление, как на самолете. Ясно, что здесь оно необходимо: уж очень большая скорость, требуется напряженное внимание, одному человеку справиться трудно.
Лева представил себе завтрашний день нового речного транспорта. Может быть, для таких глиссерных судов с малой осадкой - всего десяток сантиметров оставят у берега узкую дорожку, а середина реки будет использована большегрузными судами. Через несколько лет Волга станет похожа на московскую улицу с милиционерами ОРУД, то есть, вернее, с милиционерами отдела регулирования не уличного, а речного движения - ОРРД. Кроме бакенов, введут светофоры, знаки ограничения скорости - все как полагается на городских магистралях. Когда же сегодня утром Лева понаблюдал за рекой, то заметил, что почти все это предусмотрено: семафоры, сигнальные мачты с подвешенными шарами, перевальные: столбы, створные знаки.
Все это было интересно, но Лева смотрел отсутствующим взглядом. Его не на шутку огорчало, что вот уже два часа, как «Альтаир» не подает признаков жизни. Можно было предполагать, что теплоход, на палубе которого находился «Альтаир», либо ушел далеко за пределы радиуса действия передатчика, либо, что более вероятно, плыл возле высокого берега, - в данном случае он послужил препятствием для радиоволн.
Митяй долго не показывался на палубе. Он не отходил от телевизора, пытаясь еще раз принять странную передачу из Москвы. Экран чуть светился. Надя не появлялась. Передача с. ее участием, надо полагать, была случайной, вроде таинственных картинок с неизвестной планеты.
Засидевшись в каюте, Митяй вышел на палубу и стал деловито «разминаться», как перед спортивным соревнованием. Следующее дежурство было Левкино, Митяй выпроводил его, а сам, покосившись на Женю, остался любоваться берегами.
Журавлихин боялся показаться надоедливым своей новой знакомой и потому, увидев Митяя, извинился и пошел к нему.
Проплывали заливные луга бледно-оливкового цвета. На этом светлом фоне черная уродливая ветла, сожженная молнией, выглядела жирной кляксой. Водная гладь казалась запотевшим зеркалом. Но вот туман растаял, зеркало засверкало, будто его протерли.
На палубе, появились пассажиры. Среди них Женя узнал кое-кого из преферансистов, о которых рассказывал профессор: Девочка, длинноногая, с исцарапанными коленками, ползала возле скамьи и ловила дрожащий солнечный зайчик. Рядом стоял четырехлетний карапуз в матроске и, поминутно шмыгая носом, презрительно посматривал на девчоночью игру.
Митяй указал на окно каюты, где беспокойно металось полотенце.
- Смотри, Левка размахивает белым флагом, - и первым подбежал к окну.
Выяснилось, что Усиков вдруг снова принял Москву. Передавался концерт.
- Знаешь, Митюн, - говорил Левка, глядя на него из окна округлившимися глазами, - от этих загадок с ума сойти можно. Подумать только: мы принимаем московский телецентр за тысячу километров от него! Нет, ты посмотри, настаивал он, - абсолютная четкость! Нужно срочно написать в… это самое… Академию наук. Позови скорее Женечку!
Лева не предполагал, что Женя приведет с собой новых телезрителей. Впервые в районе Средней Волги состоялась демонстрация телевизионной передачи из Москвы. Журавлихин пригласил Зину, Набатникова, а тот в свою очередь привел друзей-преферансистов… Телезрители размещались перед аппаратом. Лева подвесил его в углу над умывальником, чтобы всем было видно. Сейчас объявили перерыв. На экране вздрагивала светящаяся таблица из кругов и квадратов.
Профессор Набатников занимал по меньшей мере два места. Если бы не вентиляция, то воздуха в каюте не хватило бы на всех. Окно оказалось полностью закупоренным, как подушками, двумя солидными друзьями профессора. Один из них был директором завода, другой - начальником автобусного парка. Оба они хотя и достаточно знакомы с телевидением - смотрят концерты дома, - но никогда не встречали телевизора в чемодане.
- Что же это получается? - спрашивали они друг друга. - Значит, теперь можно взять в командировку домашний театр и кино?
Темно в каюте. Светятся только экран да маленький кусочек неба над плечом зрителя, втиснувшегося в окно. Лева Усиков - за оператора. Он доволен, что темнота скрывает его не совсем приличный костюм. Рядом, боясь пошевелиться, чтоб не толкнуть Зину, сидит Журавлихин.
В ожидании передачи думает он о загадках науки, о погрешностях в теории распространения волн, но мысль его все время возвращается к людям, которые сидят в каюте и стоят за окном. Ведь еще вчера, когда он с ребятами взошел на палубу теплохода, ему казалось, что он, Лева, Митяй оставили своих друзей в Москве, а здесь они одиноки, как книжные островитяне.
Встреча с Афанасием Гавриловичем убедила Женю, что он ошибался. У ребят появился новый друг. А Зин-Зин? Вот она сидит совсем рядом, касаясь его плеча. Хотелось бы взять ее за руку, как Надю недавно в кино. И Женя проверял себя, придирчиво копался в сердце. Что это? Новое увлечение или глупое легкомыслие? Может быть, сердце переполнено? Горячая волна подступает к горлу, и Женя не знает, как лучше выразить чувства. В каюте тесно, жарко, все сидят рядом. Женя знал, что пройдет еще день - и тогда самая большая каюта «Люкс» не сможет вместить друзей. Вот и сейчас двое теснятся в окне; их, как говорил профессор, он «отобрал у карточной колоды».
День был воскресный, поэтому, как обычно, передавалась телевизионная программа для детей. Раздвинулся занавес, на экране показалась девушка с большим белым бантом на груди, похожим на крылья чайки.
- Здравствуйте, ребята! - сказала она с улыбкой.
Директор и начальник автобусного парка невольно поклонились, насколько им позволяло положение в окне. Рама жалобно пискнула.
Начался концерт. Щурясь от яркого света, перед телевизионной камерой стоял молодой артист, чем-то похожий на Митяя. Его волновала непривычная обстановка. Лева обратил внимание на его руки и, повернувшись к Зине, сказал, что певец сжимает крышку рояля, будто хочет переломить ее, как плитку шоколада. Но Зина даже не улыбнулась, ей было не до острот - никогда в жизни не видела ничего подобного. Ведь перед ней самое настоящее чудо: человека видно за тысячу километров, - можно ли сейчас беспокоиться за целость какого-то рояля?
Освещенное слабым голубоватым сиянием экрана, ее лицо с широко раскрытыми глазами Леве казалось прекрасным.
Наблюдая за экраном. Лева нет-нет да и взглянет в ее сторону. Напрасно Митяй ухмыляется. Ничего тут нет особенного. Он просто любуется. Митяй, конечно, не разбирается в эстетике, что с него взять - темный!
К роялю подошла артистка, туго затянутая в черное гладкое платье, приготовилась петь, пианист положил руки на клавиши. Но, странное дело, вместо того чтобы смотреть на зрителей, певица интересовалась лишь своей записной книжечкой. Пела она хорошо, но не могла оторваться от книжечки со словами песни, которую знает каждый школьник. Иногда актриса поднимала лучистые глаза к зрителям, и, к их удивлению, в глазах этих не было ни капли раскаяния. Кончилась песня. Актриса раскланялась на аплодисменты ребят, приглашенных в студию, и с милой улыбкой начала перелистывать книжечку. Наконец нашла нужную страницу и снова позабыла о зрителях. Темперамент тут был ни при чем, певица не сжимала трепетных рук, не ломала крышку рояля, все ее внимание, талант и чувство поглотила скромная книжечка.
- Вот вам еще пример равнодушия, - показывая на экран, с горечью заметил профессор. - Раньше она и не мечтала, что будет выступать перед аудиторией в миллионы зрителей. Такая огромная честь! А ей все равно - пришла с книжечкой, как в обычную радиостудию.
Лева усмехнулся. Когда-то он - пострадал за изобретенную им радиошпаргалку, которой даже попользоваться не пришлось. А тут всенародно демонстрируется примитивнейшая техника - жалкая шпаргалка, будто так и надо. Сидят у телевизоров школьники, думают: почему им не дают отвечать по шпаргалкам, когда взрослая тетя не выучила урока и ей ни капельки не совестно?
Все это Левка высказал вслух и заявил, что, по его мнению, данная система непедагогична. С ним согласился начальник автобусного парка. Дело в том, что у него есть сын.
- …Человек понимающий, двенадцати лет от роду. Так вот он тоже удивлялся. Почему, мол, мне не дают выступать на школьном вечере и читать стихи по книжке, если так делают настоящие артисты? Хотел было я оправдать их: дескать, люди занятые, учить слова некогда, - да вспомнил, что у артистов это основное дело, и промолчал.
Директор, человек с бледным, одутловатым лицом, высвободился из окна чуточку передохнуть - и сказал, что сосед его поступил правильно. Опять-таки непедагогично говорить двенадцатилетнему парню худое об артистах. Пусть он берет пример с настоящих мастеров-тружеников. Артисты-чтецы наизусть читают весь вечер, скажем, главы из «Войны и мира».
- Не заглядывают в шпаргалки, как эта… - директор взглянул на экран, но певица уже исчезла.
«Не только чтецы знают текст наизусть, - подумал Женя, - но и все актеры драматических театров». К сожалению, встречаются еще нерадивые вокалисты, недостаточно внимательные к зрителям. Может быть, в этом виновато радио, где они привыкли выступать с книжечками в руках. Потом с ними же вылезли и на концертную эстраду. «А по мне, - размышлял Журавлихин, - если ты вышел к зрителям, уважай их, честно смотри им в глаза, а не опускай очи в шпаргалку. За это даже школьникам достается».
Тут он припомнил шпаргалки и у себя в институте, но не только на экзаменах - явление довольно редкое, - а на комсомольских собраниях. Выйдет на трибуну какой-нибудь начетчик и шпарит свою речь по бумажке, боится - слово не то вырвется. Выступает как на Ассамблее, а не среди своих же ребят, комсомольцев. Читать простительно отчетный доклад, с этим Женя еще мог согласиться. А в бытность свою пионервожатым возмущался, что даже ребят научили выступать на сборах по бумажкам. Еле отучил.
Передача подходила к концу. С точки зрения постоянных телезрителей, в ней не было ничего особенного, концерт как концерт. Его могли слушать и дети и взрослые, причем без особого удовольствия. Не то было с Зиной. Как и многих, ее раздражала записная книжка певицы, равнодушие к аудитории и репертуару. Эту артистку слышала она по радио, причем в различных жанрах: оперы, оперетты, современного романса. Певица исполняла и песни народностей, причем на любом языке, из которых, вероятно, ни одного не знала; пела частушки, песни для самых маленьких - о зайчиках и рыбках. Все это было Зине известно, но сейчас ее занимала лишь сама картинка, на которой различались мельчайшие детали, вплоть до блестящих ногтей артистки и даже искусственной родинки на щеке. Видно было четко, ярко, как в хорошем кино, и Зина не могла отделаться от ощущения волшебства - она видит Москву.
Студенты, а особенно Лева, радовались, этому, но не могли полностью разделить ее восторга. Придирчиво они смотрели на экран. При чем тут волшебство, когда, скажем, шалит синхронизация или звуковые сигналы пролезают не туда, куда положено? Чуть заметные темные полосы, появляющиеся на экране при высокой ноте певицы, заставляли озабоченных конструкторов переглядываться и думать о настройке соответствующего элемента в приемнике.
Но вот концерт закончился, и гости разошлись по своим каютам.
Скоро должен был включиться «Альтаир». Неужели на этот раз его не удастся принять? Неужели он уплыл так далеко?
Но страхи оказались преждевременными. Телеглаз «Альтаира» показал, что делается сейчас на палубе.
Совсем молоденькие девушки вытащили на корму теплохода старенький патефон и наслаждались танцами. Они даже забывали менять иголку, патефон шипел, подхрипывал. Но что до этого? Им хорошо, весело.
- Чего это они с утра пораньше? - удивился Митяй.
Женя презрительно хмыкнул.
- Отдыхают. Со страшной силой…
- Ты не прав, Женечка, - вступился за них Лева. - Не умеешь танцевать, вот и завидуешь. Часок-другой хорошо размяться. Приятно.
На экране были видны три пары девушек, партнеров-мужчин у них не оказалось. Танцевали молча, с каменными лицами, будто занятые тяжелой работой, и в этом не было ничего удивительного, - на любой танцплощадке можно видеть застывшие, ничего не выражающие лица. Дело привычное, выполняется автоматически. Какие же тут эмоции!
Митяй прибавил громкости, но, кроме хрипа патефона, слышно ничего не было. Девицы будто в рот воды набрали. Не везет Митяю. В прошлый раз он ждал хоть словечка от влюбленных, а сейчас появились танцующие. Ясное дело, те и другие молчат. Попробуй узнай, где сейчас идет теплоход с «Альтаиром»!
Кончилась пятиминутка. Лева выключил телевизор и, повернувшись к Жене, спросил не без лукавства:
- Заметил, Женечка, что одна из них очень похожа на Надю? В пестром платье, миленькая такая.
- За это сравнение я бы на месте Нади обиделся. Уверен, что у твоей «миленькой» ничего, кроме танцев, в голове не осталось. Все перешло в ноги. Женя всегда возмущался, когда дело касалось столь легкомысленного занятия. - У нас в институте такие тоже встречаются. Разговариваешь с ней и чувствуешь, что она простого русского языка не понимает, смотрит на тебя отсутствующим взглядом, думает, где бы ей сегодня потанцевать. Ведь есть девчонки, которые в неделю четыре-пять вечеров отдают танцам. Когда же им читать? Некогда.
Прошел еще час, включился «Альтаир». Опять танцующие, опять те же самые три пары. Девицы скучно передвигали ногами, на лицах невозмутимость.
Когда наступила третья пятиминутка, положение несколько изменилось: девицы танцевали по очереди с вихляющимся парнем; модная прическа, прилизанные космы закрывали шею до самого воротника. «Ходят еще пошляки по нашей земле!» У Жени наметанный глаз, распознает их сразу - и не только по костюму, по манере держаться, а по самой сущности, пустой и циничной. Это они, выходя на вечернюю прогулку, называют наши улицы «бродвеями», «стритами» и «авеню». Они в любом месте, под любую музыку танцуют «стилем». Это их обезьянья манера.
Опять включился «Альтаир». Митяй ходил к Афанасию Гавриловичу, сейчас пришел вместе с ним и спросил:
- Танцуют?
Женя молча указал на экран. Ничего не изменилось.
Чуть ли не до самого вечера продолжалось это скучное занятие, и Женя думал, что оно чужое, тупое и бессмысленное. К сожалению, им увлекаются многие, в ущерб книге, театру, спорту. Странное поветрие!
Опыт и особое чутье исследователя не обманывали Пичуева. Он понимал, что приехал на аэродром не в обычный день. Готовились серьезные испытания. Все говорило об этом - и несколько «ЗИМов» у ворот, и суетливая беготня молодых техников. Озабоченные гости - наверное, представители смежных институтов нетерпеливо поглядывали на часы.
По взлетной дорожке двигались фургоны с радиолокационными установками, трещал зарядный агрегат, гудели моторы. Похоже было на то, что скоро начнутся испытания нового самолета. Но сколько ни смотрел Вячеслав Акимович по сторонам, он не видел подходящей конструкции, готовой к полету. На транспортных машинах все винты были закрыты чехлами, вертолет тоже мирно подремывал в тени грибовидного ангара, который так заинтересовал Пичуева.
Дерябин попросил извинения и после разговора со встретившимся ему на дороге техником покинул гостя.
- Пока осмотритесь, - предложил Дерябин, - а я кое-что проверю. Ребятишки могли и напартачить. Одному уже досталось.
Вячеслав Акимович понял, о ком шел разговор, и посочувствовал виноватому технику. Красный до ушей, сейчас он тянул кабель к зарядному агрегату. Вероятно, потребовалась дополнительная зарядка аккумуляторов. Почему-то они оказались в дышащей крыше ангара. Крыша, будто втягивая в себя воздух, медленно расширялась в обе стороны, похожая уже не на чечевицу, а скорее на толстую двояковыпуклую линзу. Это сравнение напрашивалось само собой, так как ее поверхность ослепительно блестела. На ней Пичуев рассмотрел не только ребра, но и темные концентрические круги, которых снизу не было. Он попытался объяснить себе, зачем ее нужно раскрашивать «под зебру», но в этот момент внимание его было отвлечено весьма странным обстоятельством: линза, как шляпка гриба, оторвалась от своей ножки и повисла в воздухе.
Вначале Пичуев подумал, что встретился с каким-нибудь оптическим явлением, вроде солнечного отблеска, создающего иллюзию просвета между крышей и цилиндром. Однако сквозь это небольшое пространство видны были облака и даже летящий самолет.
- Отставить! - послышался голос Дерябина.
Он высунулся из двери цилиндра, и через минуту шляпка гриба снова села на свое место.
Тонкие металлические подпорки, которые так смущали Пичуева хрупкостью и невесомостью, оказались стальными тросами. Они дрожали, словно натянутые струны, гудели от напряжения. Только сейчас понял Пичуев, что перед ним удивительная конструкция, похожая на воздухоплавательный аппарат. Вряд ли стоит сомневаться, какая же еще сила, кроме легкого газа, может приподнять пустотелый диск. Пичуев не слышал ни шума винтов, ни рева реактивного мотора, что могло бы опровергнуть эту догадку.
У самого основания цилиндра, на котором покоился диск, открылась дверь, из нее вышел невысокий широкоплечий парень в защитной гимнастерке и сапогах. Вячеслав Акимович узнал в нем провинившегося техника, - его, бедного, отчитывал строгий начальник Дерябин.
- Все готово, Борис Захарович, - сказал техник, не поднимая на него глаз. - Подключил.
Старый инженер усмехнулся в усы.
- То-то! Вот, изволите видеть, - он повернулся к Пичуеву, кивком головы указывая на техника, - Тимофей Бабкин. Парень смекалистый, дело знает. Но сегодняшнего я ему не прощу. Типичный перестраховщик!…
Дерябин рассказал, что при первых испытаниях прибор, разработанный Бабкиным и Багрецовым, капризничал, пришлось с ним много повозиться. В результате получилась вещь стоящая. Но, несмотря на высокую оценку их прибора. Бабкин вдруг обратился за. разрешением заменить новую конструкцию старой - как он говорит, для надежности.
- Совестно, молодой человек, совестно! - Дерябин укоризненно покачал головой. - Можешь не верить девушкам - твое дело, - но в науку верить обязан.
А Тимофей Бабкин, техник из лаборатории № 9 института метеорологии, стоял перед начальником, опустив покорную стриженую голову. Не в первый раз ему приходилось выслушивать справедливые замечания Бориса Захаровича. Однако сейчас, в присутствии постороннего инженера, Бабкин чувствовал себя обиженным. Можно было отозвать в сторону и там отчитать покрепче, а не срамить перед гостем. Нет, не понимает начальник всей тонкости человеческой психологии. Разве Бабкин не верит в науку? Очень даже верит. Но вот насчет глубины своих знаний и умения ими пользоваться Бабкин сильно сомневается. И нет тут ничего зазорного. Доживёт Тимофей до лысой головы, тогда и разговор будет другой. А пока тычешься носом, как слепой щенок, все тебе кажется страшным, неуютным, неудачи подстерегают на каждом шагу, всюду тайны и загадки. Сделаешь аппарат, надеешься на него, веришь. Вдруг в самый ответственный момент камуфлет получается: он категорически отказывается работать… Так и сейчас было.
Дерябин объяснял гостю устройство летающей лаборатории, а Бабкин стоял рядом, ждал приказаний. Это из-за него на полчаса отложили испытания. Трудно работать молодому технику в научном институте. Никак не соразмеришься, не угодишь. За смелость - выговор, за лишнюю осторожность тоже по головке не гладят. Вот и найди тут правильную линию… Трудно, ох, как трудно ее отыскать, когда в двадцать два года тебя считают специалистом и чуть ли не настоящим изобретателем, а ты еще ничего не умеешь делать!
Напрасно прибеднялся Тимофей. Требовательный к себе, упрямый в работе, он уже познал вечную неудовлетворенность исследователя в поисках совершенства. Этому его научили старшие товарищи по лаборатории. Никогда бы он не променял свой видавший виды монтажный стол с впитавшейся в дерево канифолью, темными пятнами от паяльника, исцарапанный и обшарпанный, на какой-нибудь другой, с зеркальным стеклом и мраморно-бронзовым письменным прибором.
Подавленное состояние Бабкина объяснялось просто. Зачем жаловаться на капризы техники? История эта обычная, поправимая, и не Тимофею о ней печалиться. Личные мотивы, не связанные с работой в институте, волновали Бабкина. Несчастная влюбленность? Разве этого не бывает? Ходил бы, грустил Тимофей, как миленький. Опять не то. Серьезный, положительный Бабкин терпеливо ждал назначенного судьбой часа, когда не будет разлучаться со Стешей Антошечкиной. Жила она далеко, в деревне Девичья Поляна, куда однажды летом приезжали Бабкин и Багрецов для испытаний радиометеостанции.
Ничего не понимал старик Дерябин, говоря, что девушкам можно не верить. Это смотря каким. Ведь Борис Захарович никогда не видел Стешу. А Тимофей верил ей, подчас забывая даже науку, в которую верить обязан, и вовсе ему не совестно. Вот уж ни капельки. Кто знает, не ради ли Стеши окончит он заочный институт раньше срока…
Но что тревожило Тимофея? Почему за последние дни он стал особенно молчалив и задумчив? Это заметили многие, даже Борис Захарович. Бабкин по натуре человек спокойный, немногословный, его нельзя упрекнуть в излишней чувствительности и сентиментальности. Но в эти дни он испытывал странное, непривычное ему ощущение, будто потерял что-то, чего-то ему не хватает.
Много лет подряд Бабкин не расставался с Димкой Багрецовым. Даже в командировки всегда посылали их вместе. Вместе они проводили свой отпуск. Но на этот раз пути разошлись.
Димка вдруг решил отправиться в экспедицию. Готовились новые и очень ответственные испытания диска, поэтому Дерябин не мог отпустить сразу двух техников. Тимофей упрашивал Димку подождать до августа - поедут вместе, куда только ему захочется, пусть в экспедицию, в горы, на море, к черту на рога. Ничего не вышло. Строптивый друг не мог упустить, как он говорил, единственного случая в жизни, простился с Тимофеем и исчез.
А дело было в карманных радиостанциях, которыми в основном занимался Димка, Бабкин лишь помогал ему. Зная, что каждый изобретатель считает свое детище чуть ли не высшим проявлением человеческого гения, Бабкин весьма критически относился к аппаратам, находя в них все новые и новые недостатки. В то же время он понимал, что настойчивость и, если хотите, упрямство
совершенно
необходимые свойства характера, помогающие изобретателю в борьбе с равнодушными, мелкими, косными и прочими себялюбцами, к каким Димка причислял некоего Толь Толича.
Багрецов не обманывал себя. Опытные инженеры оценили образец радиостанции как остроумную, во всяком случае, интересную конструкцию. Но практическое применение таких малюток вызывало некоторые сомнения. Впрочем, для экспедиций и альпинистов они, пожалуй, хороши. «Вы едете испытывать в горах? - опросили специалисты. - Прекрасное решение! Желаем удачи».
Начальник экспедиции всерьез заинтересовался аппаратами, хотел их проверять сам. У него было одно предположение - правда, пока еще не додуманное, - но и так карманные радиосигнализаторы Багрецова могли бы принести пользу в экспедиции. «Жду вас с нетерпением», - сказал начальник и уехал отдыхать.
Димка все же увязался с экспедицией, считая, что будет самым последним дураком, если не использует этого случая. Скромная должность радиста не смущала техника исследовательского института, привыкшего к сложным испытаниям новых приборов. Уж если Димка что решил, то в лепешку расшибется, а настоит на своем. Это хорошо знал Тимофей, но поведения его не одобрял. Какое глупое упрямство! Люди набраны, штаты заполнены, сам помощник начальника экспедиции недвусмысленно дал понять Димке, что обойдется без него, - радистов достаточно.
«Где он сейчас, Димка? - грустил Тимофей. - Чудак, почему не напишет? Удалось ему встретиться с начальником экспедиции или нет? Неужели все еще чувствует себя на птичьих правах? Никакой гордости, одно упрямство. Воображаю, как этого «второго радиста» шуганет начальник, когда тот предстанет перед его светлые очи», - думал Бабкин, уверенный, что из Димкиной затеи ничего не выйдет. Ведь перед самым отъездом приняли еще одну радистку.
Бабкин беспокоился, злился и на него и на себя. «Ни к чему все это, ни к чему», - мысленно повторял он, стараясь освободиться от странной и непривычной тяжести на сердце. Глупое, неприятное состояние.
…А инженеры все еще обсуждали технические особенности летающего диска. О Бабкине позабыли; впрочем, он и не напоминал о себе, - когда нужно, позовут, а сейчас стой смирно, не мешай и будь незаметным; видишь, не до тебя. Решался серьезный вопрос. Тимофей это чувствовал, искоса посматривая на молодого инженера с зажатой в углу рта длинной трубкой. Приехал он сюда, конечно, не ради любопытства и не на экскурсию.
- Почему в нашем институте ничего не знали о диске? - спрашивал Пичуев у Бориса Захаровича. - Ведь он построен не только для метеорологов?
- А как же вы думали, батенька! У нас здесь целый колхоз. Объединились с физиками, астрономами, радистами, летчиками. Кого только вы не встретите возле этой комплексной лаборатории!… Глядите, - Дерябин указал тростью на антенны, блестевшие под диском, - это, как вам известно, хозяйство радистов. Они будут изучать условия распространения разных волн. Видите - сопла двигателей, - он нацелился палкой на край риска. - Тут их много, причем не все они необходимы. Но как можно отказаться от испытаний новых типов ракетных двигателей в ионосфере, если есть лаборатория, способная подняться на такую высоту! Конструктор Поярков прямо за - голову хватается, зеленеет от гнева, когда на него наседают аэрологи или, например, радиофизики с требованием разместить в диске лишнюю сотню килограммов. Вы еще с Поярковым встретитесь, усмехнулся он, вспомнив, как за каждый килограмм спорил с ним до хрипоты. Видите, по краям диска обтекаемые колпаки, - Дерябин показал тростью на блестящие полушария, похожие на выпуклые пуговицы. - Там раньше стояли аппараты Набатникова.
Увлеченность старика Дерябина, его стремление к познанию бескрайнего мира передались и Вячеславу Акимовичу. Никогда он об этом не думал, а если и мечтал, то осторожно. Но он гнал от себя эти мысли, подчиняясь единственной, что им завладела давно: дальность, дальность телевидения, и, конечно, на Земле, - какой же чудак будет строить телевизоры для разглядывания лунных кратеров, если мы пока еще не можем видеть Москву хотя бы за тысячу километров от нее? Трудно было сосредоточиться, но в туманной неясности уже четко вырисовывались, как рельсы, уходящие вдаль, пути решения основной задачи. Без всяких ракетных установок, а лишь используя лабораторию, как гигантский стратостат, плавающий в воздушном океане на высоте двухсот километров, возможно обеспечить дальний прием телевидения.
- Пойдемте к Пояркову, - сказал Дерябин, повесил трость на руку и вместе с гостем торопливо зашагал к основанию гриба.
Оглянувшись, он заметил, что Бабкин нерешительно топчется на месте, и поманил его пальцем.
- Ага, испугался, парень? Идем, идем! Он сегодня не кусается, добрый.
Речь шла о конструкторе Пояркове. Он так придирчиво относился к техникам, устанавливающим аппаратуру в диске, что Тимофей старался возможно реже попадаться ему на глаза.
Пичуев с любопытством рассматривал цилиндр, поддерживающий диск. Это было прочное сооружение из ребристого металла, выполняющее роль своеобразной причальной мачты, как у дирижаблей. Но это сравнение было не совсем точным: диск вплотную садился на основание, а не болтался по ветру, как дирижабль, после приземления диск закрепляли на вершине цилиндра.
- Прошу! - Борис Захарович открыл овальную дверь и пропустил гостя вперед.
Внутри цилиндра шла винтовая лестница. Пичуев обратил внимание на прочность и надежность конструкции, поддерживающей диск; ребристый металл служил только облицовкой решетчатой формы, похожей на каркас гигантской пароходной трубы. Сверху, из круглых иллюминаторов, лился неяркий, рассеянный свет.
Пичуев слышал под собой гулкий топот и легкое постукивание трости. Это поднимались вслед Борис Захарович и Бабкин.
Но вот молодой инженер взобрался на самую верхнюю площадку и остановился. Над головой темнел люк, к нему вела тонкая лесенка, похожая на самолетную.
- Теперь карабкайтесь за мной, - сказал Дерябин и, кряхтя, полез в люк. Пусть лучше я буду первой жертвой.
Бабкин решил, что на этот раз Поярков будет швыряться тяжелыми предметами. Сегодня он категорически запротестовал против пустяковой дополнительной батареи. Ясно, что после этого он не согласится на установку громоздкой телевизионной аппаратуры.
Поднимаясь вверх и наблюдая за мелькающими над головой белыми туфлями Пичуева, Тимофей глубоко ему сочувствовал и всем сердцем желал, чтобы инженер не ушел отсюда обиженным.
Будто в узкую трубу протискивался Пичуев, локти его касались гладких стенок. Это было так непривычно-странно, что он уже позабыл о предстоящей встрече с Поярковыми гораздо больше интересовался самой конструкцией диска, чем размещением в нем аппаратов.
Прежде чем начать дипломатический разговор с Поярковым, Борис Захарович показал гостю механизмы управления. Они могли сжимать или увеличивать гофрированную металлическую оболочку диска, изменяя его объем. Это происходило либо автоматически по мере подъема диска, либо по желанию человека, посылающего радиосигналы с земли.
Вячеслав Акимович хотел как можно скорее встретиться с Поярковым, чтобы услышать от него согласие на проведение первых опытов, но Дерябин не торопился, подробно рассказывая гостю о спектрографах и актинометрах новой конструкции, будто и не замечая его нетерпения.
Рассеянно дотрагиваясь до полированных кубиков, где тикали часовые механизмы, жужжали крохотные моторчики, щелкали автоматические выключатели, Пичуев мысленно задавал себе вопрос: «Если телевизионный передатчик будет поднят в ионосферу, то можно ли его принять за несколько тысяч километров от места подъема?» Инженер вспоминал формулы, представлял себе клетчатые графики, пересечение кривых, высчитывал в уме напряженность магнитного поля и тут же отвечал положительно: «Да, можно».
Он спрашивал себя о выборе волны для радиолинии, идущей к диску, о весе передатчика, об антеннах и прикидывал, сколько нужно времени, чтобы смонтировать всю телевизионную установку. При этом он испытывал радостное чувство. Решение казалось близким, все вопросы находили свой ответ. Еще бы! Знаний у инженера Пичуева достаточно, они аккуратно разложены по полочкам в кладовой памяти. Мысленно вычерчивал он разные схемы. Вот самая простая. В летающей лаборатории устанавливается обыкновенный телевизионный приемник и принимает программу Московского телецентра. Через передатчик, тоже находящийся в диске. Она транслируется чуть ли не по всей стране. Дерябин упоминал о способности диска долгое время находиться на одном месте, повисать в безвоздушном пространстве, вроде вертолета. В данном случае используется сила реактивных моторов.
Пичуев видит, как перед глазами разворачивается новый чертеж.
В центре диска вычерчены два квадратика. Это передатчик и приемник. Внизу, то есть на земле, стоит автобус. На кузове - буквы «ПТУ», что означает: передвижная телевизионная установка. Такие машины подъезжают к театру или стадиону, откуда должна идти внестудийная передача. Это - обычная проверенная система, уже давно применяющаяся в телевидении.
Вячеслав Акимович представляет себе как бы вышитую на чертеже красную пунктирную линию. Мелкими стежками тянется она от машины, но не к телецентру, как всегда, а к диску. Оттуда веером расходятся еле заметные линии и падают, как дождь, на землю. Линии идут к телевизорам, которых - как мечтал инженер будет очень много, во всех уголках страны и далеко за ее пределами.
- Куда же он запропастился? - удивился Дерябин, возвратившись в центральную кабину вместе со своими спутниками.
Пояркова нигде не было, хотя Бабкин и утверждал, что конструктор оставался в диске.
- Наверное, к моторам пошел, - высказал Он предположение. - Тут я одного инженера встретил, товарищ Поярков с ним здорово поспорил.
- Что ж ты раньше не сказал? - недовольно заметил Борис Захарович. - Все ясно, спор должен заканчиваться на месте преступления. Пошли туда!
Он решил, что время для переговоров выбрано неудачно. Поярков расстроился окончательно, когда узнал о повышенном расходе горючего в основных двигателях. Потолок летающей лаборатории резко уменьшался, так как потребовалось заполнить все баки. Сегодня для объяснений должен был приехать конструктор двигателей. Можно ему посочувствовать.
Пролезая в узкий коридор, Дерябин, чтоб подбодрить гостя, пошутил:
- Явное неуважение к старости! Не подумал конструктор, что нашему брату, старику, трудновато ползать по этим чертовым трубам.
Внутри диска был жесткий каркас из полых труб, которые служили ходами сообщения между группой двигателей и центральной кабиной. Трубчатый каркас напоминал гигантское колесо с пустотелым ободом и такими же полыми спицами, внутри которых можно было ходить.
Дерябин шел, тяжело согнувшись, как он говорил - «в три погибели». За ним продвигался Вячеслав Акимович. Болела спина, ноги скользили по гладкой поверхности металла. Стенки трубы радужно сияли, отчего казались расплывчатыми и чуть ли не прозрачными. Далеко впереди горела тусклая лампочка.
Прошли мимо коридора с движущимися рычагами. Здесь Пичуев уже был, но тогда Борис Захарович провел его сюда с противоположной стороны, по другому радиусу. Снова увидел Пичуев частокол из блестящих труб, они плавно опускались и поднимались, словно диск тяжело вздыхал перед новыми испытаниями. Что-то его ждет в заоблачных высотах?
Опять пересекался радиус. По правую и левую сторону тянулся второй кольцеобразный коридор с рядами из тонких труб. Они тоже двигались. Вероятно, от жары нагревался газ, объем диска увеличивался, а какие-нибудь автоматические приборы контролировали это изменение, заставляя рычаги сжимать упругую гофрированную оболочку.
Каркас диска напоминал не совсем обычное колесо. В нем находилось еще два полых кольца. Пичуев решил, что вся эта конструкция чем-то похожа на жилище крота. Тяжело пробираться по такому лабиринту.
Но вот будто бы и конец путешествию. Лампочка освещает двигатель, закрытый цилиндр с изогнутыми цветными трубами и деталями, абсолютно незнакомыми Пичуеву. Откуда-то доносилось гудение и прерывистый треск.
- В какой же стороне искать хозяина? - спросил Дерябин, потирая шею и поглядывая направо и налево по коридору. - Ау! - закричал он, прислушался, но никто не ответил. - Честное слово, как в лесу!
Подойдя ближе, Вячеслав Акимович увидел, что двигателей было несколько. Последний из них наполовину скрывался за поворотом. Двигатели располагались по всей окружности диска, на равном расстоянии друг от друга. Пичуев понимал, что старику вовсе не улыбалась перспектива пройти по узкой трубе лишнюю сотню метров, возможно, Пояркова надо было искать за ближайшим поворотом, а может случиться, что найдешь его, только обойдя чуть ли не весь коридор по окружности.
Бабкин протиснулся к Борису Захаровичу.
- Подождите здесь. Я мигом найду.
- Ничего ему не говори, - сурово предупредил Дерябин и, после того как техник скрылся за поворотом, сказал, как бы извиняясь перед гостем: - Бедный Поярков стал уже прятаться от нашего брата. Сами понимаете, всем хочется примостить сюда лишний приборчик.
Вячеслав Акимович рассмеялся, догадываясь о причине беспокойства старого инженера. Если бы техник сказал Пояркову о надвигающейся опасности, то вряд ли он стал бы ее дожидаться. Не легко найти человека в таком лабиринте, пусть, мол, попробуют…
Скоро Бабкин вернулся. Указал направление и пропустил начальника с гостем вперед, что было вежливо и к тому же предусмотрительно. Хороший человек Поярков, но при данной ситуации встречаться с ним не хотелось.
Гудение прекратилось как-то сразу. В наступившей тишине загремел голос рассерженного конструктора:
- Ни одного грамма! Только через мой труп! Когда на ишака кладут один мешок, он везет. Когда два - тоже везет. Положили третий - ишак оборачивается и посылает хозяина к черту.
Кто-то пытался убедить Пояркова:
- Но в процентном отношении…
- Никаких процентов! Мы уже сняли аппаратуру чичагинского института. Да вы знаете Чичагина? Этот директор, от своего не отступится. Душу вынет. Но все же согласился с решением техсовета.
Вячеслав Акимович вздохнул. Обстановка, мягко выражаясь, неподходящая. К этому мнению должен был присоединиться и Дерябин. Что же касается техника Бабкина, то он держался иного мнения. Все равно, когда говорить с конструктором. Ни сегодня, ни завтра Поярков не согласится на установку каких бы то ни было аппаратов, коли утром выбросил из кабины аккумуляторную батарею, тайно подключенную Бабкиным на всякий случай и для абсолютной надежности.
В металлической трубе раскатисто громыхал голос Пояркова:
- Да что вы меня мытарите? Назначайте любую комиссию! А я умываю руки! Нельзя работать, когда каждый за, горло берет…
Бабкин чувствовал себя как внутри рупора огромного громкоговорителя. Звуки теснились, ударялись о гладкую стену и ощутимым, словно ветер, потоком мчались по трубе.
- Ни грамма! Ни грамма! - Голос оглушительно звенел, как металл, даже стены трубы боязливо вздрагивали.
Борис Захарович обернулся и, заметив, что настроение гостя явно понизилось, беспечно усмехнулся.
- Эх, если бы этот страх да к ночи… Ничего, он парень отходчивый.
Наконец возле одного из двигателей Пичуев увидел Пояркова. Из-за спины Дерябина, шедшего впереди, трудно было рассмотреть лицо конструктора, которого так жаждал встретить еще один представитель еще одного исследовательского института. Пичуев понимал, что эта встреча пока не обещает ничего хорошего, а потому замедлил шаги и стал наблюдать издали. Дерябин должен был подготовить почву.
По коридору бежал человек. Под ногами упруго вздрагивал и звенел металл.
- Товарищ Поярков! - гулко, как из железной бочки, послышался голос. От-клик-ни-тесь!…
Бабкин поспешил ответить за него.
В блестящей трубе запрыгала чья-то тень.
- Вот… начальник… просил, - запыхавшись, говорил щупленький паренек, протягивая записку конструктору. - Приказал аллюр три креста. - Он поднял недоуменное лицо и простодушно осведомился: - Аллюр - это чего значит?
Поярков не слышал вопроса, несколько раз перечитал краткое послание начальника метеоинститута, вскинул вверх упрямые брови.
- Приказано предельно облегчить нагрузку лаборатории, - сообщил он. Снять все возможное и невозможное. Освободить ячейки для аппаратов Набатникова. Перед отъездом он просил что-то проверить. Дело срочное, важное. Испытания послезавтра. Сейчас приглашаемся на совещание.
Пичуев растерянно взглянул на Бориса Захаровича. Все рухнуло, биллионы будущих телезрителей, о которых мечтали инженеры, пусть набираются терпения. До них еще не дошла очередь.
Только к вечеру после памятного посещения летающей лаборатории Пичуев приехал домой. Ему не хотелось возвращаться в свой институт. Что он может сказать директору, когда так хорошо начавшиеся переговоры об испытаниях телевизионной установки в конце концов не привели ни к чему?
Удрученный он сел в свою «Победу», выехал на Ленинградское шоссе, проскочил мимо Новопесчаной улицы, куда ему было нужно свернуть, и помчался дальше. Быстрая езда успокаивала инженера, отвлекала от неприятных мыслей, и после трудового дня домой он возвращался свежим, «как огурчик», - так говорила мать Вячеслава Акимовича, встречая его на пороге квартиры. Сегодня она не могла этого сказать. Слава - а он для нее всегда останется человеком без отчества - выглядел усталым, озабоченным, рассеянно поцеловал ее в лоб и прошел в кабинет.
Машинально развязывая галстук и переодеваясь в домашний костюм, инженер думал о сегодняшней неудаче. Разговоры с Поярковым, затем с директором метеоинститута ни к чему не привели. Вячеслав Акимович вместе с Дерябиным помчались в министерство. Там выслушали внимательно, вежливо, но после консультации в техсовете все же согласились отложить испытания телевизионных устройств. Если бы раньше сообщили насчет этих возможностей и запланировали испытания, то, конечно, и результат был бы другой. А сейчас надо вооружиться терпением. Вероятно, месяца через три после дополнительных исследований, требуемых Набатниковым, после проверки аппаратуры некоторых других институтов - они давно ждут своей очереди - можно возвратиться и к вопросу о телевидении.
«К тому же я не понимаю причин этой спешки, - заключил свою речь уважаемый представитель главка. - Чем вызвана подобная скоропалительность? Не думаю, что она будет содействовать высокому качеству испытаний. Поставим их в план будущего года».
Конечно, Пичуев соглашался с этим, серьезные испытания готовятся месяцами, а не днями. Но он был настолько взволнован близким решением труднейшей задачи, что любое промедление казалось ему смерти подобным. Кстати, тут примешивалось и личное. Вячеслав Акимович хотел просить директора института изменить план лаборатории, которой он руководил. Работа по цветному телевидению на большом экране скоро будет закончена. Нельзя ли предусмотреть в плане новое задание по увеличению дальности? Этим Пичуев займется с удовольствием. Еще бы! Самое главное направление! Но эта работа только тогда займет подобающее ей место в плане, если предварительные испытания аппаратуры на летающем диске покажут жизненность данной системы.
Не мог Вячеслав Акимович аргументировать этим, доказывая необходимость срочных испытаний. Не мог он выдвинуть и еще один довод, о котором много думал за последние дни. С точки зрения научной и практической инженера интересовал путешествующий передатчик, потерянный студентами. Нельзя ли его принять на большой высоте? Конечно, Пичуев не предполагал подниматься в кабине летающего диска на высоту в двести километров. Современные устройства позволяют управлять приемниками на расстоянии. Принятые в диске сигналы телевидения скажем, с «Альтаира» - возвратятся на Землю через маленький передатчик. Вячеслав Акимович отлично представлял себе эту систему и видел ее, как на чертеже. Надя будет сидеть возле телевизора, ловить передачу с диска. На экране появится не туманное изображение Земли с высоты ионосферного полета, а другая картинка, из которой можно узнать, что делается перед объективом «Альтаира». Смущала лишь его маленькая мощность, но расчеты показывали, что, если приемник поставить в диск, прием «Альтаира» будет вполне возможен.
Суховат был Пичуев, но доброжелателен и, конечно, хотел помочь студентам. Жалко будет, если труды их пропадут даром и аппарат затеряется где-нибудь на складах. А это вполне возможно. Кому же придет в голову, что такое хитрое устройство принадлежит студенческому научному обществу одного из московских институтов? Да не только труды пропадут, пропадет и плод незаурядной смекалки молодого коллектива. Как известно, Вячеслав Акимович не любил слово «изобретательство», хотя в глубине души и чувствовал, что некоторые элементы «Альтаира» очень близко подходят под это понятие.
Надо бы поскорее найти «Альтаир», но, как ни странно, Пичуеву хотелось, чтобы «передающая движущаяся точка» нашлась не сразу и, если возможно, прочертила свой путь от Москвы до Каспия. Интересы науки превыше всего. Мощность «Альтаира» известна, остальные данные тоже, поэтому, принимая его на многокилометровой высоте, можно проверить все, что интересовало Вячеслава Акимовича как с точки зрения теории, так и практического развития новой системы «настоящего дальновидения».
Он решительно тряхнул головой, как бы желая отбросить все эти думы, что волновали его последние дни, и прошел в столовую, к телевизору. Аппарат был новой, совершенной конструкции, мог принимать разные волны, и поставлен в квартире Пичуева для контрольного приема. Инженер щелкнул выключателем. На экране нехотя расплывалось светлое пятно, послышалась музыка.
Торопливо, не в силах поспеть за стремительным многообразием нашей жизни, кинокадры показывали события последних дней. На юге началась уборка урожая. На одном из заводов появился талантливый изобретатель. Выведен новый сорт хлопка. Найдена древняя рукопись. Молодой спортсмен поставил мировой рекорд в беге на средней дистанции…
В искусстве кино Пичуев больше всего любил хронику. За десять минут он мог проехать в разные места Советской страны, побывать за рубежом и хоть одним глазком взглянуть на то, что делается в мире. Поэтому ему казалась особенно близкой исследовательская работа в области телевизионного репортажа, которой занималась соседняя лаборатория, правда пока еще робко. Пичуев считал, что у этой новой техники больше возможностей, чем у кино. Хроника передается сразу же, отпадает процесс обработки и размножения пленки. Но дальность, дальность! Вот основная преграда!
Вячеслав Акимович вышел на балкон, заплетенный бобами.
Цвели настурции и табак.
Москва сияла огнями. Внизу мигали фары машин. Они то появлялись, то исчезали за поворотом. На противоположной стороне улицы высился многоэтажный дом. Двери балконов были открыты. Иногда в них показывались силуэты. Люди входили и выходили, стояли, облокотившись на перила, любуясь привычной, но всегда волнующей и новой картиной вечерней столицы. В небе застыли созвездия кранов. На самом верху одного из них пылало голубое пламя электросварки.
Улица, где жил Пичуев, была тихой. Дети уже спали. Юноши и девушки проходили мимо освещенных витрин, на минуту задерживались возле них, чтобы поглядеть друг на друга, и вполголоса говорили о чем-то своем. За спиной одинокого инженера говорил лишь телевизор. Маме не до разговоров, устает она за день. А больше никого нет. Пустые комнаты.
Начинался концерт. В программе песни мира. Пичуев знал их и многие любил. Но сейчас, возвратившись к телевизору, воспринимал эти песни иначе. Ему казалось, что наше стремление к миру лучше всего выражается не словами и музыкой, а самой жизнью, пусть даже бегло показанной в кинохронике, и видеть ее должны миллионы людей по ту сторону наших границ.
Один певец сменил другого. Первый исполнял песню, где в начале припева трижды повторялось слово «мир». Второй артист, уже в новой песне, повторял это слово, но в конце припева: «Мир, мир, мир!» Это раздосадовало инженера. Такая великая тема - и так примитивно и однообразно она выражается в песнях! Однако тут же подумал, что песни эти слушают миллионы. Конечно, телевизионный репортаж - более действенная форма пропаганды идеи мира. Но как донести ее к простым людям Европы и Америки? Пичуев думал не о фильмах, которые бы передавались из Москвы. Мы можем решиться на смелый опыт: пусть зритель, сидя в Манчестере или Гамбурге, видит нашу жизнь из окна экспресса Москва - Баку, с палубы теплохода, плывущего по Волге. Пусть наблюдает людей на станциях, пристанях, в заводских цехах, на стройках.
Как это сделать? Сразу же вспомнился «Альтаир». Можно построить более совершенный передатчик, поставить его телекамеру у окна вагона или каюты теплохода. А вот и другой передатчик, в автомобиле. Он путешествует по городам, рабочим поселкам, колхозам, показывает всему миру наши великие и малые дела. На телецентре сидит руководитель передачи и включает то один, то другой аппарат. Не везде еще в стране хорошо. Вы увидите и это, тогда легче будет понять нас. Увидите новые кварталы Сталинграда. Мы их построили не затем, чтобы опять рушились дома, как в сорок первом году. Плотины на Волге создаются навечно, хотя мы и помним взорванную плотину Днепрогэса. Глядите, как сияет шпиль Московского университета! Мы не ждем сюда чужих самолетов.
Он выключил телевизор, пошел на балкон. Шагал взад и вперед и никак не мог успокоиться. Опять и опять возникал вопрос об ограниченных возможностях телевидения. Только сегодня, после знакомства с летающей лабораторией, Пичуев почувствовал, как близок Он к практическому решению задачи, над которой задумывались крупнейшие ученые мира. Дорого бы дал инженер, чтоб разрешить ее, и как можно скорее.
На балконах засуетились люди, они нетерпеливо звали оставшихся в комнатах, указывая на небо.
Пичуев поднял голову и среди бледных созвездий увидел кольцо рубиновых огней. Огненное ожерелье плыло в черном небе. Это диск отправился в ночной полет.
Неслышно ступая мягкими туфлями, мать подходила к двери балкона. Ужин был давно готов, но она не решалась позвать сына. Кто знает, о чем он сейчас думает… Лучше повременить. И старушка уже в третий раз уносила дымящееся блюдо на кухню.
Около десяти часов раздался требовательный звонок телефона. Вячеслав Акимович услышал его с балкона, прошел в кабинет. Звонил Дерябин. Ему хотелось срочно увидеться с Пичуевым. Не зная, в чем дело, и не расспрашивая, Вячеслав Акимович пригласил Дерябина к себе.
Вскоре тот примчался прямо с аэродрома и еще в дверях радостно заявил:
- Вы, молодой человек, в сорочке родились!
Вячеслав Акимович хотел было сказать, что, к сожалению, не помнит подобного факта своей биографии, но, взглянув на торжественное лицо гостя, понял неуместность каких бы то ни было шуток. Старику не до них, и примчался он, видно, не зря. Пичуев предложил ему поужинать, но тот отказался, согласившись выпить стакан чаю.
- Поярков решил повторить испытания, - рассказывал он, мягко опускаясь в кресло. - Что-то ему не понравилось в сегодняшнем полете. Техсовет не возражает, и завтра утром диск поднимется для предварительной проверки потолка с минимальным запасом горючего.
- А мы-то при чем? - удивился Пичуев. - Нам достаточно ясно сказали, что план остается планом. «Потерпите, ребятки, до будущего года».
Дерябин смотрел на него с загадочной улыбкой, снял не спеша очки и положил на колени.
- Не беспокойтесь, дорогой. О нас уже позаботились. Пробный полет будет продолжаться два дня. За это время мы должны проверить все, что нужно.
Вячеслав Акимович резко передернул плечами.
- Благодарю вас. Мы даже не успеем установить аппаратуру.
- В нашем распоряжении, - Дерябин вынул из кармана старинные часы, - ни много, ни мало, а восемь часиков полных.
- Но не забывайте, что уже ночь на дворе.
Недовольно поморщившись, Борис Захарович помешал ложечкой в стакане и заворчал.
- Будьте серьезнее, мой молодой друг. Не все ли равно, день сейчас или ночь? Звоните директору, потом дежурному по институту - пусть вызовет нужных вам. техников. Надеюсь, аппаратура в порядке? Ну, что же вы стоите? - он заметил нерешительность Пичуева. - Распоряжайтесь скорее, или я у вас тарелки побью! - сказал шутливо, но в голосе его слышалось раздражение.
Пичуев позвонил директору института, понимая, что напрасно возражал Борису Захаровичу, когда решается будущее телевидения. Решается! Только так он оценивал опыт с летающим диском. Директор предложил составить подробный план испытаний. За два дня многого не успеешь, нужна особенная организованность, чтобы добиться высоких результатов. Договорились обо всем. Дежурный по институту уже начал вызывать лаборантов. Ничего не поделаешь, срочная необходимость. Никто из них не возражал, и через час аппараты будут доставлены на аэродром.
Возвратившись к столу, Вячеслав Акимович поделился с Дерябиным некоторыми своими опасениями:
- Я очень боюсь, что мои помощники долго провозятся с установкой. Незнакомые условия.
- А Бабкин на что? - Борис Захарович посасывал ломтик лимона и невольно морщил нос. - Назначим его бригадиром. В диске он каждый проводничок прощупал собственными руками. Плохо, конечно, что уже с этих лет у него появляются задатки типичного перестраховщика. Вспомните сегодняшнюю историю с батареей. А дело свое знает хорошо, можно положиться на парня. Только глаз за ним нужен.
Он бросил лимонную корку на блюдце и попросил разрешения пройти к телефону.
Пичуев проводил его в кабинет, где гость, скептически поглядывая на коллекцию курительных трубок, набрал номер метеоинститута и попросил немедленно разыскать техника Бабкина. Пусть пошлют курьера к нему домой. Дерябин знал, что у Бабкина не было домашнего телефона.
- Возьмите машину и доставьте его в институт живого или мертвого, говорил Дерябин, подчеркивая шуткой важность задания.
Машина не понадобилась. Несмотря на поздний час, техник все еще торчал в лаборатории. Как думалось Дерябину, Бабкин остался затем, чтоб в тысячный раз до самого утра проверять, как будут работать аппараты без дополнительный батареи. Надо было снять с себя обвинение в перестраховке.
Вячеслав Акимович размешивал сахар в стакане холодного чая, прислушиваясь к телефонным переговорам Дерябина.
Наконец тот вышел из кабинета.
- Едем!
За рулем машины Пичуев думал о предстоящих испытаниях. Думал сурово, без всяких мечтаний, придирчиво оценивая каждую деталь. В его сознании шевелилось сомнение: не представляет ли этот опыт лишь теоретический интерес? Два дня будет работать телевизионный передатчик с повышенной дальностью. А потом что? Опустят его на землю, и на этом все закончится. Летающая лаборатория, несмотря на ее грандиозность, все же непригодна для установки в ней мощного передатчика, который должен работать каждый день. Сколько нужно электроэнергии? Сколько горючего? Правда, горючее можно периодически пополнять, спуская диск на землю. Но это противоречило бы основному назначению лаборатории, которая должна сутками находиться в воздухе, - иначе нельзя проводить систематические исследования. Размышляя об этом, инженер вдруг почувствовал, как его мечта постепенно отдаляется, делается туманной и расплывчатой.
…После полета над Москвой диск по команде с земли возвратился на аэродром и точно уселся на свою башню. Так орел опускается на вершину остроконечной скалы.
Ночью диск показался Пичуеву гигантским, занимающим чуть ли не весь аэродром. Аркой перекинулись сигнальные огни. Их красный отблеск лежал повсюду - на траве, на взлетной дорожке, будто выложена она не бетоном, а раскаленными чугунными плитами. Светились крылья самолетов, выстроившихся в ряд, и озабоченные лица. Люди готовили диск к новым испытаниям.
Ни Лева, ни его друзья не знали, что сразу же после их отъезда из Москвы там произошли некоторые события. Вячеслав Акимович Пичуев покинул свою привычную, тихую лабораторию и вот уже несколько дней испытывает горе и радости на аэродроме. Если бы молодым изобретателям показали на фотографии летающую лабораторию и рядом с нею Вячеслава Акимовича, то, может быть, случаи рекордного приема Московского телецентра нашли бы правильное объяснение. Нашлась бы и разгадка «межпланетных передач».
Впрочем, не будем забегать вперед и последуем за нашими путешественниками по Волге.
Шел косой дождь. Леве он казался желтым. В разрывах бурых облаков, похожих на грязные овечьи шкуры, угадывались мутные солнечные лучи.
На палубе никого не было, только Усиков бродил как неприкаянный.
Теплоход стоял, тесно прижавшись к дебаркадеру, будто хотел спрятаться под его крышу. Дождь не унимался. С хрипом, рассерженным клокотанием, как бы на что-то жалуясь, вода вырывалась из водосточных труб, стекала по жестяному желобу с палубы дебаркадера и звенящей, упругой струей била в борт теплохода.
Сквозь частую сетку дождя, точно сотканную из ржавой проволоки. Усиков с трудом разбирал знакомое сочетание букв: «Казань».
Вот уже два часа стоит теплоход на этой пристани. Митяй поехал в город и до сих пор еще не возвращался. Лева боялся, что Митяй опять не найдет ничего подходящего, а главное - опоздает.
Он поднял плечи, нахохлился. Пряча руки в карманы, дрожал от пронизывающей сырости, мерз, но не уходил с поста наблюдателя. Напрасно Женя тащил его в каюту, напрасно уговаривала Зин-Зин. Лева не мог послушаться их добрых советов. При чем тут насморк, когда места себе не находишь?
А дождь становился все сильнее и сильнее. Ветер гнал его на палубу. По зеркальным стеклам салона катились ленивые струйки.
На мостках появился Митяй. Еще издали он показывал Леве драгоценный сверток.
- На, Тушканчик, - Митяй бросил покупку на диван и вытер мокрое лицо полотенцем. - Дешевле не было. Весь город обегал.
Брюки оказались бумажными, в полосочку. Лева поморщился, но пришлось поблагодарить Митяя: он сделал все, что мог, - расход, по смете не предусмотренный.
Переодевшись, Лева отправился к Жене похвастаться обновкой - «сиротскими» брюками, как он назвал их мысленно.
Митяй тоже пошел докладывать о выполненном задании, отчитаться в полученной от Жени сумме и вернуть остаток. Кстати говоря, Митяй здорово сэкономил.
Женя был в каюте не один. Сидел Афанасий Гаврилович, а рядом робкий молодой человек с жиденькой светлой бородкой, которую все время теребил. Это был гидрогеолог, знакомый профессору еще по Москве.
Страсть Афанасия Гавриловича к коллекционированию интересных людей заставила притащить его к студентам. Профессор обещал ему дать точный адрес фабрики краски. Из разговора с гидрогеологом Афанасий Гаврилович выяснил, что иногда при исследовании грунтовых вод изыскатели пользуются красками. Нужно определить, куда впадает подземный ручей, - вода у истока подкрашивается, скажем, зеленым ярким красителем, и через некоторое время эта зелень обнаруживается в какой-нибудь балке или речушке. Таким образом можно проследить движение подземных вод. Но особенно важно узнать, откуда просачивается вода: из какого водоема, из каких глубин? Частично и здесь помогает краска.
Гидрогеолог рассказывал профессору (которого, как поняли студенты, это интересовало практически) о своей работе по исследованию грунтов, В частности, он изучал степень их водопроводимости. Обычно исследования производятся в походных лабораториях. Грунтовед поочередно закладывает разные грунты в корпус специального прибора, подает в него воду и затем измеряет, сколько за известное время проходит ее сквозь тот или иной грунт. Это, так сказать, предварительные исследования. Они совершенно необходимы. Если бы строители не знали водопроводимости грунта под будущей плотиной, то могла бы получиться страшная беда. Выросла надежная плотина, крепко стоит она на широком основании. Никогда не сдвинется с места, хоть и велик напор реки. Вода ищет обходные пути, просачивается сквозь тончайшие трещинки и пустоты в грунте, проходит глубоко под плотиной и затем уже далеко от нее, как бы в насмешку над человеком, бурлящими ключами, говорливыми струйками вырывается на поверхность.
Он говорил о математическом методе исследования движения грунтовых вод. Оказывается, воды так же движутся в земле, как и электрические токи. Во всяком случае, математические выражения для обоих случаев одинаковы.
Набатников спросил, насколько широко применяется здесь метод меченых атомов. Его, как физика, могло это интересовать. Но об этом ничего не мог сказать гидрогеолог; кроме того, он считает, что применение данного метода сложно. Вот если бы существовали такие красители, которые слабо отфильтровываются в грунте, то в некоторых случаях они принесли бы пользу. Это тема его кандидатской диссертации.
Значит, краска, которая доставила Леве Усикову столько неприятностей, может пригодиться для большого дела. Ведь главное ее свойство, что лезет она сквозь землю, сквозь песок, никакие фильтры не помогают. Афанасий Гаврилович тут же проконсультировался у молодого специалиста: нельзя ли с помощью такой краски проверить степень просачивания воды в грунт после его уплотнения методом взрыва?
Видно, и взрывной техникой интересовался профессор. «Чем же он, в конце концов, занимается?» - хотелось отгадать Леве.
Афанасий Гаврилович не вдавался в тонкости гидрогеологических исследований. Всех наук не познаешь. Но его, так же как и метеоролога Дерябина, особенно увлекали те случаи, когда между далекими друг от друга отраслями науки как бы перебрасываются неожиданные мостики. Чувствовать себя одним из строителей этого мостика, инженером, соединившим два разных берега, было едва ли не самым приятным в научной деятельности Набатникова.
Когда геолог, записав адрес изобретателя «всепроникающей краски», ушел, Афанасий Гаврилович поудобнее уселся на диване и, как бы подсмеиваясь над собой, нарисовал ребятам такую картину:
- Иногда я представляю себе науку вообще чем-то вроде огромного города, разделенного каналами. Город этот похож на Ленинград. В каждом районе живут ученые какой-нибудь одной специальности. Они ходят в гости к соседям, - но редко переезжают на другую сторону канала. Потом появились ученые, которым стало тесно в своем районе. Народ любопытный, захотелось им узнать, что делается на том берегу. Они стали чаще брать лодки, завели друзей на противоположной стороне, потом вместе построили мост, другой, третий. Везде находились строители. Скоро между районами появились прочные мосты. Физики и химики настолько породнились друг с другом, что сейчас уже трудно сказать, кто где живет, на какой стороне канала. Но остались еще - без мостов дальние районы. Как туда добраться? Нашлись изобретательные архитекторы, взяли и перекинули воздушные мосты через весь город.
- Лучше метро, - совершенно серьезно сказал Митяй.
Даже в аллегорию профессора он внес существенную поправку.
Набатников. рассмеялся. День начинался правильно. Далеко осталась лаборатория, забыты толстые тетради с формулами, расчеты и чертежи. Впереди еще несколько свободных дней. Можно вышагивать километры по палубе, читать приключенческие романы, пить холодное пиво в каюте и парное молоко на пристанях. Можно ни о чем не думать, отбросить все заботы, даже не беспокоиться о том, что даст новый эксперимент в диске и насколько прочным окажется мостик к будущим испытаниям, которые начнутся через две недели. Он еще успеет отдохнуть и побывать на Волго-Доне.
А пока не вспоминай о делах, позабудь и о науке на время.
Афанасий Гаврилович пробовал надеть на себя «науконепроницаемую» броню, но не хотел избегать людей, которые его интересовали, а тех в свою очередь интересовали и профессор и наука. Выходит, что все равно никуда от нее не спрячешься. Сначала были виноваты студенты. Это они втянули Набатникова в поиски фильтра для краски, потом гидрогеолог, тоже очень интересный человек, пожаловался, что все красители в грунте отфильтровываются. Как же тут умолчать насчет всепроникающей краски? Для ее изобретателя это неприятность, а для гидрогеолога счастливое открытие.
Ребятам ничего не было известно о диссертации гидрогеолога, но воображение Левы Усикова уже нарисовало картину, как всепроникающая краска проходит вместе с водой сквозь километры любого грунта. Вот она проступила бледной зеленью у основания будущей плотины. Рядом просочилась вода, окрашенная в малиновый цвет. Бьет чернильно-лиловый ключ. Можно сразу узнать направление, откуда пришла вода. Краска уже не вызывала у Левы неприятного чувства. Он с удовлетворением поглядывал на себя в зеркало: малиновый оттенок постепенно исчезал.
С утра шел дождь, сейчас выглянуло солнце, «о Леве и его друзьям не хотелось уходить из каюты. За разговором дежурный Усиков чуть было не пропустил передачу с «Альтаира».
По экрану сиротливо пробегали одинокие искорки. Вероятно, помехи от звонков. Лева недовольно покосился на белую кнопку возле двери. Но вот искорки исчезли. Сверху вниз ползли линии, медлительно-равнодушные, похожие на тонкую шелковую пряжу.
Пять минут прошли. Профессор в последний раз взглянул на экран и незаметно исчез из каюты. Пусть ребята погорюют, может, чего и придумают. Советовать трудно.
Митяй безнадежно вздохнул и попросил Усикова переключить телевизор на волну, на которой когда-то передавался «бред собачий». Нельзя ли снова принять передачу из этого страшного мира? Надо же, в конце концов, выяснить, где он находится и чем все это дело пахнет! Мистика какая-то, а не наука. Митяй ненавидел непонятное.
Пришлось заменить антенну. Лева сбросил тапочки, встал на диван и потянулся за антенной, лежавшей на полке. Женя будто очнулся, улыбнулся Леве и, приподнявшись на носки, спокойно снял антенну, похожую на большие грабли, сделанные из посеребренных трубок.
Маленький Лева недовольно сморщил нос. Нечего кичиться своим ростом. Сам бы справился, без посторонних.
В окне каюты голубело небо. Опустили жалюзи. Сразу стало темно. Тусклый экран слабо освещал лица студентов, склонившихся над чемоданом. В прошлый раз передача принималась на последних делениях шкалы. Сейчас здесь ничего не было, и Лева перестроился на другую волну.
- Женечка, покрути антенну, - попросил он, - достань воробушка.
Подняв руки к потолку, Журавлихин вертел прутья антенны. Вся сторона закреплялась на шарнире от фотоаппарата, поэтому положение антенны можно было изменять в разных плоскостях.
- Стой! - прошептал Лева и еще ниже наклонился над экраном.
Ярким белым светом горел прямоугольник. Казалось, что в чемодане открылось окошко в мир. В небе плыли пышные облака, с земли поднимался дрожащий туман. Постепенно начали вырисовываться контуры.
Умелый оператор, Лева Усиков убрал и облака и туман. Экран потемнел, появились тонкие линии и, словно на заштрихованном фоне, люди. В этом никто не сомневался. Люди в одежде, похожей на обычную. Правда, пиджаки чаще всего клетчатые. Шляпы странно примятые, заломлены набекрень, ботинки на толстой подошве, вроде слоеного пирога. Но это всё мелочи. На экране жили обыкновенные люди.
Изображение передвинулось, и тут Лева Усиков несколько усомнился: обыкновенные это люди или под стать остроголовым?
Передача как будто бы шла со стадиона. Глаз телекамеры скользил по рядам зрителей. Вот аппарат показал крупным планом существо женского пола. На голове вместо шляпы клетка, сплетенная из прутьев и украшенная бантами. Но что это? В клетке птицы, живые, прыгают по жердочкам.
«Бывает, - философски решил Лева. - В любом мире существуют сумасшедшие. Сейчас ее увезут».
Он убедился в ошибке, когда объектив аппарата переместился дальше по рядам. Шляпа-клетка не привлекала внимания зрителей, - вероятно, дело привычное. Лева заметил еще двух женщин с живыми птицами на голове.
Но чем заинтересованы люди? Что им показывают? Они взволнованы - кричат, спорят между собой.
- Где же звук? - раздраженно спросил Митяй и потянулся к ручке настройки.
Шарил он по всему диапазону, но звука, как и в прошлый раз, не было.
Зрители вели себя, мягко выражаясь, довольно экспансивно. В пятом ряду, у самого прохода, началась драка. Два солидных «болельщика», как мысленно называл их Лева, вцепились друг в друга и покатились по ступенькам амфитеатра.
Человек с голым черепом яростно размахивал тростью, отбиваясь от соседей. В пылу самозащиты ударил по шляпе-клетке. Лопнули прутья, птицы взмыли к небу. Дама с искаженным от гнева лицом присоединилась к атакующим, протягивая цепкие пальцы прямо к Леве.
Он невольно отшатнулся и, подняв голову, посмотрел на антенну. Гребень ее указывал вверх. Действительно, что-то странное получается. Спортивная передача с другой планеты?
Митяй воспринимал эту картину довольно равнодушно, уверенный, что видит просто сумасшедших болельщиков футбола, которые, что греха таить, и у нас иногда решают споры кулаками. Петухов разнимают, ведут в милицию, где делаются соответствующие выводы. А здесь будто так и надо. Показали бы соревнования по штанге - зрелище спокойное, солидное.
Но откуда идет передача? Впрочем, шут с ней, пусть хоть с Марса. Все равно загадка. Или скорее уравнение со всеми неизвестными. Подставлять в него нечего, кроме мнимых величин.
- Вот и ты, Левка, такой же азартный, - сказал Митяй, постучав пальцем по лысому черепу маленького человечка с палкой. - Надя рассказывала, видела тебя на экране.
Усиков ничего не ответил, вспомнив, как могло бы выглядеть со стороны его поведение на стадионе. Кстати, а что ж тут особенного? Активное выражение чувств, но вполне приличное… Не то что эта драка! Пусть хоть весь мир смотрит.
Женя в мучительном раздумье морщил лоб, ладонью разглаживал глубокие борозды, стараясь успокоить себя, собраться с мыслями. Можно допустить кажущиеся несообразности в науке. Пройдут долгие годы, прежде чем разрешится какая-нибудь непонятная загадка, скажем, в поведении ультракоротких волн. Однако никому не придет в голову искать загадки в поведении человеческого общества. Культура его складывалась веками. Что могло случиться на стадионе? Почему люди озверели? Неужели азартное зрелище заставило их лупить друг друга? Почти все ряды принимали участие в потасовке.
Но даже не это удивляло Журавлихина. Кому нужно показывать безобразную драку? Неужели телезрителям это доставляет удовольствие?
- Ну, довольно! - Не выдержал Усиков, как бы обращаясь к невидимому оператору у телекамеры. - Смотреть противно. Давай поле!
Хотелось посмотреть кусочек, судя по всему, очень острой спортивной игры. Иначе чего же волнуются болельщики?
Трибуны успокаивались. Дама подняла сломанную клетку. Человек с блестящим черепом зажимал платком разбитый нос, растерзанные зрители, поправляя галстуки, искали потерянные в свалке шляпы, дамские сумки, трости.
Оператор, будто выполняя желание Левы, повернул объектив телекамеры. На экране появился толстый, как тюфяк, ковер. На нем еще никого не было. Зрители ждали. Митяй прилип к экрану. Кроме штанги, он интересовался классической борьбой, и понимал, что сейчас последует.
Вышли два мускулистых борца. Один - совсем маленький, другой - длинный, похожий на копченого угря, тело его жирно лоснилось. Подали друг другу руки, все как полагается, а потом на ковре стало твориться что-то совсем непонятное. Дикой кошкой бросился маленький борец на соперника, зубами вцепился в плечо. Тот схватил его за ногу, стал выворачивать. Длинный бросил маленького на ковер и потащил за волосы. Малыш изловчился, вывернулся и ударил противника ногой в подбородок. Пострадавший злобно выплюнул крошево зубов и схватил малыша за горло.
На трибунах ликовали. Какая-то дама в сбившейся набок шляпе широко раскрывала огромный накрашенный рот, - вероятно, кричала, чтобы длинный скорее прикончил малыша.
Но малышне сдавался. В конце концов, он ударам в живот победил противника, тот отлетел за ковер и рухнул, как телеграфный столб. Маленький схватил его за голову и стал ударять ею по утрамбованной площадке.
Лева не выдержал, рука его непроизвольно потянулась к выключателю. Щелчок - и экран погас.
За окном послышался тихий плеск, девичий смех, чьи-то веселые голоса. Теплоход приставал к дебаркадеру.
Все это немного успокоило Леву. Он на родной земле, среди добрых и хороших людей. А телевизор показывал сон, чудовищный, нелепый сон. От него никак не опомнишься…
Журавлихин не осуждал Леву: хорошо, что выключил. Он представлял себе борьбу зверей в джунглях. Вероятно, страшное зрелище - тигры, катающиеся в смертельной схватке. Но что может быть отвратительнее, чем поединок истекающих кровью людей, которые душат и грызут друг друга на глазах у своих веселых собратьев? Осклабившись, ходит судья, смотрит на часы, опасаясь, как бы это интересное зрелище не кончилось раньше времени.
Женя помнил историю. Человечество уже давно отказалось от кровавых зрелищ. Когда-то в древнем Риме кровь лилась на арене Колизея. Голодные львы терзали людей. Бились гладиаторы. Проходили века, росла культура, но еще оставались тореадоры, им давали право всенародно резать быков. Были петушиные бои - тоже зрелище с кровью, - но и о них скоро забыли.
А теперь, во второй половине двадцатого века, Журавлихин и его друзья увидели самую омерзительную кровавую забаву, когда-либо придуманную мыслящим существом.
- Очухался, Тушканчик? - спросил Митяй. - Можно включить?
Усиков минутку помедлил.
- Противно. Ночью спать не будешь.
Митяй посоветовал другу проветриться, пока идет страшная передача. Надо же узнать - откуда она? Лева решил остаться: паука требует жертв.
Телевизор включили вовремя. Борьба закончилась. На носилках вытянулось длинное вздрагивающее тело. Победитель мог идти сам, но шел, еле ковыляя, его поддерживали под руки. Вслед летели букеты и апельсины.
…Беговая дорожка. На старте несколько десятков женщин в белых чепцах. Все они выстраиваются с детскими колясками.
Старт дан. Толкая впереди себя коляски, женщины бегут. Кто-то задевает соперницу колесом, она падает. На нее наезжает другая. Вот две женщины не могут расцепить коляски, с силой рвут их, колеса ломаются… Соперницы с плачем бросаются друг на друга. Зрители хохочут, размахивают руками - им весело.
Новый забег. На стартовой черте инвалиды с костылями. Все одноногие. Глаз аппарата скользит по голодным, измученным лицам.
Опять веселые трибуны. На экране пистолет стартера. Легкий дымок. Старт! Люди бегут, падают. Ломаются костыли. Скачут одноногие…
Журавлихин задохнулся от боли и гнева.
- Нельзя этого смотреть! Нельзя! Стыдно!
- Черт с ней, с наукой! - решительно сказал Митяй и выключил телевизор.
«Поисковая группа» была еще очень далека от цели. Вот уже несколько часов «Альтаир» не заявлял о своем существовании и в положенные ему пять минут ничего не показывал, безмолвствовал.
Женя Журавлихин, на правах старшего в группе, собрал «чрезвычайный совет». Развернули на диване карту и стали обсуждать причины столь тревожного молчания «Альтаира».
Расчеты Митяя показывали, что аккумуляторы не могли разрядиться. Недели две они еще будут работать. По твердому убеждению Левы, чемоданный телевизор тоже был в порядке. Значит, техника не подводила, а виновата… природа.
Лева сформулировал это предположение не совсем точно. Надо было пояснить, что условия распространения ультракоротких волн на участке от Казани до Куйбышева оказались невыгодными. На пути радиолуча находились высокие холмы, сквозь них он пробиться не может.
Скептически настроенный Митяй предполагал самое худшее:
- Где-нибудь стали выгружать ящик, да и шмякнули об пол. Будь здоров!
Лева замахал на него руками.
- Придумал тоже! Мрачный юмор у тебя, Митяй.
- А я что? Я трезво смотрю на вещи.
- Смотри, да помалкивай. Нечего нам мозги засорять.
- Они у тебя с самого рождения такие.
Пришлось вмешаться Журавлихину.
- Отставить! - властно приказал он и сам удивился, откуда у него в голосе появились повелительные нотки.
- Правильно, - поддержал его Лева. - Теперь… это самое… прикажи Митяю панику не разводить.
Митяй посмотрел на него снисходительно. Ишь ты, какой прыткий! Недавно ходил, словно в воду опущенный, а как получил нормальные штаны, задаваться стал. До чего же люди бывают неблагодарными!
Внимательно изучили профили на карте. Ничего не поделаешь, Лева прав. Волга в этих местах извилиста. Вполне возможно, что теплоход с аппаратом находится сейчас где-либо у Тетюшей. Расстояние до этой пристани не очень большое, но правый берег высок, он забирает, или, точнее, поглощает, всю радиоэнергию «Альтаира».
В заключение Журавлихин категорически отвел пессимистическое предположение Митяя. Во-первых, аппарат достаточно прочен; ребята потрудились на славу, делали на совесть, а не на живую нитку, Во-вторых, в упаковочном ящике закреплены прокладки из губчатой резины, они смягчают даже самые сильные удары…
- А в третьих, - решительно заявил Женя, разглаживая карту, - если бы мы всерьез думали о печальном прогнозе Митяя, то вернулись бы обратно с первым теплоходом. Когда не веришь в успех, ничего не получится… Истина!
Митяй это тоже понимал. Но почему бы, скажем для ясности, не рассчитывать на трагический случай? Несомненно, и он, Митяй, воспринял бы окончательную потерю «Альтаира» лишь как трагедию, как стихийное бедствие. Но и к этому надо быть готовым. Мало ли что может стрястись? Разобьется ящик, или упадет в воду, или спрячут его в подземный склад, откуда радиоволны не проходят. Да всего можно ожидать…
По предложению Левы Усикова «чрезвычайный совет» поисковой группы достойно осудил злостную вылазку маловера Митяя Гораздого и предложил ему серьезно задуматься над своим поведением.
А Митяй и не возражал. Он, конечно, задумается, но выводы для его друзей будут неутешительными. Если Левка еще раз выкупается в малиновом сиропе, Митяй палец о палец не ударит, а Жене… придется искать другого почтальона.
В кармане Митяя похрустывало письмо. Адресовано оно было Журавлихину до востребования. Летело авиапочтой. Но не это главное. Кто его отправил на казанскую пристань, он пока еще не догадывается.
Одно письмо, из комитета комсомола, Журавлихин уже получил. Митяй сам вызвался зайти на почту, взял у него паспорт и посоветовал не вылезать из каюты. Некоторым товарищам жидкого здоровья ходить по дождю абсолютно противопоказано.
На почте Митяю выдали два письма. Он не мог не поинтересоваться обратными адресами, из-за чего пришел к выводу, что девушкам, желающим сохранить в тайне свою переписку, никогда не следует посылать заказных писем. В этом случае на конверте придется ставить свой адрес и фамилию. Найдутся любопытные друзья, вроде Митяя, и, заметив под чертой знакомую фамилию, скажем, Нади Колокольчиковой, заставят смущенного адресата краснеть, и неизвестно в чем оправдываться.
Так и получилось. Белое письмецо с тонкой сиреневой каемкой Митяй, не дожидаясь конца заседания, насмешливо щурясь, передал Журавлихину.
Председатель «чрезвычайного совета» мельком взглянул на конверт и, зардевшись до ушей, сразу сложил свои полномочия. В таком состоянии он не мог председательствовать.
Лева Усиков почувствовал не совсем обычное и спросил по наивности:
- Неужели от Пичуева?
Он удивился столь быстрому ответу из Москвы. Ведь только вчера послали телеграмму о рекордном приеме телевизионного передатчика из лабораторий Пичуева. Надю было видно прекрасно.
Журавлихин в нерешительности вертел письмо, почти физически ощущая, как две пары нетерпеливых глаз сверлят конверт насквозь.
- Да, из лаборатории, - как можно равнодушнее ответил он, но, встретившись с глазами Митяя, добавил: - От Нади. Вячеславу Акимовичу не до нас.
Последнее замечание служило как бы оправданием, что письмо прислано Надей, а не руководителем лаборатории, однако даже доверчивый Лева не принял его всерьез. Странно ведет себя Женечка. Чего он медлит?
А Женя смутился еще больше. Готов был провалиться сквозь пол каюты, только бы остаться наедине с Надиным письмом и, главное, не чувствовать на себе испытующих глаз друзей.
Чтобы как-то собраться с мыслями, Журавлихин рассматривал штемпель авиапочты, даты и номера почтовых отделений, но видел только одну ласково звенящую фамилию Нади рядом с ее домашним адресом. Вспомнил ночь на берегу, у маленькой пристани, когда рвал письмо. Клочки его плыли по черной воде, как крупные нетающие снежинки. Значит, Надя написала первой, и это особенно волновало Журавлихина.
Конверт был из плотной бумаги. Неповинующимися пальцами Женя старался вскрыть письмо, но бумага казалась пергаментом, выделанным из кожи.
Друзья сочувственно смотрели на Журавлихина, и каждый из них понимал, что предложить свои услуги по меньшей мере бестактно, Женечка не выпустит драгоценность из рук. Наконец он вынул из конверта сложенный в несколько раз большой лист. К удивлению и Левы и Митяя, он был похож на подробную анкету, разлинован на отдельные графы, вопросы напечатаны на машинке. Журавлихин пробежал их глазами и, сдерживая невольный вздох, протянул Митяю.
Это был перечень вопросов к телезрителям. Начались новые экспериментальные передачи. Так вот, Институт электроники и телевидения просит ответить на вопросы о дальности и качестве приема. Вверху вопросника адресованные Журавлихину несколько строк, в которых Надя сообщает о личной просьбе Пичуева следить за опытными передачами. Вот и все.
Митяй пожалел, что задержал письмо. Час назад загадка феноменальной дальности Московского телецентра была бы разрешена. Впрочем, нет пока еще ничего неясного. Экспериментальные передачи Института электроники и телевидения должны были приниматься далеко, иначе зачем же присылать вопросник в Казань? Но каким же путем достигнута эта дальность? Буквально становятся на голову привычные Митяю представления о телевидении, рушатся законы поведения ультракоротких волн. Все это никак не укладывалось в сознании. Студент-отличник, ему уже давно были известны строгие и проверенные формулы распространения радиоволн. Он их, если так можно сказать, глубоко прочувствовал, причем творчески, экспериментально. Формулы казались ему живыми и, главное, абсолютно справедливыми, особенно после испытаний разных передатчиков в поле, в лесу, в городе. Все получалось как надо, как в учебнике, - и вдруг такая неожиданность!
- Чуть-чуть проясняется, - задумавшись, проговорил Лева. - А как же… это самое… псы во фраках и остроголовые? Мне помнится, я не встречал их у Нади в лаборатории.
- Двадцать копеек, - недовольно буркнул Митяй.
Так оценивал он Левкины потуги на остроумие. «Словечка просто не скажет, все с ужимкой. Проясняется… Вот чудак человек, голова - два уха. Где он ясность нашел? - Митяй укоризненно глядел на Леву. - Наоборот, теперь уже все перепуталось, академики не разберутся. Теория вверх ногами поставлена, а для Левки шуточки».
В письме из комитета комсомола говорилось, что «Альтаир» будут искать не только трое студентов, но и некоторые радиолюбители Поволжья. Комитет и студенческое научное общество обратились в радиоклубы разных городов с просьбой к любителям, занимающимся ультракороткими волнами, установить радионаблюдение за путешествующим «Альтаиром». На своих приемниках они должны слышать ежечасные пятиминутные передачи. Правда, не всегда микрофон будет улавливать разговоры или шумы, но что передатчик включен и работает, опытному любителю убедиться нетрудно. Высоко поднятая антенна и чувствительный приемник позволят услышать «Альтаир» на расстоянии в несколько десятков километров.
К сожалению, волна «Альтаира» была очень коротка и таких приемников в Поволжье мало. Редкие любители строили их для себя. Однако сделать их легко, и два радиокружка в городских Домах пионеров уже откликнулись на просьбу московских студентов. Конечно, надо помочь, приемники будут собраны за два-три дня. Возможно, что кому-нибудь из дежурных операторов и удастся определить местоположение «Альтаира», о чем мгновенно будет сообщено в местный радиоклуб. Ну, а уж там бывалые радисты как-нибудь сговорятся с Московским радиоклубом. Дело простое.
Журавлихин искренне обрадовался этому сообщению и даже позабыл о другом письме, то есть о своих личных неприятностях. Вероятно, Надя обиделась, потому что он не подает о себе весточки, а девичья гордость не позволяет ей написать первой. Прислала вопросник - хватит, понимай, как знаешь.
В этих серьезных и очень тонких делах Женя решил разобраться сегодня же, но не так, накоротке, а на свободе. Сейчас все его внимание было поглощено письмом из комитета. В самом деле, правильно решили ребята, обратившись к коллективу. Что могут сделать три студента, посланные вдогонку за аппаратом, даже если он показывает берега и пристани? Радиолюбителям-волжанам, знающим каждый поселок, каждое судно на своей реке, достаточно услышать название городка, деревни или теплохода, как любой из них, сопоставив все эти данные, может догадаться, где сейчас плывет теплоход с «Альтаиром», чего до сих пор студентам не подсказали ни карты, ни путеводители. «Прекрасное решение! Молодцы ребята!» - подумал Женя о своих московских товарищах, с легким сожалением, что не он это предложил.
Когда же он высказал свою радость Митяю и Леве, то почувствовал, что они никак не разделяют ее, молчат.
Митяй устало закрывал глаза, будто ему очень хотелось спать (сегодня встал чем свет, веки не расклеишь). Лева откровенно выражал свой интерес к тому, что делалось за окном каюты. А там ничего примечательного не было: серо-голубое тусклое небо и вода, разделенные узкой шероховатой чертой берега.
- Глубокая мысль! Настоящее понимание! - восхищался Женя. - Вы, чудаки, не представляете себе, что из этого дела получится, - Он уперся руками в узкий столик каюты, принимая позу привычного докладчика. - Основная суть не только в помощи коллектива. И на Волге и в других местах страны любителям нужно изучать ультракороткие волны, которые используются во многих отраслях нашего хозяйства… Им нужно…
- Погоди, - перебил его Митяй. - Мы знаем, что им нужно. Ты скажи, что нам теперь делать.
Женя поспешно убрал руки со стола и опустился на диван.
- Как что? Я говорил насчет радиолюбителей. У них появится спортивный интерес к ультракоротким волнам. Действительно, каждому приятно найти путешествующий передатчик. Ведь это вроде технического соревнования. Ради такого дела стоит построить приемник. Ну, а мы обязаны тоже искать…
- Тебе, Женечка, хорошо, ты чистенький, ни в чем не виноват, - наконец высказался Лева со всей откровенностью. - Кто должен найти аппарат? Усиков и Гораздый, презренные растяпы, или это самое… пионер Ваня Капелькин?
- Найдет и утрет нос вполне взрослым мужикам, - горько усмехнувшись, заключил Митяй.
Журавлихин рассердился, что с ним случалось редко, и шлепнул ладонью по дивану.
- Вы что же, славу не хотите делить с этим… как его… Капелькиным?
- Сказал тоже… слава! - лениво отмахнулся Митяй. - Не до жиру, быть бы живу. Ты думаешь, нам приятно, поджав хвост, возвращаться к ребятам?
- Эгоизм чистейшей воды, - так определил Женя повеление своих друзей.
Но в голосе его прозвучала некоторая неуверенность, чем и воспользовался Усиков.
- Конечно, - согласился он, - пришпилить ярлычок нетрудно. Мало того, что мы сами себя поносим последними словами, ты еще нас донимаешь. Соревнование, говоришь? Пожалуйста! Мы разве… это самое… против? Но, Женечка, милый, ласковым хитрецом прикинулся Лева, - если разобраться по-человечески, кто должен победить в этом соревновании? Пострадавшие радиозубры или мальчонка, слепивший за два часа приемник на фанерке?
- Ну ладно, пусть зубры. - Женя отвернулся к окну. - Вам предлагают помощь, а вы спорите, кто первым разорвет ленточку на беговой дорожке.
- От помощи не отказываемся, - заярил Митяй, причесывая свою жесткую шевелюру, - но ты должен понять, что для нас это не спорт, а дело чести.
Журавлихин не возражал, уверенный, что прежде всего важна конечная цель, то есть найти «Альтаир», а кто это сделает, не столь существенно. Если в поисках примут участие многие любители - прекрасно. А если его найдут виновники всей этой истории, то лучшего и желать нельзя.
В окно каюты заглянуло закатное солнце. Лева первым вышел на палубу. За ним лениво поплелся Митяй. Он все еще беспокоился за исход «технического соревнования», отчего был скучен и мрачен. Журавлихин задержался в. каюте. Ему было приказано надеть пальто - вечер сырой.
Теплоход шел Жигулями. Известковые, слоистые горы подступали к самой воде, точно сделанные из пастилы, так называемой «белёвской», кремового цвета с коричневыми прожилками, Лева любил ее с детства. Но первое впечатление обманчиво. Горы были многоцветными, слои не только коричневые, а и голубые, кирпично-красные, золотистые.
Скалы, озаренные солнцем, как бы светились изнутри. Они нависали над водой, готовые сорваться вниз. А чуть выше шумели ели, березы поднимались из расселин, сосны росли на голых камнях.
На склонах темнели пещеры. Вначале они представлялись Леве загадочными, овеянными славой далекой старины. Не в них ли прятались храбрые молодцы понизовой вольницы? Нет, многие пещеры появились недавно, в них добывают известь. Грохочут камни, скатываясь по желобам.
У причалов застыли припудренные белой пылью громадные, как киты, широкомордые баржи и терпеливо ждали погрузки.
Но Лева ждать не умел. Он знал, что путь этих барж недалек. Доверху наполненные известью, они скоро причалят к пристаням, где работают десятки тысяч молодых и старых советских людей. Вскоре и Лева увидит эти места.
Захотелось узнать поточнее. Лева побежал разыскивать помощника капитана. Оказывается - что Леву очень обрадовало, - теплоход задержится возле Куйбышевской ГЭС до самого утра. Ребятам это было особенно важно. Поднявшись на гору, они могли принять «Альтаир».
Наконец Левку поймал Митяй и предложил пообедать, как подобает всякому уважающему себя человеку. Потом будет некогда.
В коридоре встретили Афанасия Гавриловича. Он тащил в каюту целую корзину еще горячих раков. За ним, в предвкушении великолепного пиршества, следовали бывшие преферансисты и официант с подносом, уставленным бутылками пива.
Была у профессора маленькая слабость - обожал раков. В Москве он искал их по всем магазинам, заказывал по телефону, просил своих друзей волжан прислать с оказией «хоть сотенку в мокрой тряпочке. От Горького одна ночь езды. Выживут». Сейчас ехал в Ростов. Вот где, говорят, раки! Короли раков!
Дочь Набатникова, молоденькая учительница, окончила в
Москве педагогический институт и вместе с мужем-агрономом была направлена в село недалеко от Рязани, Афанасий Гаврилович приезжал к ним прошлым летом. Вместе с зятем ловил в Оке раков, а потом надоумил председателя колхоза организовать там нечто вроде «раковой фермы». Скоро у колхоза появится новая статья доходов.
- Что? Обедать? - удивился Набатников, встретив ребят. - И это вы говорите такому ракоеду, как я? Идемте с нами.
Митяй и Лева хотели было воспользоваться предложением, но Женя сурово взглянул на них и вежливо отказался. Неудобно, все-таки нужно чувствовать и понимать, что есть известное расстояние между Левкой и обществом старших. У них свои интересы, свои разговоры. На подносе покачивается графинчик с водкой. Ясно, что она не предназначается для мальчишек.
Заметив косой взгляд Жени, Набатников не настаивал. Действительно, графин мальчуганам не очень-то подходит. Он забежал в каюту, взял у официанта тарелку и, выбрав самых крупных раков, отправил ребятам на стол.
- Садитесь со мной, - предложила Зина, когда они вошли в ресторан.
Затем спросила, не удалось ли поймать волну «бродячего телеглаза», и, услышав отрицательный ответ, посочувствовала:
- Жалко мне вас. Если в Жигулях ничего не получится, попросим летчиков. В Куйбышеве меня знают. Свои ребята, помогут.
Зина уже заканчивала обед, сейчас вылавливала из компота чернослив. Женя смотрел на нее и думал не о помощи летчиков, а о девушке с теплым, отзывчивым сердцем.
В салон-ресторан вошел человек в сиреневой полосатой пижаме. Его иссиня-черные волосы курчавились на висках. На затылке просвечивала маленькая, с пятачок, лысинка. Человек расправил над ней пышную прядь и сел за большой стол посреди салона.
- Мишук! - громко крикнул он в открытую дверь. - Папа тебя дожидается!
Из коридора, подпрыгивая на одной ноге, выбежал шестилетний мальчуган в матроске, взгромоздился на стул и поставил перед собой заводной автомобиль.
- Хочу мороженого, малинового… - капризно заныл мальчик.
Он крутил головой, болтал ногами и всем своим видом старался показать, что все ему надоело и все не нравится.
Отец мягко убеждал его: Мише сначала надо обедать, а потом уже есть сладкое. Но сын оставался непоколебим, зная, что ему долго перечить не будут.
- Ну, я тебе самолет куплю, - уговаривал папа.
- Где купишь? - пищал юнец. - Врешь, обманываешь! Тут магазинов игрушечных нету…
Довольный отец, улыбаясь, посмотрел на присутствующих: видите, мол, какой сообразительный мальчик, его не проведешь!
- Приедем в Куйбышев - и куплю, - продолжал он уговаривать. - Надо хоть немного скушать!
Наконец после долгой осады мальчишка устал и за несколько ложек супа, которые обещал проглотить, выторговал себе не только самолет, но и паровоз с вагонами.
За этой сценой с интересом наблюдали студенты и Зина. Она мрачнела, уткнувшись в чашку с компотом. Лева отворачивался, краснел, а Митяй сжимал под столом кулаки, готовый по-своему накормить шестилетнего властелина.
Митяй обожал ребят. Все мальчишки с соседних дворов ходили за ним толпами. Как же иначе? Он был организатором ребячьей футбольной команды, наисильнейшей в районе. Это он построил во дворе турник, повесил кольца и научил ребят заниматься гимнастикой. Он был их товарищем, другом и советчиком. А тут этому визгливому отпрыску ничего не посоветуешь - папаша на страже.
Журавлихин был в смятении. Ведь совсем недавно он соглашался с Набатниковым о недопустимости равнодушия к людям - все равно к знакомым или незнакомым. Афанасий Гаврилович требовал активного вмешательства в воспитание юных граждан, смело указывая на их ошибки, на недостойное поведение в общественном месте. «И что же? - спрашивал себя Женя. - Вот он, живой пример, когда надо подсказать папаше, как не надо относиться к сынку. На глазах у всех он коверкает характер мальчишки. Из таких вырастают себялюбцы, стяжатели, молодчики вроде вчерашнего танцора. Так почему же я молчу? Ведь нелепо, противно. И все это понимают - и все молчат».
Журавлихин знал, что у Набатникова нашлось бы смелости прямо высказать самодовольному отцу справедливые и резкие слова. Не сейчас, а позже, на палубе, Афанасий Гаврилович постарался бы познакомиться с ним, завести разговор о воспитании, а потом убедительно доказать, к чему приводит родительская слепота.
Однако, когда Женя себя представил в роли советчика, ему сразу стало скверно. Молодой отец изумленно вскинет вверх черные дуги бровей: «А вы-то, собственно говоря, здесь при чем?» - и пошлет безусого доброжелателя к черту. Трудная жизнь! Видишь плохое, нездоровое, а по молодости лет сказать не решаешься (ведь он же не Левка, «инспектор справедливости»). Неудобно перед старшими: они вправе обижаться. Могут вежливо, с улыбочкой заметить, что ты нахал и выскочка. Тяжело молодым! А где же выход?
Отводя глаза в сторону, чтобы не встретиться с вопрошающим взглядом Зины, Женя торопливо глотал куски творожников, не ощущая в них никакого вкуса.
Зато мальчишка, выпросив все, что ему нужно, обедал с завидным удовольствием. Его повелительный голос и нетерпеливый стук ложки по тарелке заполняли весь ресторан. Вспомнив обещанное, потребовал мороженое, но только малиновое, и когда сказали, что его уже нет, истерично заревел.
Видавший виды официант пожимал плечами, отворачиваясь к окну. Папа готов был сам превратиться в сладкое, тающее мороженое, лишь бы угодить своему единственному, обожаемому. Пообещал велосипед, чтоб ездить по палубе, и мальчишка немного успокоился.
В двери появилась пожилая женщина. Она вела за руки двух маленьких девочек. Прямо перед ней оказался длинный стол, на другом конце которого сидел пассажир с плачущим мальчиком.
Женщина рассеянно поправила белый платок, усадила девочек на один стул, поближе к двери. Дети захотели пить, она спросила бутылку воды и села рядом.
Зина наблюдала за этим семейством.
Мать была одета очень просто, по-дорожному: черная суконная кофта, широкая юбка, сапоги. Немного стеснялась своей одежды, но держалась с достоинством, мягко поторапливая девочек.
Крепко сжимая загорелыми ручонками стаканы с лимонадом, девчушки уткнули в них носы-кнопки и, желая продлить удовольствие, пили медленно, сладко причмокивая. Глаза их, огромные, черные, лукаво бегали, оглядывая все вокруг, невиданное и прекрасное. Вот они остановились на лице красивой тети с галстуком. Сидела она у окна. Косы ее, блестящие и тяжелые (не то, что у девочек - мышиные хвостики), завязаны сзади узлом. Кому это она улыбается?
А Зина не могла без восторга смотреть на девчонок. Уж очень были забавны! Косички торчат кверху, будто в них проволоку вставили, бантики дрожат. Веселый народ!
Мальчуган перестал кукситься и ревниво заметил, что к девчонкам приковано все внимание. Это страшно обидно. Напрасно он вертелся, исподтишка строил им рожи, показывал язык. Девочки со стоическим равнодушием выносили эти весьма оскорбительные для них нападки: мало ли на свете противных мальчишек! Ему принесли мороженое. Протягивая им издалека вазочку с тающими сливочными шариками, он отправлял ложку в рот и, закрыв глаза, будто от немыслимого удовольствия, долго ее облизывал.
Сестры отворачивались.
Мама
задумалась,
ничего не замечая. Воспользовавшись этим, они сползли со стула и подбежали к буфетной стойке.
Там за толстым стеклом среди удивительных вещей стояли два золотых зайца. Шоколадные, обернутые блестящей бумагой. Рядом лежали и другие шоколадные фигурки: серебряные рыбы, индюк, курица в корзинке, мельница с красными крыльями и даже автомобиль, похожий на зеленого жука-бронзовика.
Изумительные игрушки! Но зайцы, зайцы!… Только на них смотрели девчонки. Золотые, добрые, с широко расставленными ушами, зайцы казались живыми, глядели сквозь стекло и чего-то ждали.
Мальчишка не вытерпел. Весь мир принадлежал ему: и зайцы, и мельница, и шоколадная «Победа». Для него не было ничего недоступного. Он соскочил со стула и оттолкнул девчонок от витрины. Это еще что за новости?! Как они смеют стоять у него на дороге! Широко раздвинув локти, чтобы девочки не могли ничего видеть за стеклом, мальчишка прилип к нему.
Папа улыбнулся снисходительно и полез в карман пижамы.
- Что там выбрал, Мишук?
- Хочу машину! - заскулил он, все еще считая себя обиженным. - Шоколадную!
Ну разве можно отказать? Польщенный вниманием всех присутствующих, отец театральной походкой, в расчете на зрителей, подошел к буфету. Ему, видно, нравилось демонстрировать свою родительскую любовь, подкрепленную вполне приличными материальными возможностями. Пока буфетчица взвешивала дорогую игрушку, он отсчитывал десятирублевки, презрительно оттопыривая нижнюю губу, словно хотел этим сказать: «Подумаешь, мелочь! Почему не побаловать ребенка!»
Под ногами вертелись маленькие девочки - хотели вновь пробраться к стеклу.
- Получай, сынок, - сказал довольный папаша.
Протягивая ему автомобиль, оглянулся на столик студентов, где сидела красивая девушка. «Какое злое лицо!»
А Зина и не могла скрывать своего возмущения. Собственно говоря, ничего особенного не произошло. Каждый отец волен дарить своим детям дорогие игрушки. Но к чему демонстрация? Перед кем? У этого будто бы культурного и вежливого человека не хватает не только такта, но и обыкновенной любви к людям. В ней возникало тянущее, как боль, негодование. Неужели он не видит, как прячет глаза женщина, сидящая с ним за одним столом? Она торопит детей, но их трудно оторвать от стекла - все еще любуются зайцами, прижались носами и смотрят.
Мальчишка торжествует победу, дразнит девочек, подсовывает снизу к самым их лицам шоколадный автомобиль и кричит:
- Что, взяли? Захочу - папа мне вон того индюка купит! Всех зайцев купит!
Зина видела, как мальчишка подбежал к отцу и опять стал канючить. Девчонок ничем не проймешь, он должен зайцев получить немедленно!
У родителя проснулся здравый смысл. Он попытался было убедить своего повелителя, что нельзя все сразу, «поиграй пока машиной», а зайцев он подарит завтра, но ничего не помогало.
- Покажи девочкам машину. Смотри, какая красивая! - уговаривал отец. - У них такой нету.
Лицо Зины покрылось красными пятнами. Вот это воспитание! Отец советует мальчишке хвастаться. «У них такой нету». Как же ему не стыдно! Если бы Зина не умела сдерживаться, она сказала бы папаше, чего стоит его совет. Как больно и обидно смотреть на это!
Мальчишка добился своего. Папаша развел руками: дети, мол, есть дети, - и вновь полез в карман.
Зина потянулась через стол к Журавлихину и спросила шепотом:
- Есть при вас деньги? Мои в чемодане…
Женя удивился, достал пятидесятирублевку. Митяй даже крякнул от досады.
Зина быстро встала из-за стола, широкими шагами подошла к буфету и спокойно сказала:
- Мне двух зайцев.
Девчонки вытаращенными глазами следили за ними, прощаясь навсегда. Когда шоколадные зайцы оказались на весах, дети, взявшись за руки, возвратились к матери. Она потуже завязала ленточки на их косичках и сказала:
- Вот неслушницы! Погодите до дому, бабке все расскажу.
Сестры обиженно заморгали - хлоп-хлоп длинными ресницами…
И вдруг на стол прыгнули золотые зайцы.
- Вы простите меня, - сказала маме красивая тетя, - я очень люблю таких девчонок, а у меня их нет. Разрешите подарить им зайцев.
Девчонки от неожиданности сползли под стол.
Зина выбежала в коридор. Она не слышала робкой благодарности незнакомой женщины и отчаянного рева поверженного властелина.
К небольшой пристани, возле Куйбышева, теплоход подходил уже ночью. Если несколько часов назад возле маленькой пристани, прилепившейся к Жигулям, Женя слушал соловьев, то здесь звучала совсем иная песня. Гудели моторы экскаваторов, с грохотом сыпался грунт из раскрытого ковша, на рельсовых стыках стучали вагоны. У переезда слышались нетерпеливые гудки автомашин.
Свое первое практическое знакомство с гидротехническими сооружениями Женя относит к далекому детству. Семилетним мальчишкой строит он из песка плотину, башни на канале, пригоршнями вытаскивает жидкий песок из реки и осторожно льет на приготовленное заранее основание плотины. Плотно укладываются слои. Еще пригоршня, еще и еще… Часами возился терпеливый строитель на берегу. Не торопился, ждал, когда стечет вода, чтобы прочнее сел новый слой. Так же создавались и островерхие башни. Между пальцами стекал жидкий раствор на зыбкую конусообразную крышу до тех пор, пока она не заканчивалась шпилем.
Женя нетерпеливо всматривался в светлый туман приближающегося берега, но мысли его все время возвращались к земляной плотине. Песчинка к песчинке, комочек к комочку складывался нижний слой, потом другой, третий. Крепко, как цементом, связывались они вместе. День за днем упорно трудились люди. Вспоминая разговоры со своими друзьями, потом с Афанасием Гавриловичем, сегодняшнюю сцену с мальчишкой, Женя как нельзя ясно представил себе, что воспитание молодых граждан - это сложное и трудное строительство, все равно что возведение плотины, прочной и надежной, чтобы не рухнула она под напором вешних вод, выдержала любые жизненные бури. Весенние разливы чувств, желаний, уйма нерастраченной энергии! Знает Женя по себе, как трудно их сдержать. Намытая плотина должна быть стойкой, особенно в нижних слоях. «Именно в детстве, - думал он об истории с мальчишкой, - когда только начинает создаваться характер, должны прийти на помощь дальновидные и умные строители. Женя когда-то был пионервожатым. Ребята его любили, но был ли у него воспитательский талант, неизвестно. Знания жизни тоже не хватало. И сейчас еще не созрел для того, чтобы правильно оценивать сложные людские поступки, хотя часто ломал над ними голову.
Пример с мальчишкой и поведение Зины заставили его вновь серьезно задуматься над воспитанием «молодого характера». Он не решил для себя, правильно ли поступила Зина, но понимал, что ее подарок не благотворительность, а резкий протест против глупого самодовольства человека, который потакает капризам своего шестилетнего кумира.
«А может быть, не это самое важное? - спрашивал себя Женя, рассеянно глядя на огни пристани. - Может, отец ничего не понял и воспринял поступок Зины как экстравагантную выходку злой девицы?»
Женя видел, как на его лице вначале промелькнуло удивление, потом досада, как он быстро потащил зареванного мальчишку к буфету. Зайцев там уже не было. Вероятно, впервые в жизни юный гражданин узнал, что не все принадлежит ему, и золотые зайцы могут радовать не только его и что мир может быть суров и справедлив.
Отдавая Жене деньги, Зина старалась на него не смотреть. Неизвестно, что ее смущало, - возможно, явное одобрение «инспектора справедливости». И Женя опять задумался: действительно, справедливо поступила Зина или нет? А поздно ночью, когда вместе с друзьями взобрался на вершину горы, спросил об этом Афанасия Гавриловича.
- Я уже посвящен, - предупредил его Набатников, тяжело дыша от долгого подъема. - Забавная история! Рассказал о ней сам пострадавший. Он потребовал у директора ресторана жалобную книгу и записал, что недоволен ограниченным ассортиментом шоколадных изделий. Чудак человек! Пытался мне доказать, будто есть злые завистницы, вроде Зины. Ужасная особа! Расстроила здоровье бедного ребенка и при всех оскорбила его отца.
…Всюду, куда ни глянешь, огни. Они и на земле, и на воде. Не поймешь, где кончается берег. Сгрудились у причалов буксиры, пароходы, баржи. Светятся окна в каютах, рубках, машинных отделениях, в новых домах на берегу. Горят огни на мачтах судов, на стрелах кранов и экскаваторов, фермах многоковшовых погрузчиков. Бегут катера по реке. Беспокойный свет фар скользит по дорогам. Разве тут разобрать, где вода, где земля!
Митяй возился с телевизором. Скоро наступит время передачи. Как и Женя, он считал, что Жигули - именно то счастливое место, куда они стремились последние дни. Если здесь не удастся принять «Альтаир», будет совсем скверно - аппарат исчезнет навсегда.
Лева свинчивал вместе трубки антенны и, в отличие от своего друга, не хотел думать о возможных неприятностях. Он считал себя оптимистом, а потому не разделял безрадостных умозаключений Митяя. К тому же оставался невыясненным вопрос насчет справедливости в истории с золотыми зайцами. Женя сомневается, а профессор уклонился от прямого ответа.
Афанасий Гаврилович в своем неизменном светлом костюме стоял неподвижно, как монумент, высеченный из жигулевского известняка, холодный и неприступный. Какое ему дело до Левиных сомнений? «Что ему Гекуба?» - вспомнил студент крылатую фразу шекспировского героя и сразу почувствовал себя начитанным и образованным.
- Мучительный вопрос, Афанасий Гаврилович! - шутливо начал Усиков, как бы подчеркивая свое отношение к этому ничего не стоящему пустяку. - Права Зина или не права?
- Насколько я понимаю, Зина над этим не задумывалась. Как говорят, движение души. Здесь не было ни точного расчета, ни дальнего прицела, ни тем более эффектного жеста.
Афанасий Гаврилович торопился. Он еще должен встретиться с другом, который здесь работает.
- Возможно, и не увидимся до завтра. Впрочем, все зависит от «Альтаира». Где он сейчас, бродяга?
Женя проводил Афанасия Гавриловича до спуска с горы и загрустил. «Горьковский комсомолец» в Куйбышеве будет рано утром. Удастся ли увидеть профессора? Кто знает, не придется ли сразу возвращаться в Москву? В душе возникало странное чувство какой-то своей неполноценности. Все, что он делал до сих пор, представлялось ему мелким, ничтожным. Наивные штучки с «Альтаиром», который и строился всего лишь затем, чтобы наблюдать за белками или птенцами, - разве это занятие? Пусть говорят, что любая наука, любой труд одинаково ценится в нашей стране. Но разве можно сравнить ученические опыты студента Журавлихина хотя бы с самыми простыми делами моториста, механика, агронома, любого специалиста? Они действительно работают, а ты пока еще прицеливаешься.
Столь суровая оценка своей пока еще скромной жизненной роли вызывалась у него своеобразным внутренним протестом. Он не хотел чувствовать себя как на вокзале и терпеливо ждать у кассы, когда выдадут тебе билет в жизнь. Билетом он считал диплом. Пробьет два звонка, раздастся свисток, тронется поезд - и лишь с этой минутой ты отправляешься в самостоятельный жизненный путь.
Журавлихин как-то высказал подобную мысль на комсомольском собрании в докладе об активизации работы научного общества. Друзья не согласились. Учиться не легко, это не маленький труд, особенно сейчас, когда так много требуют. «Попробуй схвати двойку, - уныло говорил один из выступавших, будешь бледным». Ведь двойка - брак, за это взыскивается, как и на любом производстве. Стипендии лишишься. Значит, и ни о каком ожидании на вокзале говорить не приходится. Студенты не ждут, а работают.
В заключительном слове Женя горячо возражал своим оппонентам, доказывая, что труд студента, который накапливает знания, ни в коем случае нельзя сравнивать с трудом созидателя.
«Студент - пока еще аккумулятор чужой умственной энергии, - говорил Женя, пользуясь привычными всем техническими терминами. - Может быть, этот пример кому-нибудь и покажется обидным, но я скажу, что не всякий хорошо сохраняет эту энергию, а человек не аккумулятор и обязан её не только сохранять, но и творчески умножать. Есть среди нас ребята, у которых энергия разряжается на себя. Бывают ведь испорченные аккумуляторы, с так называемым «повышенным саморазрядом». Пять лет заряжают, а потом, когда до дела дойдет, глядишь, и нет ничего. Человека готовили, чтобы он шел впереди, освещая путь другим, а света не оказалось, волосок еле тлеет. Типичный саморазряд! Всё на себя!
Касаясь другого сравнения, с вокзальным ожиданием, - на собрании оно вызвало самые ожесточенные споры, - Журавлихин согласился, что до отправления в самостоятельный путь студент, конечно, занят, он не ждет, а подготавливает и упаковывает багаж, без которого ему нечего делать на новом месте. Вывод, ради которого пришлось немножко поцарапать самолюбие ребят, напрашивался сам собой: в наши дни нельзя быть только аккумулятором, надо уже сейчас отдавать накопленную энергию. Одним из путей к этому Женя считал творческую работу в студенческом научном обществе.
Так чем же он недоволен? Женя не только учится, много работает в комитете комсомола, занимается шефскими делами, считается способным исследователем в научном обществе. Не говоря уже об «Альтаире», Журавлихин и его друзья сделали немало полезных приборов, вроде искателя повреждений в подземных кабелях или радиоаппарата для определения качества обработки деталей. Вот уже два года, как этими приборами пользуются: первым - на радиоузле подшефного колхоза, а вторым - в экспериментальных мастерских института.
Но Жене этого мало. Как хочется сделать побольше, пока ты молод!
Кто-то дернул его за рукав, Женя оглянулся. Это Лева напоминает - пора! Словно впервые смотрел Женя на антенну, чем-то похожую на гимнастическую лестницу, сделанную из тонких металлических трубок. Митяй и Лева собрали антенну наибольшей направленности. Все было готово к приему.
Неужели они так и не увидятся с Набатниковым? При самом первом знакомстве, когда Женя рассказал ему об «Альтаире», профессору захотелось испытать его в каких-то особых условиях. Таков уж характер Афанасия Гавриловича. Далеко глядит он вперед - видит будущее каждой вещи, пока еще неуклюжей, шершавой, в окалине и песке. Глазам его, зорким и внимательным, видна она законченной, отшлифованной. Он оценит все ее достоинства, найдет и трещинки, которые умеет распознать как никто.
Щелкнул выключатель. Митяй это сделал небрежно, на лице маска абсолютного равнодушия. Журавлихин и Лева сидели бледные; вытянув шеи, смотрели на слабо освещенный экран.
И вот, когда уже не оставалось никакой надежды на передачу - по Жениным часам прошло две минуты лишних, - экран ярко вспыхнул, будто лампа дневного света. Послышались приглушенные голоса, нетерпеливые гудки, грохот лебедки и тонкий, пронзительный свисток.
Митяй оперся на локоть, чтобы поудобнее настроиться, и, не желая терять ни одной секунды, подкручивал одну ручку за другой.
Нельзя было определить, где же находится ящик с аппаратом. Проносились какие-то тени. Появился силуэт грузчика с бутылью в корзине - нес ее перед собой на вытянутых руках, как самовар; за ним шел человек с чемоданом.
Справа стояли несколько ящиков, покрытых брезентом, рядом треножник теодолита. Вдали виднелась какая-то мачта, цветочная клумба. Все остальное скрадывала темнота. Свет то ли фонаря, то ли прожектора падал сверху.
- Пристань, - решил Митяй. - Теплоход у дебаркадера.
Лева никак не соглашался. Подозрительно близко поблескивали рельсы; а гудки удивительно напоминали паровозные. Трудно было представить, что железнодорожная линия проходит у самой воды. Рельсы пересекаются под углом, лежат как огромный блестящий циркуль.
- Вагон! - неожиданно всхлипнув, Лева указал на экран.
Угловатая тень на мгновение закрыла рельсы и покатилась дальше. Похоже, что рядом находилась маневровая горка: промелькнул еще один вагон, забарабанил колесами на стрелке.
- Если моя наблюдательность не обманывает, - всматриваясь в растерянное лицо Левки, бодро начал Журавлихин, хотя сердце его сковывал противный холодок, - то думаю, что наш бродяга оказался на перевалочном пункте. Пересаживается с парохода на поезд.
- На Куйбышевском вокзале? - упавшим голосом спросил Лева.
- Логика подсказывает. Впрочем, - поправился Женя, - я уже ничему не верю. Если мы принимали Москву за тысячу километров, то нет ли и здесь какого-нибудь научного подвоха? Ящик может находиться и в Саратове, и в Астрахани, и даже в Баку.
Вполне резонно возразил Митяй, что до Баку далеко. Теплоход, на котором находился «Альтаир», не успел бы еще туда добраться. К тому же климат не тот.
Журавлихин не понял:
- При чем тут климат?
Митяй похвастался своей наблюдательностью: дескать, в это время в Баку очень жарко, а люди, которые мелькают на экране, почти все одеты в пальто, нет белых костюмов, так распространенных на юге. И, вообще, как он заметил, колорит не тот, не слышно характерного для юга говора.
Доказательства Митяя были не совсем убедительны, но хотя бы методом исключения надо попытаться определить примерное местоположение «аппарата-бродяги».
- Еле нашла вас. Ног не чувствую, - весело сказала Зина, останавливаясь у телевизора. - Ну как? - спросила она и тут же замолкла, видимо понимая, что сейчас не до нее.
Правда, после экскурсии на строительство она должна была здесь встретиться со студентами, но что поделаешь, они заняты научными опытами. Придется сидеть и помалкивать.
Зайдя с другой стороны чемодана, Зина села, поджав ноги, и прикрыла их платьем. По существу, она видела изображение перевернутым - люди ходили вверх ногами, - но дело не в этом. Зина узнала место, где сейчас стоял ящик с аппаратом. Слева кусок крыши багажного склада, знакомый фонарь у стрелки и даже мачта светофора. Вокруг нее чьи-то заботливые руки сделали цветочную клумбу. В темноте светились белые звездочки табака.
Все это Зина помнила хорошо. Ведь совсем недавно она провела здесь, на маленькой станции, чуть ли не два часа, отыскивая груз с запасными частями к самолетам. Груз почему-то задержался, и начальник Зины попросил, когда она поедет в Горький, узнать насчет этой транспортной неполадки.
Зина поспешила обрадовать друзей: ошибка невозможна, место ей абсолютно известно. Хотела было предложить немедленно послать телеграмму на товарную станцию, но в этот момент из репродуктора послышался громкий и ясный голос:
- Опять следите? Как вам не надоест?
В ответ полилось сладкое журчание:
- Ошиблись, молодой человек. На вас я уже рукой махнул. Не слушаете старших, а зря. Добра желают, о здоровье заботятся, а вы вроде как голодовку объявили. Пошли бы покушали. Вагон подадут не скоро.
- А что вы стережете меня?
- Да не вас, золотко, а государственное имущество. Приказано научные приборы доставить в целости. Сердце за них болит. Если бы не вы, драгоценный мой, то хоть пропадай - ни попить, ни поесть. А тут, думаю, дежурный нашелся, от ящиков не отходит. Глаз у него хозяйский, ему бы не радистом быть, а моим заместителем.
- Отвечать за вашу бесхозяйственность?
- Кусаетесь, мальчик?
- Ничуть! Мало того, что погрузили аппаратуру вместе с аккумуляторами, да еще выключить ее забыли. Хозяева! Вот послушайте…
Опять он! Во весь экран расплылось лицо Багрецова - осунулся, похудел, волосы мокрыми сосульками свисали из-под шляпы.
- Работает то ли зуммер, то ли мотор, - говорил он раздраженно. - Пока аппарат доедет до места, испортится.
- Где вы, золотко, нашли аппарат?
Медленно из глубины экрана двигалась навстречу зрителям неясная тень. Вот она приобрела законченные вполне, округлые формы, по которым не трудно было узнать Толь Толича.
Прежде всего, узнал его Лева и настолько разволновался, что когда по экрану побежали наклонные полосы, начисто смывая изображение, то не мог найти нужную ручку настройки, чтобы его восстановить.
Играя концом пояска с серебряным наконечником, Толь Толич насмешливо смотрел с экрана на студентов и, как бы издеваясь над ними, говорил:
- Вот что значит молодые кадры! Куда нам до вас! Мы народ растяпистый. Изволите видеть - выключить позабыли. Благодарим за науку. Придется ящичек вскрыть.
- Как же так? - вырвалось у Левы.
Он почувствовал нестерпимый холод между лопатками. Сердце вздрогнуло. Лева знал, что сейчас может случиться непоправимое. Если Толь Толич, примерный хозяйственник, которого Лева в эту минуту бешено, хотя и совершенно зря, ненавидел, выключит «Альтаир», то все будет кончено. Ясно, что помощнику начальника экспедиции, то есть милейшему Толь Толичу с паточной улыбкой, вовсе неизвестны аппараты, которые он везет с собой. Лишь на месте какой-нибудь инженер или геолог удивится: откуда попал к ним странный аппарат? Пройдут месяцы, и о нем забудут.
Мысли эти промелькнули мгновенно. Лева не мог оторвать глаз от Толь Толича. О, как ненавистна его липкая улыбка! Неужели сейчас не будет землетрясения? В эту минуту Лева с его суматошным характером (отчего Митяй звал его «кипяченым») мог допустить любую несообразность, даже чудо.
Чудом оказалось не землетрясение, не другое стихийное бедствие, а неожиданное поведение Жени Журавлихина. Никогда он не давал волю своим чувствам, а тут не выдержал.
- Ну, попомни, друг! - прошептал он, скрипнув зубами.
Угроза относилась к Багрецову. Да, только он виноват, и никто иной. Если бы не он, то все могло обойтись благополучно. К чему его непрошеное вмешательство? Всю Женину деликатность как рукой сняло. Еще бы! Из-за какого-то упрямого малого, который неизвестно зачем прицепился к экспедиции, навсегда пропадет аппарат. Сюда примешивались и другие, менее благородные, личные мотивы. Как-никак, а этот «упрямый малый» совсем еще недавно пользовался благосклонным вниманием Нади, и кто знает, какие неприятности ждут Женю в Москве, когда возвратится туда курчавый герой. Короче говоря, у Журавлихина были все основания считать Вадима если не врагом своим, то личностью неприятной.
Лишь Митяй вполне объективно относился и к Толь Толичу и к Багрецову, как они этого и заслуживали. Он не искал среди них виновных. Зачем, когда истинный виновник - Левка - сидит сейчас перед экраном и стеклянными глазами смотрит, как исчезает последняя надежда на спасение его доброго имени?
Что же произошло дальше? Как бы испытывая терпение зрителей. Толь Толич не торопился (знал бы он, что за ним наблюдают!) и не спеша, покачиваясь на коротеньких, похожих на бутылки ножках, направлялся к ящику.
- Где бы нам молоточек достать? - спросил он, оглядываясь.
- В моем чемодане, - сухо ответил Багрецов.
Вероятно, он пошел за ним. Толь Толич, повернув голову, крикнул, чтобы захватил и клещи.
- Какой же ящичек вас смущает? - ласково осведомился Толь Толич, когда техник вернулся.
Багрецов не ответил. Уверенными движениями он расстегивал сумку с инструментом…
И в эту самую минуту часовой механизм выключил «Альтаир». Экран телевизора потемнел, будто закрыли его изнутри железной заслонкой.
Надо было действовать, и немедленно. Вздрагивая от нетерпения, Левка доказывал, что, пока аппарат не погрузили в вагон, необходимо мчаться на товарную станцию. Это он берет на себя.
- Возражаю! - категорически заявил Митяй с негодованием. - Разве такое дело можно Левке доверить? Разве не из-за него мы упустили время, когда он бегал на фабрику? Рот нараспашку, язык на плечо. Потеряется, а потом ищи свищи его вместе с ящиком!
Лева хотел было обидеться, но дорожил каждой минутой. Сейчас не до споров.
Все понимали, что только правильное распределение сил могло привести к успеху. А если так, надо прежде всего оставить дежурного на горе. Вполне возможно, что поданный для погрузки вагон заставит Толь Толича поторопиться и не вскрывать ящик. Значит, надо следить за работой «Альтаира». Здесь, на горе, его передачу можно принять издалека, за многие километры.
Журавлихин, по долгу начальника, должен остаться на «командной высоте», откуда будет отдавать распоряжения.
Зина предложила свои услуги. Ей все равно предстоит пересадка в Куйбышеве, а поэтому она может отправиться на вокзал сейчас, не дожидаясь утра. Ребята запротестовали. Не хотелось раньше времени с ней расставаться, и к тому же что Зине делать ночью на вокзале, когда здесь, на горе, так хорошо! Надо ценить последние часы своего отпуска! Конечно, должен ехать кто-либо из студентов: им легче опознать ящик среди множества одинаковых. Только бы не успели его отправить!
Леве, как известно, не доверяли, - он опять может выкинуть какую-нибудь штуку, - а потому на пригородную станцию поедет Митяй. Делает он все обстоятельно, солидно, не то что Левка - на скорую ручку, комком да в кучку. Теплилась надежда, - правда, очень слабая, - что удастся задержать отправку «Альтаира».
Митяй стал расспрашивать у Зины, как добраться до станции.
- Не будем терять времени, - резко поднявшись, сказала она. - Поедемте вместе.
Кстати, Зина хотела пораньше узнать, когда отправится попутный самолет. А вдруг завтра утром? И потом - что за разговоры? Ведь ребята прекрасно понимают, что дело нешуточное. Она моментально найдет то место, куда должны подать вагон, что очень важно, когда минуты дороги.
Журавлихин был ей благодарен, согласился и спросил, как она доберется до товарной станции. Но Зина не задумывалась над такой, по ее мнению, пустяковой проблемой. До Куйбышева часто ходят катера. Однако Женя не был склонен к оптимизму. Нельзя столь легкомысленно надеяться на случайность, не всегда в нужную минуту ждет тебя катер или машина. Надо выхлопотать специальный транспорт. Как говорится, сердце не камень. Любой начальник отдаст свою машину, когда узнает про их беду.
Зина торопливо попрощалась с Женей и, не оглядываясь, скрылась в темноте. Вслед за ней исчез Митяй, потом Левка отправился звонить на товарную станцию.
Конечно, Женя думал сейчас о самом главном - удастся ли догнать потерянный «Альтаир»? - но одновременно чувствовал и новую потерю. Она больно отзывалась в сердце. Тяжело расставаться с Зин-Зин, все равно что с близким, хорошим другом. Хотел ее окликнуть, адрес узнать, но было уже поздно. «Может, Митяй догадается, - с грустью подумал Женя. - Да нет. Куда ему! Толстокожий и многого не понимает».
До начала передачи, которую Женя все-таки надеялся принять, оставалось сорок минут. Над темной водой чуть брезжила желтоватая заря. Или это далекие огни города?… Женя мечтал о вертолете. Поднявшись над Волгой, он бы через несколько минут опустился на товарной станции, прямо рядом с ящиком. Женя представлял себе это настолько реально, что уже искал в звездном небе повисшие над рекой сигнальные огни вертолета.
Нет, напрасные мечтания! Женя опустил взгляд и, вздохнув, посмотрел на часы. Как томительно тянутся минуты! Оценивая последние события, вспомнил о Багрецове, которого видел всего лишь полчаса назад, и устыдился своей нелепой злости. В самом деле, чем виноват упрямый парень - а ему в этой поездке, видно, приходится солоно, - если он предупредил Толь Толича о невыключенном приборе? Так же поступил бы и он, Женя, и любой из его товарищей.
Неприятнее всего было сознание, что естественный поступок Багрецова Женя связал со своим отношением к Наде. Он даже думал о какой-то мелкой мести. «До чего ты дошел, товарищ Журавлихин! Вот тут и спрашивай совета у сердца. Оно у тебя с грязным пятнышком, дорогой мой».
По узкой тропинке среди темных кустов поднимался Лева. Женя не утерпел, бросился навстречу. Какие новости? Звонил ли он на товарную станцию? Уехали Митяй с Зиной или еще нет?
Ничего утешительного Лева сообщить не мог. Подходящего транспорта до Куйбышева не было, стали выпрашивать моторную лодку, на что потратили много времени. Кроме того, пришлось заправлять мотор, а поэтому Митяй и Зина пока еще не уехали. Лева звонил на товарную станцию, но, как и следовало ожидать, ему ответили, что по таким скудным данным, которые он мог сообщить об интересующем его ящике, найти таковой невозможно. Что же касается расписания движения товарных поездов, то пожалуйста! «Какое направление вас интересует?» Вопрос остался без ответа: ведь еще не известно, куда поедет Толь Толич. Искать толстенького пассажира с усами никто не соглашается. Народу здесь много всякого - как найдешь? Если насчет ящика что-нибудь выяснится, обещали позвонить на причал, но надежды на это было мало. Надо ждать вестей от Митяя и Зины, которые уже, наверное, скоро поедут.
Подошло время приема. Женя вновь увидел рельсы в лучах прожектора, клумбу у светофора, угол крыши - все то же самое, как и час назад. Ящик стоял на месте; вероятно, его не вскрывали. У Жени отлегло от сердца.
- Слышите? Опять гудит.
Это сказал Багрецов. Женя насторожился. Неужели упрямец добьется своего и убедит Толь Толича вскрыть ящик?
Позабыв, что сам всегда вмешивается, Лева рассердился:
- Вот, дьявол, какой приставучий! Чего он лезет не в свои дела?
Перед самым объективом Толь Толич перебирал бумажки. Покачивалась его расплывчатая физиономия с маленькими усиками, похожими на два черных подсолнушка.
Он презрительно дернул губой, отчего, как показалось Леве, подсолнушки чуть было не упали вниз, и проговорил:
- Много вы, миленький, понимаете в складском хозяйстве! По инструкции не положено хранить и тем более перевозить ценную аппаратуру в таких ящиках. Я же вам говорил - здесь подсобный инструмент. Лопаты, кирки, что-нибудь вроде этого…
- Но ведь гудит, трещит, - возразил Багрецов.
- Это у вас в голове трещит, золотко. С утра ничего не кутали. - Толь Толич опять посоветовал Багрецову пожалеть свое здоровье и клялся, что без него не уедет.
Однако, как поняли Женя и Лера, Толь Толич стремился любым путем отвязаться от Багрецова. До станции было далеко, и по возвращении можно не застать ни Толь Толича, ни вагона.
Из сцены, которая разворачивалась на экране, студентам стало известно, что Толь Толич несколько раз подходил к ящику и прислушивался. Час назад, несмотря на утверждение Багрецова, что в ящике работает зуммер или мотор, Толь Толич ничего не услышал. Это было понятно конструкторам «Альтаира»: он уже успел выключиться, а потом, как и требовалось, не включался до настоящей минуты. Немудрено, что помощник начальника экспедиции отнесся с недоверием к словам Багрецова, будто в ящике, где должен быть упакован инструмент, вдруг оказалась аппаратура, да еще с аккумуляторами, да еще с включенными.
- Не выйдет, золотко, не выйдет! - Толь Толич замахал пальцем у самого носа Багрецова. - Перед начальством выслужиться хочешь? Бдительность свою проявляешь? Думаешь, я не понимаю, чего ты стараешься? Все равно тебя в экспедиции не оставят, умоешься! - Он резко провел ладонью от лба до подбородка.
В эту минуту вся сущность ласкового, внешне любезного Толь Толича раскрылась полностью. Губа с веселыми гладкими усиками приподнялась, и под ней оказались острые зубы. Но, как это ни странно, сейчас он представлялся Леве особенно симпатичным. В конце концов, если бы не Толь Толич, то «Альтаиру» пришел бы каюк. Настойчивость Багрецова нашла достойного соперника.
Из репродуктора послышалось шипение выпускаемого пара, и с левой стороны экрана выползла труба паровоза.
Изображение исчезло. Появится ли оно когда-нибудь?
Багрецов не сомневался, что справедливость восторжествует, терпеливо сносил все невзгоды в пути, мирился с неудачами и упрямо шел наперекор мнению Анатолия Анатолиевича Медоварова, помощника начальника экспедиции, который считал, что Багрецову следует возвратиться домой, к маме, и вообще уважать старших. Старших Вадим уважал, верил в незыблемость их решений и весомость каждого слова, особенно слова руководителя. Пусть сам начальник экспедиции, а не Медоваров скажет Вадиму: так, мол, и так, обстоятельства изменились. Простите, мол, за беспокойство, возвращайтесь домой. Но этого начальник не скажет - Багрецов за него ручался, как за самого себя.
Всю дорогу Вадим следил за грузом экспедиции. Это был единственный способ добраться до места назначения. В Москве сказали, что без начальника экспедиции сделать ничего нельзя, неизвестно почему тот отменил командировку Багрецова.
- Поговорите с Медоваровым.
Выхода не было. Мужайся, Вадим!
Лишь однажды сердце его дрогнуло. Он отстал от поезда, который увозил груз, а вместе с ним и Толь Толича. Разрывалась последняя нить, связывающая радиста с экспедицией.
Случилось это так.
В тот вечер, когда в поисках бродяги «Альтаира» студенты изнывали от страха, наблюдая на экране Чрезмерную активность Багрецова, готового вскрыть ящик, к месту погрузки имущества экспедиции подали вагон. «Альтаир» выключился, а потому о дальнейшей его судьбе студенты могли только догадываться. Багрецов тоже не знал, куда отправляется груз, и лишь в самый последний момент, обманув бдительность Медоварова, выяснил, что груз должен прибыть в Новокаменск. Багрецов бросился за билетом.
Впереди светились окна пригородного вокзала. Маленькое кремового цвета приземистое здание, каких много на всех дорогах, напоминало Багрецову кусок плавленого сыра. Эта странная ассоциация вызывалась весьма болезненным чувством - с самого утра, кроме сыра, он ничего не ел.
До чего же недальновиден Толь Толич! К тому же человек он абсолютно ненаблюдательный. Багрецов голодал не потому, что боялся отойти от него, а по причине финансового неблагополучия. У радиста было командировочное удостоверение, но, в отличие от документов подобного типа, в нем не указывалось место назначения. Багрецов Вадим Сергеевич направлялся в распоряжение начальника экспедиция такого-то института. Вот и все. Но главное - командировка не подкреплялась никакими материальными благами. Отсутствовали так называемые «проездные», «суточные» и «квартирные». Кстати, эти «квартирные» для Багрецова не являлись необходимыми - какие там квартиры в экспедиции! Но что касается всего остального, то здесь дело обстояло из рук вон плохо.
Рассчитывая на получение аванса по командировке, Вадим по меньшей мере легкомысленно распорядился своей зарплатой и половину ее потратил перед отъездом. У матери лишних денег не было, у Бабкина обиженный Димка взять не мог, у других ребят не успел. К тому же недостаточный житейский опыт не смог удержать путешественника от невинных соблазнов, вроде любимых «мишек», вафлей и копченой стерляди. Все это было в начале пути. И вот у Казани Вадим почувствовал странную пустоту в боковом кармане. Пришлось обратиться к начальной арифметике и определить ежедневный прожиточный минимум на будущее. Этот экскурс в первый раздел математики не доставил Вадиму удовольствия. Делимое было ничтожным, дней в делителе порядочно. Математические законы непогрешимы, а потому в частном оказалась столь мизерная величина, что Вадим загрустил всерьез, хотя это случалось с ним редко.
Надо было срочно изобретать способ сверхрационального питания. После тщательного анализа и изучения доступных Вадиму продуктов он остановился на плавленом сыре и выбрал сорт, который отличался невероятной дешевизной (что прежде всего привлекало Багрецова), затем питательностью и, наконец, тем, что на всех пристанях кирпичиками этого сыра были завалены прилавки магазинов, буфетов, палаток. Сыром торговали на пароходах, в ресторанах, кафе, закусочных и пивных. Лоточницы носили его в корзинах и ящиках под стеклом. От плавленого сыра деваться было некуда. Местный сыроваренный завод работал на полную мощность.
Расчетами и, главное, привычным путем эксперимента Багрецов определил тот минимум калорий, который необходимо ежедневно вводить в человеческий организм для сохранения бодрости и дееспособности. Оказалось, что двух кусков витаминизированного плавленого сыра, весом по сто граммов каждый, вполне достаточно, если прибавить сюда соответствующее количество углеводов, то есть обыкновенного черного хлеба. Принимая во внимание, что этот сыр содержал в себе чуть ли не весь алфавит витаминов и поливитаминов, Багрецов мог быть спокоен за свое здоровье, во всяком случае, до конца путешествия. Правда, за последние два дня Вадим чувствовал подозрительную легкость в желудке. Но зачем же себя обременять излишним весом! Врачи это не рекомендуют. Кстати, пища будущего, как писали старики фантасты, предполагается концентрированной, в пилюлях. А если так, то высококалорийный и витаминизированный сыр является как бы экспериментальным образцом подобного концентрированного блюда и может заменить целый обед. Сыр этот не очень нравился Багрецову, однако он считал, что надо поддерживать каждое смелое начинание, несмотря на его частные недостатки. Нельзя занимать позицию бюрократа Медоварова, который зажимает ценные изобретения. Хоть этим Вадим оправдывал свою систематическую поддержку «пищи будущего», а надоела она ему изрядно.
Неудачи преследовали молодого изобретателя. Обидно, когда они тебя подстерегают не там, где их ждешь, то есть не за лабораторным столом в минуты творческого вдохновения, в поле на испытаниях, в бюро изобретений. Нет, все это позади. Одна из неудач коварно поджидала его у билетной кассы.
Впервые в жизни техник Багрецов по-настоящему оценил заботу своего институтского коллектива, как организатора всевозможных поездок на испытания и командировок. Билет тебе закажут, аппараты погрузят, без сутолоки, без суматохи, как издавна заведено в солидном научном учреждении. Вспомнив об этом, Вадим безнадежно вздохнул.
У кассы извивалась длинная очередь. Напрасно Багрецов размахивал командировочным удостоверением. «Все едут в командировки!» Он попробовал умилостивить стоящих у кассы, жалобно умоляя пустить его без очереди, так как вагон уже подан, погрузка заканчивается и поезд отойдет вовремя. «У всех поезд отходит вовремя!» Все торопились и не могли по-человечески понять суматошного парня. Если бы он здесь же, у кассы, рассказал свою трагическую историю, рассказал, что во имя справедливости и торжества научной мысли, заключенной в его маленьких аппаратах, изобретателю крайне необходим железнодорожный билет до Новокаменска, то, вероятно, вся очередь отодвинулась бы от кассы, уступая дорогу настойчивому и принципиальному представителю радиотехнической науки. Любят у нас науку, а еще сильнее - преданность своему делу, каким бы оно ни было.
Но Вадим полагал - и не без оснований, - что очередь в билетном зале - это не та аудитория, перед которой следовало бы доказывать необходимость испытаний ультракоротковолновых радиостанций в районе Новокаменска, а потому ссылался на командировочные документы, которые, как уже было сказано, успеха в очереди не имели.
Всех раздражал этот франтоватый юнец в шляпе и белом плаще. Он норовил обязательно протиснуться без очереди, когда старики и даже одна женщина с полусонной девочкой спокойно, по порядку, продвигались к окошку.
- Ну и нахальный парень! Хоть бы стариков посовестился!
- Молодой еще!
- Они завсегда так!
- А еще образованный! В шляпе!
Ничего не добившись, кроме этих нелестных оценок, и краснея до ушей, Багрецов по совету милиционера побежал к дежурному по вокзалу.
- Спросите товарища Гуляеву, - сказал милиционер. - За углом направо.
До отхода поезда оставалось тридцать минут, что не очень много, когда требуется: во-первых, доказать этой Гуляевой, что если пассажир, к несчастью оказавшийся изобретателем, сейчас же не достанет билета до Новокаменска, то железнодорожная администрация будет повинна в гибели многообещающего молодого таланта, вернее - его творения; во-вторых, по записке дежурной надо получить этот билет на глазах у транзитных и прочих пассажиров, тех, кто принимали назойливого парня совсем не за того, за кого следует. (Ясное дело, билет из брони не выдадут зря.) И, наконец, в-третьих, надо успеть вскочить в вагон.
Напуская на себя строгость, молоденькая девушка слушала сбивчивую речь Багрецова, всем своим видом подчеркивая, что красная фуражка, из-под которой игриво падали на плечи золотистые локоны, не просто головной убор, или избави вас бог подумать! - какая-нибудь шляпа, а символ железнодорожного порядка на вверенном ей вокзале. Дело, как говорится, ответственное и нешуточное.
- Не имею оснований, гражданин, - перебила она торопливые и малоубедительные доказательства настойчивого пассажира. - Порядок у нас один живая очередь. Надо было раньше побеспокоиться. - И равнодушно возвратила командировочное удостоверение.
Вадим тупо взглянул на листок с росчерком Медоварова, потом посмотрел поверх красной фуражки, на большие круглые часы, и устало вздохнул.
- Честно предупреждаю - поеду без билета.
- Заплатите штраф.
- Ну что ж, заплачу, - заявил Вадим, хотя этот непредвиденный расход оказался бы для него полной катастрофой. - Чуткости в вас нет, заботы о человеке. А еще фуражку надели!
Насчет фуражки у Вадима вырвалось не случайно. В очереди он слышал какие-то оскорбительные намеки по поводу его шляпы, но он никак это не связывал со служебной формой дежурного по вокзалу. Красная фуражка, по мнению Багрецова, обязывала дежурного относиться к пассажирам заботливо и доброжелательно, во всяком случае, не так равнодушно, как эта кудрявая девица. Пассажир погибает, а она штрафом грозит. Разве за этим ее сюда посадили?
Всего лишь месяц Дуся Гуляева носила красную фуражку, а потому особенно болезненно воспринимала, всякий намек на некоторое несоответствие высокой должности дежурного по вокзалу с ее ничтожным опытом, молодостью и кокетливыми локонами. Если же это был не только намек, а прямой выпад против красной фуражки, да еще со стороны какого-то мальчишки, причем в кабинете дежурного по вокзалу, при исполнении им служебных обязанностей, то остается единственный выход - вызвать милиционера и составить протокол.
Плохо пришлось бы Вадиму, но, к счастью, даже самые строгие инструкции рекомендуют прибегать к административным воздействиям лишь в случае крайней необходимости. Люди есть люди, многие из них ошибаются: и пассажиры и пешеходы, квартиросъемщики и налогоплательщики, любые указанные и не указанные в инструкциях лица. Так будьте, по возможности, к ним снисходительны: далеко не все они злостные нарушители, у них добрые и честные глаза.
Нет, не из-за этих, как говорится, прекрасных глаз смягчилось сердце дежурного в огненной фуражке. Отвечая на телефонные звонки, девушка наблюдала за пассажиром, оказавшимся с большими странностями. Он размахивал маленьким чемоданом и не просил, а требовал, причем уже ссылался не на командировочное удостоверение, а на какие-то стихи Маяковского о бюрократизме.
- Поймите, что если бы я не вез с собой радиостанции, то никогда бы в жизни не обратился к вам с просьбой.
- Значит, у вас еще багаж? - Гуляева повернулась к часам. - Все равно не успеете оформить.
- Какой багаж? Здесь, здесь все! - пассажир потрясал чемоданчиком.
В глазах дежурной засветился искренний интерес.
- Радиостанции? Такие маленькие? Покажите.
- Вы что же? Не верите? - совсем разобиделся Багрецов. - Почему я должен врать?
Щеки девушки постепенно приобретали цвет ее фуражки.
- Да я не потому… - Она явно позабыла о своем служебном положении, смущенно наклонилась над столом, где лежала тонкая брошюра с подробным изложением всех прав и обязанностей дежурного по вокзалу. - В нашем железнодорожном клубе, - все еще не поднимая глаз, продолжала она, - есть радиокружок. Хотели построить маленькие станции, для маневровой службы. Сделали одну переносную для дежурного, того, кто списывает номера вагонов, а она оказалась тяжелой. - Дуся вздохнула огорченно. - Жалуется старик.
- Какие там батареи? - прежде всего спросил Багрецов.
- Галетные, шестидесятивольтовые. Две штуки.
Вадим снял шляпу и положил ее на стул.
- Тогда вполне понятно. Это уже два килограмма. Да еще аккумулятор. А дальность какая требуется?
Багрецов почти два года возился со своими маленькими аппаратами, на собственной шкуре испытал все неудачи при проектировании, выстрадал полсотни вариантов, доводя до совершенства каждую деталь, познакомился с капризами разных схем и потому не случайно принял так близко к сердцу печальный опыт начинающих конструкторов.
- Здесь надо выбирать иной путь, - решительно заявил он, положив на край стола чемодан. - Кто-кто, а я с этим делом здорово помучился.
Изобретатель щелкнул запором, открыл крышку, но тут же закрыл испуганно.
Под ней на салфетке лежали засохшие куски черного хлеба, две луковки и обгрызанный кирпичик плавленого сыра. Поистине скудная, сиротская пища, которая могла бы вызвать у девушки жалость, а не уважение к молодому изобретателю… В подобных случаях Багрецов был щепетилен. Он видел не только красную фуражку, но и девичьи с золотыми искорками глаза под лакированным козырьком, видел детски надменные губы, - короче говоря, видел свою сверстницу, внешний облик которой ему не мог не понравиться. Чем-то она напоминала Надю, и Вадим уже позабыл, что находится в кабинете дежурного по вокзалу.
Просунув руки под крышку чемодана и отбросив салфетку, он искал карманную радиостанцию. Сверху лежали куски хлеба, луковицы. Кроме них, попадались еще плоскогубцы, отвертки, разный мелкий монтажный инструмент, носки, галстуки, запасные лампы, мыльница, а радиостанция так и не находилась.
Дежурная отвечала на телефонные звонки, что-то записывала и постепенно хмурилась. «Фокусничает парень… Может, и нет никаких аппаратов?»
- Наконец-то! - обрадовался Багрецов, вытаскивая коробку, похожую на карманный словарь, и нажимая кнопку на его корешке.
Крышка откинулась, как в портсигаре. Под ней несколько разноцветных ручек, окошечко шкалы. Багрецов повернул центральную ручку - в окошке замелькали цифры.
- Великовата получилась. - Он конфузливо усмехнулся. - В карман пиджака не положишь, а сюда можно. - Щелкнув крышкой, изобретатель сунул радиостанцию в карман плаща. - Новую сделаю, еще меньше.
- А где же батареи? - спросила Гуляева. - Отдельно?
К удивлению Багрецова, она вполне прилично разбиралась в радиотехнике, так как сразу же задала кучу вопросов о диапазоне, дальности, типах ламп и прочих особенностях малых радиостанций.
Вадим бегло рассказал о конструкции, а самое главное приберег к концу.
- Теперь насчет батарей, - заранее предвкушая эффект, он потирал руки. - У меня их совсем нет.
- Понимаю. Значит, аккумулятор с преобразователем?
- Не угадали. Смотрите.
Багрецов взял радиостанцию, поставил ее перед собой, как раскрытую книгу, потом откинул круглую, с пятачок, задвижку и полез в карман за спичками.
Дежурная по вокзалу не могла себе представить, что в ее кабинете будут демонстрироваться подобные чудеса, держала в руках талон на билет и безотрывно смотрела на радиостанцию. Изобретатель зажег в ней крохотную лампочку. Но какую? Не электрическую, а керосиновую. Сквозь прозрачное слюдяное окошко виден был дрожащий огонек.
- Вот вам моя «керосинка»!
Ради нее Вадим готов был идти на все лишения, готов питаться не только плавленым сыром, который ему до смерти надоел, а и одним сухим хлебом, лишь бы довести эти керосинки до дела, чтоб выпускались они тысячами. Напротив сидел человек, кровно в этом заинтересованный; он мог по достоинству оценить смелость и остроумие конструкции. Кроме того, человек этот был приятен изобретателю. Да что там скрывать, Багрецов славился своим красноречием в женском обществе, а потому и на сей раз остался верен себе. Он уже давно позабыл, зачем пришел в кабинет дежурного по вокзалу, и видел перед собой лишь самую внимательную, самую прекрасную (после Нади, конечно) из всех слушательниц, когда-либо существовавших на земле.
Он расхаживал по кабинету, ерошил пышную шевелюру и весьма темпераментно объяснял сущность своей «керосинки». Он говорил, что ему удалось соорудить маленькую термобатарею, которая дает высокое напряжение для радиостанции.
- Всякому школьнику известно, - лекторским тоном продолжал Багрецов, - что такое термоэлемент. Это две спаянные между собой проволочки из разных металлов. Если мы будем их нагревать, то на концах появится ток. Это давно уже открыли.
Дуся опасливо поглядывала на часы, но Вадим ничего не замечал, даже протянутого ему талона на билет.
- За последнее время наши ученые нашли и подобрали такие сплавы и полупроводники, которые позволили получать от термоэлементов большой ток, говорил он, прикрывая глаза от яркого света. - Один изобретатель придумал такие, что они могут прилично работать даже от теплоты человеческого тела. Если эти элементы соединить вместе, как сделано у меня, то получится целая батарея. Я, например, получаю от нее двести вольт. Это, знаете ли, не шутка!
Для иллюстрации Багрецов открыл радиостанцию и показал систему из нескольких гребенок. Под ними горел широкий фитиль. Конструктор вспоминал все свои ошибки в поисках практически пригодной горелки и советовал применять только такую. В данном случае пламя не потухнет, даже если радиостанцию поставить вверх дном. Потом он пожаловался на горючее. Керосин коптит варварски, и пришлось составить специальную очищенную смесь, куда входит спирт.
Внутри аппарата поблескивали сверхминиатюрные радиолампы, чуть заметно тлели в них волоски. Каждая деталь была тщательно продумана и представляла собой чудо ювелирного искусства. Конечно, это только так кажется.
- Никаких ювелиров, - заявил изобретатель. - При массовом производстве даже малюсенькие штучки делаются чрезвычайно просто. Автомат выплевывает их, как семечки… Попробуем что-нибудь принять, - в заключение сказал Багрецов, завинчивая винты на задней крышке радиостанции и вытягивая из нее прутик антенны. - Может, ваши клубные любители еще не угомонились.
Он порылся в чемодане и вытащил почти невесомые телефонные трубки. Дуся опять хотела напомнить ему о поезде, но изобретатель уже включил аппарат, который не на шутку ее заинтересовал. Надо бы попросить схему.
Багрецов ничего не услышал. Полное молчание, если не считать слабого потрескивания и шипения. Он медленно вращал ручку настройки, стараясь не пропустить станцию, все равно какую, лишь бы продемонстрировать радиолюбительнице - приоткрыв рот, она уже не дышала, - как громко и чисто работает приемник с керосинкой.
Трубки чуть не слетели с головы, - оглушительная громкость. Казалось, лопнут, разорвутся на части телефонные мембраны. Слышны голоса, какие-то крики, топот ног. Неужели так шумно в радиолюбительской комнате? Нет, не похоже. Далекие паровозные гудки. Гремят по асфальту чугунные колеса грузовой тележки.
На минуту все затихло, и вдруг в этой, правда весьма относительной тишине прозвучал знакомый Багрецову сладкопевучий голос:
- Подвиньте ящичек и закрывайте. Будьте здоровы, золотко!
Этот голос Вадим узнал бы из тысячи. Он слышал его каждый день, слышал и ненавидел. Да и не только голос, а все существо Толь Толича. Ненавидел его ножки в игрушечных сапожках, округлый животик, перетянутый тонким ремешком, заискивающую улыбочку, всегда потные руки - при разговоре он вытирает их платком. Ненавидел со всей силой пылкой юности и был уверен, что поступает правильно.
В первый момент Вадим опешил, сбросил трубки, снова надел. Ненавистный голос преследует его всюду, даже в эфире нет от него покоя. Это похоже на галлюцинацию, явление необъяснимое, нелепое…
Яркой магниевой вспышкой блеснула мысль, удивительная в своей простоте: да ведь это работала радиостанция, ее вместе с батареями упаковали в ящик и позабыли выключить. Значит, он, Вадим, был прав, предупреждая Медоварова, что в ящике не выключен какой-то аппарат. Чувствительный микрофон воспринимал все звуки, проникавшие сквозь щели ящика. Вот почему так хорошо слышны паровозные гудки, говор пассажиров и вкрадчивый голос Медоварова.
В телефонных трубках что-то пискнуло, затем послышался грохот задвигаемой двери. Вадим не ошибался, ясно представляя себе, как движется массивная дверь товарного вагона. Потом загремели засовы, щелкнул замок, а через минуту после свистка уже стучали ритмично колеса.
Стараясь как-то осмыслить все эти звуки, их
сочетание
и последовательность, Багрецов пока еще с трудом догадывался, что произошло самое для него страшное - уезжал Медоваров. Теперь неизвестно, где искать экспедицию…
Стук колес постепенно затихал, потом резко оборвался.
Помутневшими глазами Вадим уставился на часы и устало откинулся на спинку стула.
- Все, - сказал он. - Лекция окончена. Благодарю за внимание.
Дуся растерянно протягивала ему талон на билет, но пассажир ничего не видел, закрыв глаза, ощупью укладывал свою «керосинку» в чемодан, освобождая ей место среди бутылок с горючим, кирпичиков сыра и засохшими кусками хлеба.
Маленькая луковка упала на стол, покатилась к чернильнице. Пассажир щелкнул замком чемодана и, не оглядываясь, пошел к выходу.
Дуся его робко остановила:
- Погодите. Есть еще утренний поезд.
- В Москву? Здесь ваша помощь не потребуется.
- Но вам нужно в Новокаменск?
- Поздно.
Чувствуя себя виноватой, Дуся наморщила лоб, вытащила из стола справочник. Быстро перелистывая страницы, искала расписание поездов по другой дороге.
- Через час отходит местный, - наконец сказала она, подходя к висевшей на стене карте. - Доедете до станции Выборново, а там по заводской узкоколейке… Опоздаете часов на пять. Или, лучше, подождите до завтра.
- Тогда я его совсем потеряю.
Рассматривая вместе с дежурной карту и расписание, Багрецов прикидывал разные варианты, как бы поскорее добраться до Новокаменска. Городок этот был конечным железнодорожным пунктом. Вероятно, имущество экспедиции будет погружено на машины и отправлено дальше по одному из трех шоссе, которые, как было видно на карте, расходились от Новокаменска в разные стороны. Это обстоятельство сильно смущало Багрецова, но в то же время он надеялся на медлительность и не очень блестящие организационные способности Толь Толича. Вряд ли без всякого отдыха этот уважаемый товарищ отправится в трудное путешествие. К тому же он не успеет достаточно быстро перегрузить ящики из вагона в машины. Возможно, Вадим еще застанет его в Новокаменске.
По ходу дела изобретатель вынужден был рассказать дежурной не только о технической сущности своих аппаратов, но и о том, почему ему приходится гоняться за помощником начальника экспедиции. Багрецов не поскупился на краски, обрисовывая двуличность Толь Толича и его беспринципность. Рассказал о невыключенной радиостанции и злостном равнодушии помощника начальника экспедиции, которому следовало бы повнимательнее следить за техническим имуществом.
Дуся охотно согласилась с этим и, не скрывая своего профессионального интереса, спросила:
- Неужели радиостанция вам подсказала, что поезд отошел?
- Конечно. Вы слушали мои разглагольствования, а сами, глядя на часы, подсмеивались: бывают, мол, чудаки… Скажите по-честному: вам не совестно?
- Ни капельки. Я думала, вы решили ехать завтра. Ну, бегите, а то опять опоздаете.
Вадим вежливо поблагодарил за благоразумный совет и, простившись, выбежал из кабинета. А Дуся долго смотрела на дверь, жалея, что получилось так нескладно. Ребята из радиокружка ей никогда не простят, почему она не попросила хотя бы схему «керосинки». Радиолюбители - народ горячий, вроде футбольных болельщиков. Стоит ли говорить им насчет упущенной возможности? «Пожалуй, не стоит», - решила Дуся.
Но ребята из радиокружка будто услышали ее мысли по радио и сразу же напомнили о своем существовании. Раздался телефонный звонок. Дуся подняла трубку. Да, это она, Гуляева.
- Говорит хорошо знакомый тебе сын эфира Крутилин. Как председатель радиосекции, напоминаю, что ваш незаконченный приемничек скучает на полке целую неделю и боится не попасть на городскую выставку. Хочу завтра им заняться. Не возражаешь?
- Что за срочность? - ревниво спросила Дуся. - Без помощников обойдемся.
- Как и полагается, ничего не знаешь. В клуб только на танцы ходишь. Полька-бабочка. Падеспань.
Дуся обиделась. Полька-бабочка здесь ни при чем. А в радиокружок она не могла прийти - дежурила в тот вечер. И нечего загадки загадывать.
Крутилин милостиво пожурил Дусю, затем рассказал, что получено письмо от московских студентов. По Волге плавает какой-то странный телепередатчик-автомат. Работает каждый час по пять минут. Любители должны его найти обязательно, что вполне возможно: несколько минут назад сам председатель радиосекции услышал работу автомата, причем случайно - просто налаживал приемник. Слышны были гудки, всякий шум, а потом один из пассажиров с кем-то прощался. Чуть ли не все ребята хотят принимать эти пятиминутные передачи, а приемников мало. Надо срочно закончить тот, Дусин, который предназначался для выставки.
А Дуся знала гораздо больше, чем предполагал Крутилин. Тут же сопоставила факты. Именно шум отходящего поезда слышал курчавый пассажир. Значит, он принимал не случайно включенную радиостанцию, а телепередатчик московских студентов.
- Сообщи по линии в Новокаменск, воспользуйся своим правом, - предложил Крутилин, услышав о том, где надо искать следы аппарата. - Будут перегружать ящики на машины и найдут.
- Как же найдут? Мне сказал пассажир, что ящик ничем не выделяется.
- А где он сам?
- Уехал.
Крутилин предполагал, что пассажир мог бы своим приемником определить, в каком ящике работает передатчик. Это легко, тем более что парень, наверное, запомнил вагон, куда грузили ящики.
- Мало того, он знает личность - как это у вас называется? грузополучателя, что ли? Эх, Дусенька, моя милая, как же это ты промахнулась? С такой мордочкой - и не могла парня хоть на часок удержать.
- Нечего зря болтать! - рассердилась дежурная и хотела было повесить трубку. - Откуда мне знать? Да и потом - я на работе. Для меня здесь все пассажиры, все одинаковые.
Ясно, что Крутилин нес околесицу. Будет она здесь шутки шутить, когда ее на такое серьезное дело поставили! Однако что же теперь предпринять? Можно, конечно, позвонить в Новокаменск - пусть ребята из тамошнего радиоклуба встретят поезд. Но у них, вероятно, нет переносного приемника, вроде того, который строила Дуся. К тому же поиски эти ни к чему не приведут. Состав товаро-пассажирский, грузов много. В каком из вагонов окажется потерянный ящик, неизвестно. Главная беда, что передатчик работает всего пять минут в час, а тут еще ускоренная оборачиваемость вагонов, разгрузят их быстро, не успеешь даже на волну настроиться. Кроме того, надо еще проверить изменение слышимости, прошагать вдоль всего состава и определить, возле какого вагона самая большая громкость. И все это за пять минут, иначе будет поздно.
Примерно такими соображениями Дуся и поделилась с Крутилиным. Нет, техника здесь не поможет, ящик надо искать по документам.
- Хоть по следам, с собакой, а найти нужно, - торопливо говорил председатель радиосекции. - Как же ребятам не помочь? Сама понимаешь. Если бы пропал твой немудрящий приемник, - он не удержался и съязвил, - то радиолюбители Советского Союза как-нибудь пережили бы эту утрату. А передатчик москвичей не игрушка, у него - великое будущее…
С последним Дуся могла согласиться. На то они и московские студенты, чтобы уже сейчас показывать свои знания и способности. Скоро инженерами станут. И будущее у них не менее завидное, чем у аппарата, который они сделали. Все это верно, но Сашка Крутилин не имеет права сравнивать незаконченный Дусин приемник с аппаратом студенческого научного общества.
Она сухо простилась с председателем радиосекции, обещая позвонить, если из документов узнает что-либо новое.
Не так-то это оказалось легко. Ей принесли документы. Товаро-пассажирский состав был загружен полностью, причем почти все грузополучатели находились в Новокаменске. Среди них представители промышленных предприятий, геологоразведочных партий, изыскатели и ученые различных экспедиций. Перед глазами Дуси мелькали фамилии грузополучателей. Они скользили мимо ее сознания, так как изобретатель «керосинок» ни разу не упомянул фамилии Толь Толича, называя его помощником начальника экспедиции или просто «этот тип».
Убедившись в бесплодности своих поисков, Дуся позвонила Крутилину.
- Плохи наши дела, Дусенька! - с шумом вздохнул он, как бы продувая микрофон. - Ящик могут увезти к черту на кулички. Знаешь что? - он вдруг обрадовался. - На всякий случай пошлем твой приемник Ванюшке в санаторий.
Дуся сначала не поняла. Зачем в санаторий? Какому Ванюшке? Крутилин объяснил, и она убедилась, что предложение его толковое. Впрочем, Сашка этим и славился - выдумщик.
Санаторий расположен высоко в горах. Прием будет отличный и на большом расстоянии. В этом санатории имени Лазо лечился некий Ванюшка - слесарь железнодорожных мастерских. Дуся его плохо знала, но о нем говорили, что он самый опытный коротковолновик радиосекции.
- Завтра отправим ему посылочку, - выкладывал свой план Саша Крутилин. - В аэропорту дружок у меня есть. Оттуда ребята чуть ли не каждый день в горы летают. Кого-нибудь из них попросит. Не подведет.
- А как же с приемником? Там еще возни много.
В кабинет дежурного по вокзалу вошел крепко сбитый, коренастый парень в украинской рубашке. Пиджак висел на руке. Он снял кепку, и Дусе показалось, что мгновенно подскочили, как пружинки, светлые завитки его волос.
Заметив, что девушка в красной фуражке занята телефонным разговором, парень выжидательно остановился у порога.
- Катушки придется менять, - продолжала Дуся, недовольно глядя на посетителя. («Видит - занята, мог бы подождать за дверью».) - Нет, зачем же!… Сама сделаю. Кончу дежурство и приду. Погоди, погоди… А они ничего не пишут, на сколько времени хватит аккумуляторов? Передатчик работает пять минут в час… Так, так… - мысленно прикидывала она запас энергии. - А давно его потеряли?… Ну и ребята, хуже девчонок. Ветер в голове. А еще про нас говорят - память девичья.
Дуся с удивлением отметила, что при этих словах парень вздрогнул и потупился. Уши его предательски заалели. «Стеснительный какой!» - подумала она.
Знала бы Дуся, кто стоит перед ней! Конечно, он. Один из тех ребят, которые «хуже девчонок», у кого «ветер в голове», короче говоря - Митяй Гораздый. Судьба оказалась жестокой. Он не увидел не только ящика, приготовленного к погрузке, но и вагона, подошедшего к товарной платформе. Не видел он и огоньков удаляющегося поезда. Знал лишь одно - конечную точку, куда прибудет поезд через несколько дней. Разве этого достаточно? Митяю неизвестна станция, где должен высадиться Толь Толич. Вполне вероятно, что маршрут экспедиции лежит в стороне от железной дороги. Где же предстоит пересадка? Может быть, в узловом пункте? А может, и на любом разъезде? Поедет ли Толь Толич по другой ветке или по шоссе? Как? Поездом? Машиной? Наконец верблюдами?
Все эти вопросы мучили Митяя, он чувствовал, что тонет в них. Как же тут не ухватиться за соломинку - не прийти к дежурному по вокзалу? Конечно, дежурный ничего не скажет насчет машин и верблюдов. Но не посоветует ли он что-либо путное по своей железнодорожной части? Наверное, он должен знать, до каких станций отправлялся багаж. Неужели Митяй не найдет хоть тоненькую ниточку, которая привела бы его к «Альтаиру»?
Зина, как и обещала, привезла Митяя лишь к товарному складу, но и то поздно. У нее чуть слезы не выступили от досады. Походила, поспрашивала и уехала. Что же ей оставалось делать? Сочувствовать? Этого она не любила, да и Митяй тоже. Прощание было трогательным и грустным. Потом Митяй не раз доставал из кармана записку с адресом. В ней было указано полное имя, отчество и фамилия: Зинаида Зиновьевна Аверина. Просила дать телеграмму, когда найдут «Альтаир».
Войдя в кабинет дежурного, Митяй был сразу разочарован. Вместо внушительной, солидной фигуры, вроде профессора Набатникова, за столом торчала какая-то пигалица с золотыми кудряшками.
С кудряшками Митяй мог бы еще смириться, но оскорбительная болтовня по поводу ветра в голове и сравнение серьезных мужчин с девчонками сразу настроили его воинственно. Кстати, он ничуть не удивился, что «пигалица» знает о пропавшем аппарате, - письма по всей Волге разослали. В другое время Митяй, хоть на куски его руби, не стал бы обращаться к такой девчонке за помощью, но ничего не попишешь, давление обстоятельств…
- Не знаю, что и делать, - между тем продолжала она, по-детски вытягивая губы. - Волномера у нас нет. Катушку перемотаешь, а в диапазон не попадешь. Беда, да и только… В радиоклубе сегодня выходной… Одним словом, тупик.
Митяй открыл было рот и хотел сказать, что «никакого тупика не наблюдается, можно воспользоваться нашим телевизором: там все волны указаны, чего проще - подогнать диапазон». Но рот так и остался полуоткрытым. Пусть Митяя на костре сожгут, если после всего услышанного он выдаст себя. Предложишь телевизор - она сразу и догадается, что за гусь перед ней стоит. Все же оставались кое-какие сомнения: правильно ли он поступает? Надо, конечно, Женю спросить. Он, парень тонкого аналитического ума, найдет подходящее решение.
Однако через минуту сомнения исчезли. Ничего не скажет Митяй. Волномер пусть сами добывают, мальчиков тоже нашли! Свою ошибку он осознал значительно позже, а в тот момент ничего не мог сообразить, находясь под впечатлением убийственных для него слов, сказанных дежурной в телефонную трубку:
- Ванюшка, говоришь, упрямый?… Ну, тогда он найдет. Пошлем ему приемник. Представляешь, какой это урок для растерех! Изобретатели называется! Мне за них прямо совестно.
Как же не обозлиться Митяю? «Ясное дело, найдет. Какой-нибудь Ваня Капелькин, - вспомнил он придуманную Левкой фамилию. - Или ещё кто другой. А изобретатели останутся с носом, даром что проехали тысячу километров. Каждая девчонка будет на них пальцем указывать. Видите ли, совестно ей за растерех. Слово-то какое придумала - растереха!»
Митяй неприязненно смотрел на девушку. Она это почувствовала. Положив трубку, откинула назад локоны и подчеркнуто официально спросила:
- Вы ко мне, гражданин?
Не глядя на нее, Митяй прежде всего уточнил, когда ушел поезд до Новокаменска, затем спросил названия узловых станций, где можно пересесть на другой поезд, спросил насчет товарных вагонов - не предполагалось ли их где отцеплять? - и куда направляется основная часть грузов.
- Да, вам, собственно говоря, куда ехать? - нетерпеливо спросила дежурная.
«Эх, милая, если бы я знал!» - подумал Митяй. задерживая глубокий вздох.
Он чувствовал, что все это пустые разговоры, надо рассказать суть. дела, тогда еще будет толк. «А что, если действовать дипломатическим путем, не раскрывая карт? Попробуем!»
- Тут сложная задача… - Митяй с трудом подбирал фразы. - Хотелось бы найти…
- Ящик? - обрадовалась девушка.
- Какой там ящик! Товарищ мой пропал. Не успели сговориться, где встретиться.
Дежурная внушительно поправила фуражку, и с губ ее сразу сползла улыбка. Зато Митяй был доволен. Ловко он дернул насчет товарища! Конечно, Багрецова легче найти, чем ящик, - парень он заметный. Надо и у других поспрошать.
- Не по адресу обратились, гражданин… - Дежурная взяла перо и наклонилась над столом.
Митяй задумался. Конечно, Багрецова найти не легко, нельзя же рассчитывать на случайность. Завтра Женя обратится в радиоклуб. У него другие взгляды на помощь коллектива.
«Ну и ладно, - решил Митяй. - Все-таки коллектив, а не один Ваня Капелькин». Он почему-то думал, что этот Ваня самый главный его конкурент. Не кто иной, а Ваня найдет аппарат-бродягу.
- Может, окажете адрес радиоклуба? - вздохнув, спросил Митяй и надел кепку.
Дежурная недоуменно взглянула на пассажира, который ей уже начал надоедать.
- Непонятно. То вы спрашиваете о вагонах, то о приятелях, о городских адресах… В чем дело?
- А вдруг он там оставил записку… Радиолюбитель.
- Высокий, курчавый, в белом плаще?
- Где вы его видели?
- Приходил ко мне, насчет билета.
- До какой станции?
- Новокаменск.
Митяй обрадованно метнулся к двери.
Возвратимся на подмосковный аэродром, где готовились очередные испытания летающей лаборатории. Было это поздним вечером. Горели красные сигнальные огни диска, только что спустившегося на свою металлическую башню.
Дерябин оставил Вячеслава Акимовича у входа в башню, а сам отдавал распоряжения технику Бабкину, который настолько привык к срочным заданиям, что его уже ничего не удивляло. Он должен помочь установить аппаратуру к утру? Пожалуйста!
- Смотри у меня, чтоб не повторилась история с батареей! - Дерябин погрозил ему пальцем. - Сам буду проверять.
Бабкин пропустил замечание мимо ушей. Чего там говорить, ошибся! Можно и не напоминать лишний раз, особенно сейчас, когда у него созрел план освободиться от всех батарей и даже от передатчика в диске. Противилось стыдливое чувство, иначе он бы еще днем рассказал Дерябину о своем предложении. Оно было невероятно простым, а потому и представлялось Бабкину наивным, не стоящим внимания. Он боялся даже заикнуться насчет своей идеи, боялся что его сразу поднимут на смех. Многие годы работал инженер Пичуев над задачами телевидения, десятки лабораторий решали их, а с дальностью пока еще ничего не получилось. И вдруг техник Бабкин осчастливил мир. Действительно, курам на смех…
Опустив глаза и глядя «а красноватый отблеск бетонных плит. Бабкин поистине чувствовал их раскаленными, словно пылающий жар обжигал подошвы. Сказать или не сказать?
Борис Захарович ошибался, предполагая, что Бабкин до полуночи проверял аппараты без дополнительной батареи. Не это его интересовало, он исписал свой блокнот формулами и расчетами, пытаясь теоретически обосновать сущность своего предложения. Оно казалось ему стройным и законченным; больше того - Бабкин не сомневался, что придуманная им система практически осуществима. Но почему же он молчит? Почему страшится рассказать о ней? Что это? Ложная скромность? Нет, самолюбие! Бабкин боялся изобрести что-нибудь вроде швейной машинки, то есть вещь общеизвестную. Кто знает, не окажется ли его предложение детским откровением? Ведь он по-любительски занимался телевидением. Совестно демонстрировать невежество перед своим начальником и Пичуевым, инженером из телевизионной лаборатории.
Сейчас оттуда приехала машина с аппаратами. Техники бережно выгружали их на траву. При других обстоятельствах Бабкин сразу бы помчался к ним на помощь, а сейчас угрюмо похаживал вдалеке.
Более солидных людей ночью решили не беспокоить, а потому всем этим хозяйством распоряжалась Надя Колокольчикова. Ее властный, звонкий голос перекрывал и шум мотора и рокот двигателя передвижной зарядной станции. Лаборантка посылала машину за измерительными приборами - ящик с ними забыли погрузить, потом еще нужен был кабель, который не успели выписать. Суматоха! Конечно, если серьезное дело поручать девчонке, ничего хорошего не получится. Бабкин был невысокого мнения об организационных способностях Колокольчиковой. Однако почему бы с ней не посоветоваться по научному вопросу, рассказать насчет своего предложения? Не первый день она работает в лаборатории телевидения и как будто разбирается в этом деле. Недаром в шутку ее зовут «академиком».
«Нет, погожу, - решил он. - Показать себя невеждой перед девицей куда как неприятно. До чего же ядовит бывает девичий язычок! Не язык, а змеиное жало». Бабкин не мог не вспомнить первые дни знакомства со Стешей, тогда ему здорово от нее доставалось.
Он подавил в себе сожаление (Стеша только осенью приедет) и вынул из кармана гимнастерки исписанный формулами блокнот, где в кропотливых, не раз проверенных расчетах все же оставалось одно уязвимое место.
Шевеля губами, Тимофей повторял знакомые числа, в то же время обдумывая, как лучше всего начать разговор с Дерябиным насчет своего предложения. Ясно, что оно покажется ему дерзким. Из института уже привезли передатчик, его необходимо срочно установить в диске - и вдруг какой-то ничего не смыслящий в телевидении техник нагло заявляет: везите, мол, свою бандуру обратно, обойдемся.
Рядом послышался тихий смех. Бабкин поднял голову.
Перед ним словно из-под земли выросла лаборантка Колокольчикова.
- Принимайте в свое подчинение, товарищ Бабкин… Тимофей Васильевич, кажется? - сказала она, не скрывая ядовитенькой улыбки. - Рады?
На этот вопрос Тимофей мог бы ответить отрицательно, но пока еще ничего не понимал. Неужели Борис Захарович назначил его командовать этим рыжим созданием? Слабое, капризное существо! Ведь она отвертку не умеет держать в руках. Как же ей поручить мужскую работу, - скажем, протаскивать кабель сквозь дырки в лонжеронах? Чепуха получается…
А Колокольчикова наслаждалась замешательством Бабкина. В свете сигнальных фонарей диска ее красно-каштановые волосы казались пламенными и трепетали на ветру, как огоньки костра.
Бабкин бросил на нее недовольный взгляд, нахмурив брови, снова углубился в блокнот. «Невежа! - подумала Надя. - Впрочем, что можно ожидать от Бабкина?»
Она его недолюбливала, что объяснялось довольно просто: как самый близкий друг Багрецова, он знал о его увлечении Надей и относился к этому весьма скептически: «Так, чепуха, пустая блажь, зря Димка страдает». А кроме того, что было с его стороны большой неосторожностью. Бабкин препятствовал встречам Вадима и Нади главным образом потому, что догадывался об истинном отношении легкомысленной девчонки к своему другу. Никогда она его не полюбит. Это же сразу видно, не нужно быть психологом.
Надя испытывала странное удовольствие, наблюдая за поведением влюбленного Вадима. Ей нравилось его постоянное внимание, смешная рыцарская услужливость, тайные вздохи и стихи, которые он посылал ей. При встречах Надя зло вышучивала каждую строчку.
Она привыкла к нему и, несмотря на то, что за последнее время сердце ее все чаще и чаще билось при мысли о Жене Журавлихине, не могла расстаться с Димкой. Еще бы! Лестно и приятно чувствовать себя любимой. Надя понимала, что отношение ее к Вадиму эгоистичное, пожалуй немножко нечестное. Сказать ему о Жене? Но это значит - навеки потерять друга: Димка ужасно самолюбив.
Однако и Надя ему не уступит. Совсем недавно Димка попросту обнаглел, о чём нельзя вспоминать без гнева. Сначала все было хорошо. Достал билеты на «Аиду» (не какой-нибудь четвертый ярус, а партер). Надя, конечно, принарядилась, надела длинное вечернее платье, в котором встречала Новый год. «Ну, - думала она, - теперь уже Димке конец, с ума сойдет». Однажды, когда они слушали «Кармен», Димка не на сцену смотрел, а только на соседку, на нее, Надю, не признавая «никаких испанцев». Что ему дон Хозе, Эскамильо и прочие? Даже сама Кармен, кстати, действительно молодая и ужасно красивая, померкла рядом с лаборанткой Колокольчиковой. И на этот раз она была уверена, что «Аида» послужила Димке лишь поводом для встречи. Надя никогда не отказывалась от оперы, причем, вопреки довольно многочисленной категории девушек, ценила в ней прежде всего музыку, восхищалась хорошими голосами, и не только тенорами, хотя у них и наиболее выигрышные партии.
Но какое печальное разочарование! «Аида» не доставила Наде никакого удовольствия. А дело оказалось не в опере. На сцене все было хорошо, однако Надя ушла бы после первого акта, если б не сочла это бестактностью. Кто же тому причиной? Конечно, Димка. Собственно говоря, ничего предосудительного он не сделал. Но это смотря на чей взгляд. Когда Надя, обычно приезжающая за несколько минут до увертюры, отыскала свое место, навстречу ей поднялся Вадим и познакомил с миловидной, пожалуй даже интересной женщиной. «Ольга, - сказала она, протягивая руку. - Я о вас уже слышала». Какое дело оскорбленной Наде, слышала она о ней или не слышала? Но это еще ничего, а главное, что Димка вел себя отвратительно, ужасно: все внимание отдавал приезжей гостье. Правда, они старые друзья, встречались где-то в Девичьей Поляне. Ольга там главный агроном и приехала в Москву в командировку. Но при чем тут Надя? Конечно, она должна была улыбаться, расспрашивать агронома насчет озимых и яровых, но разговор абсолютно не клеился. Димка с агрономом занялись всякими воспоминаниями, а Надя хлопала глазами. Нечего сказать, ужасно весело провела время!
Никакого ревнивого чувства Надя не испытывала. Димка для нее был просто покладистым товарищем, безропотным, готовым исполнять все ее капризы. Вдруг появляется незнакомая женщина, и Димка весь вечер только с ней и говорит. Кому это понравится! Надя светски улыбалась, делала вид, что очень рада встрече, и прятала в глазах колючие снежинки. Она понимала, что Ольга тут ни при чем, у нее и Вадима теплые, дружеские отношения; в них Надя верила и знала, что Ольга счастлива с мужем, у нее замечательный мальчик - она показывала его карточку. А кроме того, Надя была убеждена, что крепкая и бескорыстная дружба между мужчиной и женщиной встречается гораздо чаще, чем об этом думают.
Она не учитывала лишь одного; дружба и любовь - чувства глубокие, сложные, горе тому, кто посмеется над ними. А Надя смеялась. Простим ей многое: молодость виновата. Кому из девушек не хотелось бы нравиться, чувствовать на себе постоянное внимание всех юношей, всех мужчин, вызывать у них восхищение, радость! Приятно щекочет самолюбие и зависть подруг, незлобивая, но все же зависть. На школьном вечере, даже если там будет мало «мальчиков», хочется показаться в самом лучшем платье. Все это невинные девичьи радости. Простим их всем, простим и Наде. Но когда эти ничтожные радости, щекотание самолюбия, чувство женской власти овладевают всем твоим существом, как это случилось с Надей, когда ей уже доставляет удовольствие видеть приниженных, несчастных, друзей, пользоваться их преданностью и высмеивать их робкую любовь, то вряд ли это можно простить.
Не прощал этого и Тимофей. Он видел милую Надюшу насквозь, не то что ослепленный ею Димка, и считал, что поступает по-дружески, желая вылечить его от слепоты. Но не Тимофею бороться с упрямым девичьим характером. Надя не уступала, она легко обводила Бабкина вокруг пальца, и если, например, Тимофей собрался идти с Димкой в кино, то почти всегда эта затея оказывалась неудачной. Бабкин долго ждал Димку у входа, а потом стоял у кассы и уныло предлагал лишний билет. Поздно вечером к Бабкину приходил Вадим, извинялся и тут же, восторженно размахивая руками, рассказывал о своем необыкновенном счастье. Как же, Надя сама пригласила в Зеленый театр! Ясно, что он не мог отказаться… Тимофей злился, не разговаривал с Димкой целый день, потом снисходил к его слабости, протягивал руку и тут же придумывал воскресную поездку по Московскому морю. Димка соглашался, а в результате друг его опять приставал у кассы: «Возьмите два билета на «Радищева». Сейчас отходит». Теперь уже два, так как без Димки ехать не хотелось, скучно и, главное, обидно. Откуда Колокольчикова каждый раз узнавала о намерениях Тимофея, ему и в голову не приходило, но факт оставался фактом - она утаскивала Димку именно в те вечера и дни, когда Бабкин на него рассчитывал.
Перед отъездом Вадима в экспедицию Тимофей несколько раз встречал коварную девицу вместе с каким-то незнакомым студентом, но Димке ничего не сказал. Не хотел сплетничать, на этот счет у него были свои суждения.
Сейчас лаборантка Колокольчикова стояла перед Бабкиным, заложив руки в карманы светлого клетчатого пальто, и терпеливо ждала приказаний, всем своим видом подчеркивая покорную дисциплинированность: «Ничего не поделаешь, такова воля руководителя лаборатории. Я тут ни при чем».
Конечно, Надя могла бы многое сказать технику Бабкину по поводу его новой роли бригадира монтажников, но толстокожего парня ничем не проймешь. К тому же не время.
- Я жду, товарищ Бабкин, - холодно, официально сказала она. - Каковы будут распоряжения?
А он, не поднимая головы, перелистывал розовые от света сигнальных фонарей листки и думал, что если сейчас не решится поговорить с Борисом Захаровичем, то в самом деле придется командовать рыжей девчонкой. Он представил себе, насколько все упростится, если будет принято его предложение. Никакие лаборантки не нужны. Всё по-новому. Он чувствовал сосущую боль под ложечкой и холодок на спине, будто готовился прыгнуть в ледяную воду.
Он знал, что мысль его о новом способе повышения дальности телевидения осуществится не сразу, потребуется тщательная проверка расчетов и, может быть, консультация самых знаменитых ученых страны. Нет, надо повременить, посоветоваться с друзьями. Эх, Димки здесь нет! Он нутром чувствует новизну технической идеи. Талант особый к этому.
Надя уже успела проявить инициативу. Она убедила Вячеслава Акимовича и Дерябина, что выгоднее всего установить телепередатчик рядом с радиостанциями астрофизиков, а не метеорологов, как это предполагалось ранее, - удобнее вести кабель к антенне. Именно об этом она сейчас и доложила своему бригадиру Бабкину.
Тимофей не стерпел. Надо же такую ерунду придумать и, главное, сунуться с ней к инженерам, не спрашивая его мнения! Да ведь только он знает, сколько дыр придется просверлить в перегородках, чтобы протянуть сквозь них кабель питания. В данном случае его придется тащить от мощного генератора, установленного чуть ли не в противоположной стороне диска, то есть очень далеко от кабины, где помещаются радиостанции астрофизиков.
Не скрывая раздражения, Бабкин все это объяснил не по возрасту самоуверенной лаборантке. Она лишь сейчас познакомилась с летающей лабораторией, а Тимофей излазил там все закоулки, ползал на коленках в самых узких трубах. Пусть бы попробовала, прежде чем предлагать всякие глупости…
Надя не привыкла, чтобы с нею разговаривали подобным тоном, и никогда не слыхала столь резких возражений, пусть даже справедливых, но по форме совершенно недопустимых. Подумаешь, какой-то техник, а гонору в нем на десять инженеров хватит.
- Очень жаль, что Вадим уехал, - небрежно заметила Надя, глядя в зеркальце и поправляя волосы, растрепавшиеся на ветру. - Мальчик никогда не спорит без толку. С ним бы я могла работать.
- Еще бы! - насмешливо согласился Тимофей. - Когда он у вас на побегушках.
Упрек попал по адресу. Надя демонстративно отвернулась. Чувствуя победу и стараясь закрепить ее. Бабкин торопливо высказал все, что за последнее время накопилось в сердце. Разве, всячески третируя Димку, Надя поступает по-комсомольски? Он бегает за ней, как послушная собачонка, потерял самолюбие, превратился в безвольное и препротивное существо.
Несомненно, что Бабкин чересчур преувеличивал Димкино несчастье, вероятно потому, что самому Тимофею были непонятны внешние проявления чувств. Он глубоко скрывал их даже от Димки. И Надя никогда бы не узнала, что думает о ней Тимофей, но технический спор вывел его из равновесия, разозлил, а тут еще она сама подлила масла в огонь, вспомнив о Димке. Ну и пошло, поехало…
До боли закусив губу, Надя выслушивала очень неприятные истины. Чего только Бабкин ей не наговорил! Будто она таскает за собой Димку ради жалкого тщеславия: смотрите, мол, какой послушный, что прикажу, то и сделает! Это не по-дружески, глупо, отвратительно, жестоко. Так поступали бездушные кокетки в каком-нибудь восемнадцатом веке…
- Но это еще не всё, - предупредил Бабкин, заметив ее протестующий жест, С кем я вас видел перед отъездом Димки?
Надя залилась краской, сжала в карманах кулачки.
- Что за допрос? Кто вас научил этому?
- Не знаю. Наверное, дружба.
- Вы ее потеряете, вмешиваясь не в свои дела.
- Нет, это мои дела, и я не позволю…
- Ого, каким вы языком заговорили! Довольно! Все это мне надоело ужасно.
Надя быстро выдернула руки из карманов, чтобы придержать поднятые ветром волосы. Прическа стала гладкой, - будто прилизанной. Ядовитая девчонка вызывала у Бабкина не только гнев, но и отвращение. Никогда с ним не случалось такого, человек он по натуре мягкий, добросердечный, а тут вдруг вышел из себя. Эх, Димка, на что ты толкаешь своего преданного друга?! Чем это кончится?
Надя не успокаивалась. Ее затронули за живое, обидели, а девушки редко прощают обиду, что известно не только Бабкину. Она вплотную подошла к нему и откровенно посоветовала оставить заботы о ней и Димке.
- Это угроза? - спросил Бабкин.
- Нет. Думаю о вашей дружбе с Вадимом. Она не вечна.
Бабкин чуть не задохнулся от ярости. До чего же самоуверенна эта девица! Неужели она думает, что по ее глупому капризу, по ее желанию Димка отвернется от старого друга? Никогда еще кошка не пробегала между ними, не встанет на пути и девчонка. Пусть попробует!
- Итак, договорились? - с ласковой улыбочкой сказала Надя, протягивая руку в белой перчатке. - Я довольна.
Тимофей рассеянно прикоснулся к ее ладони. Он не ожидал такого поворота. Ну и характерец! Ноготки у ребенка словно бумажные, а ножом режут. Бедный Димка!
Чуть приподняв рукав пальто, Надя посмотрела на часики.
- Долго они там возятся с кабелем. Неужели вы у себя в институте не могли выписать? Должны бы побеспокоиться.
Подобное замечание не могло понравиться бригадиру Бабкину. Удивительная непоследовательность! Запретила ему вмешиваться в Димкину судьбу, даже если он погибает, а сама в чужие дела вмешивается. Да еще в чужом институте… Помолчала бы лучше!
Он выразил свое неудовольствие в более сдержанных тонах, но Колокольчикова не забыла предыдущего разговора и колко заметила:
- Впрочем, я, вероятно, помешала вашим сложным расчетам? - она взглядом указала на блокнот, который Бабкин все еще держал в руках. - Трудно определить длину кабеля. Охотно сочувствую.
Бабкин не стерпел и выпалил:
- Если хотите знать, можно совсем обойтись без кабеля и вашего передатчика. Кстати, и без вашей помощи.
- В последнем я не сомневалась, - скромно потупившись, улыбнулась Надя. Откажитесь от неспособной лаборантки. Но при чем наш передатчик? У вас есть лучше?
Колокольчикова явно высмеивала техника. Портативный телевизионный передатчик «СТП-40», который сейчас привезли на аэродром, считался в инженерных кругах высшим достижением отечественной радиотехники. Разве Бабкину его оценить? Что он понимает в телевидении? Но тут непонимающий Бабкин не на шутку удивил Надю своим безапелляционным заявлением:
- Знаю, ваш «СТП-40», машина, конечно, умная. Но есть другие, более подходящие.
- Например?
В пылу спора Бабкин не заметил, как попался на удочку. Он не хотел, чтобы ехидная лаборантка узнала о его предложении, в котором сомневался сам, но произошло непоправимое.
На вопрос Нади о «подходящем передатчике» Бабкин невольно поднял руку и указал на гигантский рефлектор нового радиолокатора. Рядом с серпом луны его сигнальные огни напоминали созвездие Большой Медведицы. В шутку Бабкин называл эту конструкцию «Большим Медведем».
Да, именно о нем думал Тимофей, проверяя свои расчеты.
Надя посмотрела на него вопросительно - не шутит ли? - и, убедившись, что техник серьезен и даже взволнован своим открытием, уточнила:
- Отражение?
В знак согласия Бабкин закрыл глаза и в ту же секунду услышал приглушенный смех торжествующей Нади. Вот оно, свершилось! Во второй половине двадцатого века техник Бабкин изобрел швейную машинку, и первой узнала об этом самая ненавистная ему, мстительная девчонка. Теперь уж отыграется! Сердце заныло от боли.
Радовалась Надя, щурила глаза-щелочки, подпрыгивала от удовольствия на тонких каблучках.
- Мистер Смит шлет вам привет.
- Какой Смит? - Тимофею было все равно.
- Ну, не знаю. Может быть, Джонс или Джемс. Кто-то из этих ученых американцев взбудоражил весь технический мир своим будто бы абсолютно реальным проектом. Неужели вы ничего не слыхали насчет отражения?
Бабкин уныло покачал головой. Мало того, что он изобрел давно всем известное, - это еще полбеды, - но за всю свою недолгую «научно-техническую деятельность» Тимофей Бабкин никогда не предлагал невозможного. «Наверное, девчонка путает. Может, и языка не знает? - подумал Тимофей для собственного успокоения. - Нет, Колокольчикова здорово вызубрила английский. Хвасталась еще перед Димкой… Даже начала заниматься с ним, но пришлось воспрепятствовать. Какие уж тут занятия, если Димка смотрит не в тетрадь, а на девчонку, будто на лбу у нее выписаны все труднейшие английские глаголы!»
Тяжко, нехорошо Бабкину. А Надя кошачьим, терпеливым взглядом следила за всеми его движениями. Вот он сунул блокнот в карман, затем нерешительно вытащил обратно и посмотрел на Дерябина, стоявшего рядом с Вячеславом Акимовичем.
Заметив неотступное внимание Нади, Тимофей поднял голову, как бы залюбовавшись луной.
- Мне жалко вас. Бабкин! - притворно вздохнув, сказала она. - Ужасное разочарование! Но, если не верите, спросим у Вячеслава Акимовича. - Она круто повернулась и протянула Бабкину руку, как бы приглашая следовать за собой.
Этого еще недоставало! Тимофей представил себе Надину радость при столь интересном для нее разговоре. Он будет краснеть, запинаться, повторяя бредни Смита, Джонса, неизвестно кого. Таков уж характер. Дипломированные и разрекламированные ученые могли кричать на весь мир о вздорном, чепуховом проекте, а он, Бабкин, совестится говорить о своей идее даже шепотом.
- Погодите, - остановил он Надю, когда та потянула его за собой, и грубовато спросил: - Вы-то что знаете насчет отражения?
Она смерила Бабкина торжествующим взглядом, как бы говоря. «Вот так-то лучше. Советую запомнить на будущее».
- Я уже рассказывала Вадиму, - небрежно начала она, расстегивая пуговку на перчатке. (Тимофей почувствовал, что насчет Димки Надюша сказала неспроста.) Мы с ним часто спорим по техническим вопросам…
«Еще один семинар у Багрецова, - иронически подумал Бабкин. - Мало английского - теперь радиотехнический организовала, Ловко плетет паутинку».
А Надя, все так же подчеркивая свои деловые взаимоотношения с Багрецовым, без которых он якобы не может обойтись, продолжала:
- Вадим просил меня помочь в постройке телевизора. («Который он так и не сделал. А все из-за тебя. Времени не хватило», - мысленно уточнил Тимофей.) Зашел разговор о дальности приема, - все так же, с нарочитой небрежностью, рассказывала Надя. - Пришлось прочесть лекцию любознательному товарищу.
Тут она усмехнулась, словно напоминая, что лекцию вынуждена повторить - и, главное, для кого? Для зазнавшегося Бабкина, который совсем недавно, при постройке телевизора, считал Надину консультацию излишней.
- Вам, конечно, знакомы работы советских ученых, впервые доказавших возможность радиолокации луны и других планет, - говорила Надя, чувствуя свое превосходство, будто перед ней стоял не техник, а какой-нибудь пятиклассник. Точными расчетами они определили, что таким образом можно измерять расстояние до небесных тел.
Все это было давным-давно известно Бабкину. Но выдержка какова! Спокойно, не перебивая, он слушал Надю, будто впервые узнал, что американцы ухватились за эту идею, мощным радиолокатором послали сигнал на Луну и через две с половиной секунды приняли его отражение. Разве это новость? Он знал также, что практические янки потом сделали вывод: «Ага, значит, можно послать на Луну сигналы телевидения. Отраженными их примут на всем полушарии». Кричали, кричали, наконец скисли. До практического решения вопроса было слишком далеко.
Надя помахала перчаткой, спрятала улыбку и, будто невзначай, заметила:
- Эту же ошибку повторил техник на другом полушарии. Вероятно, был не в ладах с математикой. Но что вы смеетесь, Бабкин?
А он действительно радовался. Лаборантка ничего не знала о работах советских ученых в этой области, о тщательном анализе скороспелого, необоснованного проекта, который был ими хорошо изучен. Все получается не так-то просто, как она думает, и напрасно она приписывает советскому технику научный авантюризм. Кто-кто, а Бабкин честно сделал все расчеты, даже с высшей математикой он на короткой ноге. Ошибся не техник, а лаборантка Колокольчикова, недальновидная и слишком самоуверенная.
Все еще улыбаясь, Бабкин заложил большие пальцы за ремень и, весело покачиваясь на каблуках, спросил:
- Хотите, скажу, почему у американцев ничего не могло получиться?
- Пожалуйста, - буркнула она, насторожившись.
И Бабкин убедительно изложил все то, что Наде было известно от Вячеслава Акимовича. Заглядывая в блокнот, техник приводил цифры, полностью уничтожавшие громкую славу американской научной идеи. Прежде всего, радиолучу нужно прорваться сквозь атмосферу, где он потеряет много энергии. Затем на поверхности Луны он как бы завязнет в ущельях, кратерах, трещинах. Луна меньше всего напоминает зеркало. Будут получаться разные искажения. Но все же допустим, что какая-то ничтожная частица энергии все же отразится от морщинистого лунного лика и рассеется в разные стороны… Снова преодолевая тысячи километров и толстый слой атмосферы, какой-нибудь слабенький радиолучик долетит до Земли, Только сверхчувствительным приемником можно поймать его. Ясно, что на экране телевизора никакого изображения не получится. Для этого нужны достаточно сильные сигналы, такие не прилетят с Луны, даже если бы послать на нее сверхмощную радиоэнергию в миллиарды киловатт. Эту телевизионную станцию должны были бы питать тысячи самых мощных ГЭС.
Бабкин привел еще целый ряд технических подробностей, доказывающих невозможность использования Луны для телевидения, как это было первоначально предложено, сказал о некоторых способах, которые разработаны у нас, и подвел итог, что практически это пока неосуществимо: слишком дорого и малонадежно.
Нетерпеливо скручивая перчатку, Надя пыталась его перебить. В чем же тут дело? Ведь Бабкин не отрицал, что рассчитывал на отражение. Наконец спросила об этом.
- Верно, - согласился Тимофей. - Отражение. Но зачем посылать радиоволны на Луну, когда над самой Землей плавает идеальное зеркало? - он взглядом указал на освещенный диск.
Надя не могла не оценить остроумия и технической целесообразности этого предложения. В самом деле, почему бы не использовать для телевидения летающую лабораторию как отражающее металлическое тело? Почти вся посланная к диску энергия возвратится на землю. Однако Надя не сдавалась. Нельзя такие вещи принимать на веру. Не мог же обыкновенный техник, к тому же тугодум, каким она считала Бабкина, решить вопрос, над которым ломали головы талантливые ученые вроде Вячеслава Акимовича. Что-то здесь не то.
Бабкин молча смотрел на лаборантку, улыбался вежливо, но покровительственно, что ее раздражало. Она чувствовала свое, превосходство в теоретических вопросах, и не Бабкину учить ее, хотя именно так и получилось.
- Хотелось бы посмотреть, как вы будете с лучом - гоняться за диском! язвительно заметила Надя. - Ветры непостоянны. Неизвестно, в какую сторону полетит ваше зеркало. Это не Луна.
Пришлось Бабкину терпеливо разъяснять принципы современных радиолокационных установок, где наблюдение за летящим самолетом производится автоматически, и рассказать о новых приборах телеуправления, разработанных Дерябиным.
- Меня не это беспокоит, - болезненно поморщился он, будто ему жали сапоги.
Надя быстро спросила:
- А что же?
Позабыв о том, что перед ним стоит Надя Колокольчикова, то есть девчонка, от которой нельзя ждать ничего хорошего, Бабкин поделился сомнениями: можно ли при острой направленности радиолуча получить хорошее изображение и какова в данном случае будет четкость? Он предъявил ей свои расчеты, где, между прочим, доказывалась абсолютная необходимость очень узкого пучка энергии, направленного на поверхность диска. Иначе незачем огород городить. От летающего зеркала отразится только часть энергии, а остальная полетит дальше, пойдет гулять в мировых пространствах.
- Получится ерунда несусветная, - увлекаясь и нервно поглаживая коротко стриженую голову, говорил Бабкин. - Стрельба в белый свет, как в копеечку!
Кроме того, он сомневался и в других вопросах, касающихся техники телевидения, чего тоже не утаил.
Смелая идея «тугодума» Бабкина покорила Надю. Разговор покатился легко и свободно по гладкому пути, без колдобин, ухабов и, главное, без взаимных насмешек. Более того - смотря на Бабкина, Надя открывала в нем присущие, вероятно, только ему, необычные, но довольно привлекательные черты. Сейчас он казался ей «мальчиком» умным и вполне симпатичным. Правда, Бабкин не годился Наде в оруженосцы - не такой у него характер, - но она и не собиралась пополнять свою коллекцию влюбленных.
- Или я ничего не понимаю, - искренне призналась она, - или вы придумали действительно интересный способ. Неужели такая простая идея никому не приходила в голову? Ужасно!
Бабкин вытер вспотевшее лицо.
- Вот это меня и смущает. - И, вглядываясь в темноту, недовольно пробурчал: - Работнички! Все еще кабель выписывают…
Надя энергично взяла Бабкина за локоть.
- При чем тут кабель? Теперь не нужен. Пошли к Пичуеву.
Дорогой она убеждала все еще сопротивляющегося Тимофея, что он обязан без ложной скромности и сию же минуту рассказать инженерам о своем проекте. Если Бабкин не сделает этого, она обойдется без него. Самому же будет стыдно…
Надо сказать, что и Вячеслав Акимович и Дерябин высоко оценили выдумку техника Бабкина, проверили все расчеты, долго обсуждали практическую сторону дела, однако, к немалому удивлению Нади, все же не отменили своего распоряжения об установке передатчика в диске.
Конечно, так и должно быть. Решили испытывать два варианта, причем самое интересное заключалось в том, что автором первого предложения считался старый и опытный инженер Дерябин, а второго - техник Бабкин, который, по существу, только начинал свою творческую жизнь.
Надя ревниво относилась к славе Пичуева, ей всегда казалось, что его чрезмерная скромность портит все дело. О нем мало пишут, почти не говорят на собраниях, часто даже не замечают его. И кого же? Одного из самых талантливых специалистов института. Так получилось и сейчас. Вариант № 1 - Дерябина, вариант № 2 - Бабкина. А Вячеслав Акимович? Разве без него можно обойтись? Что понимают Дерябин или Бабкин, техник по метеоприборам, в сложнейшей телевизионной аппаратуре? Ничего. Так думала Надя.
Но сам Пичуев думал иначе. Прежде всего, он никогда не чувствовал себя обиженным, обойденным славой и почестями. Не в этом дело. Сегодня он столкнулся с новым фактом, который лишний раз подтверждает правоту старика Дерябина. Да, техник по метеоприборам Бабкин предложил ценную идею в области телевидения. Судя по его рассказу, он никогда этим серьезно не занимался, с телевизором возился по-любительски. Но что натолкнуло Бабкина на мысль использовать отражение от диска? Опять-таки опыт своей профессии. Техник иными глазами взглянул на диск, совсем не так, как Дерябин или он, Пичуев.
В летающем диске Бабкин прежде всего увидел зеркало. И это вполне понятно. Многие месяцы техник глядел на экран радиолокатора, следя за исчезнувшими в облаках шарами с подвешенными к ним металлическими пластинками. Эти пластинки казались Бабкину зеркальцами, от которых отражается радиолуч. Так родилась идея послать мощный луч на зеркало диска.
Бабкин и Надя возились с подпайкой концов кабеля к распределительной планке. Времени было в обрез. Поярков не раз появлялся в кабине, где устанавливалась аппаратура, сердился и торопил.
Как ни странно, никогда не работавшие вместе Тимофей и Надя понимали друг друга с полуслова. Стоило лишь бригадиру взглянуть на торчащие концы от приемника телеуправления или еще какого-нибудь прибора, как лаборантка мгновенно бросалась к нему со схемой.
В кабине было тесно, поэтому лишние рабочие руки только мешали бы монтажу. Наде приходилось и проверять соединения и закреплять провода на щитках, что вовсе не входило в ее обязанности, но сейчас не до этого - время не ждет.
Вячеслав Акимович должен был следить за работой своих подчиненных, руководить, консультировать, но этого ему оказалось мало: тащил вместе с Бабкиным бронированные кабели - они почти не сгибались, а потому трудно проходили сквозь отверстия в лонжеронах, - измерял напряжение на многочисленных контактах в распределительных коробках, смотрел на экране осциллографа, как прыгают под стеклом зеленые фосфоресцирующие светлячки, и наметанным глазом инженера-исследователя угадывал по ним, как работают основные элементы телевизионного передатчика.
- А это что за провода? - спросил инженер у Бабкина, который ходил по коридорам диска как у себя дома. - Вы, наверное, здесь всё знаете.
- Это? - переспросил Бабкин. - От аппаратов Набатникова.
У Пичуева еще не остыло неприязненное чувство к профессору, из-за которого чуть было не сорвались испытания телевизионных аппаратов. От Пичуева требовали плановости в работе, а тут по приказу Набатникова нарушались все планы, очередность испытаний, он командовал как хотел. Видно, дела его посерьезнее, чем телевидение.
- Вы когда-нибудь видели Набатникова? - спросил Вячеслав Акимович.
- Нет, не приходилось. Уловители его знаю.
Неудобно было расспрашивать техника, и Пичуев замолчал. Если возможно, Дерябин расскажет ему об этих уловителях.
Так-то оно так. Об уловителях Набатникова мог рассказать не только Дерябин, а и любой инженер, который с ними работал. Мог рассказать и Бабкин. Но вряд ли кто из них взял бы на себя смелость объяснить связь между уловителями космических частиц и новыми опытами Набатникова. Здесь был перекинут столь тонкий мостик, что казался он совсем невесомым, а многим и невидимым.
Городок Новокаменск, куда после долгих мытарств прибыл Багрецов, оказался низеньким, одноэтажным, расположенным в котловине.
Именно это и не понравилось Вадиму. Выйдя на вокзальную площадь, огляделся. Где-то далеко синели горы, в небе скользил самолет, а рядом все прижималось к земле: дома, низкорослый кустарник. Даже каменные изгороди, как в кавказских селениях, человеку по пояс. Не видно было и пожарной каланчи, колокольня не торчала в небе. Впервые в жизни Багрецов пожалел, что ее нет. Городок построили недавно, а потому обошлись без колокольни, вероятно не предполагая, что она окажется необходимой приезжему изобретателю.
Да, ему до зарезу нужна была высота. Гора, каланча, колокольня, любая высокая точка, куда бы он мог забраться со своей «керосинкой». Багрецов недоволен - нельзя проектировать города без высоких строений. Явное упущение городского архитектора!
Оставляя на размякшем асфальте следы каблуков, Багрецов бродил по тротуарам Новокаменска, задирал голову, искал несуществующую высоту.
Было уже за полдень. Под ногами прыгала кургузая тень. Вадим снял шляпу. Горячий степной ветер сразу высушил мокрые от пота волосы, как после мытья сушит их парикмахер специальной машинкой. Багрецов вспомнил ее ласковое, теплое дыхание, обвевающее голову, вспомнил хрустящие салфетки, одеколон. Ему так захотелось сесть в кресло перед зеркалом, закрыть глаза, покорно доверившись искусству мастера в белом халате. Он потрогал когда-то мягкие, вьющиеся волосы, сейчас слипшиеся от дорожной пыли, поискал взглядом привычную вывеску, но рука его машинально скользнула по боковому карману, где у самого сердца сиротливо приютилось несколько пятирублевок. Дополнительные траты невозможны. Дорога далека, к тому же неизвестна.
Сегодня утром Багрецов хотел было выяснить, куда отправился Медоваров, спрашивал о нем у железнодорожников, искал груз экспедиции, но ничего утешительного не узнал. Оставалась единственная надежда, что Толь Толич еще не покидал города или, в крайнем случае, не успел отъехать далеко.
Еще в поезде Багрецов думал о невыключенной радиостанции в ящике. Вполне возможно, что она будет работать довольно долго - пока не разрядится аккумулятор. Однако Багрецов все-таки техник, кроме того, привыкший к автоматическим радио-метеостанциям, он не мог (не заметить некоторую закономерность в странном поведении аппарата. Из ящика слышались треск и жужжание, но периодически, через равные промежутки времени. А если так, то легче всего предположить, что, так же как и радио-метеостанция, аппарат в ящике включался часовым механизмом. Вероятно, поэтому никто не заметил при упаковке, что радиостанция не выключена. Никаких тресков и других звуков слышно не было, появились они уже в пути. Багрецов долго ломал над этим голову. Ночью выходил на площадку, вытаскивал из коробки своей «керосинки» тонкий прутик складывающейся антенны, настраивался на знакомую волну, но ничего принять не мог. Далеко отсюда по степям и плоскогорьям мчался поезд. Слишком далеко, а потому не долететь волне, даже если бы радиостанция включилась. И все же настойчивый радист сжигал в «керосинке» вторую бутылку горючей смеси - терпеливо ждал передачи.
Сегодня на рассвете, когда поезд, с которым он ехал, пересекал возвышенное плато, Багрецов опять надел телефонные трубки и услышал стук колес. Ровно через час передача повторилась, Однако в Новокаменске, несмотря на то, что ящик с радиостанцией находился, как предполагал Вадим, где-то неподалеку, приема не было. Надо искать высоту. Она поможет найти Медоварова.
Жара. Низкие домики и высаженные вдоль улицы молодые деревца не скрывали пешеходов в спасительной тени. Вадим брел у самых стен, где тянулась узкая теневая полоска, и чувствовал, будто идет, покачиваясь, по одной половице. Голова кружилась не от хмеля, а потому, что не ел ничего со вчерашнего дня. Плавленый сыр здесь почему-то не продавался, а о переходе на другой рацион Вадим не успел еще подумать. При его далеко не блестящих денежных возможностях выбрать достойный заменитель трудно.
Стены дышали жаром. Вадиму казалось, что рядом не дома, а русские печи, низкие, горячие. Отошел подальше, на середину тротуара, ноги остались в тени, а голову опять припекает, - солнце палит нещадно. В этом ужасном - городишке, который не хочет расти вверх, никуда от солнца не денешься. Багрецов понимал, что высотные здания Новокаменску не нужны, но не мог побороть в себе неприязненного отношения к низеньким кварталам. Здесь гибли все его лучшие надежды.
«Да и вообще, как тут люди живут? - удивляло Вадим, обшаривая глазами крыши. - Ни одной антенны, если не считать жалких проволочных веников». Их Багрецов не признавал. Метелочки - для обыкновенных слушателей, а настоящие радиолюбители, мастера дальних связей, коротковолновики, ставят на крышах высокие мачты, подвешивают сложные антенны, хотят забраться как можно выше. Астрономы тоже лезут вверх, о летчиках и говорить не приходится, даже метеорологи для определения скорости и направления ветра поднимают свои приборы на мачты. Люди стремятся в высоту, но этого не видно в Новокаменске. Отвратительный город!
Не понравился он Багрецову еще и потому, что, по всей вероятности, станет конечной точкой его путешествия. Денег на обратную дорогу не хватит, придется просить у матери, а пока, до получения телеграфного перевода, жить не в гостинице, а здесь, в пыльном скверике: Другого выхода не было. Вадим провел ладонью по небритой щеке и заскучал всерьез. Вид уж больно непрезентабельный: грязный пыльник (от станции Выборной пришлось ехать в товарном вагоне), мятая шляпа - ее он клал под голову, когда спал. Похож на опустившегося бродягу, да и положение пиковое. Предстоит ночевка на скамейке, есть тоже нечего. Интересно - сколько стоит телеграмма до Москвы? Вот так отпуск, лучше не придумаешь. А все из-за упрямства. Зря не послушался Тимки.
У витрины гастрономического магазина Багрецов невольно замедлил шаги, но тут же опомнился и быстро перешел на другую сторону.
Здесь почти соседствовали две часовые мастерские - «Верное время» и «Точное время», судя по вывескам, принадлежавшие разным кооперативным артелям. Как показалось наблюдательному путешественнику, язва конкуренции не разъедала их дружбы, не портила добрососедских отношений. Вполне возможно, что сотрудники «Верного времени» ходили к «Точному времени» за кипятком, а те пользовались какой-либо другой их любезностью. В витринах мастерских красовались одинаковые бронзовые часы, старинные, с купидонами. Вывески тоже были одинаковыми, не только по форме, цвету, шрифту, но и по названиям (кто скажет, что «верное время» и «точное время» не синонимы). Только у «Верного времени» вывеска покрупнее да повыше висит. Это что же? Скрытая конкуренция или просто реклама получше?
В другое время Багрецов никогда бы не задумался над сущностью рекламы в социалистическом государстве. Она должна помогать потребителю, а не подчеркивать свое равнодушие - какое, мол, мне дело, куда ты пойдешь и что купишь! Сейчас этот вопрос Вадима заинтересовал, к сожалению, не с точки зрения покупателя, а совсем по другой причине.
Он в нерешительности стоял на тротуаре между витринами «Верного» и «Точного» времени, где висели одинаковые стеклянные таблички «Покупка часов и механизмов». Ничего не поделаешь, придется оставить им часы, если не хочешь сидеть в Новокаменске неизвестно сколько дней. К тому же неудобно просить деньги у матери, человек он взрослый, самостоятельный, знал, на что шел. Вадим с грустью смотрел на свои ручные часы «Победа». Служили они ему верой и правдой вот уже три года, шли минута в минуту, однажды искупались в море и даже после этого не подвели хозяина.
«А если встречу Медоварова или найдутся какие-нибудь другие следы экспедиции?» - засомневался Багрецов, жалея часы, но, поразмыслив, решил, что тогда и подавно придется с ними расстаться - на дорогу деньги нужны. Оставалось самое простое - зайти в «Верное» или «Точное» время и деньги эти получить.
Легко сказать - получить! Бабкин, например, и не поморщится, а для Вадима это ужасная операция. Он будет думать, что все на него смотрят, показывают пальцем: откуда, мол, взял часы этот подозрительный тип, в грязном плаще, неумытый, заросший бородой? «Наверное, пьяница…»
Так представлял себе это дело Вадим, конечно преувеличивая впечатление, которое мог бы произвести на горожан Новокаменска, продавая часы. Даже бороды настоящей не было - чепуха, цыплячий пушок. Свою нерешительность он оправдывал недостаточной заботой часовых артелей о гражданах, желающих оставить у них часы. В самом деле, куда должен пойти означенный гражданин, если ему не подскажет реклама? В «Верное» или «Точное» время?
Подходя то к одной витрине, то к другой, Вадим пытался сделать выбор. Сквозь стекло он видел часовщиков. Каждый из них с лупой в глазу. Склонившись над разобранными механизмами, они брала пинцетами шестеренки и пружинки, чистили щеточками корпуса. Почти всем мастерам было далеко за пятьдесят; суровые, сосредоточенные, никто из них не улыбнулся Вадиму. А он ждал этого. Казалось, заметь он в том или другом окне чей-либо ободряющий взгляд - и выбор был бы сделан. Багрецов издевался над самим собой, вспоминая Буриданова осла: бедняга сдох от голода между двумя охапками сена, не зная, какую выбрать. И тебе, милый мой, уготована его судьба. Проклятая стеснительность! Ведь свои же часы, не чужие. Кровные.
Витрина «Гастронома» на противоположной стороне улицы, запах жареных пирожков, который его преследовал от самой станции, а главное - сосущая боль в желудке недвусмысленно намекали Вадиму, что судьба часов давно решена. К чему же лишние мучения, церемонии, ложный стыд! В жизни и не то еще может встретиться.
…В окошечке, где производилась скупка часов, Багрецов увидел лысую голову с седым венчиком волос.
Дрожащей рукой Вадим отстегнул ремешок и молча протянул часы в окошко. Приемщик поднял бровь, тем самым сбрасывая лупу в подставленную ладонь, мельком взглянув на часы, вежливо сказал:
- Прошу вас, обратитесь в «Точное время», рядом.
- «Победа»… Хорошие… - лепетал Вадим. Меньше всего ему хотелось второй раз испытывать подобную неловкость. - Минута в минуту. Точные… Анкерный ход… Пятнадцать камней…
- Кому вы это говорите, молодой человек?
Чувствуя, что сморозил глупость, Вадим поспешно извинился и, сунув в карман точные, анкерные, на пятнадцати камнях часы, вышел на улицу.
Когда за ним закрылась дверь, лысый приемщик обернулся к заведующему мастерской.
- Николай Иванович, как у «Точного» с планом по скупке? Можно к ним еще посылать?
- С планом? У нас перерасход, а у них - не знаю.
Через минуту Багрецов уже протягивал часы приемщику из «Точного времени». Мастер вскрыл их, внимательно осмотрел, что-то пробурчал насчет чистки, назначил даже цену, но вдруг неожиданно поднялся и ушел.
Вадим застыл в недоумении. Откуда ему знать, что мастер решил справиться у заведующего о выполнении плана! Не следует ли посылать клиентов в «Верное время»?
Мастер возвратился и занялся часами Вадима. Не спеша щеточкой почистил циферблат, покрутил стрелки, поставил их поточнее, предварительно сверившись с другими часами, и, щелкнув крышкой, сказал:
- По соседству с нами «Верное время». Туда и отнесите.
Багрецов хотел было спросить, чем объясняется столь непонятное и, пожалуй, даже неуважительное отношение к честным гражданам, обладателям лишних часов. Почему его посылают в мастерскую, где он только что был? Но вопрос этот застрял в горле: интересно - как здесь расценивается подобная настойчивость? И потом - не ясно: зачем уходил приемщик, о чем и с кем он советовался? Наконец, этот вежливый отказ. Какие были к тому соображения? Уйти бы поскорей, а то еще милиционера позовут.
По старой привычке, которая еще сидит в некоторых из нас, мы часто объясняем неожиданные поступки дурными побуждениями, хотя жизнь поправляет нас на каждом шагу. Жизненный опыт Багрецова не велик, легче всего обезопасить себя от разочарований, заранее предугадывая самое плохое. К тому же общение с таким представителем человеческой породы, как Толь Толич, заставило Багрецова все время оглядываться - а не куснет ли тебя кто из-за угла, как это случилось с ним перед отъездом из Москвы.
Застегнув ремешок часов уже за дверью мастерской, Вадим устало поднял чемоданчик и; пошатываясь, побрел вдоль улицы.
На каждом столбе расклеены были правила уличного движения, по-видимому присланные из большого города. В них строго запрещалось виснуть на подножках трамваев и троллейбусов. В Новокаменске не было ни того, ни другого вида транспорта. Ходил один автобус, несколько архаических извозчиков стыдливо ютились у вокзала, а правила категорически советовали переходить улицу только на перекрестках. «Переходя улицу, - рассеянно читал Вадим, - посмотри сначала налево, потом направо…»
«Пойду направо - очень хорошо», - подумал он словами Маяковского и пересек улицу.
Свернув за угол возле аптеки, обрадовался. Неподалеку высились две мачты, между ними поблескивали новенькие антенны, подвешенные на разной высоте. Здесь были антенны всевозможных систем: Г-образные, Т-образные и, как шутят любители, «безобразные», то есть путаница проводов, в которой сразу и не разберешься, для какой, собственно говоря, цели они служат.
Вадим заторопился. Он, конечно, знал, что не обязательно подниматься на крышу, башню, вышку или антенную мачту. Надо присоединить «керосинку» к антенне, и все будет в порядке. Кстати, сколько сейчас времени? До начала передачи оставалось двадцать минут. Какое счастье, что он не расстался с часами! Придется точно следить за пятиминутками. Неизвестно, куда тебя забросит судьба - в степь ли, в горы? Там о времени спросить не у кого и часы не висят на столбах.
Но вот и здание, куда спускались провода, тонкими змейками лезли во все окна, еле протискивались сквозь эбонитовые втулки в рамах.
«Новокаменский радиоклуб ДОСААФ», - прочел Багрецов, и сердце его заколотилось от волнения. Он знал, что здесь ему помогут.
В комнате, куда он вошел, сидели чем-то недовольный парень в белой косоворотке - пиджак его висел на спинке стула - и девушка с непроницаемым выражением лица, подчеркнутым гладкой прической, строгим костюмом и черным галстуком на кофточке.
Вадиму подумалось, что до его прихода у них был серьезный разговор, прерванный на самом ответственном месте. Смотрели они на гостя хмуро и выжидательно. «Поскорее говори, что тебе нужно, и убирайся», - читал он в глазах, и Новокаменск ему не нравился все больше и больше.
- Здесь есть у вас, - смущенный суровым приемом, неуверенно начал Багрецов, - ну… какой-нибудь начальник или…
- Почему «какой-нибудь»? - неприязненно перебил его парень. - Я начальник радиоклуба.
Вадим опустил глаза. Неприятно встречаться взглядом с человеком, которого ты пусть случайно, но все же обидел. А тут еще эта девица упорно смотрит на тебя, наверно изучает отживающие типы, обломки капитализма. Вполне возможная вещь, коли ты похож на горьковского босяка.
- Где же я вас видела? - наконец сказала она.
Хотел было ответить Вадим, что не иначе как в пьесе «На дне», но постеснялся и пробурчал невнятные, пустые слова, вроде «не могу знать» или «не имею счастья вспомнить». Помолчал немного, затем обратился к начальнику радиоклуба с вполне конкретной просьбой: нельзя ли воспользоваться одной из антенн?
Хмурый начальник застегнул косоворотку на все пуговицы и потянулся за пиджаком.
- Особых возражений не имеется. Понятно? - сказал он, накидывая пиджак на плечи. - Но желательно знать, с кем я разговариваю.
Вадим крепко вытер губы платком.
- Видите ли… я москвич-радиолюбитель. Еду в экспедицию…
- Одну минуточку! - Начальник радиоклуба указал на свободный стул. Присядьте, мы скоро закончим. Так как же вы узнали, что передатчик находится в Новокаменске? - обратился он к собеседнице, как бы продолжая прерванный разговор. - Мне звонили насчет него со станции под Куйбышевом. А вам?
- Никто не звонил. Услышала в воздухе.
- На самолете?
- Вот именно. Я уже рассказывала, что решила добраться домой попутным самолетом. Волна пропавшего передатчика мне была известна, время работы тоже. Договорилась со знакомым бортрадистом, чтобы попробовал принять. Вот и услышала. Хорошо, что поблизости оказался аэродром.
- Неужели сели из-за этого ящика?
- Такого вопроса от вас не ожидала, - сдержанно ответила девушка. Простите за дерзость, но все ваше хозяйство, - она обвела взглядом комнату радиоклуба, уставленную всевозможными передатчиками и приемниками, увешанную карточками-квитанциями коротковолновиков, - не стоит этого ящика. Кроме того, как вы понимаете, ребята потеряли не только аппарат, но и доверие коллектива. А это пострашнее.
Прислушиваясь к разговору, Багрецов нервно ерошил волосы и чувствовал, что здесь кроется какая-то связь между пропавшим передатчиком и невыключенной радиостанцией, оказавшейся среди грузов экспедиции.
Зина Аверина - а что это была она, читатель давно догадался, - рассказывая о цели своего посещения радиоклуба, изредка посматривала на худощавого студента с вытянувшимся, изможденным лицом, небритого, с всклокоченными, давно не мытыми волосами и мучительно вспоминала: где же она встречала его? Ей и невдомек, что этого парня, постепенно теряющего в трудном путешествии свою франтоватую внешность, видела она совсем недавно на экране телевизора.
Когда-то Багрецов был другим - курчавым, независимым, говорил убедительным, сочным баритоном, а не шептал какие-то жалкие слова - и, главное, где? По существу - у себя дома, в радиоклубе. Здорово подкузьмила его дорога до Новокаменска. Все тут было: шаткая экономика, тощий желудок, неудобства в пути - вот и не хватило выдержки. Заскучал, растерялся герой.
Зина посмотрела на часы, висевшие над клубным передатчиком.
- Скоро включится «Альтаир». Может быть, услышим.
- В том и беда, что не услышим, - искренне огорчился представитель новокаменских радиолюбителей. - Нету приемника на ультракороткие волны. Понятно? Ребята, конечно, сделают. Обещали, но не раньше, чем дня через три. Знаете ли, конец месяца, - оправдывался он, - все работают кто - на фабрике, кто где… пора горячая.
Серьезное осложнение. Зина этого не предвидела. Неужели напрасно отстала от самолета? Теперь жди оказии, не каждый день она случается.
- Но ведь вам звонили со станции? - настаивала она. - Вы же знаете о письме комсомольцев Московского радиоинститута?
Начальник радиоклуба только разводил руками.
- Пионеры сделали приемничек. Но пока ничего не добились. Волны для них новые. Понятно? Он то рычит, то свистит, никак не налаживается. Понятно?
- Взяли бы человека поопытнее. Пусть поможет ребятам. - Зина повернулась к Багрецову, заметив, что тот все время порывается вступить в разговор. - Вам приходилось заниматься ультракороткими волнами?
Этого вопроса будто и ждал Вадим. Что там скрывать, любил он удивить людей каким-нибудь неожиданным эффектом. Блеснет острым словцом, забавной выдумкой и наслаждается: вот, мол, я какой, я еще и не то умею!
Даже сейчас Вадим остался верен себе. Не отвечая на вопрос Зины, молча подошел к столу, раскрыл чемоданчик, вытащил радиостанцию, затем небрежно пошарил в кармане, достал спички и зажег фитилек. Действовал он, как фокусник, чувствуя напряженное внимание, но вместе с тем и недоверие зрителей.
Минутная стрелка приближалась к двенадцати. Вадим спросил у Зины, на какую волну настраиваться, и, получив ответ, подвел указатель настройки к нужному делению. Но это еще не все. Деловито осведомившись у начальника радиоклуба насчет антенн, провода которых подходили к передатчикам и приемникам, Вадим выбрал из них наиболее подходящую, подсоединил к «керосинке», надел телефонные трубки и, щелкнув переключателем, замер в торжественном ожидании.
Новокаменский радист с немым уважением смотрел на гостя, но взгляд его все чаще и чаще останавливался на странном радиоаппарате, похожем на крохотный керогаз. Неужели его можно носить в кармане? Вопрос возник после того, как гость жестом показал на свой карман: смотрите, мол, куда помещается радиостанция.
Вдруг он замахал руками и знаком попросил закрыть окно, откуда слышался шум улицы. Постепенно лицо его вытягивалось, глаза округлялись. Он недоуменно пожал плечами и быстро передал наушники местному радисту.
- Ерунда какая-то… Сплошное мычание…
Действительно, Вадим ничего не мог понять. Мычали коровы, блеяли овцы, слышались плачущие голоса чем-то обиженных ягнят. Он не сомневался, что работает аппарат, потерянный студентами и неизвестно как оказавшийся среди грузов экспедиции. Впрочем, тут нет ничего особенного, и эту возможность Вадим допускал. Но откуда взялись овцы и ягнята, как ящик попал в стадо - совершенно непонятно.
Начальник радиоклуба слушал передачу с явным удовольствием, затем протянул наушники Зине.
- Точь-в-точь американский джаз, - и расплылся в широкой улыбке.
Зина не успела надеть их, как передача закончилась.
Вадима раздражала довольная улыбка новокаменского радиста. Подумаешь, остряк. Мычание - джаз? Да не все ли равно. Не за этим Вадим проехал чуть ли не две тысячи километров. Как найти аппарат - вот что должно интересовать, и не только Вадима, московских студентов, девушку, сидящую напротив, но и представителя радиолюбительской общественности Новокаменска.
Заметив недовольство москвича, он сказал:
- Вы человек не здешний. Понятно? А потому не знаете, что в нашем районе всего лишь один животноводческий совхоз, Любимовский. Понятно?
- Ничего не понятно. - Вадим потушил горелку в радиостанции. - А может, это стадо на дороге?
- Стадо! - рассмеялся начальник радиоклуба. - Видали специалист»? обратился он к Зине, как бы призывая ее в свидетели. - Я шесть лет чабаном был. Понятно? А вы говорите - стадо! Это мне-то!…
Он внимательно прослушал передачу, поэтому точно представил себе картину и в доказательство привел столь тонкие подробности, что сомнения Багрецова постепенно рассеялись. Действительно, «Альтаир» надо искать в Любимовском совхозе, находящемся в пятнадцати километрах от города. На том и порешили.
Но не так-то легко достать машину. Начальник радиоклуба вызвался организовать поездку в совхоз (куда еще не успели протянуть телефонную линию), звонил в разные места с просьбой одолжить на часок машину - дело чрезвычайно срочное, речь идет о судьбе важнейшего изобретения, - но все машины оказывались либо за городом - отправлены в район, - либо в ремонте. У секретаря райкома комсомола машины не было. У ДОСААФа - тоже. Директор пивзавода обещал дать грузовичок, но только часа через три. Машина уехала за тарой.
Начальник радиоклуба решил бежать в райком партии и там просить помощи. Он знал, что если расскажет секретарю об этой беде, то получит машину обязательно. Кстати, в таком маленьком городке, как Новокаменск, их было очень мало - по потребности, за полчаса можно обойти весь город.
Багрецов и Зина остались одни. Немного помолчали, но вскоре разговорились. В первые же десять минут Зина узнала от Багрецова о всех его злоключениях (конечно, кроме истории с часами), искренне посочувствовала ему и, что самое важное для Вадима, одобрила, как она говорит, «благородную цель» путешествия.
А он, обласканный ее вниманием, яростно доказывал, что в его жизни появился «личный враг № 1», то есть Медоваров. Тупой и непроницаемой стеной встал он на пути, ничтожный бюрократ, заботящийся только о своей выгоде. Позвонил какой-то начальник - нужно устроить племянницу, - и судьба, может быть, очень ценного изобретения решена. Когда еще приведется его испытать? Ждать до будущего года? Нет уж, покорно благодарим, есть справедливость на свете.
Во всем соглашалась с ним Зина и наконец сказала, что терпеть не может двуличных людей.
- Вот видите! - обрадовался Вадим, и лицо его осветилось детской улыбкой. - Но некоторые из моих друзей, считают, что я не прав. Начальству, мол, виднее. Да я бы и сам никогда не решился догонять экспедицию, если бы мне русским языком сказали, что «керосинки» не нужны. Но ведь это не так. Они очень понравились начальнику экспедиции, потому он и приказал взять меня. Кого я должен слушать? Его или подхалима Медоварова?
Зина покачала головой и осторожно, не желая огорчать Багрецова, спросила, не допускает ли он мысль, что Медоваров согласовал свои действия с начальником экспедиции.
- Бывают руководители, которые сами никогда не откажут, за них это делают подчиненные.
Багрецов даже привскочил. Мысль показалась ему невероятной
- Если бы вы знали профессора Набатникова, - горячо заговорил он, - то у вас не оставалось бы сомнений в его прямоте и честности! Афанасий Гаврилович настоящий коммунист. У него слово никогда не расходится с делом. Скажет - как топором отрубит. Он юлить не будет. Позвал бы меня и сказал: «Извини, пожалуйста, с твоей поездкой ничего не выходит. Обстоятельства изменились». Вадим с сожалением развел руками и вновь заговорил с искренней восторженностью: - Видел я Набатникова один раз - и, представьте себе, не могу вспомнить о нем без волнения. Может быть, это по-девчоночьи сентиментально, но я буквально влюблен в него. Даже после того, как он выругал меня.
По лицу Зины скользила загадочная улыбка. Вадим ее заметил с недоумением.
- За что же вам досталось? - простодушно спросила она.
- За многое. Хотел казаться умнее, а потому умничал. Чуть польстил. Вообще, держался не очень естественно. Вот он меня и высек. По-дружески, без свидетелей… Так неужели этот прямой человек стал бы вилять и выкручиваться? Да еще по такому пустяковому поводу - брать радиста Багрецова в экспедицию или нет? - Он взял со стола свою мятую шляпу и, разглаживая ее поля, добавил: Есть чему поучиться у Афанасия Гавриловича. Посмотрели бы на него!
- Видела.
- В Москве? - изумился Вадим.
- Нет, на теплоходе. Интереснейший человек. - И Зина подробно рассказала об этой встрече.
Если час назад у Багрецова оставались кое-какие сомнения в успехе своего рискованного предприятия, то теперь, после рассказа Зины, они улетучились мгновенно. Прежде всего, подтвердились сведения, что Афанасий Гаврилович прибудет незамедлительно в условленное место, где встретится с Медоваровым. А путешествие до Ростова и обратно в Куйбышев не займет много времени. Багрецов радовался, что его мнение о характере Набатникова полностью совпадает с мнением Зины. Этот человек, даже отдыхая, выискивал интересных людей, полезных науке. Вместе со студентами проектировал фильтр для краски, потом и краске нашел применение. Будил их мысль, наталкивал, подсказывал, помогал искать потерянный аппарат и даже предполагал провести с ним какие-то опыты. «А если так, - решил Вадим, - то Афанасий Гаврилович не может оставаться равнодушным к моим «керосинкам». Конечно, помнит о них. Ну что ж, Толь Толич! За вами долголетний опыт, хитрость, солидное положение; за мной - справедливость… Посмотрим, «золотко!»
Начальник радиоклуба задерживался - видно, все еще искал машину. Багрецов уже решил, что вторую пятиминутку придется принимать здесь, в радиоклубе, поэтому надо выбрать более подходящую антенну и настроить под нее приемник «керосинки». Он извинился перед Зиной и занялся этим несложным, но кропотливым делом.
Зина наблюдала за Багрецовым. Нравилась его непосредственность - качество, которое ей казалось редким. Почему-то чаще всего встречались ей люди неинтересные - практичные, чересчур расчетливые, скучные. Не повезло в жизни, оттого в свои двадцать пять лет Зина чувствовала себя не такой уж молодой. Жалела, что пришлось расстаться с Левой, Женей, Митяем. Ребята разные, но все по-настоящему молодые, как и Багрецов - изобретатель «керосинки». «Мальчики, конечно, - ласково подумала она, - а ведь с ними хорошо: милые, бесхитростные друзья».
Как трудно узнать человека и как больно в нем ошибаться! Вспомнилось позабытое. Виктор был тоже молод, окончил в Москве институт, приехал в Горький. На автозаводе его назначили сменным инженером в один из цехов, где в ту пору Зина работала контролером ОТК. Часто приходилось встречаться с Виктором, вначале в цехе, потом на волжском берегу, в клубе, в кино. Казалось, что Виктор не мог и часу пробыть без Зины. Она трепетно прислушивалась к своему сердцу, боялась, ждала чего-то и наконец убедилась, что чувство ее окрепло, это не просто дружба, а нечто другое, никогда ею не испытанное, тревожное. Даже в цехе, когда Виктор подходил к ее рабочему столу, Зина прикрывала глаза и ей стоило больших усилий различать цифры на микрометре, чтобы не пропустить бракованную деталь. Говорят, любовь бывает слепа. Нет, Зина видела недостатки Виктора, честно предупреждала его, грустила иногда и надеялась на великую силу любви. Судя по книгам, любовь делает чудеса, человек исправляется и начинает новую жизнь.
Вначале Зина подсмеивалась над гипертрофированной аккуратностью Виктора. Забавно, когда молодой человек, прежде чем сесть на скамейку, вытирает ее платком. Забавно видеть его с зонтиком. Но Зина могла бы не видеть, как он записывает расходы на мороженое или билеты в кино. Все это делалось будто в шутку, но ей эти шутки не нравились.
Она мало говорила о себе, о семье. Зачем? Виктор заполонил все ее помыслы. Только о нем она думала, мечтала только о нем. Строились планы на будущее. Молодому инженеру дали большую комнату в новом доме. «Можно на велосипеде кататься», - хвастался он Зине. Надо было устраиваться. И Виктор тащил домой все, что ему попадалось по дешевке; коврики, тронутые молью, тюлевые занавески, пожелтевшие от времени, тонконогие столики с бронзовыми украшениями, узкогорлые вазочки для бумажных цветов. Купил у какой-то старухи резной блекло-зеленый шкафчик с головой медузы - стиль «мещанский модерн», бывший очень модным полсотни лет назад. Хлопотливо, как муравей, он устраивал «свой дом», куда должна переехать Зина. Нет, не сейчас, а когда будут куплены еще один шкаф, для одежды, - куда же вешать костюмы? - и диван. Диван Виктор уже присмотрел - зеленый, плюшевый, выцвел немного, но нигде не потертый.
Зина избегала бывать в своем будущем доме. Заходила раза два и потом долго чувствовала запах нафталина. Она прощала Виктору его слабость к вязаным бабушкиным скатертям, занавескам и коврикам. Смешной коллекционер! Другие собирают марки, открытки, спичечные коробки, а он - цветные тряпки. Не все ли равно! Скоро она все переделает по-своему.
Но Виктор не торопился. «Знаешь ли, Зинок, - говорил он, - мне еще шубу надо справить. Неудобно в пальтишке бегать».
Зина с трудом понимала связь между шубой и началом новой жизни, к которой они вместе стремились.
Наконец все выяснилось. Виктор подружился с одним из инженеров отдела технического контроля и выболтал ему. то, что умело скрывал от Зины.
«Неустроенная у меня жизнь, Гриша, - жаловался Виктор. - Одно время налаживаться стала - и вдруг все вдребезги… Крушение надежд… А до чего ж я любил ее! Ты знаешь, о ком я говорю?» - «Знаю. Неужто поссорились?» - «Да нет, ссоры никакой не было. Расстанемся по обоюдному желанию. Не подходит она мне». - «Чудно! А раньше подходила?» - «Подробности некоторые выяснились. Семья, то, другое…» - «Насчет ее семьи мы лучше тебя знаем. Потомственные рабочие, всю жизнь здесь работали. Зинушка тревожится - мать больно часто хворает». «Этого я и боюсь. Придется тещу кормить, у Зинки еще сестра есть маленькая. Прорва, никаких денег не хватит. Конечно, Зинка зарабатывает, но ведь ей одеться нужно, не в спецовке же ходить. Неизвестно, сколько времени теща протянет…» - «Мерзавец ты, сквалыжник! Любовь называется!»
С этими словами Гриша удалился, а на следующий день все рассказал Зине. Он был честен, его возмутил обывательский цинизм Виктора. Разве можно связывать жизнь с таким! Пусть Зина решает.
И Зина решила. Виктор для нее уже не существовал. Пережить это было не легко. Она замкнулась в себе, стала избегать даже близких друзей, все казались ей такими же, как Виктор. Ребята в цехе боялись смотреть на нее. А хотелось бы - девушка красивая, невольно залюбуешься.
Вот и сейчас залюбовался ею Багрецов. Заметив, что Зина подняла глаза, резко отвернулся к окну. Неудобно, подумает еще что-нибудь. Впрочем, опасения напрасны - меньше всего он похож на франта, желающего понравиться девушке. Посмотрела бы Надя на него в таком виде…
Он открыл раму и в недоумении провел перед глазами рукой. Кто это там?
Улицу пересекал «личный враг № 2». Ссутулившись, тащил он чемодан. Всего три раза видел Багрецов нового друга Нади, а запомнил на всю жизнь. Не спрашивал о нем: боялся, что Надя обидится.
Но какими судьбами он попал сюда? Багрецову вполне было достаточно Толь Толича, «номера первого».
За «вторым номером» шли его товарищи. Они тоже были с чемоданами.
Все стало ясно Вадиму: это о них рассказывала Зина. Три студента: один маленький, в тюбетеечке, другой - вроде борца и еще «этот». Интересно поглядеть на изобретателей, которые теряют аппараты. Зрелище поучительное. Если бы не Надин друг, Вадим посочувствовал бы ребятам: «Ну, потеряли, прошляпили. Совестно, конечно. Ну что поделаешь, с кем беды не бывает?» Теперь, глядя на шагающего малого с рассеянными, подслеповатыми глазами - и чего в нем Надя нашла? - Багрецов испытывал жгучее, мстительное чувство, стыдное и неприятное. Он был уверен, что именно этот кавалер, помня только об очередном свидании с Надей (или с другой девицей, не важно), замечтался, рассиропился, а потому все перепутал и упустил ценный аппарат. «За такие штучки из комсомола надо исключать, - злорадно подумал Багрецов. - Жаль, что не работаешь в нашем институте, золотко, я бы сказал тебе пару теплых слов на бюро». Мысль это отрезвила его мгновенно, от злости не осталось и следа, овладевала холодная ненависть к самому себе. «Докатился! На бюро - и личные счеты… Свинья ты после этого!»
Трудно было успокоиться. Он крепко сжимал; руки за спиной. Как-никак, а сердце, по выражению Маяковского, не «холодная железка», Вадим это знал не хуже многих.
Вот идет человек. Из-за него ты потерял самое дорогое. Из-за него ты мучаешься, места себе не находишь, он во всем виноват. Но ты должен протягивать ему руку, вежливо улыбаться, будто ничего не случилось… Выдержка, Вадим, выдержка!
Он подозвал к окну Зину.
- Это они?
Зина всплеснула руками и выбежала на улицу.
Багрецов с полузакрытыми глазами перенес радиостанцию на окно, опустился на стул и только тогда почувствовал, что нестерпимо устал.
…Встреча, которая так взволновала Вадима, произошла не случайно. Она была предопределена течением событий. По существу, и Вадим и трое студентов занимались одним и тем же делом - поисками. Разница была лишь одна: изобретателю «керосинок» требовалось найти экспедицию, а с нею и Набатникова, студенты же гонялись за «Альтаиром» и Медоваровым, так как без него никто не мог распоряжаться имуществом экспедиции: попробуй взять ящик, не получив согласия Толь Толича!
Из всего этого следовало бы предположить, что встречу Багрецова со студентами должна быть радостной (Еще бы! Союзники!), но по причинам, уже известным читателю, радость Вадима была весьма относительной. Проснулась затаенная боль и, если хотите, оскорбленное мужское самолюбие. В иные годы оно выглядит наивным, а подчас и смешным, но с ним тоже приходится считаться, особенно в тех случаях, когда требуется объяснить поведение такого не очень уравновешенного героя, как Багрецов.
Но оставим его в покое - человек действительно устал - и вспомним о других путешественниках. Сейчас они оживленно разговаривают возле своих чемоданов, поставленных посреди тротуара. Солнце палит отчаянно, но никому из собеседников невдомек, что можно войти в прохладную сень Новокаменского радиоклуба и там уже выяснить все интересующие их вопросы.
Встреча с Зиной искренне обрадовала ребят. Правда, Женя мягко пожурил ее за то, что она приземлилась в Новокаменске: зачем жертвовать своим временем из-за пустяков! Нет, конечно, «Альтаир» не пустяки, но это для членов СНОРИТ, а у Зины есть свои дела, причем не менее важные, чем поиски их аппарата. Зина отмахивалась от благодарностей, говорила, что это ее долг, произносила всякие хорошие слова. Лева даже растрогался.
- Спасибо, Зин-Зин. Мы вам… это самое… припомним!
- Сморозил, Тушканчик! - рассердился Митяй. - «Припомним». Кто же так благодарит! Эх ты, голова - два уха!
Женя поспешил исправить неловкость и рассказал, почему они очутились в Новокаменске. Дело обстояло довольно просто. После того как Митяй узнал, что груз экспедиции отправлен до станции Новокаменск, а также выяснил любопытные, но не очень приятные ему подробности насчет активности радиолюбителей, готовых заняться поисками аппарата, Женя обратился в местный радиоклуб, где получил дополнительные сведения, которые помогли студентам определить путь «Альтаира». Разговор с Москвой также подтвердил это направление.
Зина порывалась сказать ребятам о Багрецове, но не успела. К подъезду лихо подкатил грузовичок. Из кабины выскочил начальник Новокаменского радиоклуба и закричал, что ехать надо немедленно, машину дали всего лишь на два часа.
Из беглого рассказа Зины студенты уже знали, где искать «Альтаир», поэтому не заставили себя долго упрашивать - мигом забрались в кузов. Лева на всякий случай вынул из чехла трубки складной антенны - времени до ближайшей пятиминутки оставалось в обрез, придется включить телевизор в пути.
- Как вы думаете, кого я встретила? - весело спросила Зина, оглядывая ребят, - Ни за что не угадаете.
Не дожидаясь ответа, она взбежала по ступенькам радиоклуба и скрылась за дверью.
Путешественники переглянулись, но в ту же минуту лица их вытянулись от удивления. По ступенькам спускался тот самый упрямый парень, которого они не один раз видели в телевизоре. Собственно говоря, тут не было ничего удивительного - ребята знали о цели его путешествия. Но как он попал в Новокаменск и познакомился с Зиной, им показалось довольно странным.
Встречу с Багрецовым каждый из студентов воспринял по-своему. Журавлихин с некоторой неловкостью. Ему было неприятно и больно смотреть на друга Нади сейчас он вызывал жалость, как аист с подбитым крылом. Нет, не потому, что внешность его была далеко не блестяща - в дороге всякое может случиться, весь облик его, неуверенная, прихрамывающая походка, растерянность и скорбный взгляд говорили о немой покорности судьбе и даже обреченности. Не таким Жене казался Багрецов на экране телевизора. Несколько неудач - и парень окончательно раскис. Неужели это жалкое существо нравилось Наде?
Поведение Вадима объяснялось другими, более глубокими причинами, чего, при всей своей чуткости и деликатности, Женя пока еще не понимал. Конечно, неудачные поиски экспедиции огорчали изобретателя, кто же с этим не согласится! Но в данном случае как будто бы весьма полезная встреча с Журавлихиным (а с нею и надежда на успех) совсем выбила Димку из колеи. И вот почему: он не хотел быть обязанным Журавлихину, вполне отдавая себе отчет, что это неизбежно, если, конечно, он не откажется от поисков экспедиции Набатникова.
Спускаясь по ступенькам, Вадим смотрел только под ноги. Чемодан казался тяжелым, дорога до машины невыносимо длинной. Сердце замирало. Мучительно хотелось юркнуть в первый попавшийся переулок, бежать куда глаза глядят, чтобы никогда не встречаться с человеком, который сейчас протягивает тебе руку. Протягивает неизвестно зачем - то ли он просто знакомый, то ли для помощи: «Полезай, друг, в кузов…»
Выхода нет. Вадим заставил себя улыбнуться, сунул холодные пальцы Журавлихину и тяжело, как мешок с солью, перевалился через борт грузовика.
Митяй воспринял новое знакомство по-своему. Никакого чувства неловкости он не испытывал, а потому отнесся к Багрецову равнодушно. У самих забот полон рот. Хочешь с нами ехать - езжай, возиться с тобой некогда. Однако после того, как узнал от Зины, что именно Багрецов принял передачу из совхоза, Митяй помрачнел.
«Еще один Ваня Капелькин, - подумал он. - И, главное, - теперь от него. никуда не денешься. Парню всякие тонкости известны, даже фамилия Толь Толича. Найдет он ящик без нас. Это уж как пить дать».
И только Лева Усиков с радостью встретил Багрецова. Никакие личные обстоятельства его, как Женечку, не волновали. Надя ему вовсе не нравилась. Зин-Зин куда лучше. Дружбы с таким настойчивым парнем, как Багрецов, истинным борцом за торжество справедливости, - вот чего он хотел бы добиться. И это было вполне понятно - ведь Митяй дразнил его «инспектором» этой самой справедливости. Вопреки мнению своего друга, Лева не опасался конкуренции со стороны радиолюбителя Багрецова. Его ждут дела посерьезнее. К тому же малый он, наверное, честный - не будет вперед товарищей забегать, рассудит по справедливости, как полагается.
Так думал Лева, сидя в машине рядом с угрюмым Багрецовым. Он всеми силами пытался завоевать его дружеское расположение, но это оказалось делом нелегким.
Выехали за город. Дорога вела к Любимовскому совхозу.
Договорившись с Пичуевым, Борис Захарович должен был заняться проверкой нового астролокатора, созданного для исследования поверхности ближайших планет. Здесь, по соседству с аэродромом, в связи с комплексными испытаниями летающего диска нашли свое место «радиоастрономы» - представители совсем недавно возникшей науки. Они должны были сравнить показания двух систем, то есть мощного астролокатора и сравнительно небольших установок в диске, несколько напоминающих оптические телескопы с телевизионными камерами. Эти аппараты, поднятые за пределы атмосферы, передадут на землю ясное, ничем не затуманенное - ни парами, ни пылью - изображение Луны или какой-нибудь далекой планеты. Управление телескопами - наводка на фокус и прочие операции производится с Земли по радио или же автоматически.
Такой опытный инженер в области радиотелеуправления, каким считался Дерябин, основательно над этим поработал, а потому был уверен, что признательные астрономы не откажут ему в испытаниях антенной системы мощного радиолокатора, как это предложил Бабкин.
Борис Захарович отнюдь не считал Бабкина выдающимся специалистом, которому сразу же можно присвоить докторскую степень, без защиты диссертации. Ничего особенного оригинального в его предложении не было, но техник сумел доказать, что оно практически целесообразно и выгодно.
Эти испытания стали возможными лишь после того, как Поярков поднял потолок летающего диска и сделал так, что он часами мог висеть в ионосфере. Потом чичагинский институт разработал сверхмощный астролокатор, построенный на совершенно новом принципе, что при некоторых переделках позволило применить его для передачи телевидения. Кроме этого, нельзя забывать многолетних исследований Пичуева, без них вряд ли идея Бабкина могла бы осуществиться. А работы Института электроники и телевидения? А других институтов?
В конце концов Дерябин приходил к естественному выводу» что Бабкин, конечно, парень смышленый, скоро будет хорошим инженером и, вероятно, изобретателем, но пока его идея получила право на жизнь лишь потому, что тысячи людей работали на нее. Так падает сухое зерно в заботливо подготовленную и унавоженную почву.
Борис Захарович не боялся этого сравнения. Часто в разговорах с молодыми инженерами, если они особенно донимали его какими-либо поначалу многозначительными, но в результате чепуховыми изобретениями, старик брюзжал, глядя поверх очков на чертежи: «Навоз, батенька мой, чистейший навоз!» И когда автор проекта хмурился, успокаивал: «Полезно. Полезно. Без него в хозяйстве нельзя. На тощей земле ничего не растет». Изобретатель моргал растерянно, а Дерябин убеждал его по-отечески: «Дорогой мой, не вы первый, не вы последний. Сколько каждый из нас предлагал ерунды! Скороспелые мысли, хилые проекты, прожекты, «вечные двигатели» - все это необходимейший навоз, подготовка почвы к созданию великолепнейшего изобретения. Признаться, не все мы способны быть сеятелями. Многие удобряют почву, а другие бросают зерна в нее».
Борис Захарович хорошо, по опыту, знал, что из этих зерен тянутся вверх либо чахлые, бледные травинки, либо упругие, крепкие ростки - эти выживут, несмотря ни на что, - и, развивая свою мысль, доказывал, что настоящее, жизнестойкое изобретение сломает все бюрократические рогатки и обязательно прорвется на свободу.
Так взламывают молодые побеги твердый асфальт. Так корни горной сосны ломают скалы. Смелая научная идея, если она направлена на пользу человечеству, у нас никогда не погибнет. Она выдержит все: и ледяной холод равнодушных авторитетов, и знойный суховей завистников, к сожалению еще встречающихся в некоторых научных институтах.
Дерябин часто думал об этом и не мог не радоваться, что у соседей, то есть в институте, занимающемся радиоастрономией, нет ни холодного равнодушия, ни отвратительной зависти к успехам своих коллег.
Всматриваясь в необычное сочетание сигнальных огней, повисших в небе за аэродромом, он узнавал гигантское сооружение, построенное его друзьями. Совсем низко над горизонтом, похожее на кастрюлю Большой Медведицы, пылало созвездие астролокатора, который представлял собой огромную полусферу, похожую на плетеную проволочную сухарницу.
Такое устройство позволяло максимально концентрировать посылаемую в пространство радиоэнергию, что было особенно важно для использования предложения Бабкина. Рефлектор с помощью моторов поворачивался во все стороны.
Вот и сейчас огни созвездия медленно перегруппировывались. Кастрюля как бы опрокидывалась, разливая вокруг светящуюся жижу.
Позади рефлектора помещалась полупрозрачная кабина. Можно было издали заметить тонкий переплет сферического окна, в нем мелькала чья-то тень.
Борис Захарович услышал рядом с собой осторожное посапывание - Бабкин пришел. Все было готово к подъему диска, и Поярков звал Дерябина сесть за пульт управления. Вместе с Борисом Захаровичем Бабкин глядел на светящийся шар-кабину, представляя там себя в роли дежурного техника, но не астрономического института, а нового телевизионного центра, который будет построен рядом.
Он все рассчитал заранее. Постройка обойдется дешево. Тимофей по натуре был осторожен и бережлив. Работая здесь, он убедился, что летающий диск может обслуживать сразу несколько исследовательских институтов. Так почему же «Большой Медведь», как он называл астролокатор, не удовлетворит и астрономов и телезрителей? Конечно, если подойти к этому вопросу по-хозяйски, то можно дневные часы отдать астрономам, а вечерние использовать для телевидения.
В последний раз окинул он взглядом будущий телецентр и, пригласив Бориса Захаровича, вместе с ним поспешил к Пояркову. Опять должно подняться летающее зеркало. Вот уже несколько дней, как Бабкин видел в диске лишь зеркало. Только зеркало его занимало, хотя внутри диска и находились установленные Бабкиным приемник, телевизионный передатчик и сложные приборы радиоуправления. Все они отошли на задний план. Все это так, пустяки, случайное явление в науке. Чистейший навоз, удобрение, как говорит Борис Захарович.
В четырехугольной башне института метеорологии расположился командный пункт, откуда посылались радиосигналы, управляющие полетом диска. Телевизоры ждали своей очереди, когда с помощью аппаратов Пичуева, установленных в диске, можно будет принять работу Ленинградского, Киевского или какого-нибудь другого телецентра. На это, собственно говоря, и рассчитывал Пичуев, подготавливая испытания. Было уже поздно, в Ленинграде и Киеве закончились телепередачи, но в связи с просьбой Москвы работа телецентра будет продолжена и организовано дежурство на контрольных пунктах.
Надя - в который раз - проверяла телевизоры, привезенные ею из лаборатории. Они стояли в необычном месте, на командном пункте, у окна. Через несколько минут инженер Дерябин подаст радиосигнал, приказывая воздушному кораблю покинуть землю.
Длинное окно стеклянным поясом охватывало башню, отсюда открывался вид на все стороны. Справа темнел редкий лесок, похожий на гребень с выломанными зубьями, слева горели звезды «Большого Медведя», позади белела дорога. А прямо перед Надей расстилалась огромная площадь аэродрома, и на ней пламенело рубиновое ожерелье диска.
В башне померк свет. Еле заметным накалом тлели контрольные лампы, но зато какими яркими показались Наде многоцветные сигнальные линзы! Драгоценными камнями, освещенными изнутри, горели эти сигналы, напоминая дежурным, что все аппараты включены и готовы к действию. На щитах усилителей, на передатчиках, на специальных приемниках и пульте управления горели самоцветы - зеленые изумруды, темно-красные гранаты, желтые топазы и голубые аквамарины.
Все это было знакомо Наде. Она не раз бывала в телевизионной студии, из зала аппаратной смотрела сквозь стекло вниз, где под ярким светом прожекторов шел концерт или спектакль. Так же горели сигнальные огоньки. Так же, словно на капитанском мостике, стоял режиссер и в микрофон отдавал приказания.
Здесь командовал инженер Дерябин.
- Все готово? - спросил он, оглядываясь.
Из репродуктора послышался глухой голос Пояркова:
- Ждем сигнала.
Надя увидела из окна, как под самым диском на башенке вспыхнуло зеленое кольцо. Загудела сирена. Дерябин нажал пусковую кнопку. Красные огни диска отделились от земли и помчались вверх.
Гудение прекратилось как-то вдруг, настала такая тишина, что слышно было легкое поскрипывание новых сапог Бабкина.
На цыпочках он подошел к телевизору, у которою дежурила Надя, и сказал тихо, но внятно:
- Настройте на Москву. С этого начинаем.
Перед Надей лежала отпечатанная на машинке программа испытаний. Бабкин не ошибся, прежде всего нужно было проверить дальность телепередачи из Москвы. На экране мерцала знакомая всем телезрителям испытательная таблица. Путь ее стал необычным - из Московского телецентра она принималась наверху, в диске, а оттуда, уже на другой волне, передавалась вниз.
Надя краешком глаза следила за Вячеславом Акимовичем (торчит на затылке упрямый хохолок). Инженеру было неловко, не по себе как-то. Раньше Надя ему нравилась. Она это быстро заметила и захотела присоединить его - достаточно уважаемого, серьезного человека - к отряду своих многочисленных поклонников, среди которых были мальчишки вроде Багрецова. Пренебрегая условностями как-никак, а Надя работала у него в лаборатории, - Пичуев несколько раз, будто бы по пути, отвозил ее домой, изредка катал по Ленинградскому шоссе. На этом все и закончилось. Кокетливое непостоянство Нади раздражало Пичуева. Разговаривая по телефону с каким-нибудь мальчишкой, она сверкала глазами: смотрите, мол, Вячеслав Акимович, сколько у меня поклонников, а я никого из них не выделяю, для меня все одинаковы. «Ах, одинаковы? - возмущался Пичуев. Пожалуйста! Но я не хочу быть этим одинаковым. Для меня все люди разные. Среди них есть и любящие женщины и пустые кокетки». Любящих он пока еще не встречал, а Надя никогда бы не вошла хозяйкой в его сердце, и не быть ей хозяйкой в его доме. Кстати, Надя об этом и не думала, пока ей нравилась девичья власть над своими друзьями. Это так интересно!
Медленно вращая ручку на пульте управления, инженер настраивал приемник, который находился за много километров отсюда, плавал где-то в ночном небе.
У Нади - на контрольном телевизоре таблица исчезла, и на экране появилось название нового фильма. Как далеко будет видна Москва? Эта мысль сейчас тревожила не только Надю и Вячеслава Акимовича (у него дрожали руки, когда он настраивал «летающий приемник»), она не давала покоя и Дерябину, дежурным техникам и даже Пояркову, хотя его гораздо больше интересовала «проблема потолка» облегченного диска, - сейчас он поднялся с меньшим запасом горючего.
Поярков уже успел прибежать на командный пункт и в данную минуту следил за перьями записывающих приборов. Прикуривая одну папиросу от другой, он нервничал больше всех. Показания радиовысотомера ему не нравились - диск поднимался слишком медленно.
Но посмотрите на Бабкина! Он холоден, совершенно невозмутим, и на лице точно написано: «Да, конечно, все это интересно, однако не забудьте - ведь это предварительные испытания». Больше того, он считал, что сегодняшний опыт представляет собой лишь теоретический интерес, а настоящие дела начнутся после дополнительного оборудования «Большого Медведя». (Вполне понятно - вариант № 2, Т. В. Бабкина.)
Прошло полчаса, а звонков с контрольных пунктов еще не было. Ленинград и Киев молчали, хотя с минуты на минуту ожидались их собственные передачи. Пичуев во всем винил дежурных: сидят, бездельничают, клюют носами или попросту не умеют настроить телевизор на нужную волну. Безобразие!
Но вот зазвенели отчаянные звонки сразу двух телефонов. Они как бы пытались оглушить друг друга, перекричать: «Я первый!», «Нет, я первый!»
Надя бросилась к телефонам. Одна трубка выскользнула, другая запуталась в шнуре. Надя волновалась и не могла с ними справиться. Спасибо, помог Тимофей.
- Бабкин у телефона, - сказал он по привычке, как у себя в лаборатории. Ленинград? - Видно прекрасно?… Так и должно быть. Что?… Ничего особенного, говорю…
К телефону подбежал Пичуев, спрашивал, размахивая очками.
- Какая напряженность поля?… Четкость? Контрастность? Начинайте свою передачу!
Надя разговаривала с Киевом.
- Прием устойчивый? - допытывалась она. - При чем тут Одесса?… Звонил любитель? Удивительно. Львов? Опять любитель?
Вскоре позвонил дежурный из Московского радиоклуба и сказал, что в Свердловском радиоклубе только что было принято звуковое сопровождение телепередачи, о чем они и сообщают по радио. Кроме того, получены радиограммы из Астрахани и Вологды. Принималась работа Московского телецентра. Громкость великолепная, устойчивость идеальная.
Значит, это не случайный каприз ультракороткой волны, отраженной от облаков, такую волну иногда принимали любители. Нет, это вполне закономерное явление, чего и добивался Пичуев.
А Бабкин, заложив руки за пояс, солидно расхаживал по залу и чувствовал себя именинником. Все, что получено инженерами, все эти великолепные дальности, надежность, устойчивость и прочие технические достижения, - не что иное, как удобрение, благородный суперфосфат, введенный в почву, где вырастет и пышно расцветет новая идея Бабкина. Сам Борис Захарович ее одобрил, а он не ошибется и тем более не похвалит зря.
Телепередачи из Ленинграда и Киева принимались так же хорошо, как и Москва у них. Впрочем, это определение ничего не говорит об успехе испытаний. Лучше всего сказать, что московские телезрители не нашли бы разницы между местной и иногородней передачей.
Тут возникло несколько недоразумений. Настоящие любители, одержимые страстью к переделкам своего телевизора, никогда не бывают довольны качеством изображения. Они если и смотрят программу, то не совсем обычно, - ставят аппарат на бок, чтобы можно было покопаться внутри, залезть в него с паяльником и отверткой. А, как известно, таких любителей в Москве много; поэтому не случайно некоторые из них, изменяя волну телевизора, принимали передачу непосредственно с диска, причем в полной уверенности, что Московский телецентр начал передачи третьей, четвертой, а возможно и пятой программы, то есть на разных волнах. Дежурный в аппаратной телецентра не успевал отвечать на звонки. Радиозрители радовались: еще бы, теперь большой выбор программ.
Когда же любители узнали, что ими была принята не Москва, а Ленинград и Киев, то это не только их еще больше обрадовало, но и привело в смятение, что сразу отразилось на работе московской телефонной сети. К удивлению связистов, вдруг в эти спокойные поздние часы кривая телефонных переговоров резко скакнула вверх, примерно так же, как в новогоднюю ночь или накануне майских и октябрьских праздников. Радиозрители беспрерывно звонили друг другу - отныне начинается новая эра телевидения.
Но каким путем добились на телецентре столь невероятного увеличения дальности? Ведь это прыжок через сотни километров. Кабели проложили? Радиорелейную линию построили? Никто ничего не знал.
Разговаривая по телефону с дежурным телецентра, Бабкин подумал, что многие телевизионные болельщики сегодня ночью не уснут. «Не слишком ли рано мы их обнадежили?» - сомневался он, но, взглянув в окно, где сияла кастрюля «Большого Медведя», успокоился. Скоро будет испытана новая система.
Успехи, как говорится, окрыляют. Поэтому, не дожидаясь конца передачи из Киева, Вячеслав Акимович решил попробовать принять какую-нибудь дальнюю телевизионную станцию.
Перед ним на панели, покрытой серо-голубым кристаллическим лаком, выстроились в ряд переключатели и цветные ручки дистанционного управления «летающим приемником». Можно было выбирать любую волну, изменять число строк и частоту синхронизации, то есть настраиваться на любые европейские телевизионные станции. Некоторые из них работают при меньшем количестве строк, то есть передают с меньшей четкостью, чем наши. Приемник, поставленный Пичуевым в диск, вовсе не рассчитывался на телевизионные стандарты Европы и США, он предназначался для других экспериментальных целей. Смешно было думать о приеме Нью-Йорка или даже Парижа на советской территории. Однако Пичуеву все-таки хотелось попробовать.
Он посмотрел в справочнике, на каких волнах работают западноевропейские телецентры. Может быть, удастся принять программу, например, из Западной Германии?
Осторожно, стараясь не пропустить станцию, поворачивал он ручку настройки, чувствуя себя будто в кабине летающей лаборатории, которая поднялась сейчас на высоту около восьмидесяти километров. Если бы не туман, всегда окутывающий нашу планету, то с этой высоты, как представлялось Пичуеву, он смог бы увидеть огни далекого германского города.
Из репродуктора, теснясь и догоняя друг друга, вырвались скрежещущие, монотонные звуки. Инженер настроился поточнее. Вероятно, это сигналы изображения. Нет, оказывается, это музыка. Правда, для нормального человеческого уха она по меньшей мере странная, но Вячеслав Акимович выносил ее стоически, зная, что после музыкального вступления начнется передача кинохроники, о чем предупреждали ползущие по экрану надписи.
Оркестр неистовствовал. Ритм постепенно учащался. Грохотала и скрежетала шаровая мельница, будто перемалывала оконное стекло. Ревели сирены, трещали пулеметные очереди, визжала пила, вдребезги разбивались тарелки. Можно было бы приглушить этот отчаянный концерт, но инженеру хотелось проверить, не появляются ли на экране темные полосы при громких звуках. Ему казалось, что телевизионная станция, которую он сейчас принимал, недостаточно хорошо спроектирована и настроена - слишком близки волны звука и изображения.
А джаз продолжал перемалывать стекло. На этом сумасшедшем звуковом фоне слышался предсмертный визг поросенка. Ему вторили обезумевшие кошки, - похоже на то, что тромбонисты и скрипачи выкручивали им хвосты. Жалобный голосок флейты тщетно пытался прорваться сквозь грохот и вой, наконец затих.
Раздвинулся занавес, и на туманном экране материализовался дух. Испитое лицо с глубоко запавшими скулами, провалившимся ртом напоминало муляж, картонный череп; казалось, даже видны пружинки, придерживающие нижнюю челюсть. Вот она опустилась вниз, и человек заговорил. Голос у него был тусклый, скрипучий.
- Леди и джентльмены, - сказал он, - продолжаем нашу программу. Сейчас вы увидите только что доставленную из Штатов интереснейшую кинохронику. Наш корреспондент побывал на юбилее одного из старейших университетов. Праздник привлек многочисленных гостей. Все они восхищались студентами, показавшими шедевры остроумия и изобретательности. Вы увидите чудеса непосредственности и веселья, лишний раз подтверждающие неоспоримые достоинства американского образа жизни. Посмотрите на наших веселых парней, - похоронным голосом продолжал диктор. - Они умеют развлекаться.
Вячеслав Акимович хорошо понимал английскую речь ведущего программу, но его самого понять не мог. Пустые глаза ничего не выражали. Слова - чужие, он мусолил их, еле ворочая языком. Смотрите хронику, джентльмены, а мне все это надоело до смерти. Наконец он исчез, уступив место юбилярам.
Да, веселые парни умели развлекаться. Когда-то их предки в ковбойских шляпах, далекие от «шедевров остроумия», довольствовались примитивным тиром, где нужно было попасть мячом в пасть картонного льва, бросали кольца на стену с нумерованным крюками, играли в кегли, вертели стеклянные «колеса фортуны» с лотерейными билетиками, выигрывали иногда индюка, а чаще всего дрянную свистульку.
Прошли времена детских удовольствий. Остроумные потомки нашли новое развлечение. Нет, не в картонные маски они будут бросать мячи, а в живое человеческое лицо. Да что там мячи! Это больно, если попадешь в нос, но зрителям не очень смешно, а тому, кто подставляет физиономию, ничуть не обидно. Нужно другое, повеселее. Например, шлепать по лицу сырым тестом.
Такую игру американских студентов видели сейчас советские люди на экране телевизора. Среди них находились и бывшие студенты, теперь инженеры - Пичуев, Дерябин, Поярков, лаборантка Надя и студент сегодняшний - Тимофей Бабкин.
На глазах у тысяч гогочущих зрителей веселые упитанные парни в коротких штанах бросали куски теста в мишень. Это широкий щит, в котором вырезана дыра; кругом нее нарисованы кольца, как на настоящей мишени; дыра является центром, или, как говорят, яблоком.
Надя не поверила своим глазам и вплотную приблизилась к экрану. В темном отверстии то появлялось, то исчезало залепленное тестом девичье лицо. Вот его показали крупным планом. У девушки дрожал подбородок, от боли и унижения плакала она, размазывая по щекам слезы и тесто. Бросок, другой, третий… На звонкую фанеру шлепаются тяжелые куски. Мимо. Опять мимо. Щит вздрагивает. Но вот комок теста заклеивает правый глаз живой мишени. Плачущий крик тонет в одобрительном свисте и реве зрителей.
Но плакала не только она. Вячеслав Акимович изумленно обернулся.
- Что с вами, Надюша?
- Не могу смотреть, - сморкаясь в мокрый платочек, говорила Надя. - Зачем же так издеваться ужасно!
Все существо Нади кричало от боли. Привыкшая с детства к уважению человеческого достоинства, воспитанная советским обществом, где женщина пользуется особым вниманием и заботой, Надя не могла примириться с мыслью, что на земле есть люди, которые забавляются публичным избиением плачущей девушки. Наверное, это какая-нибудь бедная студентка, ей нечем жить, вот она и решилась ради грошей стерпеть обиду и унижение. Неужели ее никто не пожалеет? Какая страшная забава!
Веселый праздник продолжался. Надя вытерла слезы и увидела на экране уже не одну, а несколько десятков играющих студенток. По всей вероятности, игра им нравилась, хотя, с точки зрения нормального человека, она должна бы вызывать совсем противоположные чувства.
Студентки в купальных костюмах, клетчатых и полосатых, разделились на две команды. В руках у них были ведра с мучной болтушкой. Свисток - игра началась. Студентки бросились друг на друга и, черпая помои разливательными ложками, выплескивали их в улыбающиеся физиономии соперниц. Жидкость, как сметана, стекала по завитым локонам, ползла по щекам, превращая красавиц мисс в жалкое человеческое подобие.
Клетчатые не выдержали. Ряды их дрогнули, смешались. Полосатые с диким визгом накинулись на противника, опрокидывая ведра на их головы.
- Тоже хорошо! - пробурчал Тимофей.
В репродукторе снова послышался скрежет и звон стекла. Как это ни странно, но из этих вовсе не музыкальных звуков возникало что-то напоминающее марш гладиаторов. Перед зрителями торжественно продефилировали парни в трусах и лихо заломленных одинаковых шапочках. Впереди шагала длинноногая девица в темных очках, приветственно помахивая рукой в ответ на рукоплескания и веселые выкрики студентов.
Диктор радостно объявил о любимой игре юбиляров.
- «Мучной крем!» Наши веселые парни с математического факультета показывают чудеса силы и ловкости. Студентка философского факультета мисс Лоис Пфефер - их достойная соперница.
Надя подумала, что наконец-то нашлась хоть одна девушка, которая сумеет постоять за себя. Она не похожа на покорную жертву, вроде живой мишени или истерических мисс, обливаемых помоями. Интересно, в чем же заключается игра веселых математиков и будущего философа? Мучной крем? Неужели опять то же самое?
Математики подошли к квадратной яме, наполненной грязью, столкнули туда философа в очках и с хохотом бросились к ней.
Вначале ни Надя, ни Тимофей, ни другие наши зрители ничего не могли понять. Взлетают брызги, слышатся крики. Игроки превратились в грязных земляных жаб. У философа слетели очки. Мисс отчаянно отбивается и старается попасть пальцем в глаз кому-нибудь из рьяных противников.
Это было похоже на сумасшествие. Какая уж тут веселая игра! Но нет, диктор услужливо объявил, что для нее существуют правила. В течение пяти минут парни должны успеть набить грязью рот мисс Лоис Пфефер. Мисс имеет право пользоваться всеми доступными ей методами самозащиты.
Она так и делала. Одному волосатому математику, похожему на гориллу, разорвала рот, отчего веселый парень вышел из игры. Его показывали как героя, и герой этот позировал перед киноаппаратом, зажимая грязной рукой сочившуюся кровь.
- Может быть, довольно? - спросила Надя, дотронувшись до плеча Вячеслава Акимовича.
Он щелкнул переключателем.
- Поищем другую станцию.
Глядя на экран, Надя опустила подбородок на крепко сжатые кулачки, следила за настройкой: не появится ли новое изображение? Вероятно, сейчас работает Лондон. Почему бы не принять его передачу? Но девушка еще не успела опомниться от виденного.
- Вячеслав Акимович, неужели это правда? Разве это студенты? Просто не укладывается в сознании.
- А в чем вы сомневаетесь? Не беспокойтесь, они на себя наговаривать не будут. - Пичуев внимательно рассматривал бегающие на экране строки. - Все, что вы здесь видели, я читал в их журналах, когда интересовался организацией американского телевидения.
- Да, я и в наших журналах о многом читала, - согласилась Надя. - Но ведь очень трудно представить себе всю эту мерзость. А какое отношение к девушкам! - возмущалась она, чувствуя себя оскорбленной за все девичье население земного шара. - Для этих «рыцарей» нет ничего святого!
Бабкин усмехнулся. Конечно, поведение
их
отвратительно,
но Колокольчикова девица избалованная, привыкла к благоговейному поклонению Димки. Он действительно молится на нее. А это тоже ни к чему, другая крайность…
Борис Захарович и Поярков лишь издали могли наблюдать за экраном, так как находились у пульта управления диском, следили за показаниями приборов и телеметрических установок. Диск продолжал подниматься вверх.
Подойдя к телевизору, где Пичуев перестраивался на другую станцию, Борис Захарович вмешался в разговор:
- Чему вы, девушка, удивляетесь? - он повернулся к Наде. - Это их обычная система воспитания.
- Опять американская хроника, - недовольно сказал Пичуев, настроившись на Лондон.
- А почему бы ее не увидеть у англичан? - иронически спросил Дерябин. Посветлее нельзя?
Вячеслав Акимович увеличил яркость изображения.
Вероятно, какой-нибудь конгрессмен, худой, с выступающей вперед челюстью, с темными мешками под глазами, произносил очередную речь. Губы его презрительно сжимались после каждой фразы. Иногда он молитвенно поднимал глаза к небу, словно призывая его в свидетели, но оттуда слышался не тихий божий глас, а рев ракетных самолетов.
Нет, это только показалось Пичуеву, самолеты рычали позже, когда на экране появились кадры военной хроники. Где это только происходило, неизвестно. Мало ли куда посылаются американские самолеты. Возможно, это старая хроника из Кореи… Затемнение. Ночное небо. По нему скользит светящаяся точка. В репродукторе барабанная дробь, как в старом цирке перед «смертельным» номером. Ослепительная вспышка, грохот взрыва. Рушатся дома, стены лижут языки пламени. Трупы, стоны раненых. Отчаянный, леденящий душу женский крик. Летчик улыбается.
И сразу, без всякого перерыва, очередной американский боевик. Спящий дом. Свет луны падает на паркет. Мальчишка в длинной ночной рубашке, озираясь, подбирается к шкафу, подвигает кресло, становится на него, шарит по полкам. В руках у мальчишки появляется нож. Стараясь не попасть в полосу лунного света, десятилетний герой - звезда Голливуда - крадется к спящим. На подушке бледное лицо женщины. Громко тикают часы. И снова дикий, леденящий крик, долгий, захлебывающийся, последний.
Надя судорожно вцепилась в спинку кресла.
- Неужели нормальные люди смотрят этот звериный бред?
Борис Захарович степенно протирал очки.
- А что поделаешь? Если другого ничего не дают, - сказал он. - Кстати, можно ли по системе Бабкина передавать телевидение на расстояние… ну, скажем… две тысячи километров? Как думаешь?
Бабкин от смущения залился краской и промямлил:
- Какая там система… Я ничего… Я даже…
- Нет, ты скажи: Москву будет видно за две тысячи километров?
- Будет.
- Вопросов больше не имею.
Инженер смотрел на Бабкина с ласковой усмешкой. Очки все время сползали на нос, открывая добродушные глаза с красноватыми жилками. Тимофей понимал, что Борис Захарович спросил о дальности неспроста. Вероятно, он серьезно надеялся на успех телепередач методом отражения, но инженер не мог не знать, что прием отраженного луча где-либо в Лондоне возможен только на специальный телевизор. Вероятно, придется пользоваться сантиметровыми волнами, а массовых телевизоров, рассчитанных на этот диапазон, пока еще нигде не существует.
- Теперь я понимаю, чем был недоволен мой американской коллега, - сказал Борис Захарович, когда Пичуев стал искать новую станцию.
- О ком это вы? - спросил он, следя за вспышками на экране.
- Вспомнил старика Ли де Фореста. Почти мой ровесник, человек, известный всему радиомиру. В свое время я следил за каждой его напечатанной работой - и прямо могу сказать: потрудился он немало. Большой изобретатель. Создал и усовершенствовал многие электронные приборы.
- Кто же из нас этого не знает, Борис Захарович! Даже в нем, - Пичуев указал на телевизор, - мы найдем его труд, так же как и других ученых русских, американцев, англичан, немцев. Смешно было бы подумать, что мы, советские инженеры, не используем опыт мировой науки. Кто же из нас будет отрицать, что Ли де Форест является одним из создателей радиолампы, что у него есть крупные изобретения в телевидении?
- О чем он искренне сожалеет. Мне пришлось как-то читать об этом в американском журнале. Старик просмотрел передачи нью-йоркских телевизионных компаний и честно заявил: очень, мол, сожалею о своей прошлой работе в области телевидения. Коротко и ясно.
Но старик Ли де Форест видел далеко не все. Для забавы его молодых соотечественников, переплывших через океан, услужливые дельцы приготовили кое-что похлеще. Они должны угодить своим хозяевам, а потому: «Позвать сюда режиссеров и художников! Ах, вы уже здесь, шалопаи? Ну, так вот. Сделайте всё, чтобы гости не скучали». Так представлял себе подобную ситуацию советский инженер Пичуев, глядя на экран телевизора, настроенного на волну и строки как будто бы парижского телецентра (если верить справочнику). Шла внестудийная передача на английском языке, видимо рассчитанная на американских туристов. Рекламировался вновь открытый кабачок под девизом «Все там будем».
Если б у инженера не было абсолютной умеренности в науке и намечалась хоть маленькая склонность к мистицизму, то впечатление от увиденного на экране было бы ошеломляющим. Сам Гофман - на что уж мастак по части чертовщины посовестился бы придумать столь невероятную обстановку для встреч своих героев.
Пичуев видел тачным инженерским глазом весьма совершенную телевизионную технику. Несмотря на слабое освещение кабачка, телекамеры работали великолепно.
С предельной ясностью видно было все: низкие своды подземного склепа, черные стены с белым орнаментом. Стоят гробы с кистями. На них расселись лихие парни в форме американских летчиков.
Положив ноги в тяжелых башмаках на стол, то есть на крышку гроба с никелированными стойками по углам, гости пили вино из пластмассовых черепов. Рядом, закатывая глаза, визгливо хохотала тощая девица, похожая на ящерицу.
Все места были заняты. Официанты, одетые факельщиками из бюро похоронных процессий, разносили черепа с напитками. Орган вначале играл погребальную музыку, но вдруг загремел джаз. Задергались танцоры, будто нервный тик сводил им руки и ноги.
«Зрелище явно клиническое», - подумал Пичуев и вспомнил, что этот, с позволения сказать, танец он случайно увидел в московской квартире, где собралась артистическая молодежь (в основном студенты). Откуда они собезьянили эту идиотскую новинку, Пичуев до сих пор не мог понять.
Возможно, только сейчас инженер подумал, что малая дальность телевидения имеет и свои хорошие стороны. Чумной яд подобной культуры, медленно отравляющий подневольный народ в некоторых странах Европы, мог бы проникнуть и к нам, если бы врагам удалось использовать такое мощное средство пропаганды, как телевидение. Правда, советский народ не очень-то восприимчив. Мы смотрели и американские детективы и слезливо-банальную чепуху трофейных немецких фильмов. «Но у нас есть дети, - вспомнил Вячеслав Акимович, глядя на экран. Разве можно допустить, чтобы видели они картины, демонстрирующие систему американского воспитания убийц? Разве кто-нибудь из нас навсегда не откажется от телевизора, если заметит, что любознательный сынок интересуется загробным миром в кабаке?»
- Леди и джентльмены! - перекрывая шум голосов, закричал шарообразный человек во фраке. - Вы сможете испытать настоящий ужас всего лишь за десять долларов! Леденящее дыхание смерти стоит только десять долларов! Смотрите оригинальный аттракцион «Заживо погребенный».
Поднялись сразу три офицера-летчика и с ними девица-ящерица, но выяснилось, что вместе нельзя. Ужас продается каждому в отдельности.
- Где он? Показывайте! - Девица протиснулась вперед и взяла под руку толстяка, торгующего «леденящим дыханием».
- Пардон, мадмуазель, - предупредил он. - Женщинам запрещено категорически.
Первым решил испытать удовольствие живого погребения молодой летчик с распухшим от пьянства лицом. Друзья начали с ним прощаться, чокаясь наполненными вином черепами, хозяин аттракциона фотографировал летчиков, обещал через пять минут выдать карточки, а потом, положив в карман десять долларов, проинструктировал потребителя ужасов. Оказывается, он должен просидеть в комнате, куда его отведут, ровно двадцать минут. До истечения срока его просто не выпустят.
Диктор, который объявлял эту веселую передачу, рассказал уважаемым зрителям, что сейчас будет включена замаскированная телекамера, находящаяся в том месте, куда отвели любителя ужасов. Он, конечно, не будет знать, что за ним наблюдают телезрители.
Камера включена. Видна внутренность тесного склепа. Прямо - открытый гроб. Колеблющееся пламя свечей освещает мертвое лицо.
Полупьяного янки вталкивают в склеп. За ним гремят засовы. Аттракцион начинается. Офицер расстегивает воротничок и тупо оглядывается. Соседство с мертвецом ему не очень нравится, хотя за это и заплачено десять долларов. Пошатываясь, он подходит к гробу. За эти, что ли, ужасы доллары берут? На лице его появляется презрительная усмешка.
Но вдруг глаза выкатываются из орбит, делаются стеклянными, отчаянный хрип застревает в горле.
Он получил все, что хотел, даже с избыткам. Хозяин аттракциона был по-своему честен. Богатый клиент в погоне за острыми ощущениями увидел себя в гробу. Да, именно так. Лицо фосфоресцировало, страшное, застывшее в надменной улыбке. Нет, это не отражение в зеркале, это он сам - окоченевший труп.
Достаточно? Нет! За те же деньги он испытывает новое удовольствие. По мертвому лицу ползут черви… С диким воплем бросается он к железной двери, стучит кулаками, ревет от страха. Но честный предприниматель знает, что получил за каждую минуту по пятьдесят центов, поэтому выполняет свои обязательства до конца. Стучи не стучи - дверь заперта.
Пичуев выключил телевизор. Долгое молчание. Наконец Бабкин пробормотал:
- Наглядная картинка!
Он раньше плохо представлял себе, что такое «оскудение духовной культуры», «маразм» и «разложение буржуазного общества» - термины, часто встречающиеся в газетах, - а теперь все это увидел воочию, причем и я буквальном и переносном смысле. «Чего стоит только этот герой! - думал Тимофей, все еще не отрывая глаз от темного экрана. - Увидел свой скорый конец. Это тебе не бомбы бросать». Бабкин почему-то считал, что летчик из кинохроники и искатель ужасов в кабачке одно и то же лицо, а потому испытывал некоторое удовлетворение. Пусть там, на Западе, посмотрят, сколь крепки нервы у претендентов на мировое господство, - умнее будут.
Борис Захарович брезгливо морщился, словно муху проглотил, потом оказал, обращаясь к Пичуеву:
- Если вы и дальше так будете испытывать аппараты, принимая бред несусветный, то я, вроде старика де Фореста, пожалею, что помогал вам. Бабкин, открой окна. Закупорились. Дышать нечем.
Тимофей распахнул окна настежь. Вячеслав Акимович глубоко вдохнул ночную свежесть и мысленно согласился с Дерябиным: такие испытания надолго отобьют охоту к дальновидению. Надо попробовать принять другую программу. Взглянув на часы, он спросил у Нади:
- Вы точно помните, что пропавший передатчик… как его?… «Альтаир» работает в начале каждого часа?
- Точно.
Вячеславу Акимовичу потребовалось срочно узнать: какая волна, число строк, где это записано? Надя его успокоила и сказала, что все записано, но тетрадь в машине.
- Принесите ее быстренько.
Однако Надя не трогалась с места, опасливо поглядывая на темные окна. Ей было неудобно сознаться, что после этой отвратительной передачи страшно выйти в ночную темень одной. Наконец решилась на другое.
- Тимофей Васильевич, помогите мне, - сказала она, подходя к двери и надевая пальто. - Тетрадь в самом нижнем ящике. Я одна не подниму.
Бабкин сразу понял ее невинную хитрость, но ему польстило, что гордая девица, привыкшая к безусловному поклонению Димки и других таявших перед ней ребят, вынуждена была обратиться за помощью к нему, Тимофею, хотя он ее не любил и подчеркивал это абсолютно равнодушным и даже неприязненным отношением. Правда, за последнее время она изменилась к лучшему. Интересно, что будет с приездом Димки!
Опираясь на крепкую руку Бабкина, Надя боязливо оглядывалась, и Тимофей понимал ее. Ничего не попишешь, женские нервы. Но как приятно сознавать, что это слабое существо ищет у тебя защиты! И Тимофей стал ее успокаивать.
- Подумаешь, ужас! - презрительно цедил он сквозь зубы. - Да я сразу понял, как это все устроено. Летчик с пьяных глаз ничего не разобрал. А тут обыкновенная техника и, как говорится, никакого мошенничества. Ведь его этот толстый снимал? Снимал. Вы же сами видели. Потом пленку моментально проявили, сделали диапозитив и вставили в стереоскопический фонарь. В общем, получилось стереокино в гробу… Червяков спроектировать тоже не трудно. Обыкновенный маразм и разложение. У нас в «Стереокино» комедии показывают, а у них мертвецов. Мы смеемся, а они вопят. Полная закономерность.
Как и следовало ожидать, никаких ящиков Бабкин не поднимал, тетрадь оказалась у дежурного техника возле контрольного телевизора в машине. Эта передвижная лаборатория использовалась институтом для выездов на испытания.
На обратном пути Тимофей уже сам взял Надю под руку, готовый рыцарски защищать ее не только от воображаемых призраков, но и от реальной опасности, если бы таковая ей угрожала. Бабкин вдруг почувствовал необычайную гордость за себя, за Димку, за всех советских мужчин, молодых и старых, которые иначе и не могут относиться к женщине.
Раньше он не думал об этом. На солнце смотришь только при затмении. Так и сегодня, когда черная тень звериного мира промелькнула на экране телевизора, Бабкин понял и сердцем и умом, как прекрасно солнечное небо над нашей страной, как благородны и чисты наши люди.
Он вспоминал путешествие по чужому миру, рев хохочущей толпы, слезы живой мишени, мисс Пфефер, выплевывавшую грязь, предсмертный женский визг и, вспоминая об этом, еще крепче сжимал руку Нади.
Мучения Багрецова еще только начинались. Конечно, с точки зрения Митяя, все эти глубокие переживания, охи и вздохи из-за того, что в поисках экспедиции парень вдруг встретил своего соперника, не стоят и выеденного яйца. Наплевать на них, забыть! Нечего людям голову морочить.
Митяй о многом догадывался, наблюдая за Багрецовым и Женей, но не мог. постигнуть всей тонкости и сложности их взаимоотношений.
Да и кто поймет этих ребят! Характеры у них сходные, им чужда примитивная прямолинейность, с которой разрешаются подобные вопросы многими их сверстниками. Казалось бы, чего проще - примириться на время с создавшимся положением, совершенно позабыть о существовании Нади Колокольчиковой и рука об руку продолжать заниматься, общественно-полезным делом, то есть искать экспедицию Набатникова. Так бы поступил каждый уважающий себя мужчина. Но когда тебе еле-еле перевалило за двадцать, ты не всегда следуешь примеру благоразумия. Дело, конечно, делом, а вот совсем позабыть о существовании Нади или другой, не менее прекрасной девушки ни при каких обстоятельствах невозможно, особенно если тебе ежеминутно напоминает о ней присутствие человека, к которому ты относишься не очень доброжелательно.
«Глаза бы мои на вас не глядели! - злился Митяй, видя, какими сумрачными ходят «начальник поисковой группы» и Багрецов. Он раздражал его в гораздо большей степени, чем Женя. - Подумаешь, Лермонтов! Ну, вызови Женьку на дуэль - и дело с концом. Развели меланхолию, прямо деваться некуда!»
Митяя совершенно не трогала, как он говорил, «бабская щепетильность» Вадима, который был зачислен на «котловое довольствие» поисковой группы. Вадим мучился, а Митяй подсмеивался: «И чего это парень себя терзает? В самом деле, не помирать же ему с голоду? Подумаешь, амбиция! Главное, перед кем он задается? Перед своими. Чудак!»
Как-то в шутку Митяй сказал Вадиму:
- Овцой не прикидывайся - волк съест.
Багрецов знал, что всеми материальными делами группы ведал Журавлихин. Первое время Вадим тщательно скрывал денежные дела не только от него, но и от других ребят. Однако любопытный Левка вскоре прознал об этом, доложил по начальству, и деликатный Женечка поручил Леве как-нибудь подипломатичнее предложить помощь новому товарищу, хотя денег оставалось в обрез (надо было ехать в третьем классе, но на «Горьковском комсомольце» такого не оказалось). Женя понимал состояние Вадима и страдал от этого не меньше, чем тот.
«Трудно жить, - как всегда в подобных случаях, философствовал Женя. Старшие воспитали в нас чувство долга перед человечеством, открыли путь в завтра. Нас научили отличать хорошее от плохого, черное от белого, научили читать книги. Из них мы узнали о далеких звездах, о чужих берегах, строении клеток и молекул. Мы читали, как живут люди, и искали в книгах ответа, как надо жить. Так почему же я ничего не знаю о самых простых вещах - например, как вести себя с Багрецовым?»
Женя догадывался, что тут нельзя воспользоваться советом Афанасия Гавриловича, то есть прислушаться к голосу сердца и действовать по его подсказке. Кстати, ведет оно себя довольно странно: слишком часто напоминает о последнем письме, полученном от Нади еще в Куйбышеве, где, наряду с интересными подробностями приема дальних телепередач, Надя писала о Багрецове, которого случайно увидела на экране. «Напишите, Женечка, - ласково обращалась Надя к адресату, - не встретились ли вы с ним?» Раздумывая над этой фразой, Женя становился в тупик. Что это? Типичное женское кокетство? Коварство? Просто случайность? И в конце концов приходил к мысли, что здесь следует вспомнить о более сложном, не совсем ясном для него понятии, называемом бестактностью.
Но разве лишь Надя в этом повинна? Сколько таких случаев на каждом шагу! К примеру - Леве Усикову тоже не хватает такта. Представьте себе, что письмо с интимным обращением «Женечка» Лева от полноты чувств, вовсе не ожидая печальных последствий, показал Вадиму. Если Журавлихина смутил и больно ранил вопрос Нади о Вадиме, то в свою очередь уменьшительное имя «Женечка» не могло обрадовать и Багрецова. Каждый из них пытался проникнуть в тайну Наденькиного сердца, причем с неутешительными для себя результатами.
Письмо было адресовано на имя Журавлихина. Но так как оно касалось поисков «Альтаира» и разъясняло многие непонятные технические проблемы, связанные с «межпланетными телепередачами», которые больше всего волновали Леву, то он и решил сделать Надино письмо достоянием всей поисковой группы. В нее вошел Багрецов - значит пусть читает и он.
Но, прежде чем привести содержание этого письма, надо рассказать о поездке студентов в Любимовский совхоз и дальнейших поисках аппарата.
Действительно, три машины Медоварова задержались примерно на полчаса в совхозе, где помощник начальника экспедиции закупал мясные продукты. Ребята его уже не застали, а по документам нельзя было установить, куда он направляется. Путь не близкий, иначе Толь Толич не стал бы грузить баранов живьем и брать с собой копченые продукты, категорически отказываясь от свежих.
Догнать Медоварова было трудно, потому что уехал он уже давно. «Но кто ему дал машины? Если транспортная контора или учреждение, то нельзя ли посмотреть копии путевок?» Этот вопрос возник у Журавлихина по дороге в совхоз. Оказывается, начальник радиоклуба все уже выяснил - машины прибыли из другого города и ожидали Медоварова на станции Новокаменск.
Ничего не оставалось делать, как возвратиться в радиоклуб и связаться с Москвой. Может быть, получены полезные сведения от радиолюбителей? Но они молчали. Журавлихин обратился в свой комитет комсомола с просьбой узнать в институте, где работает Набатников и нет ли дополнительных данных о месте его встречи с Медоваровым.
Ясно, что это можно было сделать только с помощью Багрецова. Ему известны адрес института и фамилии руководителей экспедиции. Не появись Вадим в Новокаменске, студенты никогда бы этого не узнали, Медоваров оставался бы Толь Толичем, а Набатников - просто пассажиром «Горьковского комсомольца», так как никому из ребят не приходило в голову, что этот профессор - начальник экспедиции, с которой и уехал их бесценный груз.
Путешественники уже во второй раз попрощались с Зиной, и Лева проводил ее на аэродром. «Возможно, еще увидимся», - сказала она.
Поздно ночью пришел ответ из комитета комсомола. К сожалению, никаких новых данных об экспедиции нет. Выбор места для практической проверки так называемого «метода Набатникова» поручен самому автору. Об этом он должен сообщить в институт, после чего на место испытаний выедет специальная комиссия. Что же касается населенного пункта, где профессор предполагал встретиться со своим помощником Медоваровым, то институту об этом сообщено не было; видимо, между ними существовала личная договоренность. Во всяком случае, место их встречи должно находиться недалеко от района, где намечаются испытания, то есть в северных областях Казахской республики.
Лева тут же взглянул на карту - она висела над столом - и, ослепленно зажмурившись, схватился за сердце. «Казахская республика расположена на огромной территории, более двух миллионов семисот тысяч квадратных километров, - совсем недавно читал он в популярной книжке по географии, - и занимает площадь…» Ничего себе, площадь в десять, нет, в одиннадцать раз большую, чем Англия. «Ну хорошо, - рассуждал Лева, изучая карту, - обратимся к методу исключения. Речь идет только о северных областях. Но ведь их несколько, и составляют они чуть ли не половину всей территории республики. Искать потерянный ящик на площади в миллион квадратных километров - дело абсолютно бесполезное».
Угрюмо посапывая, он беспокойно вертел шеей, наконец повернулся к Журавлихину.
- Женечка, а что, если нам подождать Афанасия Гавриловича? Поживем в Новокаменске. Ведь через несколько дней в Москве будет известно… это самое, где начнутся испытания. Тогда и явимся к Афанасию Гавриловичу, вроде как вторая «специальная комиссия».
Предложение Левы всем показалось разумным, но оно никак не устраивало Багрецова. Человек он рабочий, а не только студент, которому государство предоставило право бездельничать целое лето. Месячный отпуск скоро кончается, а он еще даже не начинал испытаний «керосинок». Нет, ему необходимо догнать Медоварова или возвращаться в Москву.
Вадим не мог это высказать вслух. Сидел, разглаживал на коленях шляпу и думал, что ребята из милости приняли его в свою компанию - как же он станет им перечить? И главное - разве он вправе не считаться с авторитетом руководства, то есть Журавлихина, который уже принял решение оставаться в Новокаменске?
Лева Усиков оказался проницательнее своих друзей. Он догадался, почему молчит Вадим, и, не желая расставаться с ним, вдруг резко изменил свое мнение. Он стал убеждать мягкосердечного Женечку ехать вслед за Медоваровым, а не шлифовать горячие тротуары Новокаменска, где, по выражению Левы, можно было «окачуриться» от тоски и безделья.
Вряд ли столь проникновенные слова нашли бы отзвук в душе Журавлихина и тем более Митяя (которому страшно хотелось отоспаться после утомительной дороги), если бы не радиограмма от Пичуева, принятая в те, самые минуты, когда Лева пытался убедить друзей немедленно распрощаться с Новокаменском.
Начальник радиоклуба подал Журавлихину бланк, отпечатанный на голубой шершавой бумаге. Написанные шариковой ручкой, четко выделялись фиолетовые строки:
новокаменск радиоклуб евгению журавлихину неоднократно принималась работа альтаира тчк сегодня 18 00 машина приезжала гористой местностью покрытой редким лесом тчк из случайных разговоров медоварова с шофером выяснилась возможность передачи нескольких ящиков инструмента распоряжение палеонтологической экспедиции направляющейся монголию тчк наблюдения продолжаются тчк сообщите куда телеграфировать ближайшие дни
пичуев
На последний вопрос Журавлихин не мог ответить сразу. Надо было изучить карту и выбрать подходящий маршрут, чтобы где-то догнать Медоварова.
Никто из студентов теперь уже не сомневался в необходимости покинуть Новокаменск, причем немедленно. Нельзя допустить и мысли о погоне за экспедицией палеонтологов. «Тем более в Монголии», - как скаламбурил Лева, хотя после радиограммы ему было не до шуток, так же как и его друзьям.
Посоветовавшись с начальником радиоклуба, который хорошо знал здешние дороги, Журавлихин принял единственно правильное решение, то есть: попутными машинами добраться до селения Малые Курнаки, там горной тропой перевалить через хребет и выйти на шоссе, навстречу Медоварову. Все данные говорили за то, что он поедет именно этой дорогой, никуда не сворачивая, так как другие пути вели на юг.
По точным расчетам и начальника радиоклуба, горная тропинка, о которой он говорил, поможет выиграть время - целые сутки, что и нужно было нашим путешественникам.
- Езжайте сейчас, - дружески советовал он. - Ночью не жарко. Поймаете любую машину. Часто идут в Усть-Каменогорск, на рудники, в колхозы. Дороги здесь бойкие.
Конечно, по мнению Левы Усикова, хорошо бы воспользоваться самолетом, а не трястись в грузовике. Но мечта его оказалась неосуществимой. Сегодня Лева провожал Зин-Зин на аэродром. Ей повезло: в Новокаменске приземлился попутный самолет «ПО-2». Зина в авиации свой человек, ей даже за билет не надо платить, а ребятам на это надеяться нечего. Да и, кроме того, попробуй втисни в малютку «ПО-2» три человека. Впрочем, теперь уже четыре, считая Багрецова. Нельзя путешествовать врозь, вся сила в коллективе.
До Малых Курнаков было далеко, добраться туда сразу не удалось. Случайная машина оставила ребят в шахтерском поселке и свернула в сторону. Попробовали поискать другую машину, но, как назло, день был воскресный, в горы никто не ехал, а, наоборот, все стремились в поселок на рынок. Колхозники из дальних селений везли сюда продукты, надеясь закупить кое-что в шахтерских магазинах. Разъезжаться по домам будут лишь к вечеру.
Путешественники наши устали, очень хотелось отдохнуть, но при мысли, что «Альтаир» может отправиться в Монголию, каждый из них рвался вдогонку за Медоваровым. Какой там отдых!
Если Багрецов привык путешествовать, затянув ремень потуже, то Митяю это совсем ни к чему. Дорога дальняя, и силы надо сохранять. Он вызвался пойти на рынок, чтобы запастись продуктами, но вспомнил, насколько важна сейчас каждая принятая передача с «Альтаира», и решил остаться у телевизора. Женя должен был заняться организацией отъезда, собирался пойти в транспортную контору, а Левке доверять нельзя, опять займется «инспекторской деятельностью», того и гляди позабудет включить телевизор.
- Придется, Левушка, сбегать на рынок, - распорядился. Журавлихин. - Но я надеюсь на твое благоразумие.
Лентяй запротестовал: нельзя же пускать козла в огород!
- Ты посмотри на него. Физиономия типичного растратчика. Плакали наши денежки.
Лева страстно желал, чтобы ему доверили закупку продуктов: хотелось посмотреть здешний рынок, говорят - красочное зрелище. А главное - сколько новых людей, разных, интересных! В каждом городке, селении он бегал по улицам, смотрел афиши, потом заходил в магазины, считая, что таким образом он может определить, чем и как живут люди, есть ли здесь налицо удовлетворение их культурных и материальных потребностей.
- Пустите, ребята, - упрашивал он. - Хоть один разочек поверьте, В смету уложусь точно. Ведь я же привык, у меня мама бухгалтер.
- Опять, Тушканчик, потеряешься, - уже менее настойчиво возражал Митяй.
Багрецов хотел было пойти вместо Левки, но промолчал. Дело щекотливое, денежное, он и так страдал из-за этого. Впрочем, почему бы не взять роль сопровождающего?
- Буду при нем милиционером, - сказал Вадим, но, окинув взглядом свой костюм, пожалел и спросил упавшим голосом: - Доверяете?
- Это еще куда ни шло, - согласился Митяй. - Только смотри за ним в оба, а лучше держи на поводке. Да чего тут советовать! Головой отвечаешь. Ладно, Левка, бери рюкзак.
Женя деликатно намекнул: опаздывать, мол, никак нельзя. Вполне возможно, подвернется машина, и потом - неизвестно еще, что покажет «Альтаир» в своей очередной пятиминутке.
Вадим ручался за Левку, как за самого себя. Хотелось быть дисциплинированным и точно выполнить первое задание «начальника поисковой группы».
Радостно подпрыгивая, как козленок, выпущенный на луг, Левка забегал вперед, и все его страшно интересовало. Он обратил внимание Вадима на объявление о лекции «Загадка миров», а потом на афишу гастролирующего тенора.
- Смотри, Димочка, так в скобках и написано: «Тенор». Чтоб без обмана. А то подсунут еще баритона, многие девчонки будут недовольны. - И Лева рассказал, как Афанасий Гаврилович высмеивал их непонятную ограниченность. Пошел он на концерт в Колонный зал. Участвовали большие мастера, но очень разные: известный пианист, чтец, артисты цирка. Афанасий Гаврилович человек разносторонний, любит слушать, как он говорил, Баха и народную песню, оперу и оперетту, любит хороших циркачей. После балетной пары вышел молодой тенор. Голосок у него слабый, исполнение приторное, вульгарное, и, что совсем неприятно, артист этот не в ладах с дикцией - не выговаривает чуть ли не половину букв алфавита. И что же ты думаешь, Димочка? Его вызывали пять раз. Девчонки визжали, как зарезанные. Он еще ноту тянет, а они уже хлопают. Прямо смотреть совестно. Ты ведь знаешь, что зал часто показывают по телевидению. Поглядишь, а девчонки в истерике катаются. Пена на губах. Смех, да и только. Афанасий Гаврилович сказал, что они еще не научились отличать истинное искусство от подделки, от сахарина, но уже привыкли до потери сознания аплодировать тенору, как бы тот скверно ни пел. Артист думает, что достиг совершенства. Ну, прямо Собинов! Дешевый успех у девчонок может испортить молодого певца. Но до чего же они смешные!
- Ничего смешного, - отозвался Вадим, стараясь счистить грязь с рукава. Просто грустно. Не хочется на концерты ходить. Я знал одну студентку, всегда визжала в зрительном зале. Поговорил с ней - оказалась обыкновенной дурой. Голова как пустая колба - смотришь насквозь.
Лева рассмеялся, вспомнив, что примерно так же оценивал Женечка некоторых особенно рьяных любительниц танцев. Кстати, об этом напомнил ему и огромный щит у входа во Дворец культуры, мимо которого сейчас проходили.
Колхозный рынок был расположен в самом конце поселка, поэтому у друзей нашлось время выяснить все свои привязанности и антипатии как в поэзии, так и в живописи.
Но вот и рынок. Красная триумфальная арка. Еще остались на ней от какого-то праздника осыпавшиеся хвойные гирлянды.
Грузовики, повозки, палатки, лотки, окруженные покупателями и просто случайными зрителями, любителями потолкаться, поболтать со встречным знакомым. Шум, говор, фырканье лошадей, мычание коров, визг поросенка. Все это покрывалось ревом громкоговорителя. «Тише, тише, не шумите…» - пел хор из «Риголетто».
У Левы глаза разбежались. Сколько красок! Пестрые платья, косынки, шляпки, шелка и ситцы в палатках. Покорно опустив рукава, ждут покупателей добротные пиджаки, а рядом на прилавке лежат великолепные синие брюки из шерсти «метро», - вот бы какие должен купить Митяй. Тут же сгрудились разноцветные туфли, на тонюсеньких каблучках или совсем без каблуков, похожие на тапочки, которые здесь висели прямо связками, раскачиваясь на ветру. Хотелось бы купить - в своих уже дырки намечаются, - но тапочки были женские, с розовыми помпонами, к тому же не предусмотренные списком Митяя, где указывались лишь продукты и, на всякий пожарный случай, суровые нитки.
- Димочка, - ласково обратился к нему Лева, - время у нас есть. Пройдем по рядам.
Вадим нахмурился: «А вдруг еще упустишь в толпе, вот и отвечай тогда». Но Левка умел уговаривать, взывая к его гражданской совести, доказывал, что стыдно советскому человеку не поинтересоваться, как выполняются решения о развитии промышленности товаров широкого потребления, как развивается наша торговля. Сейчас все это можно увидеть на примере. Тут, конечно, не инспектирование, а познание жизни, дело необходимое, положительное, и так далее, и так далее…
Возражать было трудно, к тому же сам Багрецов страдал любопытством. Взял он Левку под руку, чтоб, избави бог, не потерялся, и пошли по рядам.
Оба могли быть довольны: товаров навезли порядочно. Но что особенно радовало - среди палаток с шелками и босоножками достойное место занимали книжный киоск и ларек «Культторга».
В нем были выставлены хорошие литографии - копии с картин великих мастеров, недорогие, в золотых багетных рамках. На полках приютились фарфоровые зверюшки Ломоносовского завода, белые, так называемые бисквитные фигурки: лыжник, физкультурница, птичница и разные другие.
- Ты представляешь себе, как это важно! - с видом знатока осматривая полки и прилавок, говорил Лева. - Вкус к твоей любимой поэзии прививается через книгу и радио, музыку пропагандируют, и радио, и кино, и пластинки. А с живописью и скульптурой что сделаешь? Конечно, в больших городах и музеи, и выставки, а здесь что? Или в колхозе? Откуда там знают картины Третьяковской галереи? Правда, в «Огоньке» встречаются, но этого мало. А тут смотри, - кивал он головой, - Репин, Суриков, Левитан.
- Покупают? - деловито осведомился Вадим у бородатого продавца в синем халате.
- Да как вам сказать? Не все. Многие другую продукцию предпочитают.
- Босоножки? - усмехнулся Лева, но сразу осекся. - Нет, я… это самое, не против. Но картины или другое искусство… ведь оно украшает жизнь. Человек становится культурнее. Неужели обходятся без этого?
- Почему обходятся? Покупают и картинки и всякое такое. Украшают.
Продавцу было некогда - его отвлек пожилой человек в праздничном темном костюме, он выбирал картину для подарка. Одна понравилась, но, оказалось, без стекла, - нельзя ли заменить рамку или стекло подобрать?
Когда Лева с помощью Вадима выполнил поручение и закупил все, что требовалось по списку (причем проявил даже некоторую инициативу - взял лишних пять пучков редиски), внимание его привлекла художественная продукция артели «Бытообслуживание».
Возле забора примостился длинный стол, на нем была расставлена скульптура, как ее называют, анималистическая, то есть звери и животные. Лева от удивления протирал глаза. Черт знает что такое! Конь с кумачовой гривой, страшные голубоглазые кошечки, свинья в яблоках малиновых и зеленых (цвета, которые вызывали у Левы самые неприятные воспоминания).
Но это еще ничего. На заборе висели картинки. Все они были нарисованы на стекле, на черном фоне, усыпанные золотым и серебряным порошком, подклеенные раскрашенной фольгой, чтоб блестело. На Леву смотрели конфетные красавицы с коровьими глазами, сухорукие балерины, амуры, похожие на крылатых поросят, дебелая красноволосая дама, целующаяся с голубком.
Он оглянулся, чтоб узнать у Вадима его мнение: как это все сочетается с только что виденными картинами в палатке «Культторга»? Но Вадима не оказалось рядом. Лева забеспокоился, привстал на цыпочки и заметил его пышную шевелюру возле синих кипарисов, то есть у декорации уличного фотографа. Странно! Неужели Димка решил сниматься? Вот чудак, наверное, пошлет фотографию Наде.
К продавцу «художественных изделий» подошла женщина в белом платке, в руках у нее были две корзинки, зашитые мешковиной. Почему-то она боялась поставить их на землю, поэтому указала корзинкой на гипсовую свинью:
- Цена ей какая будет?
- Бери, гражданочка. Недорого, шесть рубликов всего… Такого товара нигде не сыщешь.
- Вот именно, - поддакнул Лева и спросил у женщины: - Вы такую породу когда-нибудь видели, в малиновых и зеленых яблоках?
- Да вроде как и не бывает, - с сомнением покачала она головой.
Продавец рассердился, дернул себя за рыжий ус.
- Проходи, проходи! Нечего агитацию разводить. А вы, гражданочка, не слушайте тут разных. - Он смерил Леву презрительным взглядом от тюбетейки до тапочек и снова повернулся к женщине с корзинками. - Вам эту свинью не в сарае держать, а на комоде. Есть, пить не просит. Художественный продукт.
Но Лева не сдавался, чувствуя колебания покупательницы, отвернулся от продавца и стал горячо убеждать ее:
- Простите, пожалуйста. Я студент, из Москвы, здесь проездом. Немножко понимаю в художественных вещах, сам рисую… Наверное, у вас дети есть?
По лицу женщины пробежала широкая улыбка.
- А как же? Махонькие, - она поставила корзинки и показала на метр от земли. - Я вроде как для них. Пусть глядят.
- Пугаться будут. Знаете, что я вам посоветую? Вот там, возле чайной, палатка есть. Торгуют разными картинами и фарфоровыми зверями. Не такими, конечно. Из Ленинграда их привезли, делали знаменитые художники. Вот посмотрите. Хорошие звери! Слоны, обезьяны, медведи. Пес стоял там один. Ну прямо как живой! Сам рыжий, а морда черная. Ребятишкам понравится.
Женщина потуже завязала платок, взяла корзинки и спросила:
- Значит, куда идти-то?
Лева обрадовался, вывел ее на открытое место, откуда была видна крыша палатки «Культторга», и пожелал успеха.
Он направился было к Багрецову; но заметил, что какая-то девушка в маленькой зеленой шляпке рассматривает позолоченные картинки, которые особенно возмущали «инспектора справедливости» и казались ему страшнее пестрых свиней и голубоглазых кошек.
Первая победа была не трудной, надо бы повторить ее. Дело доброе, полезное. А кроме того. Леву интересовало, кто же покупает эту халтуру. Ведь если бы покупателей не было, то зачем же ее выпускать? Он не знал, как с этим бороться. Пойти в рыночный комитет? Но попробуй докажи, что здесь нарушаются принципы советской торговли. Вот если бы написать в редакцию районной газеты? Правильно. Но для этого необходим дополнительный материал. Может быть, под вывеской артели скрывается кустарь-халтурщик?
Интересно - что выберет девушка. Кто она? Пожилая колхозница могла не уметь отличать раскрашенную ерунду от настоящего искусства. А девушка молода, видимо чему-то училась, одета со вкусом - бледно-зеленое платьице, белые туфли, белая сумочка. Что ей нужно среди сухоруких балерин и дам, целующихся с голубками?
Лева стал за ее спиной, подтягивая лямки рюкзака. Тяжело. Пять буханок хлеба.
- Опять ты здесь? - набросился на Леву продавец. - Отправлю куда следует, тогда узнаешь.
- Невежливо вы обращаетесь с покупателями, - усмехнулся Лева, пришлепывая ладонью спадающую тюбетейку.
На месте бровей у продавца задвигались скупые рыжие волоски.
- Кто покупатель? Ты?
- Почему «ты»? Разрешите жалобную книгу!
- На каком основании? Я ее покупателям обязан давать. А ты кто?
Хотелось Леве сказать небрежно: заверните, мол, вон ту красавицу, пригодилась бы как «вещественное доказательство» преступления перед обществом. Но денег не было, и Лева отшутился:
- Вы правы, не могу я быть вашим покупателем. Голову не потерял еще.
Девушка в зеленой шляпке резко обернулась.
- Умный какой нашелся! А люди - дураки, непонимающие!
- Этого я не говорил, зря вы обижаетесь, - мягко возразил Лева и улыбнулся, заметив у нее совсем белый носик пуговкой, выделяющийся на темном, загорелом лице. - Сами же понимаете, что выбрать здесь нечего. Разве могу я поверить, чтобы, девушка со вкусом, повесите себе над кроватью вон то страшилище, - Лева указал на даму с голубком. - Одни ресницы чего стоят, как зубья у гребешка. А балерина какая! Ноги - палки, руки - плети. Настоящий скелет. Ночью еще приснится. Ужас! И все золотцем обсыпано, цветочками заляпано. Или вот, к примеру…
- Милиционер! - схватившись за голову, завопил разгневанный представитель «художественной» артели. - Милиционер!
Но Лева не обратил внимания на этот вопль и на то, что собрался народ. Стремясь завершить победу, он разобрал подробно еще одну картинку и наконец спросил девушку, неужели ее подруги покупают эту художественную продукцию.
- А как же! - удивилась она и, оглянувшись на собравшихся, сказала вполголоса: - Я на шахте работаю, живу в общежитии, У наших девчат эти картинки в моде. У многих над койками висят.
- Но почему же такая дрянь? - возмутился Лева. - Вон палатка - там настоящие картины. Почему не их вешают на стены?
- Да так. Девчата наши плохо разбираются. Я вот и сама…
Разговор неожиданно прервался. Появился милиционер и вежливо козырнул Леве.
- Пройдемте, гражданин.
- Как? Куда? За что?
По словам рыжеусого работника прилавка, неизвестный гражданин в тюбетейке, коего должен задержать милиционер, занимался здесь подрывной деятельностью и вел злостную агитацию, отчего пострадало выполнение плана торговой точки артели «Бытообслуживание».
Лева старался доказать, что в его действиях ничего предосудительного не было, он ратовал за повышение качества художественной продукции, рекомендовал приобретать настоящие произведения, а не халтуру, но все равно отделения милиции избежать не удалось.
Он понимал, что там, конечно, разберутся, но он опять запоздает, и тогда все будет кончено - Митяй его съест живьем, а Женечка даже не заступится. Беспокоило и другое: девушка в зеленой шляпке торопилась к подруге на день рождения, а вместо этого пришлось идти в милицию свидетельницей. Правда, она сама вызвалась, считая, что парень ни в чем не виноват, но Леве от этого не легче, хотел девушке помочь, а вышли одни неприятности.
После того как Усиков показал документы и свидетельница подтвердила, что никакой «злостной агитации» не было, милиционер хотел уже отпустить его: ведь парень - турист, с заплечным мешком, торопится ехать дальше, но продавец решительно запротестовал. Он в убытке. Глядите, какая торговля пошла! С него ведь спрашивают, и никогда в жизни с ним такого не было.
- Хочешь - покупай, хочешь - нет, а других нечего отваживать. Видите, все зубы скалят? А чего смеяться? Товар проверенный.
Впрочем, что он понимал в «товаре»? Стекло на картинках хорошее, не волнистое, зеленоватости и пузырьков нет, гипсовые копилки покрыты лаком, краски не выцветают. Вещи добротные, сделаны на совесть. И нечего насмешки строить, когда план по сбыту перевыполняется и многие покупатели довольны, не жалуются.
Усиков попросил милиционера, чтобы пройти мимо фотографа: хотел предупредить Багрецова о своем несчастье. Но там его не оказалось. У треноги с камерой сидел босоногий мальчонка, задумчиво ковыряя в ухе. Примерно такой же сторож был оставлен и возле «художественной продукции».
Пришлось идти через весь рынок. Подняв плечи до ушей, Лева шел впереди, за ним свидетельница и пострадавший. Шествие замыкал милиционер. Как он ни старался показывать вид, что идет сам по себе, а люди впереди не имеют к нему никакого отношения, все равно процессия сопровождалась толпой зевак.
Левка злился отчаянно. Ведут его, точно карманника. Он даже слышал что-то по этому поводу, непосредственно касающееся его персоны. Безобразие! Чего они глазеют? Но где же Димка? Наверное, бегает по всему рынку, ищет.
Вскидывая рюкзак повыше. Лева беспокойно озирался, хотелось встретить Димку. Потом подумал, что окружающим может показаться, будто он норовит выбрать подходящий момент и улизнуть. Конечно, это объяснялось болезненной мнительностью, она заставила его опустить глаза. Но в ту же минуту Лева поднял их снова. «Так лучше, - решил он, - иначе все будут считать, что ты действительно виноват, раскаиваешься, ждешь наказания по справедливости». И Лева зашагал, гордо подняв голову. «Опять не так, - мелькнула мысль. - К чему эта демонстрация? Подумают - наглый рецидивист, ко всему привычный».
Впервые в жизни Лева шел с милиционером и чувствовал себя отвратительно. В самом деле, как же держать голову? Куда девать глаза? И все-таки, несмотря на столь жестокие испытания, Лева не жалел, что дал волю своему возмущению (при покупателях вдрызг раскритиковал «художественный продукт»). Ничего не поделаешь, за критику не один он пострадал. Ведь нельзя же быть равнодушным, об этом не раз говорил Афанасий Гаврилович. Недавно пришлось за рыб заступаться, а сейчас…
Поднявшись по ступенькам в отделение милиции, Лева с грустью оглянулся. Хоть бы кто из ребят встретился! Никого… Однако, пройдя по коридору, Лева услышал знакомый голос:
- Но вы же понимаете, что это отвратительно! Самая настоящая пошлость! Другого названия нет.
Конечно, это был Димка. Но как он сюда попал?
Дело объяснялось очень просто. Руководитель поисковой группы Женя Журавлихин жестоко ошибся, согласившись послать вместе с Левой Багрецова. Да, он постарше, опыта у него побольше, но ведь надо знать Димку! Его не называли «инспектором справедливости», не подшучивали над ним, но характерец его такой же беспокойный, и разве не во имя этой самой справедливости он увязался за Медоваровым?
Среди новых друзей Вадим чувствовал себя несколько стесненным - причины тому известны, - но вот он вырвался, как говорится, «на оперативный простор». Жизнь была люба ему во всех проявлениях. Много видел он разных мест, встречался с разными людьми и никогда не уставал интересоваться этим; всюду совал свой нос, принюхивался - а чем это пахнет, что здесь любопытного?
Но Багрецов был чужд спокойной созерцательности и, если требовалось, мог без стеснения вмешиваться не хуже Левки в любые «посторонние дела». И если Левка по наивности считал, что справедливость рано или поздно восторжествует, то Вадим, в принципе соглашаясь с ним, знал, что торжество это иногда приходит слишком поздно.
Но не в этом суть. Багрецов - оптимист по натуре, он надеялся на самое лучшее, верил людям и в каждом из них (конечно, кроме Толь Толича) видел явного или скрытого доброжелателя.
Напрасно так думал Вадим. Не только Левка наивен, не только он ошибается. Надо полагать, что Багрецову не хотелось бы этого, но все же придется рассказать о случае у фотографа.
А история была такова. Вадим не заметил, как Левка отстал. Шел себе и шел, пока не заинтересовался моментальной фотографией артели «Фотоснимок». Тут все было поставлено на широкую ногу. Спасательные круги с трогательными надписями на любой вкус висели по обеим сторонам декорации, изображающей мраморную лестницу, обсаженную кипарисами.
Зачем думать и трудиться, надписывая свою фотографию, коли есть спасательные круги? Они сами придут вам на помощь. Можете выбирать разные надписи. Например, наиболее лаконичную и требовательную: «Люби меня». Или мягче, сдержаннее: «Не забывай меня». Или: «Вспомни наши встречи». Наконец, для иного случая: «Привет дорогой семье» - коротко, без перечисления родственников.
Багрецов долго рассматривал круги спасения. Старичок фотограф, вероятно подумав, что молодой человек не знает, за какой же круг ему уцепиться, вытащил руку из сатинового рукава, прикрепленного к ящику, и мокрым от проявителя пальцем указал на самый верхний круг.
- Ежели девушке желаете послать, рекомендую. Многие одобряют.
Невольно вспомнив о Наде, Багрецов похолодел. «Дружить - значит любить», было четко выведено на спасательном круге.
Кстати, спасательный круг с этой глубокомысленной сентенцией Вадим видел не первый раз. Его товарищ показывал фотографию, присланную с курорта. Из спасательного круга смотрело неглупое девичье лицо. Счастливый обладатель этой карточки весьма сочувственно относился к скромному признанию: «Дружить значит любить».
«До чего же пошлость живуча!» - удивлялся Багрецов, глядя на спасательные круги. Давно уже нет мещанства как такового, а вкусы его остались. Видно, за большими делами мы почти забыли об этом. Разве не от мещанства остались нам в наследство истерично воющие девицы на концерте? Чем они восхищаются? Сладкой банальностью, пошлостью! Взять бы того же Бабкина. В музыке, например, он считал высшим достижением примитивную студенческую песенку «У нас в общежитии свадьба». Ничего он не понимал и в поэзии, строфы и рифмы шли мимо его сознания, не оставляя никаких следов в памяти. Однажды ему понравились стихи местного институтского поэта, который воспевал
профессию радиста и рифмовал «вибропреобразователь» с «выключателем».
Сам Багрецов кое в чем разбирался, но пока еще не научился слушать симфоническую музыку, понимать язык балета. Считал, что это придет со временем, а потому не чувствовал за собой особо тяжкого греха.
Но сегодня Левка рассказал о Набатникове. Профессор всерьез утверждал, что студенту технического вуза, где не читаются лекции по эстетике, просто необходимо уметь слушать настоящую музыку, чувствовать стихи, понимать живопись. Иначе какой же из него получится ученый или инженер? Он никогда ничего не откроет, не сконструирует, даже простого висячего замка. Хорошему конструктору, если он решил сделать замок, не только надо знать свойства стали для пружины или технологию литья, но и необходимо воспитать в себе художественный
вкус,
которого ой как недостает многим нашим производственникам! Получаются вещи грамотные, надежные, но неприятные, сделанные без искры, без вдохновения.
Афанасий Гаврилович приводил примеры, указывая то на кнопку звонка в каюте, то на выключатель, доставал связку ключей из кармана и говорил, что любая техника требует от конструктора не только знаний, изобретательности, но и художественного вкуса.
Действительно, без него не обойдешься.
Багрецов подошел к щиту с образцами массовой продукции артели «Фотоснимок». Все как обычно - киноактеры трофейных фильмов, американские большеротые красавицы. Немало таких фотографий повидал Вадим в разных городках (живуча пошлость, живуча). Но вот и самое тошнотворное: в венке из незабудок и роз целующаяся парочка, рядом в медальоне сердечком пришпилена другая, а кругом опять незабудки, розы с синими, подкрашенными листьями. Всюду одинаковые герои - с тупыми, сладкими мордами, с пробором в блестящей, лакированной прическе. Дамы, будто сбежавшие с витрины парикмахерской, обнимают этих хлыщей и кокетливо косят глазами.
За спиной Багрецова сгрудились девушки; переговариваясь между собой и советуясь, выбирали открытки, чтобы послать по разным адресам. Открытки с надписями: «Люблю и жду», «Жду ответа, как птичка лета». Обычные, их тысячи.
Но это еще не все. Вадим, страстный любитель хорошей поэзии, знающий наизусть всего Маяковского, был оскорблен до глубины души стихами на открытках. Возмущен пошлостью, мещанством, с которыми так яростно боролся Маяковский. И вдруг опять… Откуда оно ползет? Вот, например, открыточка парочка, незабудочки, чаечка с письмом, а внизу:
На другой открытке - вполне исчерпывающее признание, но с дополнительным условием:
Именно эти стихи и очаровали двух молоденьких девушек в одинаковых пестрых платьях. Они подозвали лысенького фотографа и попросили дать им по открытке. Фотограф начал рыться в объемистых пачках.
Багрецов обернулся к маленькой девушке - лицо ее было словно обрызгано веснушками, она развязывала узел платочка, где были спрятаны деньги.
- Только не обижайтесь на меня. Вы грамотная? - спросил Вадим.
Подруги переглянулись: отвечать ли на вопрос? Решили, что можно, хотя парень в грязном плаще и не вызывал симпатий.
- Допустим, грамотная. Что дальше?
- Тогда зачем посылать открытку, где за вас написал какой-то дурак?
Парень в лихо заломленной кепочке почти без козырька, в сером костюме, при галстуке бесцеремонно оттолкнул Багрецова.
- Посторонись. Дай другим поглядеть. - Он ухватился за раму щита и пробежал глазами верхние ряды открыток. - Со стишками? Порядок. «Судьба заставит нас расстаться, но не заставит разлюбить». Правильно, курносая?
Веснушчатая девушка смешливо потупилась.
- «Мы можем долго не видаться, но друг о друге не забыть». Вот она чего, любовь, делает. Так? Эй, хозяин! - Парень снял кепку и помахал ею над головой. - Давай все сразу, полным комплектом. Правильно, девочки?
На него напала откровенность. Причину ее Багрецов разгадал сразу - по винному духу, заметному на расстоянии. Щедрый влюбленный от полноты чувств признался незнакомым девушкам, зачем ему понадобились открытки, пожаловался, что «она» уехала учиться, а он места себе не находит, боится, что там, в городе, встретится ей человек хитрый, образованный - и забудет она навсегда своего разнесчастного Ваську Чекушкина.
Вадиму было по-человечески жаль Ваську Чекушкина - особенно после того, как он похвастался, что открытки со стихами будет посылать через день, пока все не выйдут. Пусть знает про его горячую любовь, и все равно, как пишут в стихах, судьба «не заставит разлюбить, и друг о друге не забыть». Вот и пусть не забывает.
Багрецов понимал, что, посылая эти дурацкие вирши, Вася только напортит себе. Девушка учится в институте, по всей вероятности умеет отличить хорошее от дурного, будет сначала подсмеиваться, потом злиться. Вася покажется ей глупым пошляком, и, несмотря на постоянные напоминания: «Не забудь меня», дело кончится очень скверно. Вадим представлял себе Надю на месте этой студентки. Несчастный Вася Чекушкин! Как же тут не посочувствовать? Знает Вадим по себе, что девушки бывают жестокими. Надя не обходится без насмешек, хотя Вадим и не предлагал ей дурных стихов, не посылал подобных фотографий.
Пройти бы мимо, не ввязываться в чужие дела, тем более что Вася навеселе, но об этом как-то не думалось, и когда фотограф принес Васе целый комплект открыток, Вадим отстранил их рукой.
- Погодите. Я слышал все, что говорилось здесь. - Повернувшись к Васе, он доверительно понизил голос: - Не посылайте эту чепуху. Ведь она же смеяться будет над вами.
Глаза у Васи налились кровью, он подошел вплотную к обидчику, взял его за галстук и притянул к себе.
- А ты кто такой? Тебе чего нужно? - Он угрожающе сдвинул кепку на самые брови. - Кто будет смеяться? Я тебе посмеюсь!
Вадим опешил, потом разозлился, уперся кулаком в грудь Чекушкина, рванулся назад, но тот с силой дернул на себя. Вадим нагнулся и, сам того не ожидая, головой угодил ему в подбородок.
Не стерпел Василий, вгорячах отбросил обидчика, и тот, ударившись в щит с открытками, вместе с ним рухнул на землю.
Далее последовало все, что полагается: свисток милиционера, сбежавшиеся со всех сторон зрители и мало приятное путешествие в отделение. По дороге Вася ощупывал вспухшую губу, а Вадим шел прихрамывая и завязывал платком содранную до крови ладонь.
«Надо бы осторожнее, - думал Багрецов, посматривая на широкую спину и голый затылок Васи Чекушкина. - Многие терпеть не могут советчиков. А пьяные тем более».
И все же он презирал эту осторожность, которая часто граничит с эгоизмом. Такие люди ни во что не вмешиваются, оправдываясь тем, что в драке всегда достается третьему, добро не остается безнаказанным, и другими отживающими, но пока еще не отжившими понятиями.
Если бы сейчас в отделении милиции случайно оказался Афанасий Гаврилович Набатников и узнал - о приключениях Левы Усикова и Вадима Багрецова, то посмеялся бы всласть и сказал примерно следующее:
«Добро, ребятки! Жизнь без синяков - дурная, скучная. Конечно, многие из ваших товарищей никогда бы и не попали в такие передряги. Они умные, калоши носят. Даже на тротуаре обходят лужицы, выбирают, где посуше, а потому и вихляются из стороны в сторону. Не люблю. Разве это походка для молодого человека?»
Вопросы эстетического воспитания, как известно, не разрешаются в отделении милиции, но иногда могут возникнуть и там в связи с обвинением в хулиганстве некоего гражданина Багрецова, а также и гражданина Усикова, обвиняемого в не менее серьезных проступках, а именно - в подрывной деятельности, направленной против одной из торговых точек.
Когда привели Леву, вопрос насчет хулиганства Багрецова был уже снят, так как мгновенно протрезвевший Василий Чекушкин принял всю вину на себя. В самом деле, с пьяных глаз он не разобрался, что к чему, понапрасну схватил парня за галстук, теперь раскаивается и просит у него прощения.
Начали выяснять причины, побудившие Багрецова уговорить Чекушкина и двух покупательниц отказаться от продукции артели «Фотоснимок». Поддерживая доводы своего товарища, второй нарушитель - Лев Усиков заявил представителю милиции:
- А вы за чем смотрите? Почему баранью ногу, если ее вывезли на продажу, проверяют и ставят на ней клеймо: мясо, мол, доброкачественное? А свинью в малиново-зеленых яблоках, от которой портится не желудок, а… это самое… вкус потребителя, не клеймят. Кто за это отвечает?
- В самом деле, кто? - опросил лейтенант милиции у редактора местной газеты, который пришел сюда специально по его просьбе. - У нас ведь другие обязанности.
Как ни интересно было Вадиму и Леве поспорить по данному поводу, но дела, дела! Бродяга «Альтаир» мог уже удрать в Монголию, а Толь Толич, освободившись от лишнего груза, успеет исчезнуть в горах Северного Казахстана.
Пришлось извиниться перед лейтенантом и попросить не затягивать разговор. Нельзя ли откланяться?
Редактор проводил ребят до двери, пожал им руки, поблагодарил за «сигнал» - этим делом он обязательно займется, - и они стремглав побежали по коридору.
Навстречу со сжатыми кулаками шел Митяй. Случилось что-то непоправимое.
Митяй страшно обозлился на Левку, не хотел даже с ним разговаривать. Еще бы! Женя договорился насчет машины, просил шофера подождать. Вот-вот ребята придут с рынка. Но куда там! Прошло два часа, а они словно провалились.
Но это еще не все. У «Альтаира» звук пропал. Теперь искать бродягу гораздо труднее. А все из-за Левки. Поехали бы сразу, глядишь, догнали бы. Сейчас надежда потеряна.
Началось все с того, что Митяю удалось принять довольно ясное изображение, когда машина Толь Толича проезжала по улице какого-то городка или поселка. Промелькнули белые колонны клуба и большой щит: «Сегодня танцы». Никаких других подробностей Митяй не заметил. Машина остановилась возле открытого окна одноэтажного домика, и здесь, как показалось Митяю, звук исчез. Мотор заглох, хлопнула дверца - и все. Полная тишина.
- Ну, это еще ничего не значит, - успокоил Митяя Журавлихин, когда тот рассказал ему о последней пятиминутке. - Просто тихая улица. Звуков могло и не быть.
- А окно? Там же девчонки танцевали. Подо что, спрашивается?
Естественный вопрос, но чересчур наивный. Разве Митяй не знает, что есть любительницы, которые могут часами танцевать лишь под шарканье своих подошв. Действительно, так и было. Но уже в следующую пятиминутку девушки с бантиками в косичках, видно еще школьницы, кружились под музыку громкоговорителя.
Ясно, что по этому признаку нельзя было определить, где сейчас стоит машина Медоварова.
Митяй гордился своей находчивостью, побежал на переговорный пункт, узнал, как называются ближайшие крупные поселки, нашел их на карте и стал названивать. Собственно говоря, у него было два существенных признака, по ним он мог определить, где остановилась машина с «Альтаиром». Прежде всего - это клуб с колоннами и сегодняшнее клубное «мероприятие», известное Митяю по афише.
Несчастный Митяй! Даже Левка, из-за которого весь сыр бор загорелся, дважды виноватый Левка, и тот над тобой потешался. «Неужели ты не подумал, что по этим данным ничего не узнаешь?» Денег на телефонные переговоры потратил много, а толку никакого. В шести заводских и шахтерских поселках, в двух больших колхозах все клубы были с колоннами, и во всех сегодня танцы.
Теперь Митяй дулся на Багрецова: почему он, человек, много путешествующий - и клубы видел, и афиши, - почему не предупредил вовремя, а вместо помощи занимался посторонними делами? Не случайно он оказался в милиции. Так ему и надо.
Митяй подсчитал убытки от телефонных переговоров, осознал, какая огромная брешь появилась в общей кассе, и с тех пор не мог без раздражения видеть колонны и слышать танцевальную музыку.
Но самое обидное, о чем Митяй и вспоминать не хотел, - это то, что в конце концов Левка, типичный «штрафник», а с ним и Багрецов добились желаемого успеха, не потратив ни копейки. Женя хлопотал насчет машины, нашел одну, но она, по вине того же Левки, уехала. Потом он ничего сорганизовать не сумел. За дело взялся Митяй. Шофер-«калымщик» запросил «по двадцатке с носа», Митяй сторговался по десяти, но «инспектор справедливости», при явной поддержке Багрецова, категорически запротестовал и грозился отвести рвача в милицию. «Видно, Тушканчику там понравилось, - усмехнулся Митяй. - Пойдет вроде как в гости к друзьям».
И Лева пошел, но не с шофером, а с Багрецовым. О чем там был разговор, Митяй не расспрашивал, но все-таки попутная машина, бесплатная - откуда у студентов деньги! - была найдена. Левка, правда, хвастался, что пресса помогла, редактор звонил в райком или райисполком, всех на ноги поставил.
- А все почему? - важничал Лева. - Потому, что мы с Димочкой не равнодушные, как некоторые, - тут он косил на Митяя лукавым глазом. Настоящие люди понимают это, ценят. Вот тебе и результат.
Митяй иронически посматривал на перевязанную руку Вадима, ссадину на виске и думал, что это тоже «результат», но, зная его происхождение, не мог отказать Вадиму в благородстве, хотя сам так бы никогда не поступил. Характер не тот.
Через час путешественники уже сидели в кузове грузовика. К вечеру стало холодно, пришлось укрываться мешками и рогожами.
Здешний резко континентальный климат пришелся Леве не по вкусу. «Странные шуточки! - злился он, дрожал, зуб на зуб не попадал. - Днем вялишься, как вобла, на солнце, а ночью чувствуешь себя судаком свежезамороженным. Абсолютно неусовершенствованная природа. И когда мы ее окончательно переделаем!»
Глядя на голубую степь с кустиками полыни, лишаями солончаков, как бы фосфоресцирующими в лунном свете, Лева мысленно дополнял эту картину, и в его воображении полынь вырастала в пирамидальные тополя, а блестящие пятна солончаков превращались в озера.
Через двое суток путешествия по Казахстану Лева и его друзья примирились с резкой сменой жары и холода. Но это было еще не самое худшее. Они страдали от жажды, так как на остановках не могли запасать воду - не взяли с собой ни фляжек, ни термосов, ни бутылок. С завистью они посматривали на шофера, когда тот, затормозив машину, пил воду прямо из горлышка. Это, наверное, очень вкусно, но ребята мужественно выносили жестокий соблазн и как один отказывались от предложения шофера промочить горло. «Спасибо, мы только что пили».
Лева чувствовал себя заправским туристом и, не глядя на молчаливое неодобрение Митяя, напевал туристскую студенческую песенку, услышанную от знакомых ребят из университета:
На почте Женя получил телеграмму из железнодорожного клуба. В ней сообщалось, что радиолюбитель Фомочкин, отдыхающий сейчас в санатории имени С. Лазо, записал множество наблюдений о путешествующем передатчике. С помощью, правда, довольно примитивной пеленгации Фомочкину удалось проследить путь машины. Все эти данные целесообразно получить от него лично. Санаторий находится недалеко от Малых Курнаков.
Телеграмма обрадовала Журавлихина. Сведения могли оказаться очень ценными, главное - есть возможность получить их прямо из первоисточника. Конечно, надо встретиться лично, расспросить Фомочкина поподробнее и кстати определить точность его пеленгации. Нет ли там, на месте, каких-либо отражений от гор, ведь они могут сильно изменить общую картину и привести к ошибке. Неизвестно, какой луч принимал Фомочкин, прямой или отраженный.
Короче говоря, только опытный радист должен встретиться с Фомочкиным. Любой из четырех, но, конечно, не руководитель «поисковой группы» Журавлихин. Ему положено вести дипломатические переговоры с Медоваровым значит он должен пробираться кратчайшим путем через перевал и ждать на шоссе машины. Санаторий находится в стороне от перевала, а время дорого. Послать Леву Усикова? Ни в коем случае) Журавлихин обещал Митяю, что дважды не оправдавший их доверия Левка лишится навсегда самостоятельных поручений, тем более таких ответственных.
Лева не удержался и с ехидцей предложил:
- Иди ты, Митяй, поздравь Ваню Капелькина. То есть, я хотел сказать, Фомочкина. Да на обратном пути дай ребятам телеграмму: «Миссия закончена. Шлите… это самое… лавровый венок».
Даже бровью не повел Митяй. Левкины насмешки его не трогали, а Женя человек чуткий, знает, кого послать в санаторий. К примеру, того же Багрецова. Хоть и одного с Левкой поля ягода, но малый понимающий в пеленгации, а главное - на него никто не будет смотреть как на шляпу-растяпу: потерял, мол, ящичек, такой-сякой. Никто не будет расспрашивать: «Нельзя ли, дорогой товарищ, уточнить обстоятельства этого неприличного дела? Интересно послушать».
Журавлихин понимал состояние Митяя, хотя и не оправдывал его, понимал также, что лучшей кандидатуры, как Багрецова, который смог бы обстоятельно переговорить с Фомочкиным, трудно сыскать. Но… Ах, это проклятое «но», опять оно мешает серьезному делу!… Журавлихин чувствовал неловкость, какую-то нелепую скованность, когда на правах руководителя ему приходилось отдавать распоряжения Багрецову.
Выручил Митяй, он сам предложил Вадиму:
- Мне думается, для пользы дела именно тебе надо поговорить с Фомочкиным. Пусть он припомнит все высказывания Толь Толича, что слышал по радио. А ты, как лучший друг Медоварова, - Митяй понимающе улыбнулся, - изучил его характер и манеру выражаться всякими недомолвками. Тебе они многое подскажут.
Женя молча кивком подтвердил доводы Митяя.
- Ну что ж, я готов, - охотно согласился Вадим.
Лева вскочил на ноги.
- И я с тобой!
- Я тебе дам «с тобой»! - рассердился Митяй. - Всюду свой нос суешь. Вот уж действительно - коня куют, а лягушка лапы подставляет.
Женя поморщился. Грубоват Митяй. Ладно, он Левку лягушкой обозвал, это куда ни шло, по-дружески. А что касается сравнения Багрецова с конем, которого куют, то оно просто нетактично. Получается, будто он, Женя, соглашаясь послать Багрецова в санаторий, «подковывает» товарища, то есть, в вольном переводе с языка болельщиков футбола, делает подлость по отношению к нему. Как же поступить?
Долго бы мучили Женю сомнения, их победила решимость Багрецова. Он быстро собрался в дорогу. Лева критически осмотрел его костюм.
- Как же ты пойдешь в санаторий? Там, наверное… это самое… и девушки есть. Ты же перепугаешь их до смерти. Представь себе, выходит из кустов бродяга…
Багрецов понимал это и без Левкиных предупреждений. «Кстати, опять-таки не очень тактичных, - отметил про себя Женя, укоризненно глядя на своих подопечных. - Ох, и шлифовать их еще нужно! Прав Афанасий Гаврилович: неотесанные ребята, как камни шершавые. Никакой в них нет чуткости к товарищу. Что пришло на ум, то и ляпнет. То конь, то бродяга, черт знает что!»
А «бродяга» стоял с опущенными плечами, ежился и чувствовал себя скверновато. В сравнении с ним его новые товарищи выглядели как на картинке в журнале мод, костюмы прямо с иголочки. Даже у Левки его пестрая клетчатая рубашка хоть и выгорела чуточку, но зато целая, без единой дырочки, ни одной заплатки.
Больше всего досталось плащу и когда-то чудесному голубовато-серому костюму Вадима, После поездки в товарном вагоне костюм стал грязен от угольной пыли, а вчера брюки украсились пятнами от машинного масла (где в него влез Багрецов, до сих пор неизвестно). По совету Левы многострадальный Димкин костюм выстирали в горной речке. Брюки укоротились и едва прикрывали щиколотки. Рукава и полы пиджака тоже карикатурно уменьшились. Пуговицы не сходились на животе, воротник упрямо приподнялся и ни за что не хотел занять прежнее положение. Прибавьте сюда легкую гофрировку, что была весьма характерна для всего костюма, и вы можете представить себе, как выглядел когда-то франтоватый Багрецов, послушавшись Левиного совета. Правда, Усиков утверждал, что технология стирки была соблюдена в соответствии с его жизненным опытом, что холодная вода не противопоказана шерстяным вещам. Но вся беда заключалась в том, что костюм был сшит из бракованной полушерсти и куплен Багрецовым в комиссионном магазине. Живописные дырки и мелкие заплатки появились значительно позже, здесь магазин не виноват, надо быть осторожнее в дороге. А этой осторожности Вадиму, как всегда, не хватало.
- Есть выход, - обрадованно заявил Лева, Ему очень не хотелось отпускать друга в столь непрезентабельном виде. - Давай твой плащ. Он никак не отстирывается, а мы его выкрасим несмываемой краской. В два счета высохнет.
У Багрецова удивленно поднялись брови, но Левка продолжал доказывать, что эта операция займет не больше двадцати минут.
- Давай, давай! - суетился он и уже вырвал у Вадима плащ, небрежно взятый им на руку. Он все-таки был полезен - прикрывал слишком короткий рукав и дыру на левой штанине.
- Левка, брось дурить! - прикрикнул Митяй. - Какие у тебя есть краски?
- Малиновая и зеленая. А что? Зеленая вполне подойдет, Багрецов представил себе, как это будет выглядеть, и молча протянул руку за плащом. Ассортимент красителей явно не подходил.
Ни Лева, ни Митяй даже не подумали о том, чтобы отправить Багрецова в приличном пальто Жени. Рост у них одинаковый, комплекция тощая. Так почему же не одеть делегата поисковой группы как полагается? Ведь он должен встретиться с местным населением и гостями, приехавшими из разных республик в санаторий имени С. Лазо. Почему не взять у Жени пальто? На этот вопрос и Лева и Митяй ответили бы сразу: они не имеют права подвергать испытаниям и без того не блестящее здоровье своего руководителя. Вадим может задержаться до позднего вечера, а оставить Женечку без пальто на холоде равносильно преступлению.
А что же сам Журавлихин? Неужели, при всей его чуткости, он может допустить столь вопиющую несправедливость? Неужели он не понимает, что такому самолюбивому парню, как Багрецов, совестно и просто нельзя смешить людей маскарадным костюмом бродяги?
В том-то и дело, что Журавлихин понимал это прекрасно, но боялся еще больше обидеть Вадима, предложив ему свое скромное пальто, как «шубу с барского плеча». Ах, если бы не Надя! Вот ведь какая сложная история! Шагу не ступишь, не вспомнив о ней. Жить очень трудно.
Женя теребил пуговицы своего злосчастного пальто, расстегнул одну, потом, словно опомнившись, опять застегнул. Вадим заметил это и, чтобы избавить Женю от мучительной неловкости, быстро побежал по тропинке вверх.
Вслед за ним бросился Митяй. Догнав его уже на повороте, проговорил, запыхавшись:
- Снимай пиджак. - Не давая Вадиму опомниться, он сам стащил с него это будто изжеванное теленком одеяние и кинул на траву. - Возьмешь мой. Да не изорви, смотри.
Надо было понять всю глубину и самоотверженность этого поступка. Митяй жертвовал своим чуть ли не единственным хорошим костюмом. Ясно, что после путешествия Багрецова среди колючих зарослей, да еще при его аккуратности, пиджак Митяя мало чем будет отличаться от рваного Димкиного отрепья. Но и на это соглашался Митяй, так как чувствовал себя виноватым. Ведь не Багрецов, а он сам обязан был идти к Фомочкину.
После выполнения задания Вадим должен спуститься на шоссе, где ребята надеялись перехватить машину Медоварова. Еще раньше на карте уточнили место встречи и на всякий случай договорились о радиосвязи на «керосинках». Одну из них Вадим взял с собой, а другую оставил Усикову, причем категорически запретил ему лазить внутрь, боясь за целость аппарата.
Так начинались первые практические испытания радиостанций Багрецова в горах. Для экономии горючего «керосинки» решили включать только на десять минут в конце каждого четного часа.
Не будем подробно описывать путешествие друзей через перевал, начатое сразу же после того, как скрылся Вадим, Левка натер себе ногу и на чем свет стоит ругал Митяя за черствость характера. Митяй мужественно сносил и невзгоды пути и несправедливые упреки «инспектора справедливости».
Журавлихин держался с солидным достоинством, только сейчас он почувствовал подлинную ответственность за моральное и физическое состояние своих подчиненных. Единственно что смущало его и тревожило - это долгое молчание Багрецова. В последний раз он сообщал, что уже прибыл в санаторий, а потом, несмотря на настойчивые вызовы, связь с Вадимом была окончательно потеряна. Лева тайком от Жени и Митяя повернул ползунок реостата накала ламп, для чего залез отверткой внутрь радиостанции. Думал, что это поможет, но связи все равно не было.
«Альтаир» принимался нерегулярно - видимо, мешали горы, сквозь них не пробивался радиолуч. Поднявшись на перевал, Женя сумел довольно уверенно принять одну из «пятиминуток», но узнать что-либо конкретное о местности, где проезжали машины Медоварова, было затруднительно. Мелькали деревья, повисшие на крутых горных склонах, чахлый, костлявый кустарник бежал вдоль шоссе. На мгновение скользнул по экрану белый домик, похожий на сторожевую будку, глиняный забор. И опять однообразная, скучная дорога.
Но вот наконец и эта дорога. Она видна уже не на экране, а в натуре, скупая по краскам, настоящая. К ней спустились путешественники, терпеливо ожидая, когда поедут мимо машины Медоварова.
Едва лишь показывался вдали грузовик, как ребята вскакивали и занимали свои наблюдательные посты на обочине дороги. Никто из них не сомневался, что даже сквозь стекло кабины можно сразу узнать характерное лунообразное лицо Толь Толича с черными пятнышками усов.
Машины проходили редко. Ребята изнывали в ожидании. Лева устало напевал туристскую песенку:
Митяй клевал носом и Левкину песенку воспринимал как колыбельную.
Женя смотрел на каменистый склон. Сухое дерево прицепилось к нему корнями. Ветер свистел в ветвях, В душе возникала бесплодная жалость, утомительная и скучная. Опять думалось о Багрецове, о Наде. Ничего не поймешь. Снова и снова Женя перечитывал Надино письмо, пытаясь найти между строчек хотя бы намек на ее истинные чувства. Кому же, в конце концов, она отдает предпочтение? Багрецову или ему, Жене? Где же разгадка?
А Надя стремилась раскрыть все тайны, связанные с необыкновенными передачами телевидения, но никак не тайны своего сердца, что особенно тревожило Журавлихина. Она писала:
Привет Вам, дорогой Женечка!
Привет Вашим верным друзьям - плавающим и путешествующим. Говорят, что хуже всего на свете - ждать и догонять. Насчет последнего вам известно лучше меня, а что касается ожидания - могу поделиться своим опытом. Я мучительно долго ждала от вас письма, злилась и чувствовала себя ужасно. В самом деле как вам не стыдно! Неужели так трудно написать хоть несколько строчек? Кроме лаконичных телеграмм, ни я, ни Вячеслав Акимович ничего не получали. Можно было обидеться или нет? За все наши заботы - черная неблагодарность. Наконец прибыло Ваше чуточку сумасшедшее письмо. Я понимаю, что оно, было продиктовано жгучим любопытством по поводу, как вы называете, «межпланетных телепередач», а никак не дружеским расположением к работникам нашей лаборатории. Вячеслав Акимович поручил мне собственными словами, без особых технических премудростей, терпеливо разъяснить сущность этого «межпланетного телевидения.
Далее Надя подробно описывала летающую лабораторию, потом перешла к «вопросу по существу», то есть к объяснению происхождения некоторых передач, принятых студентами на Волге.
Цените, Женечка, мою заботу, - писала Надя. - Начинаю четвертую страницу, отрываю у себя драгоценное время, и все для вас, неблагодарных. У Левы, наверное, уже покраснели уши от стыда. Прикажите ему писать мне каждый день (конечно, если Вам некогда).
Над фразой в скобках Женя задумался: «Как понимать ее? Не желает ли Надя сказать, что ей приятнее получать письма именно от меня? Ведь неспроста же вставлено слово «конечно». Посмотрим, нет ли еще такого намека. Проанализируем». - И Женя продолжал свой анализ.
«Прежде всего, - читал он аккуратные Надины строчки. - Вы заинтересовались «собачьим миром». Если бы Вы слышали звуковое сопровождение этой программы, то могли бы не удивляться: диктор изъяснялся на простом английском языке, вероятно не похожем на язык обитателей далеких планет. (Конечно, если допустить, что там живут мыслящие существа.) Из рассказа диктора вы бы узнали о последней собачьей выставке не помню где, то ли в Филадельфии, то ли в Сан-Франциско (Вы же знаете, какая у меня память на имена собственные). На этой выставке демонстрировались туалеты собак - моды сезона, - их «американский образ жизни», драгоценности, золотая и серебряная утварь. Короче говоря, все, что приличествует собаке из высшего общества.
В этой кинохронике, которую мы принимали из Гамбургского или Лондонского телецентра (я потом уточню у Вячеслава Акимовича), были показаны надгробные мраморные памятники для четвероногих любимцев. Я, как вам известно, не очень злая, но когда я все это посмотрела и вспомнила о жизни безработного американца, негра, добывающего непосильным трудом жалкий кусок хлеба, то захотела увидеть собачьи памятники на могилах не фокстерьеров, а их хозяев. Подумать только, что один из этих хозяев завещал своему бульдогу огромное наследство, что на какой-то Мимишке надето жемчужное колье, стоящее тысячи долларов, на другой болонке - горностаевый воротник, усыпанный брильянтами, что паршивого пса во фраке (помните, что сидел за столом и вылизывал тарелку?) обслуживают четыре лакея. Действительно, «бред собачий».
Вы спрашиваете о другом куске кинохроники. Помните «остроголовых» с факелами? Это Ку-Клукс-Клан после охоты за негром. Не знаю, как вы, а я не могла смотреть на экран. Звериный мир, звериные повадки. Вполне понятно, почему вы подумали о передаче с другой планеты. Разве эти остроголовые вампиры похожи на людей? Разве их облик и поведение человеческие? Впрочем, потом мы видели и людей. В галстуках и шляпах они ничем не напоминали бывших людоедов из Каледонии. Они не носили колец в носу, не разукрашивали физиономии татуировкой, не поджаривали на кострах своих ближних. Но они любили кровь и дикие зрелища.
Вспомните, Женечка, борьбу на стадионе, забеги одноногих. Я не знаю, видели Вы или нет праздник студентов на юбилее своего университета. Кажется, Колорадского. (Опять не помню.) А как Вы себя чувствуете после телепередачи из кабачка «Все там будем»? Какой это страшный мир! Я три ночи не спала, все думала об этих передачах. Ну, вот хотя бы праздник университета. Неужели на этом празднике я видела людей, которые читают книги, носят чистое бельё и пользуются зубной щеткой? Вероятно, в детстве их наказывали за плохое поведение - измажет ли мальчишка вареньем лицо или дернет за косу соседку Мэгги. Так почему же сейчас, когда мальчишка стал студентом биологического или экономического факультета, он может, под аплодисменты зрителей, измазать уже не вареньем, а грязью лицо, и не свое, а милой девушки Мэгги? Ему дозволено тащить ее за волосы, он освобожден от всего, что называется человеческой культурой. Остаются лишь костюм да зубная щетка.
Журавлихин перевернул страницу и задумался. Он не видел студенческого праздника, о котором писала Надя, но виденные им спортивные состязания молодых и старых американцев как нельзя лучше характеризовали их духовную нищету и мерзость подобных зрелищ. «Так почему же дозволено? - пробегая глазами строки Надиного письма, размышлял Женя. - Наивный вопрос! Гитлер тоже освобождал молодежь от человеческой культуры и «химеры, именуемой совестью». Абсолютная преемственность. Какая тут может быть совесть, когда мальчик, окончив биологический факультет, займется выведением новых видов бацилл чумы или холерных вибрионов, химик будет искать стойкие яды для детских игрушек, а новоиспеченный экономист подсчитывать выгоды атомной войны! Конечно, если тебя раньше воспитывали как человека, если ходил ты в нормальную школу, читал о благородстве Тома Сойера, героев Фенимора Купера и Джека Лондона, учил стихи Лонгфелло и Уитмена, - расстаться с совестью не так-то легко.
И Женя словно видел на экране телевизора немого собеседника - студента Колорадского или Колумбийского университета. К нему обращался советский студент Евгений Журавлихин: «Тебя ко всему могут приучить. Из разных книжонок «комиксов» и фильмов Голливуда ты давно уже знаешь, как пользоваться ножом и револьвером. Тебе показали, как грабить банки и убивать женщин. Осталось немногое - уничтожить стыд и брезгливость. Тебе повесят ленту на грудь, как чемпиону плевков. Сделают из тебя короля обжор, заставят барахтаться в грязи и будут аплодировать этому. И, наконец, вытравив из тебя все лучшее, созданное тысячелетиями человеческой культуры, предложат разводить смертоносные бактерии или посадят на самолет, и ты будешь разбрасывать их над чужой страной. Было ведь это, было».
Женя чувствовал, будто прикоснулся к холодной змеиной коже, по спине поползли пауки. Нет, не страх испытывал он, а отвращение, боль за своего далекого сверстника с отравленной душой и грязными руками.
Как открыть ему глаза с помутневшей роговицей и показать, что есть другой, светлый мир, которого он не знает, что враги живут не там, а на его американской земле? Враги, отнявшие у него все человеческое: величие идей, чистоту души, любовь, радость созидания, искусство, все, чем гордились люди с незапамятных времен.
…Стало смеркаться. Солнце уже давно скрылось, и только на каменистом склоне повыше розовели его последние лучи. Дорога была пустынной, машины Медоварова не показывались. Две пятиминутки, принятые путешественниками, нисколько не утешили их. Во-первых, изображение было туманным, а во-вторых, непонятным. По экрану плыли то ли облака, то ли клубы дыма, среди них покачивалась сухая, голая ветка. Из репродуктора слышалась далекая музыка.
Лева явно нарушал запрет Багрецова и, позабыв об экономии горючего, почти не выключал «керосинку», желая во что бы то ни стало услышать вызов из санатория. Вадим молчал. Если поверить принятому изображению, Толь Толич находился как бы в облачке туманной неизвестности, а потому настроение наших путешественников было далеко не радостным. Каждого из них уже всерьез беспокоила мысль: не встретился ли Толь Толич с представителем монгольской экспедиции? Все может быть.
Митяй ни словом, ни взглядом не показывал друзьям, что это его волнует, сидел без движения, не шелохнувшись, как бы подчеркивая свое спокойствие, но эта окаменевшая поза была вызвана и другой причиной. Узкий пиджачок Вадима еле-еле держался на широких плечах Митяя, готовый расползтись по швам. Конечно, надо было его снять, но пальтишко тонкое, холодно, еще простудишься. Пришлось сидеть молчаливым изваянием и тревожно прислушиваться, как под мышками легонько потрескивают лопающиеся нитки.
Из глубины ущелья ползла темнота. Светилась верхушка скалы, горела неоновым светом, как авиамаяк. Но вот и маяк погас, будто его выключили. Сразу пришла ночь.
Всматриваясь в далекий сумрак, где за поворотом пропадала дорога, Митяй искал отсвет фар на деревьях, кустах, белых столбиках, у крутого края, хотел увидеть машину раньше, чем она минует поворот. Никто не проезжал. Темнота густела.
Два пешехода шли по дороге. Один - как длинная тень, другой катился светлым шариком.
Митяй вскочил и замахал рукой. Жалобно затрещали швы Димкиного пиджака. Теперь уже все равно - путешествие кончается. Вадим идет вместе с Толь Толичем и тот обнимает его, как лучшего друга.
Можно было многому удивляться. И тому, как в санатории железнодорожников Вадим встретился с Медоваровым, и находчивости радиолюбителя Фомочкина организатора этой встречи, - и тому, что усталый Толь Толич, позабыв об отдыхе, вызвался повидать конструкторов «Альтаира», изобретателей, Но тут не было ничего необъяснимого. А вот как понять странное перевоплощение Толь Толича? Даже сам Багрецов терялся в догадках. Завидев своего упрямого преследователя, Толь Толич бросился к нему с радостными объятиями, тем самым показывая пример отеческой заботливости и горячей преданности «молодым кадрам». Он извинялся за вынужденную суровость, говорил о долге старшего товарища, о воспитании юношества, о том, что его, Толь Толича, невыразимо радует настойчивость и принципиальность молодого конструктора, что он в нем ошибался, а теперь понял, - какое счастье работать вместе. И кстати заметил, что новую радистку он постарается устроить в другой экспедиции.
- Не беспокойтесь, золотко, - продолжал Медоваров. - Все, как говорится, будет в ажуре. Я сям доложу о вас товарищу Набатникову. И считайте себя уже на работе. Разрешите ваше командировочное удостовереньице!
Вадим признательно улыбался, жал руку милейшему Толь Толичу, отдал ему удостоверение, взамен чего получил сто рублей, просто так, на мелкие расходы. Аванс полностью будет выдан по приезде на место. Расписку? Нет, зачем же?
- Приедете, распишетесь в ведомости за полную сумму. Сейчас не до расчетов. Ох, уж эта бухгалтерия! Но такова судьба-индейка. Помощнику начальника экспедиции чем только не приходится заниматься! Ну, да это сущие пустяки, золотко. Рад, сердечно рад нашей встрече, - все еще не мог успокоиться Толь Толич. - Не поверите, я все эти ночи не спал. Думаю, куда же вы запропали? Выхожу в Новокаменске. Жду-пожду, а радиста нет как нет. Потом решил, что человек вы молодой, сообразительный, приедете. Молодец, золотко.
Он смотрел на радиста буквально влюбленными глазами. Сердце размякло, Вадим уже не сердился. Юность отходчива и на обиды забывчива. Не запомнишь их, да и не нужно - тают, как под солнцем снег. Лицо Толь Толича напоминало это ласковое солнышко, сияло добротой и радостью.
Митяй удивлялся перевоплощению Медоварова, но не очень задумывался над этим. Его беспокоила роль Фомочкина в поисках «Альтаира». Можно ли считать, что нашел его не кто иной, как радиолюбитель Фомочкин - слесарь железнодорожных мастерских? Нет ли во всей этой истории явного ущемления самолюбия главных виновников - то есть его, Митяя, и Левки? А ведь они - кровь из носа, но обязаны были найти аппарат!
Машины экспедиции находились неподалеку. Произошла трогательная встреча с бродягой «Альтаиром», но Митяя все еще занимал вопрос о роли Фомочкина.
«Конечно, - рассуждал он, вскрывая ящик и ощупывая ручки аппарата, Фомочкин в этом деле человек не последний. Он точно изучил маршрут Толь Толича, знал, где встретить его машины, а потому когда Вадим пришел в санаторий, то сразу ошарашил его абсолютно исчерпывающими данными. Но это еще не все. Кто, как не Фомочкин, придумал затащить Медоварова к отдыхающим железнодорожникам?
«Переночуете у нас, - говорил он, встретив Толь Толича на шоссе. Директор не возражает, рад московскому гостю». Конечно, если бы Вадим поймал Медоварова, то ничего бы не вышло. Не та ситуация. Сейчас же получилось все как по нотам. Толь Толич поднимается в санаторий, надевает пижаму, а навстречу ему Багрецов. Так, мол, и так, «по поручению друзей, прошу возвратить не принадлежащий вам груз. Вот и товарищ Фомочкин подтвердит». Тот показывает помощнику начальника экспедиции радиограммы, записи подслушанных разговоров, и дело в шляпе. Толь Толич криво улыбается, говорит, что подслушивать неэтично, и поднимает руки: «Пожалуйста, товарищи, нам чужой груз не требуется». Вот и все! Работа поисковой группы заканчивается. Музыка играет туш. Как в цирковой борьбе, арбитр поднимает руку и объявляет, что Фомочкин победил правильно! Впрочем, разве только Фомочкин победитель? Что бы он без нас сделал? Не только нас, но и других помощников?
Митяй позабыл о своей роли в поисках. Думалось о всех знакомых и незнакомых доброжелателях, которые помогли найти «Альтаир». Разве без помощи комитета комсомола что-нибудь вышло бы? Кто обратился к радиолюбителям? Кто разослал письма в радиоклубы? Конечно, они, институтские друзья комсомольцы. От них Фомочкин узнал о пропавшем аппарате. Нет, не совсем от них, а от девушки в красной фуражке, ей сказал Крутилин, председатель радиосекции железнодорожного клуба, потом послал Фомочкину приемник. А парень из Новокаменского радиоклуба? Он тоже искал. Все искали. И Пичуев с Надей, Набатников, Зина, Багрецов. Помогали многие люди, которых ребята даже не видели. «Так кто же нашел «Альтаир»? - спрашивал себя Митяй. - Все, кто искал, все, кто помогал, сочувствовал, ободрял нас и верил нам».
Митяй немного успокоился. Исчезла ревность к неизвестному любителю Фомочкину, позабыт и легендарный Ваня Капелькин, выдуманный Левкой. Оркестр может играть туш. Заказывайте цветы - розы и георгины. Экспедиция во главе с Женей Журавлихиным возвращается в Москву. Встречайте нас, друзья. Аппарат «Альтаир», созданный студенческим научным обществом, испытан в самых неожиданных условиях и работает безотказно. Можете передать его биологам.
Так почему же не радуется Митяй? Почему козлом не скачет восторженный Левка? Ему труднее всего скрывать свои чувства. Да он и не старается этого делать. Сейчас Левка мрачен. Вместе с Митяем вытащил аппарат из ящика, проверил напряжение аккумуляторов, снял объектив, равнодушно ответил на технические вопросы Багрецова и уложил аппарат обратно.
Журавлихин тоже не веселился. Надо послать телеграмму в Москву, сообщить, что поручение выполнено. Всё. Теперь надо ехать домой. При мысли о Наде в сердце потеплело, но, взглянув на Багрецова, он опять погрустнел, и встреча с Надей его уже не радовала. Кончились волнения поисков, романтика неизведанного пути, догадки и приключения. Пойман «аппарат-бродяга». Левка снял объектив. Теперь уже нечего смотреть. Пусть «Альтаиром» займутся биологи. Пусть наблюдают жадных птенцов, любуются долговязыми фламинго, изучают повадки барсуков.
Только сейчас понял Журавлихин, что область применения «Альтаира» неизмеримо шире, чем думалось до путешествия. Жизнь подсказала многое. И тут Женя вспомнил, что существует человек, которому «Альтаир» очень нужен. Это Афанасий Гаврилович Набатников. «Так, может быть, подождать его? Если в Москве разрешат, то аппарат попробуем у Набатникова. Большего и желать нельзя. Кроме того, Пичуев тоже заинтересован в контрольном пункте для наблюдения за дальними передачами. Отсюда до Москвы больше двух тысяч километров».
- Когда вы ждете товарища Набатникова? - спросил Женя у Толь Толича.
Тот метнул осторожный взгляд на Багрецова.
- Начальство нам, золотко, не докладывает, - с ласковой улыбочкой извинился он. - У них свои планы. Им, конечно, виднее. Но Афанасий Гаврилович обещали быть послезавтра. Простите великодушно. А на какой, так сказать, предмет вы спрашиваете?
- Видите ли, - слегка замялся Журавлихин. - Профессор узнал о нашем аппарате и сказал, что он ему нужен для одного опыта.
Медоваров поиграл концом ремешка.
- Добрый человек Афанасий Гаврилович! Но я бы на вашем месте не стал этим пользоваться. Он горы ворочает, а молодые изобретатели донимают его игрушками… Нет, нет, - успокоил он Женю, - я не в том смысле, что ваши радиостанции и, скажем там, телевизоры ничего не стоят. Они тоже нужны, но я говорю в смысле масштабов.
Вмешался Багрецов. Как же! Затронули его техническую идею.
- Значит, по-вашему, ценность конструкции определяется на вес. Чем тяжелее, тем дороже? Да знаете ли вы, что иной раз легче гору свернуть, чем сделать какой-нибудь карманный телевизор. Вот он это хорошо понимает, - и Вадим указал на Женю.
- Ах, золотко! Да я разве что говорю? - всплеснул руками Толь Толич. - Я просто удивляюсь на товарища Набатникова. Ему поручили ворочать горы… Да, да, именно горы… Вот эту, - протянул он пухлую ладонь к темной вершине. Или вон ту, к примеру. Теперь понятно, какие это научные масштабы! А товарищ Набатников, кроме всего прочего, еще и карманными штучками интересуется. Бог ему судья. Но, может, и не стоит у такого весьма ответственного товарища, который в буквальном смысле горы ворочает, отнимать время на всякие мелочи. Как вы полагаете? - Толь Толич обвел ребят вопросительным взглядом. - А, молодые кадры?
«Молодые кадры молчали» . Нет, не потому, что были смущены мелочью своих дел, а потому, что впервые встретились с новой смелой идеей, которая пока еще казалась им загадкой.
Афанасий Гаврилович приехал точно в назначенный срок. Место его встречи со своим помощником Медоваровым находилось неподалеку от селения Малые Курнаки, а потому студенты и радист Багрецов закончили свое путешествие раньше, чем ожидали.
Вполне понятно, что Набатникову было не до ребят. Никакие «Альтаиры» и карманные радиостанции сейчас его не занимали. Он радушно поздоровался с бывшими пассажирами «Горьковского комсомольца», принял как должное известие о находке аппарата, пожал руку Багрецову, сел в машину и уехал осматривать места, которые были предложены геологами для первого опыта.
- Потом, потом! - отмахнулся Набатников, когда руководитель бывшей «поисковой группы» Журавлихин хотел было выяснить, каковы будут дальнейшие распоряжения и что делать с «Альтаиром». - Поговорю с Москвой.
Возвратился он через день. За это время успел связаться по телефону с директором радиоинститута, где учились студенты, получить от него разрешение на использование аппарата «Альтаир», выяснить еще ряд вопросов в министерстве, вызвать нужных специалистов и, главное, определить место испытаний.
Место это не поразило наших путешественников ни живописностью, ни какими-либо другими особенностями. Горы, покрытые редким лесом, долина реки. На десятки километров вокруг ни одного селения. Поражало другое: размах, или, как говорил Медоваров, «научные масштабы» готовящихся испытаний. Казалось, что сотни людей, появившихся неизвестно откуда, только и ждали команды начальника экспедиции Набатникова, после чего сразу же разбили лагерь у подножия горы.
Машины, груженные ящиками с аппаратурой и приборами, назначение которых студентам было неизвестно, передвижная электростанция в нескольких фургонах, экскаваторы, бульдозеры и скреперы выросли словно из-под земли и заняли свои места у безыменной горной речки.
Что будут здесь строить, вдали от городов и селений? Неужели этими машинами Набатников собирается «ворочать горы»? И главное - при чем здесь телевидение?
Афанасий Гаврилович был занят сверх всякой меры, поэтому Журавлихин не позволял ни себе, ни Митяю, ни Леве обращаться к профессору и тем более надоедать ему с вопросами. Багрецов хоть и вышел - из подчинения Журавлихина (как-никак, а он уже на штатной должности радиста), но не мог не следовать его примеру, терпеливо ожидая приказаний руководителя экспедиции.
Багрецова, так же как и его товарищей, одолевало любопытство, жгло испепеляющим жаром. Еще бы! Все здесь казалось таинственным, непонятным. Медом их не корми, а дай что-нибудь романтично-загадочное. Когда Вадим узнал от Левы «теорию мостиков», выдвинутую Набатниковым, и захотел связать ее с задачами экспедиции - а ведь она приехала сюда горы ворочать, - то запутался окончательно. Вадим знал профессора как специалиста по космическим лучам. Лева рассказывал, что Набатников интересуется «всепроникающими красками», электрическими фильтрами, гидротехникой, телевидением. Ко всему этому и сам Багрецов может добавить, что профессор увлекается радиотехникой, в частности «керосинками».
Но при чем же тут горы? Трудно представить себе, что можно перекинуть, образно выражаясь, воздушный мост от космических лучей к искусственным геологическим преобразованиям Земли.
Студенты держались несколько обособленной группой. Да это и понятно. Среди бородатых ученых они чувствовали себя мальчиками. А ученым сейчас некогда было обращать внимание на каких-то «нечетких мальчуганов», нечетких и по их специальности, и по обязанностям. Денька через два разберутся, и тогда каждый займется своим делом: физики - физикой, геологи - геологией. Но даже при самом беглом знакомстве с составом экспедиции, наблюдая за подготовкой к испытаниям, студенты определили, что в лагере собрались не только физики и геологи, а представители чуть ли не всех наук. Багрецов прежде всего заметил метеорологов (Ну как же, коллеги!). Были здесь и астрономы, и гидрологи, и энергетики. Всех не перечислишь. Были и радисты, которые поддерживали постоянную связь с Москвой.
Конечно, на лице человека профессия не написана, но она легко определяется той техникой или приборами, с которыми человек имеет дело. На глазах у студентов распаковывались ящики, откуда специалисты доставали телескопы, буровой инструмент, какие-нибудь электрощупы, пирометры и сейсмографы.
Руководитель экспедиции собирал к себе в палатку то геологов, то физиков, то гидротехников, собирал их по отдельности и вместе. Потом беседовал с представителями всех специальностей, решал какие-то общие вопросы. Он инструктировал инженеров, тех, кто отвечал за энергохозяйство экспедиции, за землеройные машины и транспорт, рассматривал карты погоды, составленные синоптиками, изучал геологические срезы и водоносные слои. Он подолгу спорил с аэрологами и ветроэнергетиками, проверял оптические приборы и советовался с врачами.
Только новые радисты оставались обиженными - очередь до них еще не доходила. «Альтаир», вроде как безглазый, без объектива, отдыхал в ящике, «Керосинки» Багрецова тоскливо притаились в чемодане, где-то между носками и бутылками с горючим.
Но вот наконец Набатников вызвал ребят к себе, встретил их у входа в палатку и повел по каменистой тропе в гору.
- Для наглядности, - сказал он, заметив недоумевающее лицо Левы.
Камни сыпались из-под ног, идти было трудно, но Лева почувствовал себя невесомым, крылатым от счастья. Во-первых, сейчас все выяснится, тайна не будет мучить. А во-вторых, пригодится же «Альтаир» для настоящего дела. Да еще какого! В том, что дело это гигантское, умопомрачительное, Лева не сомневался.
Митяй по привычке хотел было умерить, охладить излишние восторги - ведь Левка вчера доказывал, будто поворот горы дело абсолютно реальное, - но не хватало убедительности. Ссылка на двойственность натуры Толь Толича - он, наверное, все это выдумал - прозвучала тоже довольно слабо.
Левке не понравился скептицизм Митяя.
- При чем здесь Толь Толич? Набатников не станет пустяками заниматься. У него, знаешь, какой полет! Космический!
Другим словом он не мог охарактеризовать научную деятельность профессора Набатникова, видимо целиком связывая ее с рассказом Багрецова о полете диска с космическими уловителями. Однако, как ни старался Лева, ему не удалось даже. в первом приближении представить себе связь между космической энергией и новыми делами профессора Набатникова.
А Набатников, поднявшись на склон горы, откуда хорошо обозревались все окрестности, прежде всего спросил, почему-то обратившись именно к Леве:
- Если здесь поставить «Альтаир», то километров тридцать он перекроет?
Усиков посмотрел на освещенные солнцем горы, будто обсыпанные бронзовым порошком, которым Лева красил все, что нужно и не нужно, и промолчал из вежливости. Он надеялся, что за него ответит старший, то есть Женя. Но тот и не думал вмешиваться в разговор. Вопрос адресован Леве, вот и отвечай по своему разумению. Если, конечно, можешь.
- Нужна прямая видимость, - признался Лева, задерживая глубокий вздох. Природа ультракоротких воли… это самое… не переделывается.
- Видишь, какая неподатливая! - шутливо покачал головой Афанасий Гаврилович. - Бедные радисты! Ну да ладно! Прямую видимость вам обеспечим. Другой объектив можно приспособить к вашему аппарату? - спросил он уже у Митяя.
Тот ответил, что можно, но пока ему не ясен, так сказать, «объект наблюдений» и, главное, его освещенность.
- Наблюдать будем за взрывом вот этой горы, - Набатников указал на нее палкой. - А насчет освещения не беспокойтесь. Даже солнце потускнеет.
Лева снял свою разрисованную тюбетейку и вытер ею вспотевший лоб.
- Как… горы?! - Он посмотрел растерянно вниз, на землеройные машины.
На лице Афанасия Гавриловича стыла задумчивая улыбка, он молчал, видно вспоминая о каких-то своих делах, но вот брови его сдвинулись, он вытащил из кармана записную книжку и аккуратно нарисовал в ней елочку - топографический знак хвойного леса.
- Надо проверить, - профессор оглядел подножие горы с редкими соснами. Как бы лесоводы не подвели. Молча сели на камни.
Вадим облокотился на свой чемодан с «керосинками». Вдоль склона дул холодный, сухой ветер. Маленькая кепка Набатникова совсем не подходила к его мощной фигуре и еле держалась, вот-вот слетит. Он недовольно сунул кепку в карман.
- Значит, такое дело, ребятки, - сказал Набатников, придерживая растрепавшиеся на ветру седые волосы. - Подготовьте аппараты и не осрамитесь перед нашими кинодеятелями. Они думают, что их автоматическая, замедленная и всякая там другая съемка заменит телевидение. А если я хочу видеть взрыв в тот самый момент, когда тысячи тонн грунта повиснут в воздухе. Зачем я буду ждать проявления пленки?
Не дыша, боясь проронить хоть одно слово, слушали студенты Набатникова. Лева по-детски испуганно приоткрыл рот, боялся чего-то, но потом почувствовал, как бодрый холодок уже разливается по телу. Неужели их путешествующий ящик прибился к сказочному берегу, где творятся никому не снившиеся чудеса? Так вот что означает переброска горы!
Набатников подробно инструктировал ребят, для него они были равноправными членами научного коллектива. Он говорил, что наблюдение за взрывами по телевидению нужно еще и потому, что можно изменять их последовательность, практически корректируя точность математических расчетов, сделанных ранее. Он будет смотреть из-за горы и видеть, как оседают на землю тучи пыли и песка, как высоко подбрасываются вверх твердые породы. Правда, несколько телекамер у него уже есть, но ему хотелось бы установить «телеглаз» как можно ближе к месту взрыва. По многим причинам здесь подойдет «Альтаир».
Багрецов втайне завидовал телевизионщикам. Куда ему до них! Сидел притихший, смущенный. Не те масштабы для «керосинок», Знал бы раньше о цели экспедиции, не стал бы соваться со всякой чепухой. Многое из того, о чем рассказывал Афанасий Гаврилович, было Вадиму известно. Он читал о направленном взрыве, часто применяющемся советскими инженерами в строительных районах. Взрывом делаются искусственные озера. Взрыв углубляет и уплотняет дно реки, перебрасывает грунт, создает дамбы и плотины. Но о переброске целой юры Вадим ничего не слыхал, задача эта казалась ему невероятной.
И не только ему. Далеко не всем было известно, к чему привели работы Набатникова с космическими частицами. Занимался он этим многие годы, как и десятки других ученых. Одних интересовали загадки рождения и гибели миров, других - исследования превращения космических частиц, мезотроны и позитроны. А Набатников задался целью искусственного получения космической энергии, или, вернее, ее подобия, чтобы с ее помощью освободить энергию атома.
Уловители Набатникова, которые не раз поднимались в ионосферу, дали ему возможность исследовать многие вещества, не такие ценные, как уран, чтобы найти из них подходящие для создания «дешевой взрывчатки», как попросту называл свое открытие изобретатель.
Вполне понятно, что богатый опыт советских ученых, создавших атомную и водородную бомбы, помог Набатникову найти нужное решение. Однако, по мнению крупнейших специалистов-атомщиков, его изобретение резко отличалось от того, что было сделано раньше. Оно поражало всех своей простотой и оригинальностью. Было изготовлено достаточное количество зарядов. Тогда встал вопрос об их практическом испытании, но несколько необычном. Пусть атомные заряды вскрывают земные пласты, чтоб легко было добраться к месторождениям угля, бокситов, железных, медных, марганцевых руд. Среди них есть примеси редких и драгоценных металлов.
Почему до сих пор сравнительно редко пользуются взрывной техникой в так называемых земляных работах? Созданы десятки машин для перемещения грунтов экскаваторы, струги, землесосы, - но все они работают медленно. А взрыв? Лишь за одно мгновение он может сделать гораздо больше, чем десятки машин за год. Однако все решает экономика. Даже самые обыкновенные заряды стоят дорого, не говоря уже об атомных.
И вот Набатников на полпути к успеху. Конечно, его «дешевая взрывчатка» не так-то дешева, но есть смысл ее попробовать, как говорится, в комплексе. Взрыв не только должен вскрыть рудный пласт, но и одновременно перегородить плотиной речку, а к тому же защитить будущий рабочий поселок от северных ветров.
Так же как старик Дерябин и многие другие инженеры, умеющие видеть будущее нашей техники, Набатников стремился связать воедино, казалось бы, различные задачи: вскрытие пласта и создание нового микроклимата. Это требовало огромной технической культуры, широты взглядов и настойчивости. Не так-то уж просто доказать осторожным проектировщикам, что рабочий поселок нужно строить на южном склоне новой горы. «Ведь она осядет», - скажут они. «Ни в коем случае! возразит Набатников. - Системой направленных взрывов мы грунт уплотним». Потом возникнут другие сомнения: что делать, если поселок будет разрастаться? Ведь геологи могут открыть здесь новые месторождения. Да мало ли какие вопросы придется решать физику Набатникову. К счастью, знал он не одну свою физику.
Рассказывая ребятам об их задачах, Афанасий Гаврилович задумчиво посмотрел на дальнюю горную цепь.
- Вон те горы немножко мешают.
Вадим улыбнулся и спросил: кому же они, собственно говоря, могут помешать?
При всей сугубо практической сущности своих работ, Набатников оставался мечтателем и романтиком. То, что делал сейчас, считал лишь первой робкой ступенькой, замыслы его простирались гораздо дальше, а потому он не мог не возразить Вадиму.
- Что? Горы не мешают? - со смехом переспросил Набатников. - Двойку, двойку вам по географии… Вот эту загородку, - указал он на горную цепь, природа поставила не на место. Повернуть бы ее, пусть защищает нас от северных ветров, Тогда на южном склоне можно посадить виноград, персики. Но это еще не все. Сделаем озеро, разведем форелей. Не забудем и ракоедов, вроде меня, грешного. Приедем сюда, половим. Ну, как вам нравится, Вадим Сергеевич?
А Вадим Сергеевич, чуточку обиженный за двойку, что посулил профессор, кисло улыбался, стараясь в его речи отделить правду от шутки. Насчет гор он, Вадим, конечно, сморозил. Если в Крыму и на Кавказе горы защищают побережье от северных ветров, то любому школьнику должно быть ясно, что во многих местах горы «поставлены» неудачно. Они действительно мешают. Вадим живо представил себе, как можно переделать климат страны, если расставить горы по желанию человека. В самом деле, почему бы не «переконструировать» Уральский хребет? Повернуть его трудно. Ну, а нельзя ли сделать в нем через каждые полсотни километров широкие двери - пусть теплый морской сквознячок свободно гуляет по Сибири? Или, скажем, почему бы не заняться климатом Новороссийска? Горы там явно не на месте. Ведь это же сплошное безобразие, когда в городе хозяйничает ветер: срывает крыши, переворачивает вагоны, автобусы, грузовики. В такие часы в бухту не решаются войти даже солидные суда. Люди живут как в аэродинамической трубе, где свистит ледяной ветер.
Валим испытывал неясное волнение, звенело в ушах, холодели пальцы. Нет, не только мечта о повороте гор была тому причиной, тревожила и горячая мысль: а как же это будет сделано? Не атомными ли взрывами Набатников собирается перебрасывать горы?
И, словно отвечая на мысли Вадима, заговорил Набатников:
- Сегодня же принимайтесь за дело. Задача простая, но все же посоветуйтесь со специалистами. У них к каждой телекамере тянутся провода. Попробуем и другой способ. С разных точек нужно видеть, как от взрыва вскроется гора. Геологи обещают, что атомная взрывчатка окупится с лихвой. Здесь в осадочных породах есть…
Лицо Набатникова то вспыхивало, то угасало, говорил он горячо, увлекаясь и вновь осаживая себя. Видно, тема эта была главной в его жизни, заключительным этапом многолетней творческой работы. Он, будто споря с противниками, доказывал, что опыт переброски гигантских масс грунта атомным взрывом пока еще дорог. Но ведь это сейчас, а потом, и очень скоро, станет обычным делом. Можно гору убрать совсем, передвинуть на другое место, наконец, создать заново. Он рисовал перед студентами необычайнейшие картины будущей географии, отчего у Левы Усикова леденело сердце и падало куда-то в пустоту. Митяй крепился - чего ж тут особенного! - и, по-деловому представляя себе практические возможности сегодняшней техники, приходил к убеждению, что действительно это будет скоро.
Женя, вытянув длинную шею, слушал Афанасия Гавриловича, и перед глазами его то появлялись, то вновь исчезали карты, чертежи, рисунки из гигантской книги новой географии. Чья-то невидимая рука перелистывала страницы, знакомые и незнакомые, страницы с картами новых морей, каналов и гор, Можно взрывами вырыть море в пустыне, повернуть к нему реки и окружить его горами. Из земли вырастет кратер, похожий на лунный, но не сухой, а, как искусственное озеро, наполненный водой. Можно сделать горный хребет и защитить сады от жгучего ветра-афганца или ледяного дыхания Арктики. На вершинах этих гор будут поставлены мощные ветроэлектростанции или сделаны специальные шахты для использования воздушного потока. Можно создавать горы на равнинах и в степях, где угодно и в любом, хоть шахматном, порядке.
Но тут не выдержало радиолюбительское сердце, и Журавлихин невольно перебил Афанасия Гавриловича:
- А можно направленным взрывом создать высокий кону- сообразный холм с малой площадью основания?
- Это к чему же?
- Для телевидения, вместо башни.
И Женя объяснил тут же придуманную им систему увеличения дальности телевидения. Она отличалась от обычной ретрансляции тем, что вместо дорогостоящих металлических мачт можно использовать искусственные холмы, на вершинах которых ставить ретрансляционные аппараты. В этом случае, так как высота холма во много раз выше мачты, число промежуточных точек значительно сократится.
- От Москвы до Куйбышева можно сделать всего лишь три-четыре горки вместо многих десятков мачт, - доказывал Женя экономичность своего проекта.
- А ты знаешь, сколько одна такая горка стоит? - вмешался Митяй. - Какая же тут выгода?
Лева с ним не согласился, заморгал, заволновался.
- Странное… очень странное доказательство. Ты что же, Митяй? Позабыл о комплексном решении? Ведь Афанасий Гаврилович об этом и говорил. Гора - не только мачта. Возле нее получается готовый водоем. Это раз. - Он загнул палец. - Наверху ветростанция. Это два. Какой-нибудь… это самое… санаторий - три. И, между прочим, телевизионная точка, но не просто в общей линии, а и для местного телевидения.
Афанасий Гаврилович хлопнул себя ладонью по колену.
- А что? Здорово! Хозяйский подход. Ну что ж, придет время - будем строить и «комплексные горки». Только, честно признаюсь, проект Бабкина мне больше нравится.
Вадим привстал от неожиданности.
- Какого Бабкина?
- Хорош друг! - Афанасий Гаврилович неодобрительно пожал плечами. - Разве он вам ничего не писал? Женя, - профессор повернулся к нему, - это вы мне о Бабкине говорили? Вспоминали о каком-то письме?
Все было верно, но сейчас, в присутствии Вадима, Женя очень не хотел бы разговаривать о письме, которое вслед за первым получил от Нади. Поведение этой маленькой женщины необъяснимо. Почти ежедневно на имя Журавлихина почтовая машина привозила Надины письма. Женя их тщательно скрывал не только от Багрецова, но и от Левы с Митяем. Надя писала о погоде в Москве, о новом фильме, о приеме дальних передач, о том, каким чудесным парнем оказался Бабкин, и об успехе его проекта. Писала, что теперь ее сопровождает хмуро-молчаливый Тимофей. Роль свою он выполняет прекрасно - внимателен и не надоедлив.
«Кстати, как чувствует себя Дима? - спрашивала Надя в одном из писем. Вы, Женечка, наверное, с ним подружились? Немного взбалмошный, но все же натура интересная. Передайте ему, что он хороший, даже несмотря на его стихи. Спасает Бабкин, а то бы совсем заскучала. Ну, а вы, Женечка, вспоминаете меня хоть немножко?»
Примерно в таком же тоне были выдержаны все ее письма. В каждом из них превозносился Бабкин, тепло говорилось о Вадиме, и не забывался адресат. Слова казались искренними, но в то же время смысл их оставался туманным. Не поймешь, к чему все это. Чем вызвано столь частое напоминание о себе? Ведь сама же она пишет, что «ужасно» много работает, вздохнуть некогда. Наверное, по ночам сочиняет письма. И Женя ее жалел. Ему было приятно Надино внимание, но и в нем он чувствовал эгоизм, самолюбование. Вольно или невольно она может столкнуть лбами всех троих: Женю, Вадима и «хмуро-молчаливого» Бабкина. Поэтому Журавлихин решил скрыть от Багрецова, что чуть ли не пачками получает Надины послания. Он не будет передавать приветы и говорить от ее имени, что Дима «хороший». Ничего не скажет и о талантах какого-то Бабкина, о его навой роли. Пусть себе играет. Вряд ли это приятно Вадиму. Лучше молчать.
Но Афанасий Гаврилович спутал все карты. Вчера он случайно встретил Журавлихина и спросил - чем же, в конце концов, разрешилась загадка дальнего приема? Ясно, что Женя не мог не упомянуть об идее Бабкина, она ему нравилась самому.
Сейчас Женя виновато молчал. На лицах Левы и Митяя удивление и обида. Как же так? Вместе работали, вместе искали аппарат, можно сказать, молодую жизнь положили на фронте науки, летний отпуск загубили - и за все это Женькина черная неблагодарность. Почему он скрывает от них идею Бабкина? Ведь дело касается обыкновенного телевидения, а не какой-нибудь секретной военной техники. Да и вообще, что за чепуха - Афанасий. Гаврилович говорит об этом свободно и даже изумлен, почему Бабкин не писал о своей работе Багрецову.
Никто из друзей не догадывался, что техника эта секретна лишь по причине Жениной деликатности.
В его поведении Вадим почувствовал что-то неладное, но в ту минуту он и не подумал о Наде, потрясенный неожиданным заявлением Афанасия Гавриловича: Тимка Бабкин занимается проектами в телевидении! С ума сойти можно! Это тебе не «керосинки».
- Да как же это случилось? - Он нетерпеливо дергал Женю за рукав. - Тимкин проект! Вот не ожидал! Откуда тебе известно?
Женя выискивал подходящие слова для признания, но его выручил Афанасий Гаврилович:
- Судя по вашему рассказу, «Альтаир» принимался в Москве. Значит, взрыв будет и там виден?
На этот вопрос Женя ответил с готовностью, но предупредил, что приемник в диске должен быть настроен на волну «Альтаира».
- Договоримся о волнах, - обрадованно сказал Набатников. - В некоторых московских институтах полезно будет понаблюдать за нашим опытом. Обычные телевизоры подойдут?
- Нет, волны другие. Телевизоры можно достать у Пичуева.
Усиков запротестовал. Ведь он не последний человек в этом деле, немножко разбирается в распространении радиоволн, знает, какие телевизоры подойдут, а какие нет.
- Ошибаешься, Женечка. - Лева нервно сдвинул тюбетейку на затылок. - Можно взять и обычные волны. Тогда на массовых телевизорах люди увидят, как взрывают горы. Такого мир еще не знал.
- И не узнает, - недовольно заметил до этого молчавший Митяй. - Что ж, мы всех будем приглашать на испытания атомной техники? И друзей и врагов? Как ты думаешь?
Лева вопросительно взглянул на Афанасия Гавриловича, ожидая, что тот ответит Митяю.
Набатников скользнул взглядом по горной цепи, как бы представляя себе, что будет видно на экране, и наконец успокоил Митяя: никаких секретов в опыте нет, конечно, кроме технологии изготовления «атомной взрывчатки». Сам процесс взрыва, увиденный на экране даже специалистом атомщиком, ничего ему не раскроет. Опасения излишни.
Далее это небольшое совещание, под председательством Афанасия Гавриловича, обсудило некоторые специальные вопросы, связанные с радиотехникой. Необходимо было защитить «Альтаир» от вредного радиоактивного излучения в момент взрыва, иначе могут отказать электронные приборы - передающая трубка и радиолампы. Решили заключить «Альтаир» в толстостенный бетонный ящик, в чем не нуждались обыкновенные телекамеры, установленные далеко от места взрыва.
Багрецов молчал и все думал, как бы выведать у Жени хоть маленькие подробности, технические наметки, касающиеся Тимкиного проекта. До слез было обидно. Все годы трудились вместе, а тут - нате вам! - стоило Вадиму уехать из Москвы, как друг его Тимка уже «ходит в гениях». Плевать ему на паршивые «керосинки», когда он решает судьбы телевидения.
Журавлихин тактично обошел вопрос, откуда ему стало известно о проекте Бабкина, но сущность его изложил достаточно полно. Выяснилось, что по ряду технических соображений телевизионную передачу взрыва горы следовало бы вести на сантиметровых волнах, которые используются в «системе Бабкина». Журавлихин так ее и назвал, отчего Вадим вытаращил глаза.
«Неужели дело дошло до того, что Тимкино творение именуется «системой»? ужасался он, ничего не понимая. - Глядишь, скоро войдет в учебники. Можно и двойку схватить за бабкинскую систему. Нет, не верю. Ведь я же Тимку знаю как облупленного. Голова у него варит хорошо. Ну, была у него всякая мелкая рационализация, премии получал. Нет… Нет, - убеждал себя Вадим, точно от этого ему было спокойнее, - пороха он, конечно, не выдумает. На шарлатанство тоже не способен. Нет на свете «системы Бабкина». Это - трагическая ошибка».
Сомнения одолевали Вадима, хотел было их высказать, но побоялся. Подумают, что это поклеп на Тимку, причем из самой низкой зависти. А Вадим не завидовал. Где-то в глубине души чувствовалась сосущая боль, ворочался проклятый червячок. Но это не зависть, скорее тайная обида неудачника. Именно таким неудачником и считал себя Багрецов.
Все у него не ладилось, начиная с самой весны. Прежде всего «разнесчастная любовь» к Наде, ее кокетство с Женькой Журавлихиным, у которого, по злой шутке судьбы, Вадим оказался вроде как в подчинении. Разве это приятно? Опять же разрыв с Тимкой, самым лучшим из всех существующих в мире друзей. Наконец, глупейшая и тягостная погоня за экспедицией, завершившаяся весьма сомнительной победой. Карманные «керосинки» выглядят здесь смешными и наивными даже в сравнении с «Альтаиром», хотя и без него могли бы здесь обойтись.
Вадим впал в окончательное уныние. Афанасий Гаврилович будто и не замечал его, разговаривая только о телевидении, а «керосинки» пока еще оставались в стороне.
Но вот дошла и до них очередь. Афанасий Гаврилович постучал по крышке чемодана, взятого с собой Багрецовым.
- Хвастайся теперь ты, Вадим. Великолепный телефон, специально для меня! Как-то мне в машину поставили радиостанцию, чтобы в пути я мог вызывать институт. Зря трудились. Машина так и стоит на приколе. Ведь я убежденный пешеход.
Ободренный Багрецов быстро достал аппараты и один из них передал Афанасию Гавриловичу. Широкой ладонью тот любовно погладил крышку.
- Вот такой телефон я еще могу взять с собой. Здесь без него не обойдешься. Команды, распоряжения, связь с лагерем. Я же не сижу на месте. В общем - полезная штука.
Чиркнув спичкой, Вадим зажег фитиль «керосинки» и стал ее проверять. Набатников молча наблюдал за ним, думая, что аппарат Багрецова можно использовать не только для связи, но и для контроля некоторых автоматических приборов, расставленных в районе предполагаемого взрыва. Так сказать, личная проверка.
- Говоришь, километров десять перекроет? - спросил он у Багрецова.
- В некоторых условиях даже больше. - Вадим передал профессору включенную радиостанцию. - Пожалуйста, кладите в карман.
- Страшновато… - Набатников, смеясь, опустил ее в широкий карман пальто. - Сгоришь еще… Как мотылек…
Вадим охотно принял шутку и возразил с подчеркнутым спокойствием:
- Нет, Афанасий Гаврилович, взрыв не всегда сопровождается пожаром.
Набатников с полупоклоном прижал руку к сердцу.
- Сердечно благодарю. Только этого мне и не хватало. Во время атомного взрыва погибнуть от взрыва «керосинки»…
Лева Усиков хлопал себя по коленям, веселился:
- Вадимище! Милый, признайся: пожарная охрана тебя… это самое… не штрафовала? В каких ты с ней отношениях?
Митяй ущипнул его за ногу и прошипел:
- Не балагурь! Ничего смешного нет. Видишь, парню не по себе…
А Вадиму было действительно не по себе. Когда он включил вторую радиостанцию, то сразу опытным ухом определил, что приемник работает слабо. В телефонах - подозрительное журчание. Ему, как и любому радисту, известно, что лучше бы аппарат вовсе не действовал, тогда легче найти и устранить неисправность; если же приемник работает еле-еле, то для его наладки нужны сложные измерительные приборы. Ими пользуются лишь в лаборатории и не берут с собой на полевые испытания. Таких приборов у Вадима не было, но по всему чувствовалось, что без них не обойтись.
Набатников укреплял на себе мягкий проводничок антенны (вместо металлического прута) и не замечал состояния радиста. Ни его побледневшего лица, ни капелек пота, выступившего на лбу, ни резких, нервных движений, когда он щелкал переключателем, стучал пальцем по лампам, прижимая телефоны к ушам и торопливо вытирая лицо рукавом.
Все это говорило студентам, что товарищ их попал в беду. Но в данную минуту помочь ему они не могли.
Прицепив проводник к плечу, Набатников напомнил Багрецову, что еще в Москве переговаривался с ним по этому радиотелефону, но, правда, из комнаты в комнату. Недалеко. Пусть теперь Вадим покажет, как работают его «керосинки» на практике в настоящем деле.
- Спускайся в лагерь и узнай у Медоварова, прибыл ли кто из лесной авиации. Кстати, дай ему микрофон. Поговорим.
Он спросил у Вадима номер волны и сказал, что будет ждать вызова.
Нерешительными шагами, чувствуя чугунную тяжесть в ногах, Вадим спустился по дорожке к лагерю. Теплилась слабая надежда, что на таком маленьком расстоянии связь будет уверенной. Потом можно аппарат наладить как следует. А сейчас Вадим не мог признаться Набатникову, что «керосинка»; еще не бывшая в работе, вдруг испортилась. Значит, ей и верить нельзя, подведет в самую ответственную минуту.
Провожая глазами поникшую фигуру Вадима, Лева сидел ни жив ни мертв. Случилось самое страшное. Когда ему доверили «керосинку», он из-за своего неистребимого любопытства до отказа повернул ползунок реостата, очень хотелось узнать, увеличится ли ее мощность, - и вот результат. Набедокурил, как самый паршивый мальчишка. Подвел товарища. Но что же теперь делать? Признаться, предупредить Афанасия Гавриловича, что аппарат не в порядке? Но неизвестно, поблагодарит ли Димочка за это? Может, все обойдется и первая демонстрация пройдет удачно? Потом уже Лева скажет о реостате, покается - руки вверх, прости, мол, Димочка, больше не буду… Неожиданно возникли новые сомнения. А если он, Лева, тут ни при чем? Всего несколько минут лампы работали с перекалом, конечно, они могли испортиться, или, как говорят радисты, потерять эмиссию. Но работала ли до этого Димкина «керосинка» как ей полагается? Ведь когда Димка уходил в санаторий, так и не удалось наладить связь. Может, и вправду аппараты его игрушечные, годные лишь для разговора из комнаты в комнату? То, что он принимал «Альтаир», ничего не доказывает. Мощность «Альтаира» куда больше, чем у карманной фитюльки. Как говорят радиолюбители, при такой мощности и на палец будет слышно, то есть без всякой антенны. Так что же это получается?
Полуоткрыв рот, Лева в мучительном смятении чувств смотрел вслед удаляющемуся другу, не в силах подняться, броситься за ним. Нет, зачем это? Димка и так знает, что радиостанция не в порядке. А если он схалтурил в расчете на внешний эффект? Действительно, такой «керосинки» еще никто не видел. Афанасий Гаврилович поверил изобретателю, поверил и в десять километров. Неужели напрасно?
…Багрецов нашел Толь Толича возле палатки начальника экспедиции. С вежливой снисходительностью он улыбался, что-то объясняя женщине в летном комбинезоне и белом шлеме. Летчица стояла спиной к Вадиму, потом вдруг повернулась и, опустив голову, пошла ему навстречу.
- Зин-Зин! - радостно воскликнул Вадим. - Вы к нам?
Она крепко, по-мужски пожала руку и сдвинула широкие брови.
- Как будто бы. Сейчас имела удовольствие беседовать с вашим начальником, товарищем Медоваровым. Это не человек, а что-то вроде анемометра. Знаете, такая вертушка бывает на аэродромах, силу ветра по ней определяют. - Зина спохватилась, вспомнив, что говорит со специалистом по метеоприборам. - Вам про нее объяснять нечего. Дует ветер - она вертится. Ветра нет останавливается. Вот и друг ваш такой же… Третий раз прошу: «Товарищ Медоваров, распорядитесь насчет приборов. Срочно нужно устанавливать на самолеты». Пока торчу у него над душой - вертится: звонит по телефону, людей вызывает, все идет как по маслу. Уйдешь - ветер стихает, анемометр уже не крутится, и дело стоит на месте. Опять улыбочки, обещания! - Зина говорила с явным раздражением. - Разве я для себя прошу? Нельзя же откладывать до последнего часа и установку и проверку аппаратов. Как этого не понимает ваш милый Толь Толич?
Вадим с грустью подумал, что своевременная проверка аппаратов дело совершенно необходимое. Надо было раньше испытать «керосинки». Он посмотрел на часы - через семь минут разговор с Набатниковым. Первая часть его поручения выполнена - узнал о прибытии летчицы из лесной авиации. Но как сказать об этом?
Зина, все еще недовольно оглядываясь на палатку, где скрылся Медоваров, рассказала, что ее и еще одного летчика временно прикомандировали к экспедиции Набатникова. После взрыва они должны произвести специальную аэрофотосъемку, а также принять участие в полетах с неизвестными ей аппаратами.
- Волнуюсь, как девчонка, - призналась она, нервно теребя замок «молнии» на груди.
Неслышно, будто на кошачьих лапках, подошел Медоваров и, прищурившись, оглядел ее.
- Понапрасну сердитесь, золотко. Я уже распорядился. Утром заберете фотоаппараты.
- А остальное?
- Да, да… - Толь Толич мизинцем вынул соринку из уголка глаза. - Песок, ветер… Скверное место. Вы мне напомните завтра, что там еще полагается. Согласуем с товарищем Набатниковым.
- Вы же мне сами сказали, что все согласовано. Наконец, спросите его.
Медоваров кисло улыбнулся.
- К сожалению, товарищ Набатников сейчас отсутствует.
Он сунул руки в карманы, хотел было уйти, но Вадим его задержал.
- Минуточку. Афанасий Гаврилович хотел с вами говорить.
Вадим попробовал зажечь фитиль, но руки не слушались. «Недостаток конструкции, надо бы приспособить колесико с камнем, как в зажигалке, подумал он равнодушно. - Впрочем, теперь уже все равно».
Ветер задувал пламя, спички ломались. Толь Толич пошутил, что в этом деле необходима привычка курящего человека, и с готовностью помог радисту.
Сколько ни нажимал Вадим кнопку вызова, в телефонах царило скорбное молчание, Афанасий Гаврилович не отвечал. Наконец послышался слабый лепет, не имеющий ничего общего с басом Набатникова, и все стихло.
Долго бился Вадим, дул и кричал в микрофон, подкручивал ручки (допуская мысль, что Набатников случайно перешел на другую волну), но результат оставался прежним.
Зина, отвернувшись, чтобы не видеть Медоварова, кусала губы от обиды за Багрецова.
«Торжествуй, Толь Толич, победа твоя! Недаром ты был против его командировки. Смотри, он стоит перед тобой, жалкий, оскандалившийся. Пользуйся случаем. Беги к начальнику, напомни ему о своей проницательности. Скажи, что техник неуч и хвастун, что об этом тебя предупреждали еще в Москве. Беги, скорее беги!»
К счастью для Зины, ее позвали. Очень хорошо. Зачем своим присутствием мучить Багрецова? Ведь ему и перед ней стыдно. «Как больно за тебя, Вадим!…»
А Медоваров, поигрывая ремешком, смотрел на бесполезные попытки Багрецова и радовался. С губ его не сходила кривая усмешка. «Кто ты есть такой? - словно говорил он. - Цыпленок, а туда же, принципиальность свою показывает! За справедливостью, видите ли, гоняется… Молокосос! Хотел жаловаться Набатникову: затирает, мол, ваш помощник молодые кадры. В изобретатели пролез, чтоб премии получать. Да не тут-то было, хлопнулся мордой об стол. Ищи справедливости, золотко!»
Медоваров, как и многие завистники, люто ненавидел талантливых людей. Он завидовал их упорству, преданности любимому делу, завидовал славе их и, главное, тому, что получают они больше его. На прежней работе, тоже в научном институте, Толь Толич часто подписывал платежные ведомости, ордера на выдачу премий за изобретательство, подписывал документы по авторскому гонорару, - в институте издавался научный журнал. Всегда делал это с усмешкой и мелкими придирками, чувствуя себя обойденным, обиженным. Как же так? Ведь он, Медоваров, человек с высшим образованием, больше двадцати лет занимает административно-хозяйственные должности, с персональной машиной. Начальство ценит и уважает его, а получает он гораздо меньше, чем какой-то мальчонка мастер опытного цеха, которому выплачиваются чуть ли не ежемесячно премии за рационализацию.
Пользуясь своим правом, Медоваров подолгу задерживал документы на выплату премий и гонорара. Под маркой экономии государственных средств выискивал какие-то несуществующие ограничения, для чего до тонкости изучал все финансовые законы, трактуя их несколько односторонне, так как им руководили не эти законы и человеческий долг, а злобная зависть.
- Я за свои две тысячи вон какую ответственность несу! - слегка подвыпив, говорил он друзьям. - Все хозяйство у меня на руках. А какой-то курицын сын, ни солидности в нем, ни положения, гайку выдумал - и нате вам, пять тысяч на блюдечке!
К людям с «солидностью и положением» Толь Толич относился иначе. Не моргнув, он подписывал любой ордер. Еще бы, у Ивана Ивановича персональная машина! Толь Толич не представлял себе, что заслуги, значимость того или иного человека не всегда определяются средствами передвижения, которыми он пользуется. Для Медоварова известный всей стране ученый, приехавший в институт на метро, значил гораздо меньше, чем председатель артели, выпускающей брошки и головные шпильки, - этот ездит на персональной машине.
В научном институте неудобно было показывать свое пренебрежение к творческой мысли, поэтому Толь Толич заискивающе улыбался докторам наук, дружески похлопывал молодых инженеров по плечу и даже снисходил до шуток с лаборантами. Больше всего его радовала возможность показать свою власть, хоть в мелочах, но пусть они знают!
Кто они? Проходя через актовый зал института, где к первомайскому празднику на Доске почета вывешивали портреты талантливых ученых, изобретателей, передовых рабочих, Медоваров неприятно улыбался: «Ну что ж, все придете ко мне, поклонитесь Толь Толичу в ножки. Мы, конечно, звезд с неба не хватаем, премий тоже не получаем. Ничего, посмотрим, за что их вам дают». В результате Толь Толичу тоже дали, но не премию, а строгий выговор в приказе по институту. У Медоварова произошел малоприятный ему конфликт с тем самым изобретателем из опытного цеха, который почти ежемесячно получал премии. Всеми правдами и неправдами Толь Толич старался урезать их, задержать. Обвинял ни в чем не повинного мастера в рвачестве, обкрадываний государства и других смертных грехах. Партийная организация встала на защиту изобретателя, Толь Толич прикинулся овечкой, покаялся - это ему не впервой, - и дело ограничилось взысканием, хотя могло бы обернуться иначе.
С тех пор - а времени прошло порядочно - в сердце Толь Толича притаилась уже не зависть, а злость, жгучая, как серная кислота. Капнет случайно на платье, можно и не заметить, а потом появляется дырка. Ничего особенного, заштопается, но все же нехорошо. Вот такие мелкие дырочки, уколы, неприятности, портящие не платье, а жизнь, которая состоит не только из больших дел, но и будничных, обыкновенных, люди ощущали от соприкосновения с Медоваровым. Чаще всего, поглощенные своим творческим трудом, ученые, инженеры, изобретатели не понимали этого. Милый человек Толь Толич, усаживал в кресло, предлагал папиросы, рассказывал анекдот, а потом разводил руками и признавался:
- Командировочку вашу в Ленинград мы чуть-чуть подрезали. Знаете, по смете не выходит. Главный бухгалтер возражает.
А инженер составил точный план своей командировки. На заводе испытывалось его изобретение. Он уже знает, что надо изменить в конструкции. Но время, время! Откуда его взять, если помощник директора сократил срок командировки вдвое? Ничего не поделаешь, ему виднее. Смета так смета…
Напрасно на нее ссылался Медоваров. Средств на командировки научному институту было отпущено достаточно. Директор института, академик, не мог тратить много времени на решение финансовых вопросов. Все такие дела вершил Толь Толич, считался незаменимым хозяйственником, приятным; чутким, ну просто прелестным человеком. И тот же инженер, которому беспричинно сократили командировку, уходил из кабинета Толь Толича обласканный и довольный. Может быть, позже, внимательно присмотревшись, инженер найдет мелкие дырочки на платье - следы жгучей зависти и злости, они испортят ему настроение, но, как правило, такие люди, влюбленные в свои большие дела, не обращают внимания на мелочи.
Что им Толь Толич с его жалкими попытками хоть чем-нибудь ущемить человека, того, кто идет прямым путем, не ластится к начальству, не клянчит у него каких-нибудь благ и не выслуживается перед ним!
Это особенно возмущало Толь Толича. В жизни он никогда не шел по прямой дороге, его прельщали мелкие, узенькие тропки, вьющиеся рядом. Меняя то одну, то другую, он старался забежать вперед, но, как известно, прямой путь - самый короткий, а потому Толь Толич часто оставался в хвосте.
Но и тут он не терялся. С помощью влиятельного друга - а друзей у Толь Толича было много - он пристраивался на запятках солидного экипажа и снова вырывался вперед, приветственно помахивая ручкой недогадливым пешеходам.
Именно таким образом он и въехал в кабинет помощника директора института, где работал Набатников. Неприглядная история с премиями дала Медоварову серьезный урок. Он его не забыл, стал осторожнее, но побороть в себе неприязнь к людям типа Багрецова не мог. Так молодой кот, однажды высеченный за агрессивное отношение к цыплятам, будет взирать на них подчеркнуто равнодушно, но вряд ли воспылает к ним отеческой нежностью. При случае, заблудись такой цыпленок вдали от хозяйского двора, обиженный кот постарается восстановить свою поруганную честь.
Вот таким заблудившимся цыпленком и оказался Багрецов, Пищи, кричи в свой микрофон - тебя никто здесь не услышит. «Жаловаться хотели товарищу Набатникову? Милости прошу - хоть сию минуту. Не желаете ли свои претензии высказать ему по радио? Будьте добры, он давно ждет вашего вызова. Ах, не работает? Как же это вы, молодой человек, опростоволосились? Отрываете время у занятых людей, себя мучаете. Нехорошо, очень нехорошо!»
Примерно так, начальственным баском, Толь Толич хотел бы пожурить «цыпленка», но, пораздумав, ничего не сказал и на цыпочках, тихонько, словно боясь потревожить больного, ушел в палатку составлять проект докладной записки на имя начальника экспедиции товарища Набатникова о необходимости удаления посторонних лиц с территории лагеря.
Медоваров понимал, что неудачная демонстрация аппарата Багрецова таит в себе опасные последствия. Сразу он его не наладит, тем более что прошло уже два часа с тех пор, как радист начал вызывать Афанасия Гавриловича.
К Вадиму несколько раз прибегали Женя и Митяй (Левка благоразумно прятался), возились с «керосинкой», стараясь ее наладить. Наконец, убедившись, что «дело дохлое», как сказал Митяй, сдались и попросили Набатникова дать им время до завтра. Тот был искренне огорчен, в сомнении покачал головой, но согласился.
Над Багрецовым тучи постепенно сгущались. Назавтра, после замены некоторых ламп в радиостанции, он с помощью друзей повторил испытания на дальность связи. Несмотря на прямую видимость, аппараты еле-еле перекрывали ничтожное расстояние, не более километра.
Усиков от волнения потерял свою тюбетейку, бегая за Вадимом, словно побитая собачонка. Сегодня утром, после бессонной ночи, Лева наконец признался, что перекалил лампы, и теперь всеми силами хотел загладить свою вину.
От Митяя ему досталось здорово. Лева оправдывался, говорил, что хотел вроде как вылечить Вадимову «керосинку», да ошибся.
- Ошибся, - передразнил его Митяй. - Один лекарь тоже ошибся, хотел вырвать зуб, а оторвал ухо. Видеть тебя, шкоду, не могу! - Плюнул в сердцах и ушел.
Но виноват был не только Лева, а и сам изобретатель. Отправляясь на такие ответственные испытания, он захватил с собой далеко не полный комплект радиоламп. В Москве трудно было достать одну из недавно выпущенных ламп, Багрецов страшно торопился, а потому махнул рукой, понадеявшись, что лампа не понадобится, но вышло иначе. Хотел найти ее здесь, однако ни у радистов, ни у телевизионщиков, ни у радиофизиков, ни у кого в лагере такой лампы не оказалось.
Вместе с Левой Багрецов принялся за переделку радиостанции, пробуя заменить в ней испорченную редкую лампу какой-либо другой из имеющихся под рукой. Журавлихин и Митяй хотели тоже принять в этом участие, но были по горло заняты установкой и проверкой «Альтаира» с новой антенной. Дело в том, что скрытая в ящике антенна здесь не годилась, она должна быть выставлена наружу (иначе нельзя получить большую дальность) и к тому же быть достаточно прочной, на случай, если до нее долетят падающие осколки породы.
Выждав время и убедившись, что Багрецов окончательно завяз с переделкой радиостанции, Толь Толич пришел в палатку к Набатникову и почтительно протянул ему докладную записку.
- Неудобно получается, Афанасий Гаврилович. Болтаются тут у нас некоторые молодые люди без дела. Отвлекают народ на всякие пустяки, лампы выпрашивают, приборы цыганят.
Набатников пробежал глазами записку, сурово взглянул на склонившуюся фигуру Толь Толича.
- Правильно, конечно. У нас здесь не радиокружок. Малый совсем запутался… Жалко.
- Жалеть нечего, Афанасий Гаврилович. Насчет Багрецова меня в Москве предупреждали. Из молодых, да ранний, подхалтурить любит. Выдает себя за изобретателя, носится по всей Москве со своими «керосинками». А что получается на деле? Пшик. Видимость одна и хвастовство.
- Вы хотите сказать, что Багрецов обманул нас?
- Нет, зачем же! - с мягкой улыбочкой возразил Толь Толич. - Не нас, а вас, Афанасий Гаврилович. Я-то его давно раскусил. Ох, и жучок! Он на нас еще в суд подаст, взыщет командировочные…
Набатников сделал нетерпеливое движение, как бы желая отвести эти ни на чем не основанные подозрения, но Толь Толич предупредил его:
- Положитесь на меня, Афанасий Гаврилович. Из этой аферы у него ничего не выйдет. Ведь я отменил командировку еще в Москве.
- Но почему же он тогда приехал?
- Были свои соображения, - уклончиво ответил Толь Толич. - Парень далеко пойдет. Выклянчил у меня дорогой сто рублей, обещал здесь отдать, да, видно, это не в его манере. Я-то не обеднею, а вот студентов он прямо обкрадывал. Ел и пил за их счет, с товарища Гораздого последний пиджак снял. Сам видел, как Багрецов щеголял в нем. Не беспокойтесь, Афанасий Гаврилович, это - тот мальчик.
Не терпел Набатников подобного жаргона, спросил сердито:
- Что значит тот? Потрудитесь выражаться точнее.
- Так говорится. - Большой рот Толь Толича растянулся в подобострастной улыбке, - Я хотел сказать, что мальчик своего не упустит.
- И очень хорошо сделает. Но вы упомянули не о своем, а о чужом.
- Вот именно! - Толь Толич гнул свою линию, всячески стараясь очернить Багрецова. - А из этого все и проистекает. Он сам знал, что радиостанции его игрушечные, на далекое расстояние не работают. Хотел втереть очки, но просчитался. Да вы спросите товарища Журавлихина - была у них радиосвязь, когда Багрецов уходил в санаторий? Я же помню, он кричал, кричал, все без толку. Спрашиваю: что, мол, случилось? А тот мозги мне туманит. «Интерференция, говорит, явление рефракции в горной местности». Попробуй, возрази.
- Найдите мне Багрецова и Журавлихина, - бросил Афанасий Гаврилович и, отвернувшись от Толь Толича, забарабанил пальцами по столу.
Вадим воспринял вызов к Набатникову болезненно. «Вот оно, свершилось, мелькнула беспокойная мысль, - Выгонят». В руках у него был паяльник, впопыхах он не знал, куда его положить. Так с дымящимся паяльником и пришел в палатку начальника экспедиции.
- Скажи, Багрецов, - обратился к нему Афанасий Гаврилович, - до отъезда из Москвы ты испытывал радиостанции за городом?
- Я же вам говорил, - растерянно прошептал Вадим. - Получалось десять километров. Можете Бабкина спросить.
- Бабкин далеко. Лучше мы Женю спросим.
Афанасий Гаврилович грузно повернулся к нему и подробно расспросил об условиях испытаний в тот день, когда Багрецов пытался наладить радиосвязь из санатория.
Ничего утешительного Женя сказать не мог. Расстояние было сравнительно небольшим, горы не экранировали, а связаться так и не удалось.
- Усиков говорит, что перекалил лампы, - пояснил Журавлихин.
- Но и до этого он ничего не слышал? - Афанасий Гаврилович сказал это полувопросительным тоном, испытующе взглянул на Женю.
Тот промолчал, после чего профессор обратился к Вадиму.
- Видишь ли, друг, тебе предъявляется серьезное обвинение. Вольно или невольно, но ты меня обманул. Не просто товарища Набатникова, а руководителя, которому государство доверило большое дело. Я тебе поверил, поверил рекомендациям твоих начальников, парторга метеоинститута. Все они говорили, что парень ты серьезный, вдумчивый. Радиостанции, которые ты делал в свободное время, им не нужны, но могут пригодиться в каком-либо другом хозяйстве. Я не спрашивал у тебя протоколов испытаний с подписями и печатями. Не все ими определяется. Моим старшим товарищам - директору института или министру часто бывает достаточно моего слова, не скрепленного никакими бумажками. Видимо, я заслужил это, как ученый и коммунист, никогда не обманывающий их доверия. Ошибался ли я? Конечно. Но ошибка ошибке рознь… Тебе я поверил как способному технику и комсомольцу. Но скажу по совести - сомневаюсь я, что неудача с аппаратами произошла случайно. - Афанасий Гаврилович поднял руку, заметив протестующий жест Вадима. - Погоди, не торопись… Я не хочу тебя обвинять в умышленном обмане. Скорее - в легкомыслии… Тяп да ляп, кое-как провел испытания и сразу потащил свои игрушки Набатникову. Тот разахался - уж очень понравились - и в результате сел на мель. Где теперь искать маленькие радиостанции?
Медоваров самодовольно улыбнулся.
- Найдем, Афанасий Гаврилович. Уже запрос сделали.
- Сделали, сделали! - недовольно пробурчал Набатников и указал на Вадима. - А с этим молодцом что делать?
- Придется авансировать. - Толь Толич погладил пятнышки усов, в глазах его блеснул злой смех. - Жесткий вагон с плацкартой. Письмецо о возврате вынужденной ссуды отправим по месту работы.
Во время этого разговора Журавлихин молчал, искал способ, как помочь Вадиму и уговорить Афанасия Гавриловича оставить его здесь, но в голову ничего не приходило. Из этого мучительного состояния вывел его Толь Толич. «Бездушный чурбан, - разозлился Женя. - У него человеческая судьба, честь, долг - все решается авансами и ссудами. Будто только в них дело». И, еле сдерживаясь, он заговорил:
- Афанасий Гаврилович! Вы когда-то поверили Багрецову. Поверьте и нам троим. Мы хоть немного, но все же разбираемся в радиотехнике. Мы такие же комсомольцы, как и он. Поверьте нашему комсомольскому слову: аппараты его должны работать нормально и будут работать. Мы вместе с ним отвечаем за это. А что касается всяких бухгалтерских дел, то, - он повернул покрасневшее лицо к Толь Толичу, - пусть это вас не тревожит. Обойдемся без писем в Москву.
Багрецов был от души благодарен Жене за помощь. Друзья не оставят в беде. Он растрогался, защекотало в носу, и чуть было не навернулись слезы, но вдруг все прошло. Последнее замечание насчет бухгалтерских дел Вадиму показалось несправедливым, оскорбительным. Он получил немного в счет аванса по командировке и вовсе не желает быть каким-то иждивенцем даже у друзей самолюбие не позволяет. Хотел было возразить, искал подходящие не обидные слова, но его предупредил Набатников.
- Я понимаю и тебя, Женя, и твоих товарищей. Поступок правильный. Другого и быть не могло. Но помните, что это не игра в благородство. Вы взрослые люди и знаете цену словам. Багрецов останутся, но не на птичьих правах, а будет получать за свой труд то, что ему положено от государства. Нечего попрошайничать, брать в долг у того же товарища Медоварова, который, конечно, не откажет, но поморщится.
- Как в долг? - Вадим побледнел от негодования, взялся за острие горячего паяльника и не почувствовал боли. - Попрошайничать?… Я никогда не просил… Товарищ Медоваров сам предложил получить аванс.
- Запамятовали, золотко, - Толь Толич говорил ласково, укоризненно, как с ребенком. - Вы попросили взаймы. Какой там аванс - сто рублей, сами понимаете. А командировочку мы еще в Москве аннулировали.
Вадим раскрывал рот, задыхался, слова не слезали с языка. Никак не мог прийти в себя от неожиданной наглости.
- Удостоверение у меня взяли… Говорили… расчет надо сделать… Помните, еще в санатории?…
- Ах, золотко, какие могут быть расчеты по пустой бумажке? Я же вас предупредил.
- Ложь! Ложь! - в ярости, уже не помня себя, закричал Багрецов. - Как вам не совестно! Пожилой человек, в два раза старше меня… Я учиться у вас должен. А чему? Лжи, подлости?
Набатников стукнул ладонью по столу.
- Замолчи!… Мальчишка! Кто тебе дал право кричать на старших? Как ты мог оскорбить человека - ведь он тебе в отцы годится! Он всю жизнь работал на тебя. На деньги его, мои, миллионов других людей ты учился. Человеком стал. Гнев его постепенно нарастал, но голос был сдержанным. - Забыл, где находишься? Здесь не просто палатка, а мой кабинет… И это место ты должен уважать. Сюда вызвал тебя руководитель, облеченный доверием твоего государства. Подумай об этом.
У Багрецова дрожали губы. Невидящими глазами смотрел он на Афанасия Гавриловича, и стыдно было перед ним, а сердце словно окаменело.
Женя наливал воду из графина, горлышко стучало о край стакана. Что теперь будет? Выгонят отсюда Вадима с позором, а когда приедет на работу, там в бюро комсомола письмо дожидается. Ребята смогут обсудить его только в присутствии Вадима. Персональное дело о недостойном поведении комсомольца Багрецова в командировке. Женя вздохнул и протянул ему стакан воды.
Афанасий Гаврилович перехватил его и выплеснул на земляной пол.
- Незачем. Не кисейная барышня. Солдаты без валерьянки обходятся. Итак, Багрецов, извинитесь перед товарищем Медоваровым за истерику и возьмите свои слова назад.
Во время этой сцены Толь Толич стоял к нему полуобернувшись, и даже спина его выражала благородное негодование. Услышав последние слова Афанасия Гавриловича, Толь Толич внутренне усмехнулся, скосил глаза на мальчишку, ожидая, когда он подойдет и смиренно попросит прощения.
В душе Вадима боролись два чувства. Он понимал, что своей вспышкой, нелепой и дурацкой, прежде всего, оскорбил человека, к которому его влекло, к нему он питал, может быть, по-детски наивную, но искреннюю любовь. Таким хотел быть. Он видел в Набатникове чудесное сочетание ученого, преданного своему делу, руководителя и человека, наделенного, как ему казалось, лучшими свойствами характера, подчас противоречивыми, но пленившими Вадима честностью и прямотой.
Афанасий Гаврилович требовал извинения. Разве можно не покориться? Вадим готов выполнить все, что он ни пожелает. Но в то же время большая правда настоящего коммуниста, правда, которую Вадим особенно ценил в нем и старался воспитать в себе, подсказывала совсем другое. Не может признаться, что ошибся, когда этого не было. Кроме того, во весь голос заговорило присущее ему упрямство.
Он машинально поправил галстук и шагнул к столу.
- Простите меня, Афанасий Гаврилович. Перед вами я особенно виноват. И перед вами, - Вадим приблизился к Медоварову, исподлобья глядя на его спину. Если я вас оскорбил.
- Как так «если»? - возмутился Набатников.
- Правда никогда не может оскорбить, - упрямо сказал Вадим. - А я говорил правду… За резкость простите… Не сдержался.
- Идите, - Афанасий Гаврилович глазами указал Вадиму на выход. - Вы тоже свободны, - повернулся он к Жене. - Помните о вашем обещании.
Вадим и Женя ушли. Толь Толич посмотрел в пластмассовое окошко и, убедившись, что они далеко, злобно заговорил:
- Вот она, нынешняя молодежь. Обувшись, в рот лезут. Конечно, мы этого дела не оставим, напишем куда следует. Мальчишка, щенок - и вдруг осмеливается подрывать авторитет старших, и, главное, в вашем присутствии! Какая наглость!
Набатников молча перебирал бумаги, затем поднял строгие глаза.
- Вы о своем авторитете заботитесь? Боитесь, как бы его не подорвали, зло усмехнулся он, - а сами подрываете веру в людей. И это посерьезнее. Взять хотя бы историю с Багрецовым. С детства в нем воспитывали эту веру. Учили любить и уважать старших, они, мол, справедливы, твердо держат слово… А что у вас получилось?
- Помилуйте! - Толь Толич обиженно заморгал. - Есть всякие хозяйственные соображения, финансовая дисциплина. Разве он в этом что-нибудь понимает?
- Нет. Но он отличает правду от лжи.
- Очень даже странно, Афанасий Гаврилович. Вы кому верите - мне или мальчишке?
- А почему вы считаете, что мальчишке нельзя верить?
- Но ведь он уже обманул вас. Привез игрушки, которые годны лишь для забавы. Шарлатан! Если изволите, я вам это докажу.
- Вряд ли. Радиотехника не ваша специальность. А вас я попрошу, не сейчас, а как-нибудь на свободе, помочь мне разобраться в истории с командировкой Багрецова.
Набатников встал, считая, что разговор окончен.
С этой минуты Толь Толич потерял покой и самочувствие его было скверное. Секретарь партбюро 1-го отдела Набатников пользовался в институте и любовью и уважением как со стороны дирекции, так и всех сотрудников. Если он узнает все подробности, связанные с командировкой техника Багрецова, выяснит, какую неприглядную роль здесь играл Медоваров, то не избежать тому неприятностей. Главное, чего особенно боялся Толь Толич, - может вскрыться истинная причина, почему вместо кандидатуры техника-изобретателя Багрецова, рекомендованной начальником экспедиции, выплыла никому не известная радистка. Дознаются, что она племянница того самого Аркадия Михайловича, который устраивал Медоварова в институт. Аркадий Михайлович и не заикался насчет племянницы, это уж сам Толь Толич захотел выслужиться перед ним. Так сказать поблагодарить за заботы, выразить признательность Аркадию Михайловичу.
«Не получилась ли медвежья услуга? - ночью спрашивал себя Медоваров, мучаясь от бессонницы. - Аркадий Михайлович за такую глупость по головке не погладит. Не только не заступится - отшатнется. Скажет: «Знать не знаю, ведать не ведаю». В другой раз и на порог не пустит. Эх ты, шляпа с пером! - горько корил себя Толь Толич. - Опять на изобретателе засыпался. Тот хоть мастером был, все-таки должность. А этот - что? Воробей».
В душе Толь Толича было погано, как в осеннюю слякоть, - темень, пронизывающая сырость и никакого просвета. Конечно, все это пустяки, ну, ошибся, грешен. Не из таких бед выкручивался. Но чем черт не шутит!…
Он видел свое единственное спасение в неудаче Багрецова. Если вторичные испытания «керосинок» будут безуспешны, то о чем может быть разговор? Правильно поступил помощник начальника экспедиции. Правильно отменил командировку лжеизобретателя. Правильно сделал, что оформил новую радистку. Умеет распознавать людей. Честь ему и хвала за это!
Но когда вот уже целые сутки сам Багрецов и трое студентов, пришедших ему на помощь, возятся с аппаратами, когда их консультирует опытный радист с узла связи экспедиции, то вряд ли поверишь в счастливый исход. Наладят они радиостанцию. Упорные, дьяволы.
Медоваров ловил быстроногого Левку - он бежал с каким-нибудь миллиамперметром, взятым напрокат у физиков, - и озабоченно спрашивал:
- Чем порадуешь, молодец? Скоро?
Лева отвечал, что приемник почти отладили и передатчик уже на очереди, но этому вовсе не радовался Толь Толич, а лишь плотнее сжимал тонкие побелевшие губы.
Митяй степенно проходил мимо. От него узнавал Толь Толич, что передатчик налаживается плохо.
- По капле, по миллиамперу, приходится выжимать ток в антенну, - пояснял Митяй. - Ничего, отрегулируем. Не беспокойтесь.
А Медоварову казалось, что это из него по капле выжимаются проклятые миллиамперы, они - как кровь, которую он не отдаст попусту. Рушилось годами накопленное благополучие. Он уже видел себя в кабинете директора института. «Прошу вас, Анатолий Анатольевич», - указывает ему на кресло академик. Здесь же сидит секретарь партбюро одного из самых важных отделов института, Набатников. «Сожалею, очень сожалею, - говорит академик, нервно теребя седую бородку. - Но мы вынуждены с вами расстаться».
«Нет, конечно, это слишком, - убеждал себя Толь Толич. - Я человек честный, под судом не был. Берег государственную копейку. Считался хорошим организатором. Умел ладить с людьми. Сколько одних благодарностей на своем веку получил! Сохранились все выписки из приказов».
Заканчивались последние приготовления к небывалому опыту. А маленький человечек, которому доверили участвовать в этом большом деле, думал совсем о другом. Он принимал грузы, составлял графики работ, механически отдавал распоряжения, а голову сверлила все та же неотвязная мысль: «Эх, если бы у него ничего не вышло! Проклятый мальчишка!»
А у мальчишки выходило. Толь Толич вежливо желал ему успеха, шутил, улыбался и ждал развязки. О, если бы он мог раздавить своим сапогом хрупкую коробочку радиостанции! Нет, он не так воспитан. Это хулиганство, бандитизм. Сейчас Багрецов работал с батареями, и Толь Толич знал, что стоит только прикоснуться кончиком провода, идущего от анодной батареи к контакту, соединенному с нитями ламп, как в них промелькнут веселые искорки и радиостанция замрет. Трудно будет заменить перегоревшие лампы, Багрецов уже использовал единственный запасный комплект.
Но если б даже у Толь Толича нашлась возможность тайно прикоснуться к контакту коварным проводничком батареи, то он бы на это дело не решился. Человек он честный, правда не без грешка, способен на мелкую гадость, если она помогает сохранить его «доброе имя», а отсюда и благополучное существование. Однако Толь Толич хорошо различал разницу между маленькой подлостью, направленной против неугодного ему человека, и вредительством. В данном случае умышленная порча радиостанции, пусть даже не заприходованной как имущество экспедиции, может называться только этим страшным словом - вредительство.
Подумав об этом, Медоваров весь передернулся. Лезет же в голову всякая ерунда! Вот если бы сам Багрецов или кто-нибудь из его помощников пережег лампы, то Медоваров возблагодарил бы свою счастливую звезду.
Тщетно ждал он этого случая. Несмотря на то, что студенты налаживали радиостанцию, присоединив к ней сухие батареи, и все это делалось не в лабораторных, а в полевых условиях, ребята были как никогда внимательны и осторожны. Еще бы! Дело касалось их чести. Сомнительная честь Медоварова находилась под угрозой. Но ему повезло.
Оставались считанные дни до первого взрыва. Для защиты «Альтаира» саперы сделали бетонный ящик, вкопали его в землю на склоне горы. На это место пришел Набатников, осмотрел его и приказал «убрать» соседнюю скалу. Своим краем она загораживала часть горы, а потому выброс будет виден не полностью. Кроме того, скала могла изменить направление взрывной волны, о чем Набатникова предупреждали испытанные специалисты этого дела. В конце концов, он решил очистить место для основных испытаний, пусть ничто не мешает.
Взрыв скалы был назначен на два часа дня.
Об этом ничего не знал Багрецов. Еще вчера поздней ночью, когда заканчивалась наладка радиостанции и были «выжаты» ненавистные Толь Толичу миллиамперы, Вадим понял, что друзей надо освободить от проверки его несчастного аппаратика. Они уже помогли наладить разборчивость передачи. Без них он бы этого не сделал. Вышло так, что при смене ламп «керосинка» вдруг закапризничала и отказалась передавать свистящие звуки в начале слова. Для проверки Вадим пользовался специально придуманной фразой: «Сто скворцов на сене». Он повторял ее в микрофон, а Лева отвечал, что слышит другое - «то кворцов на ене». Буква «с» отрезалась начисто.
Наконец добились ясной и четкой передачи. Вадим отказался от дальнейшей помощи ребят, иначе телевизионщики сами могут засыпаться. Им нужно «Альтаир» устанавливать, а не тащить неудачника из болота, тем более что они его почти уже выволокли и посадили на кочку. А обсохнет он и без посторонней помощи. Остались сущие пустяки - испытать «керосинки» на дальность. Один справится не впервой.
Поэтому, едва забрезжил рассвет, Вадим тихонько встал и, стараясь не разбудить ребят, вытащил все свое техническое имущество из палатки. Отойдя подальше, в самый конец территории лагеря, где были сложены пустые ящики из-под разной аппаратуры, рядом с кабельной катушкой, Вадим поставил радиостанцию, подключил к ней батареи - зачем же расходовать горючее! - и, закрепив кнопку вызова, чтобы радиостанция непрерывно посылала музыкальный тон, отправился с другой «керосинкой» слушать эту хоть и несколько однообразную, но самую для него приятную музыку. Таким путем Багрецов мог определить, на каком расстоянии действует его переделанная и заново отрегулированная станция.
Проснувшись, студенты не удивились исчезновению Вадима. Дела его шли хорошо, помощь не требуется. Наверное, где-нибудь сидит под кустиками в холодке и наводит последний лоск перед демонстрацией «керосинок». А может быть, испытывает их: добровольных дикторов в лагере достаточно, попроси любого шофера, если он свободен, то с удовольствием поговорит с тобой по радио часок-другой.
Лева слегка обиделся на Димку, поискал его поблизости, хотел искать дальше, но Женечка приказал сменить аккумуляторы в телевизоре и еще раз проверить его перед ответственным делом. За этой работой Лева позабыл о своей обиде и о Димке вообще.
Женя и Митяй взобрались на гору, установили в бетонном ящике «Альтаир» и по совету здешних специалистов с увлечением начали пробовать разные варианты антенн. Когда же узнали от Афанасия Гавриловича о взрыве скалы, работа пошла еще быстрее. Хотелось провести как бы генеральную репетицию. Интересно, что будет видно на экране при обыкновенном взрыве? Вспышка, туча породы в воздухе, потом черный ливень щебня, песка, земли. Никто из ребят ничего подобного не видел.
Набатников вызвал к себе Медоварова.
- Перебросить лагерь за холм, - приказал он. - Проследите сами, чтобы ничего здесь не осталось, иначе засыплет. Начальника охраны я предупредил. Район взрыва оцеплен. Выставлены дополнительные посты. Проверьте еще раз выполнение моих распоряжений.
При организации взрывных работ выставляется специальная охрана, поэтому ни один человек не может проникнуть в запретную зону. Вадим ушел из лагеря еще утром. Радиостанция показывала прекрасную дальность, а значит, и увела его далеко от опасной зоны.
А вдруг слышимость прекратится? Тогда дальше идти бесцельно, испытатель поплетется обратно. Но и в этом случае ничего страшного не произойдет - район оцеплен. «Подождите здесь, гражданин, отдохните, полежите на травке до четырнадцати десяти», - посоветует Багрецову вежливый сержант. За жизнь Вадима можно было не беспокоиться.
Но разве только жизнь ему дорога?
Он шел по дороге, карабкался на кручи, спускался в лощины и слушал, слушал, как музыку, тонкий голосок радиостанции. В это утро она была ему дороже всего в мире, ибо слабым голосом своим говорила о вновь обретенном счастье, что отныне ее создатель, техник Багрецов, может доказать свою честность. Он прав, он никому не лгал, и даже в легкомыслии не упрекнет его Набатников. Но одного сознания, что он честен и не мог обмануть Афанасия Гавриловича, Багрецову мало. Надо, чтобы все убедились в этом. И хорошие люди и такие, как Медоваров. Люди разные населяют мир, и было бы глупым эгоизмом довольствоваться тем, что твои поступки могут оценить лишь идеально честные люди, справедливые и верящие тебе. Нет, ты всем покажи свою правду - и хорошим и плохим. Последним это особенно нужно, они недоверчивы.
И, как представлял себе Вадим, правда эта, которую нужно показать и Набатникову и обязательно Медоварову, пряталась сейчас за ящиками возле скалы: в маленькой коробке, где тлели волоски крохотных ламп и откуда, срываясь с антенны, через горы и долины прямо к Вадиму летела радостная волна, будто напоминая, что завтра кончаются его мучения. Завтра он передаст аппараты Набатникову. А там… а там… Нет, лучше не мечтать.
В этом был прав Багрецов - мечты преждевременны. Нет, не потому, что радиотехника может его подвести. Радиостанции перекрывали уже двенадцать километров. Вадим ног под собой не чувствовал и от счастья и от усталости. Он знал, что его «керосинки» будут работать абсолютно надежно, но не знал, что сейчас происходит в лагере.
Комариное жужжание слышалось в телефоне. Беспечный голосок ни о чем не предупреждал.
А надо бы! Вспомни рассудительного Митяя - он же говорил тебе: «Козла бойся спереди, коня сзади, а злого завистника - со всех сторон».
Нет, не помнил об этом Вадим.
Медоваров по-хозяйски осматривал опустевшую территорию лагеря. Увезли палатки, аппаратуру, еще не распакованные грузы, убрали даже провода полевого телефона - не пропадать же добру. А ящики? Пустые ящики от аппаратов, но без них домой не поедешь. Разные теодолиты, пирометры, люксометры не погрузишь в машину навалом.
- Убрать ящики! - скомандовал Толь Толич. - А ну, пошевеливайся! Побыстрее давай!
Все, кто еще оставался в лагере, спешно перетащили ящики в безопасное место. Площадка освободилась, лишь возле скалы стояла большая катушка от кабеля.
Медоваров толкнул ее сапогом. Катушка закачалась, откатилась в сторону, и Толь Толич увидел радиостанцию Багрецова. Не веря глазам своим, дотронулся до прутика антенны, носком сапога пошевелил батареи и, догадавшись, с какой целью здесь это все оставлено, усмехнулся. Несомненно, изобретатель керосиновой игрушки ничего не знал о готовящемся взрыве, иначе он не оставил бы ее под скалой, которая через час превратится в груду щебня.
«Только бы не вернулся раньше!» - подумал Толь Толич и трусливо оглянулся. Завидев идущего к нему шофера, он встал таким образом, чтобы нельзя было заметить радиостанцию.
- Пригодится? - спросил шофер, указывая на кабельную катушку, и уже было направился к ней, но это не входило в планы Медоварова.
- Обратно не полезем, - махнул он рукой и приказал ждать возле машины.
Счастье улыбалось Толь Толичу. Ночи не спал, думая, как бы вывернуться из беды, способен был чуть ли не уничтожить проклятую игрушку, лишь бы не признаваться в ошибке, сберечь свою репутацию, положение. Но судьба решила иначе. Кто поверит мальчишке, будто нелепая случайность погубила его радиостанцию? «Хитрый ход. Шалишь, золотко! Толь Толич стреляный воробей, торжествовал он, оглядываясь. - Да и товарища Набатникова не проведешь. Ишь какую штуку задумал!»
Ясная, отточенная мысль сверлила мозг. Именно так он и скажет Набатникову, когда щенком с перебитыми лапами приползет сюда упрямый шарлатан. Скулить, конечно, будет. «Нет, Афанасий Гаврилович, - скажет тогда Толь Толич. - Здесь не случай виноват, а подлость человеческая. Молод еще очки нам втирать. Чего проще сослаться на взрыв, когда нет другого выхода».
Медоваров предвидел, что могут возникнуть возражения, Надо учитывать все. Буквально в течение минуты, пока шофер находился еще на площадке, Толь Толич составил себе подробный план действий. Теперь он уже не беспокоился, что прибежит Багрецов. Поздно, охрана все равно не пропустит, Надо приготовить адресованную ему записку, где бы указывалось о времени и месте взрыва, оставить ее в палатке ребят, скажем, под подушкой у Багрецова, а потом не трудно убедить Набатникова, что изобретатель видел записку до того, как ушел из лагеря. Впрочем, это дело скользкое. Да и никчемное. Записка не нужна, без нее все ясно.
Взглянув на часы, Толь Толич беспечно улыбнулся, Все идет как нельзя лучше. Через сорок минут за будущее свое уже можно не опасаться. Видно, и вправду родился он под счастливой звездой.
Жизнь казалась Вадиму «прекрасной и удивительной». Мир великолепен. Все невзгоды остались позади, а впереди чистейший горизонт, без единого облачка. Со своей «керосинкой» он может дойти до этого горизонта, обогнуть земной шар и вернуться обратно в лагерь экспедиции Набатникова.
Слышимость была столь громкой, что изобретатель уже начал сомневаться в справедливости законов распространения ультракоротких волн. О возвращении в лагерь не могло быть и речи. «Разве только с противоположной стороны?» весело подумал Вадим и тут же продекламировал: - «Я земной шар чуть не весь обошел. И жизнь хороша и жить хорошо».
Действительно, не плохо. Хотелось бы поделиться с кем-нибудь радостью таких удачных испытаний он не ожидал, - но друзья находились далеко, либо в лагере, либо в Москве. Вспомнил о Зине, она как-то приглашала его на свой полевой аэродром, вернее - посадочную площадку, с трудом найденную в горах. Место это было где-то здесь, поблизости, стоит только пересечь шоссе и спуститься в долину. Ну конечно, Зин-Зин он должен найти. Пусть порадуется, что Толь Толичу придется признать свою несправедливость. Все-таки жалко старика, ему около пятидесяти, возраст довольно почтенный. В войне участвовал, орден заслужил. Вадим чувствовал угрызения совести. Зря тогда накричал на него. Правда, и Зина не питает к старику особых симпатий, если не сказать большего. Сравнила его с анемометром. Так нельзя, неудобно…
Еще с горы Вадим увидел самолет. Зина и другой летчик торопились. Вероятно, готовились подняться в воздух для проверки новых аппаратов аэрофотосъемки и радиоактивного излучения, которое, по расчетам Набатникова, должно быть ничтожным.
- Привет небожителям! - весело замахал рукой Багрецов и, подойдя ближе, заговорил стихами (конечно, Маяковского). - Ну, как? «Небо осмотрели и внутри и наружно. Никаких богов, ни ангелов не обнаружено»?
Он ждал шутливого ответа, но летчики, занятые проверкой аппаратов, лишь хмуро поздоровались. Даже Зина, всегда по-дружески относившаяся к Вадиму, повернулась к нему спиной. Сейчас не до шуток.
Вадим прикусил язык, помрачнел, но радость так и выпирала из него.
- Зин-Зиночка, - он протянул ей телефонные трубки. - Послушайте, какая громкость. А ведь километров пятнадцать до лагеря.
Зина с интересом посмотрела на сияющего Вадима.
- Добились все-таки. Наверное, у нашего общего друга Толь Толича сразу вытянулось лицо.
В разговор вмешался летчик. Он вытер лоб тыльной стороной ладони и бросил на траву гаечный ключ.
- Нет, не успеем. Придется лететь с одним аппаратом. Разве это работа! На охоту ехать - собак кормить. Так и передайте Медоварову.
- Попросите позвать его к радиостанции, - обратилась Зина к Вадиму, и в глазах ее забегали сердитые искорки. - Сейчас я скажу ему кое-какие теплые слова, пока не остыла. Ух, и зла же я!
Багрецов вынужден был несколько охладить ее горячность, объяснив, что у радиостанции никого нет, а потому Толь Толича подозвать к микрофону нельзя.
- Жаль. А то бы высказала все, что я думаю о его организаторском таланте. Посудите сами, - Зина взяла из рук Вадима телефонные трубки и, наматывая шнур на палец, рассказала: - За два часа до взрыва прислал машину и передал, что мы должны подняться в воздух для наблюдений. Связи с лагерем пока еще нет. Сидим здесь на отшибе и получаем от Медоварова какие-то дурацкие распоряжения. Вечером обязательно поговорю с Афанасием Гавриловичем. Сегодня пустяковые испытания - скалу какую-то надо убрать, но все равно нам это важно. Надо же сообщать вовремя…
- Погодите, Зиночка. Я что-то ничего не понимаю. Какой взрыв? Какую скалу?
Зина открыла планшет, висевший у нее на ремне.
- Вот отметка, - указала она на карту. - Это в конце лагеря, где была целая гора ящиков. Прекрасный ориентир с воздуха. Но сейчас их убрали по приказанию Толь Толича. Хоть за хозяйством приглядывает - и то спасибо.
Остановившимися глазами смотрел Багрецов на красный крестик, отмечающий место взрыва, и видел, как крест этот разрастается, пухнет. Им словно зачеркивается все, что сделал Вадим. Гибнет все: долгий, мучительный труд, твое любимое создание, которому отдал лучшие мысли, время, энергию. Наконец, гибнет честь, доверие друзей, товарищей - то, чему нет цены.
Все это Зина прочла на его помертвевшем лице и сурово спросила:
- Радиостанция там?
Можно было не отвечать. Вадим прислонился к борту самолета и закрыл глаза. Зина не находила слов от гнева. Она презирала этого мальчишку. Какой растяпа! После того, что он сделал и выстрадал, прошел с радиостанцией сквозь все преграды, испытывая ненависть такого серьезного противника, как Медоваров, почти победил его, - и вдруг из-за непростительного легкомыслия опять оказался у разбитого корыта. Поделом ему! Поделом!
Заглушив свой гнев и поразмыслив немного, Зина не могла не прийти к выводу, что вина Багрецова не так-то уж велика. В самом деле, ведь он ничего не знал о готовящемся взрыве… Нет, нет, и в этом случае он поступил неправильно. За семью замками надо было держать радиостанцию, а не оставлять ее где-то в кустах или за ящиками. Торжествуй, товарищ Медоваров!
«Спокойнее, Зинаида! Спокойнее! - старалась она привести мысли в порядок. - До взрыва осталось двадцать минут. Машины нет. Да она и не помогла бы. Туда надо ехать больше часа… Самолет? Но вблизи лагеря нет даже маленькой посадочной площадки… Торжествуй, товарищ Медоваров!…»
- Заводи, Николай, - устало приказала она, поднимаясь на крыло.
- От винта! - крикнул летчик почти над ухом Багрецова.
Он вздрогнул и, втянув голову в плечи, пошел прочь. Зина остановила его:
- Можете вы сказать вразумительно, где все-таки находится радиостанция?
Как бы объяснить поточнее? Вадим припоминал ориентиры - куст, камень, - но думал лишь об одном: неужели Зина решится посадить самолет на каменистый склон? Нет, это невероятно. Он ни за что не согласится.
- Но к чему эти подробности? - наконец не выдержал Вадим. - Нельзя же…
Зина перебила его:
- Можете не договаривать. Никто и не собирается ломать себе шею. Как говорится, случай не тот.
Мотор зарычал. От винта поднялся ветер. Он гнал пыль и сухую траву.
В этот день друзья Багрецова, по словам Левы Усикова, «бегали высунув язык». Распоряжение Набатникова о взрыве скалы застало их врасплох. К этому делу они имели слабое касательство, но хотелось определить заранее, как вообще будут видны взрывы, представить себе хотя бы в первом приближении.
Как всегда, из-за Левы друзья пережили немало неприятных минут. Послали его с телевизором подальше от «Альтаира». Пусть посмотрит на расстоянии: не изменилась ли четкость, насколько устойчиво работает синхронизация? Короче говоря, позабыв о прошлом, Левке доверили ответственное самостоятельное задание. Но Левка остался верен себе. Слишком далеко ушел, потерял много времени, а потому еле-еле успел проскочить сквозь оцепление и возвратиться в лагерь.
Даже за высокой горой, в нескольких километрах от «Альтаира», где Лева организовал себе временный «контрольный пункт», телевизор работал с завидной четкостью. Лева видел территорию лагеря, палатки, машины, потом, к своему удивлению, заметил, что палатки свертываются, а машины нагружаются разным имуществом. Собственно говоря, столь непредвиденный отъезд экспедиции и заставил Леву поторопиться с возвращением в лагерь, а то бы он не пришел до вечера.
Журавлихин и Митяй возились с «Альтаиром», подобрали к нему наивыгоднейшую антенну, поставили внутрь бетонной пещеры надежные аккумуляторы (с ними аппарат может беспрерывно работать несколько суток) и занялись окончательной его проверкой. Оказалось, что студенты раньше специалистов установили свою телевизионную точку. Впрочем, у тех были другие задачи, посложнее.
Перед самым уходом с «контрольного пункта», когда Лева хотел было выключить телевизор и бежать поскорее в лагерь, он видел на экране скалу, а возле нее медоваровский склад пустых ящиков. Сам Медоваров бегал вокруг них мелкими шажками и, как всегда, «руководил», вернее - жестикулировал, указывая то на ящики, то на машины, то на людей. Репродуктор в телевизоре Левы молчал, но руководящая деятельность Толь Толича была ясна и понятна без слов.
Леве некогда, пришлось телевизор выключить, хотя еще не все было проверено.
Примерно в километре от бывшего лагеря Леву встретил Митяй и молча повел его на новое место. Пусть Журавлихин сам перевоспитывает Левку, Митяй этим сыт по горло. «Вот уж действительно, тверди ему, не тверди - все равно как от стенки горох. Хоть проси его, хоть кланяйся».
Журавлихину некогда было разбираться в новом проступке «инспектора справедливости»; он потребовал от него тетрадь с записями и приказал установить телевизор в палатке Набатникова, где пока еще телевизоров не было.
Хватились Вадима, хотели пригласить его (конечно, с разрешения Афанасия Гавриловича) посмотреть взрыв на экране, но он куда-то исчез.
Шофер, молодой парень, как видно желающий нравиться девушкам, в голубой кокетливой тенниске с короткими рукавами, поправил лихой чуб на лбу и сказал:
- Я этого малого на дороге встретил. Наверное, к летчикам шел. А скорее всего - к летчице. Завидная девушка, строгая, - добавил он, почему-то вздохнув.
Почти отвесные солнечные лучи пронизывали желтоватую ткань палатки. Войдя в нее, Лева подумал, что так просвечивает яичная скорлупа, и представил себя на месте невылупившегося цыпленка - однообразно желтеньким кажется ему мир. Но вот скорлупа проклевывается, и мир во всех цветах и ярких красках открывается перед его изумленным цыплячьим взором.
Невольно напрашивалось сравнение: а он, Левка, много ли он видел до своего первого путешествия, которое в конце концов привело его сюда, в лагерь? Видел ли он города, просторы страны, часто ли встречался с людьми необыкновенными и разными? Нет, кроме семьи, ребят в институте, никого близко не знал. Жил как в скорлупе и думал, что мир можно познать через книги, кино, телевизор. Цыплячье заблуждение.
Сердце замирало и вновь стучало, нетерпеливо, властно. Что это? Волнение? Почему? Самый обыкновенный опыт, ничего особенного. На экране будет виден взрыв - и только…
Часто ошибался Лева Усиков, ошибся и на этот раз. До взрыва произошло куда более волнующее событие.
Впрочем, на чей взгляд. Можно по-разному его оценивать, люди не одинаковы.
В желтом медовом свете, наполнившем всю палатку доверху, экран казался особенно голубым, будто вставили в рамку осколок неба. В небе этом синел край скалы, а внизу ее тонко прочерчивались кусты, ствол сосны, камни, положенные один на другой, и барабан от кабеля. Пройдет немного времени, я эта хорошо знакомая Леве картина станет совсем другой. Не будет скалы, кустов, взметнется в воздух оставленная Медоваровым кабельная катушка. Осядет пыль, и откроется новый пейзаж - зубчатая цепь гор.
Лева оглянулся. Все готово, а ребята не идут, наверное, ищут Набатникова.
Но что это? На экране исчезла скала. Ее закрыло белое колеблющееся пламя. Может быть, испортился телевизор? Откуда появился этот непонятный отблеск? Лева подправил фокусировку, увеличил контрастность и совершенно четко увидел плещущийся на ветру парашют.
- Что за фокусы? Кто ей разрешил? - крикнул Набатников, вбегая в палатку. - Видно? - И, оттеснив Леву, наклонился над экраном.
Женя и Митяй прибежали вслед за Набатниковым и увидели, как парашют, надуваясь, будто парус, скользил по экрану. Мелькали пересекающиеся линии натягиваемых строп. Среди них показалась темная фигура в комбинезоне. Это была Зина, ее узнали по белому шлему. Неопытная парашютистка никак не могла совладать с ветром; он, будто забавляясь, тащил ее по камням, а Зина неумело подтягивала стропы, стараясь погасить парашют.
Никто из присутствующих в палатке не понимал, чем вызван столь необдуманный прыжок. У Зины характер стойкий, она никогда не отличалась сумасбродными поступками, вроде некоторых ее друзей (скажем, точнее: Левы и Вадима). А если так, то, значит, у Зины были серьезные основания к прыжку.
Как помочь ей освободиться от парашюта? Никого нет поблизости. Подчиняясь приказу, все уже давно покинули площадку.
Усиков бросился к выходу, хотел бежать к Зине, но Афанасий Гаврилович остановил его и по телефону дал команду дежурным взрывникам немедленно спуститься на площадку. Им ближе всех - один из наблюдательных пунктов находился на горе.
Зина справилась наконец с парашютом, - он послушно улегся у ее ног, - но когда хотела подняться, покачнулась вдруг и бессильно опустилась на землю. Снова приподнялась и, схватившись за колено, упала.
Все это было четко видно на экране. В полном молчании застыли студенты, каждый из них понимал, что Зина серьезно повредила ногу, может быть, сломала, но об этом не хотелось думать - просто растяжение жил. Однако болью сжимается сердце, когда видишь, что Зина вновь и вновь повторяет бесплодную попытку подняться на ноги.
Стоя с телефонной трубкой и пристально глядя на экран, Набатников звонил врачу и никак не мог найти объяснения поступку Зины. Всякие бывают люди, иной выкинет такую штуку, что только диву даешься. Но Зина? Ведь ее характер он будто бы изучил до тонкости там еще, на теплоходе. Нет, она не способна на эксцентричную выходку. В чем же дело?
Женя первым попытался это объяснить. Якобы Зина хотела предупредить, чтоб повременили со взрывом.
- Может, кто остался поблизости?
- Ерунда! Каждый куст проверен. Кроме того, она могла бы сбросить вымпел, дать сигнальную ракету. К чему же ноги ломать…
Набатников раздражался, когда ему мешали работать. А сейчас так и получилось - непредвиденная помеха, из-за которой откладывался опыт, влекла за собой изменение дальнейших планов.
Журавлихина поддержал Митяй.
- Как хотите, Афанасий Гаврилович, - рассудительно сказал он, - на такую штуку Зина могла решиться только в крайнем случае. Мы же ее знаем.
Лева заикался от волнения, на висках его выступили капли пота.
- Да, да… Это самое… Верите вы мне или нет, но… это самое… думаю… чья-то жизнь в опасности, - с трудом вытащил он из себя эти слова, но тут же пожалел.
Надо бы внимательнее смотреть на экран и, главное, поточнее настроиться, что и сделал Митяй. На сером фоне скалы поблескивала антенна, а рядом различались контуры хорошо знакомой Леве «керосинки».
Зина силилась подобраться к ней. Волоча больную ногу и опираясь на локоть, она цеплялась за камни, кустики травы, затем подтягивалась и снова искала точку опоры.
Наконец Зина у цели, торопливо, но осторожно отсоединила батареи, сложила антенну и, сунув Димкину «керосинку» в широкий карман комбинезона, посмотрела на часы.
Сверху по склону спускались люди с санитарными носилками.
- Хоть убей, ничего не пойму! - возмущался Набатников, сидя возле Зины в палатке медпункта. - Неужели это ваш первый прыжок?
Зина опустила глаза в знак утверждения. Ей не хотелось пояснять, что ни в аэроклубе, ни потом, уже когда она стала работать в лесной авиации, у нее не было ни малейшего желания совершить хотя бы единственный тренировочный прыжок. Она его попросту боялась, за что сейчас и поплатилась, приземлившись в совсем не подходящих для первого прыжка условиях. Будь у нее опыт, не повредила бы ногу. К счастью, как определила медсестра, это оказался не перелом, а растяжение связок, но вряд ли Зине разрешат летать в ближайшие недели. Страшно обидно. А все-таки поступила она правильно, и Афанасий Гаврилович должен это понять.
- Очень больно? - спросил Набатников, поправляя подушку, где лежала забинтованная нога. - Потерпите, сейчас Медоваров привезет хирурга. Простите, Зина, но такие поступки не оправдываются даже молодостью лет. Ох, уж эта мне романтика! У некоторых она так и прет наружу, как перебродивший квас. Выбивает пробки, рвет бутылки. А все попусту. Ну да ладно, потом поговорим.
Набатников тяжело приподнялся, Зина его удержала и, морщась от боли, призналась:
- Что там говорить, виновата. Приму наказание по заслугам. Но я ничего другого не могла придумать… Так же, как тогда, с золотыми зайцами.
- Там вы ничем не рисковали. А здесь неизвестно, как бы мог закончиться прыжок на скалы. Опытные парашютисты и то не стали бы испытывать свою судьбу в подобных условиях. Конечно, если нет крайней необходимости.
- У меня она была.
- Ошибаетесь, Зина. Вы не получали от командира боевого приказа. А здесь я командир.
- Но бывает же, когда человек действует по своей инициативе.
- Никто этого права у вас не отнимает. Но сейчас ваш риск никому не нужен. Вот если бы дело касалось спасения человеческой жизни, а не какого-то - пусть даже ценного - аппарата, то ваш поступок оправдать можно. - Афанасий Гаврилович ласково и в то же время испытующе посмотрел на Зину. - К слову сказать, бывает и так, когда самые загадочные поступки объясняются… сердечными мотивами.
Зина облизала пересохшие губы.
- Ко мне это не относится, Багрецов для меня такой же товарищ, как и Журавлихин, Митяй, Лева. С вами я вполне откровенна. Не считайте меня чересчур сердобольной. Есть люди, которые ради друзей в лепешку расшибутся, стараясь угодить. Они предупредительны, ласковы, посылают поздравительные телеграммы и подарки, провожают и встречают, оправляются о здоровье родственников… Ну, в общем - хорошие люди. Можно им позавидовать. А у меня, видно, характер дурной, да и воспитание хромает. Всех своих одноклассниц растеряла, говорят, что я черствая, невнимательная, не целуюсь при встречах, не меняюсь с подружками платьями, не каждой рассказываю о самом сокровенном. Считают эгоисткой, и я им неприятна. А я очень люблю хороших людей и никогда не требую особенного к себе внимания. Зачем? Я знаю ему цену. Говорят, что друзья познаются в беде. Это не очень верно. Почему только друзья, а не все, пусть даже незнакомые, люди? К примеру, Багрецов. Я видела его раза четыре. Парень как парень, но упорный, честный. Вы думаете, я игрушку его спасала? Труд его? Конечно, нет. Изобретатели - народ упрямый. Еще год посидит - и сделает аппарат в десять раз лучше. Почему же прыгнула? Кстати, вы не представляете себе, как это страшно! - Зина вздрогнула и по-ребячьи, зажмурилась. - Летать могу, а прыгают пусть другие, отчаянные. Но тут у меня был крайний случай. Пришлось спасать - нет, не жизнь, а то, без чего не может жить человек. Честное имя!
- Багрецова?
- Да.
- Смело сказано! Однако, думаю, преувеличиваете.
- Нисколько. Допустим, после того как вы сами убедились, что аппараты Багрецова не работают, а ваш помощник всякими правдами и неправдами постарался его очернить, называя шарлатаном и другими нелестными прозвищами, вдруг к вам является Багрецов и говорит, что радиостанция погибла под обломками скалы. Вы поверите ему? Или согласитесь с Медоваровым?
- Вопрос резонный. Но при чем тут Медоваров? Ради спасения чести своего товарища вы очертя голову прыгаете с самолета и тут же, не стесняясь, походя, ставите под сомнение честное имя солидного и уважаемого человека.
- А если я не верю вашему Медоварову вот ни на столечко? - Зина показала кончик пальца. - Может быть, я злая и глупая девчонка, - она покраснела от негодования, вспомнив все, что ей рассказывал Вадим о поведении Толь Толича, но я не могла допустить, чтобы он улыбался. И подло… да, да, подло радовался чужому несчастью… Этой радости я никому не прощаю… Она чужая, черная…
Афанасий Гаврилович внимательно посмотрел на Зину. «Черная радость»? Определение довольно точное. В наш светлый мир, как черная краска, просочилась она из прошлого. Есть еще люди, которых радует не голубое небо, а тучи, нависшие над головой соседа. «Слыхали, Иван Иванович поскользнулся - чего-то там недоглядел, проштрафился. Снимут. Это уж как пить дать». И человек радуется черной, не нашей радостью.
- Разрешите, товарищ начальник, - послышался голос Толь Толича, голова его осторожно просунулась в палатку.
Набатников повернулся и нетерпеливо спросил:
- Где же хирург?
- Не беспокойтесь, Афанасий Гаврилович. - Толь Толич вошел и подчеркнуто вежливо доложил: - Ваше приказание выполнено. Врач уже здесь, руки моет. А как чувствует себя больная? - Он приблизился к кровати. - Ножку повредили, золотко? Где же это вас угораздило?
Любопытство Медоварова было вполне естественным. Он ничего не знал о прыжке Зины, так как в это время находился в нескольких километрах от лагеря, где встречал машины с вновь прибывающими грузами. Приехав в лагерь за несколько минут до взрыва, Медоваров сразу же получил распоряжение Афанасия Гавриловича мчаться в Малые Курнаки за хирургом. Расспрашивать о несчастье было некогда, вот почему Толь Толич оказался в абсолютном неведении, он даже не догадывался, где и как Аверина повредила ногу. Может, упала, оступилась? Всякое случается. «Ничего, будет умнее, - сказал он себе, нисколько не сожалея, а даже радуясь, что упрямая девица надолго оставит свои причуды. Слишком уж требовательна. Каждый день новые претензии. Теперь полежит, успокоится. Вместо девчонки пришлют настоящего летчика, постарше да попокладистее. Он должен понимать, что с начальством надо жить в мире. А эта глупа, неосмотрительна». Толь Толич бросил взгляд на Зину, осторожно, из-под бровей, боясь, чтобы не прочла она мелькнувшего в глазах торжества.
Ни Афанасий Гаврилович, ни Зина будто и не слышали вопроса Медоварова. Стоит ли сейчас объяснять причину прыжка? Ничего же толком не поймет. Усмехнется - и все.
- Заскочил на почту, - между тем рассказывал Толь Толич. - Захватил телеграммы, - он протянул их Набатникову. - Лично вам есть. Из дому, наверное, от супруги…
Афанасий Гаврилович недовольно взял телеграммы и положил на колени. В палатку вошла сестра в белом халате.
- Хотят вас видеть, профессор, - робко сказала она. - Говорит - срочное дело.
- Кто там еще?
- Не знаю. Молодой такой, высокий, курчавый… Беспокойный.
- Понятно. Зовите.
Багрецов остановился у входа. Бледный, с дрожащей нижней губой, он был весь выражением глубокого отчаяния и невыразимой тоски. Уже ничто в мире его не утешит. В руках он держал одинокую, теперь ненужную радиостанцию.
Когда Зина поднялась в воздух, Вадим долго смотрел на исчезающую в облаках точку самолета, затем, до боли в сердце тяжело вздохнув, направился в лагерь. На часах было ровно два. Должно бы все закончиться, но взрыва почему-то не слышно. Промелькнула слабая тень надежды: он еще успеет добежать - взрыв скалы отложен. Вадим не разбирал дороги, падал, спотыкаясь об острые камни, катился вниз по склону.
Его задержала охрана. Напрасно он доказывал, что ему необходимо быть в лагере именно сейчас, сию минуту. Круглолицый молоденький лейтенант-казах, вызванный на место происшествия, очень сочувствовал технику, но не имел права нарушить приказ - сигнала отбоя не было и взрыв мог произойти незамедлительно.
Так оно и случилось. В горах загрохотал гром, потемнел горизонт от тучи взметенной земли, я сразу потемнело в глазах Багрецова. Конец.
На несгибающихся ногах, как на ходулях, он подошел к лагерю и увидел, что скалы нет, она осела. За ней открывалась цепь гор, похожих на сизые облака.
Прежде всего он должен найти Набатникова. Сказали, что начальник экспедиции в медпункте.
Войдя в палатку, Багрецов не заметил Зину - ее загораживала полная фигура Медоварова. Он приветливо улыбался Вадиму и, взглядом указав на радиостанцию, спросил:
- Ну как, теперь наладили? Вторая тоже хорошо работает?
- Второй… нет, - выдавил из себя Багрецов и порывисто повернулся к Набатникову. - Разрешите уехать? Мне здесь делать нечего.
Набатников сурово сдвинул брови.
- Есть у вас здесь дело или нет, судить буду я. Какую дальность вы получили?
- Пятнадцать километров. Но доказать не могу. - Вадим протянул ему коробочку с болтающимися наушниками. - Осталась только одна.
Толь Толич мягко, по-кошачьи, подошел ближе.
- А я вам что говорил, Афанасий Гаврилович? Мышка бежала, хвостиком вильнула - и скатилось в пропасть золотое яичко. А может, взрыв виноват? Толь Толич с притворной отеческой нежностью взглянул на Вадима. - Догадался?
- Обрадовались? - вспылил Багрецов и, как бы опомнившись, уронил голову на грудь. - Ну да, теперь смейтесь. Теперь уже все равно. Все равно, механически повторял он. - Оставил включенной… там… за ящиками… Взрыв… Ничего не знал…
Набатников предупреждающим жестом остановил его и обратился к Медоварову:
- Я же вас просил осмотреть площадку. Неужели не заметили радиостанцию?
- Удивляюсь я вам, Афанасий Гаврилович, - обиженно проговорил Толь Толич. - Кажется, я всегда точно выполнял ваши приказания. Никакой радиостанции за ящиками не было. - И добавил с ласковой укоризной: - Доверчивы вы, товарищ начальник!
- Возможно, - хмуро согласился Набатников, затем нагнулся, открыл дверцу белой больничной тумбочки и вытащил радиостанцию. - Действительно, не знаешь, кому верить, - сказал он, протягивая ее Толь Толичу.
Медоваров смотрел на нее как на привидение, переводил взгляд на другую, в руках Багрецова, и не понимал, не верил в неожиданное воскресение. Нет ее, нет, она погибла под обломками!
Примерно так же смотрел на нее Вадим, только в глазах его вместе с изумлением светилась радость. А Толь Толич не знал, куда их девать, чтоб начальник не прочел в них страха.
Быстро смекнув, в чем дело, Медоваров стал оправдываться:
- Ума не приложу - почему я ее не заметил? Замотался совсем. Ну, да ладно. Рад за вас, молодой человек, - как ни в чем не бывало похлопывал его Толь Толич по плечу. - Видно, вам девушку придется благодарить. - Он ловко скользнул в сторону, и Вадим очутился перед Зиной.
Толь Толич был хитер, сообразителен. Ничего еще толком не знал, но уже догадывался, что спасение радиостанции не обошлось без участия Авериной, которая весьма благоволила к мальчишке Багрецову, была с ним заодно, впрочем, так же как и почтенная троица дружков его. «Один против них не попрешь», думал он еще раньше, а сейчас пришлось убедиться на деле.
Слезы выступили на глазах у Вадима. Если Толь Толич мог предполагать, что Зина спустилась за радиостанцией по горному склону, то Вадиму было доподлинно известно, каким путем она оказалась на площадке. Слезы радости и боли - он увидел забинтованную ногу - мешали говорить ему. Слава благодарности, какие-то далекие и чужие, теснились в сознании, подступали к горлу и тут же замирали, будто пугаясь, что здесь они лишние, никчемные.
Сам не зная, что делает, Вадим наклонился низко-низко, взял обе руки Зины, исцарапанные, в желтых пятнах иода, и прижался к ним губами.
Толь Толич понимающе подмигнул Набатникову, хихикнул в кулак: дескать, вот оно в чем дело.
Твердо сжимая губы, Набатников вывел из палатки все еще ухмыляющегося Толь Толича и там, оглянувшись, не слышит ли кто, сказал:
- Паршивый вы человек, Медоваров… Сейчас убедился.
Заболел Лева Усиков. Щеки его горели, пульс как в лихорадке, ночью холодный пот и бессонница. Болезнь эта называлась нетерпением.
Ровно через неделю - атомный взрыв. Через неделю на контрольных пунктах института телевидения и в Академии наук люди увидят, как силой атома,, вскрываются земные недра. А чей передатчик в этом будет участвовать? Студенческого научного общества, активным членом которого состоит Лева Усиков. А кто устанавливал этот аппарат на горе? Кто проверял его и скоро будет обслуживать первую в мире сверхдальнюю телепередачу без кабелей и промежуточных точек? Конечно, он, Лева Усиков, и его друзья.
Член студенческого научного общества старался быть объективным и, несомненно, отдавал должное инженерам Пичуеву, Дерябину и лаборантке Наде, без них ничего бы не получилось. Кроме того, в организации этой передачи не последнее место занимал и Бабкин. Рановато еще называть до крайности простое его предложение «системой Бабкина», но, видно, парень он головастый, от него многое надо ждать. Кого еще следует вспомнить из радистов? Конечно, Димку Багрецова. Разве не он помог найти «Альтаир»? Кроме того, преодолевая все препятствия, Димка в конце концов добился своего, и сигнал о взрыве будет передан через его «керосинку». Не маленькая честь для молодого изобретателя! «Кстати, надо попросить у него схему, - завязывая на платке узелок, подумал Лева. - Разберем ее в научном обществе. А может быть, сделаем что-нибудь похожее. Но только без ламп, на кристаллических триодах».
Афанасию Гавриловичу так понравился Димкин карманный телефон, что он только им и пользовался. Телефон работал прекрасно, и где бы Афанасий Гаврилович ни находился, он был постоянно связан с лагерем, откуда, через специальный радиоузел, мог говорить со всеми наблюдательными пунктами и производственными группами.
Журавлихин томился, вроде Левки. Нельзя же по десять раз в день проверять абсолютно надежно работающие аппараты. А другого дела не было. Впрочем, его не было и у физиков, и у геологов, у кинооператоров, у всех специалистов, которые закончили подготовку аппаратуры и сейчас ждали, когда прибудет комиссия Академии наук.
Нетерпеливое волнение Усикова передавалось и его друзьям. Он суетился, бегал, сверкая голыми пятками в рваных тапочках. Здесь, на каменистых склонах, погибли уже две пары. Острые камни прорезали подошву, носки протирались. Купленные Митяем бумажные брюки запестрели как бы нарисованными уголками, Левка зашивал дырки, торопливо и неумело, через край, черными толстыми нитками.
Митяй придирчиво проверял телевизор. Достал у телевизионных техников три запасных аккумулятора, на всякий случай выпросил несколько радиоламп и успокоился. В тени деревьев, на свежем воздухе, так хорошо спится!
Но это смотря кому. Журавлихин, например, не уснет. Он по-прежнему думает о жизни, мучается, старается осмыслить по-своему некоторые поступки знакомых и друзей. Так ли надо жить? Вчера об этом был разговор с Багрецовым и Зиной. Вспомнили Афанасия Гавриловича, он правильно определил, в каких случаях человек может пойти на риск: защита родины, спасение жизни, бывали случаи, когда комсомольцы бросались в огонь, спасая колхозный скот, вступали в борьбу с волками. Всем известен героизм советских людей в борьбе со стихией, лесными пожарами, наводнениями. Во имя славы родины летчики совершали трудные перелеты. Во имя науки и блага человечества ученые поднимались в стратосферу, опускались на морское дно, прививали себе страшные болезни…
Разговор был откровенный. Зина, вероятно из скромности, - как-никак, а речь шла о ее поступке, - доказывала, что защита чести Багрецова здесь играла меньшую роль, чем стремление к справедливости. Нельзя было допустить торжества «черной радости» Толь Толича.
После безрезультатного спора с друзьями Женя обратился к Афанасию Гавриловичу и спросил, правильно поступила Зина или нет.
- Да что вы, батенька! - Набатников высоко поднял брови, рассмеялся. Ведь это дело тонкое. Нельзя каждый поступок, подсказанный сердцем, втиснуть в правила для пассажиров.
Он взял Журавлихина за плечи и доверительно сказал, что ему думается так: при оценке любого, пусть даже мелкого, поступка надо бы поглядеть на него с высоты нашего великого завтра, тогда можно задать себе вопрос: на пользу, мол, это человечеству или нет?
Женя попробовал оценить Зинин поступок именно с этих высоких позиций, пришел к выводу, что она не могла поступить иначе, и тут же спросил:
- А правда, что Зине от вас досталось?
Набатников хитро улыбнулся.
- Ну, не без этого. За одно - честь и хвала, а за другое взыщем. Вы главного не заметили, Женя… - И он заговорил о том, какими изумительными становятся наши советские люди, какими совершенными. - Живой пример - Зина. Она не может спокойно говорить о Медоварове, хотя лично ей он ничего плохого не сделал. Человек как человек, с недостатками. И она их не прощает.
- А вы? - в упор спросил Журавлихин, но не смутился: это разговор товарищей.
- Тоже не прощаю, - коротко ответил Набатников, подумав, что в данных условиях не совсем удобно обсуждать моральные качества своего помощника. Здесь он является непосредственным начальником как Жени, так я его друзей.
На место будущего взрыва прилетел Пичуев. Институт, где он работал, и, главное, Академия наук придавали особое значение готовящейся телевизионной передаче. Это пока первый опыт, но скоро должны быть организованы передачи из других мест. А сейчас необходимо учесть все особенности нового применения телевидения.
Вячеслава Акимовича всегда тянуло к показу достижений нашей науки, и он считал, что телезрители будут благодарны за такие увлекательные программы. Среди радиослушателей пользуется успехом передача «По театрам и концертным залам Москвы». А почему бы не организовать телевизионную передачу «В научных институтах страны»? Сейчас это становится возможным. Для начала телезрители, правда, пока еще немногие, могут увидеть результат работы одного из институтов - атомный взрыв, вскрывающий недра. Скоро таких зрителей будут десятки миллионов. Помимо кабельных и радиорелейных линий, связывающих города, вполне возможно, что не один диск, а несколько летающих зеркал поплывут над страной. Тогда для телевидения исчезнут расстояния.
Студенты были особенно рады Вячеславу Акимовичу. За это время у них накопилось множество всяких технических вопросов; трудно осваивалась новая оптика, антенна оказалась малоэффективной. Помощь опытного инженера была очень кстати. Но это дело пятое. Главное то, что «Альтаир» признан не какими-нибудь студентами-биологами, а специалистами телевидения и кое-кем из видных представителей Академии наук. Наряду с профессиональной аппаратурой будет работать и «Альтаир». Честь не маленькая для ребят.
Сразу же после того, как Пичуев осмотрел и одобрил подготовительные работы студентов, они потащили его знакомиться с Зиной. Вполне естественно - друг и чуть ли не самый знаменитый человек в лагере.
А у Зины страшно ныла нога, не могла пошевелить ею, поэтому в знакомстве с московским инженером никакого удовольствия не было. Вот уж не вовремя эти визиты вежливости!
Когда вместе с Пичуевым друзья покинули палатку, Зина туго затянула тяжелый узел волос, вытащила из-под подушки карманное зеркальце и посмотрела на свое осунувшееся, бледное лицо. «Что он нашел хорошего? - спрашивала Зина, хмурилась и злилась на себя. - Глупо получается и уж очень по-бабьи. Взглянул человек повнимательнее, и ты уже растаяла. И Виктор смотрел так же… Все одинаковы. Все».
Зина уткнулась в подушку и лежала так долго-долго. Встреча с московским инженером словно опалила ее, заставила вспомнить и волжские берега, и все, что вспоминать не хотелось.
Как бы люди ни вышучивали «любовь с первого взгляда», Пичуев вскоре убедился, что она все-таки существует. Раньше он думал о такой внезапной любви с усмешкой - в сказках и не то еще бывает. Конечно, юнцам она незнакома, разве Лева Усиков может отличить призрачную любовь от настоящей? А Вячеслав Акимович не сомневался, что любовь его к Зине настоящая, просто потому, что другой у него никогда не было и ему не восемнадцать лет. Значит, ошибка невозможна.
Он ревностно скрывал это от ребят, думая, что никто ничего не замечает. В экспедиции у него было очень много работы, но от того же Левы Усикова или Митяя не укрылись некоторые любопытные детали. Весьма странно, что Вячеслав Акимович мог часами рассказывать летчице о новейших успехах телевидения. Однако Леву это еще не так удивляло. «Зин-Зин скучно, - решил он. - Попробуйте при ее активном характере вылежать несколько дней без движения. Вот и приходится Вячеславу Акимовичу ее развлекать».
Удивительным казалось другое. Все, что рассказывал инженер, Зин-Зин давно уже слышала от студентов. Лева недоумевал: почему она, такая прямолинейная и смелая, не скажет: «Извините, Вячеслав Акимович, ваши лекции не открывают мне новых горизонтов. Мои друзья уже неоднократно излагали этот научный материал, а кроме того, для иллюстрации пользовались еще соответствующей аппаратурой». Наоборот, Зина поощряла лекционную деятельность инженера и даже задавала ему, с точки зрения Левы, довольно глупые технические вопросы, будто она абсолютный профан в радиотехнике. К чему все это, непонятно. Лева попросту растерялся. Тут кроется еще одна тайна, перед которой наука бессильна.
Но вскоре и он и все его друзья простили невинную хитрость Зины, заметив, что после вступительных лекций инженер вполне освоился, разговор перешел на общие темы, и вполне возможно - когда Зин-Зин и Вячеслав Акимович оставались одни, затрагивались темы и личного порядка.
Набатников отложил свой опыт еще на несколько дней. Для некоторых обобщений нужны были дополнительные материалы из Москвы, где летающий диск не раз достигал своего потолка и мог часами висеть в пространстве. В это время на Земле сотрудники института, где работал Набатников, следили за экранами, на которых были видны сложные явления распада вещества. Что-то в них заинтересовало Афанасия Гавриловича, он потребовал новой проверки, но уже в других, измененных условиях.
Это как нельзя лучше устраивало Дерябина. Вместе с инженерами Института электроники и телевидения он поставил своеобразный рекорд дальности приема.
Однажды Набатников, Пичуев и все, кто был заинтересован в дальних телепередачах, собрались в палатке. Здесь стоял большой экспериментальный телевизор, привезенный с собой Вячеславом Акимовичем. Пригласили сюда и Зину. Потом пришла медсестра, молодая, но уже поблекшая женщина в белой косынке; она глаз не сводила с больной и была при ней постоянно.
В палатке расставили скамейки, получилось что-то вроде телевизионного театра, как в Москве. Правда, экран был много меньше, но для нескольких зрителей вполне достаточен.
Сейчас телевизионный приемник, установленный в диске и поднявшийся на высоту около двухсот километров, принимал программу из-за океана. Возможно, ее транслировала какая-нибудь телевизионная станция Канады.
Пичуев терпеливо, шепотом, чтоб не мешать другим, объяснял Зине сущность всей этой системы. До сих пор она ее не поняла как следует.
- Ну хорошо, - соглашалась Зина, - Я глупый несмышленыш. Значит, в диске приемник? Он принял какую-то картинку… Ладно, пусть электрические сигналы. Дальше через передатчик он посылает эти сигналы вниз. Под Москвой ваша лаборантка сидит в четырехугольной башне и принимает их, потом сигналы эти идут к радиопрожектору. А он что же?
Пичуев чуть слышно ответил:
- Опять их отправляет вверх? Ах, так! Ну, тогда понятно. Мы здесь принимаем отраженную от диска картинку?… Нет? Не картинку? Телевизионные сигналы? Я о том и говорю. Значит, здесь уже, в телевизоре, они превращаются в картинку. Вот теперь что-то проясняется.
На экране шла так называемая внестудийная передача? Доказывалась очередная телевизионная хроника: куда-то отправлялись войска, то ли в Европу, то ли в Азию.
Бравые молодцы в пилотках и коротких курточках - форма американских солдат - выстроились на площади у пристани. Вдали виднелись мачты кораблей. На них косились долговязые парни, ожидая погрузки, и, судя то всему, эти левофланговые, впрочем так же как и многие другие, не испытывали особой радости от предстоящего путешествия. На лицах их стыла обязательная улыбка. Трепетали на ветру полосато-звездные флаги.
Стараясь никого не зацепить своими длинными ногами, Женя встал и сел поближе к экрану. Он понимал, что телевизионная компания не стала бы передавать столь неинтересное, надоевшее американцам зрелище. Вероятно, готовилась сенсация.
Оркестр заиграл популярную песенку. На площадь выкатился открытый автомобиль, до бортов наполненный цветами. В нем, как из клумбы, торчала голова с пышными локонами, чем-то напоминающая хризантему. Диктор сообщил, что локоны эти принадлежат известной киноактрисе… Фамилию ее Женя не расслышал в реве толпы, окружающей площадь.
Молодой генерал подскочил к машине, открыл дверцу. Кинозвезда, с привычной улыбкой повернувшись к телекамере, поблагодарила, манерно протянув руку.
Женя не был ценителем женской красоты, мало понимал в этом, но лицо актрисы ему не понравилось: крупный, нарисованный рот, наклеенные ресницы, тонюсенькие брови, оказавшиеся очень высоко, не на своем месте. Выражение лица глуповатое, злое. Даже улыбка не спасала.
В блестящем, плотно обтягивающем фигуру платье, похожая на морского льва, мелкими, семенящими шажками знаменитая кинозвезда подбежала к унылому левофланговому и, обняв за шею, поцеловала.
Аплодисменты, свист, крики не смутили солдата, удостоившегося такой награды. Он сразу повеселел, игриво подмигнул соседу: смотри, мол, шустрая девчонка! Но актриса не забыла и соседа, таким же отработанным движением левой рукой обняла его, привстала на носки и поцеловала. Потом третьего, четвертого, пятого.
Диктор пышно говорил о патриотизме, любви американского народа к своим славным парням. Говорил, что гордость мирового кино, мисс такая-то, восхищена поступком чудесных ребят, настоящих американцев, которые едут за океан бороться с коммунистами. За это она перецелует их всех до одного. Пусть даже десять тысяч.
Все это Женя слышал в точном переводе Вячеслава Акимовича, который это делал в основном для Зины. Слышал и не понимал, как можно опошлить, уничтожить, втоптать в грязь святость чистых человеческих чувств.
В годы минувшей войны, повинуясь душевному порыву, со слезами благодарности и счастья девушки дарили, возможно, первые свои поцелуи воинам-освободителям, когда те проходили в строю по улицам советских городов и селений. Так же было и на улицах Праги, Варшавы, в селах Болгарии и Венгрии везде, где встречали советских воинов, вызволивших народы из тьмы к жизни. Девичьи поцелуи, чистые и благодарные. Их никто никогда не забудет.
«А здесь, - краснея от гнева и стыда, Женя смотрел на экран, - с какой холодной деловитостью печатает эта мисс свои законтрактованные поцелуи! Неужели там никто не понимает, что это гадко, кощунство, издевательство над совестью? Не так уж давно американские парни, вспоминая напутственные поцелуи своих невест, выкалывали кореянкам глаза, отрезали уши, пытали раскаленными утюгами. Сколько звериной злобы, изощренной нечеловеческой жестокости показали они миру, измываясь над женщинами! Это они прославили себя на островах Кочжедо и Понган. Это они продевали проволоку в носы кореянок и с хохотом водили их по деревням. Это они вешали пленниц на деревьях, они стреляли из пистолетов по живым мишеням - женщинам деревни Сапхенни. Они расстреливали детей в ущелье Некягор. Всему миру известны кровавые забавы американских парней».
Вспомнились остроголовые, бег инвалидов, плачущая мишень, о которой писала Надя. Таков путь молодых убийц и палачей. Целуйте их, мисс! Вдохновляйте на новые подвиги!
Мисс изнемогала от усталости. Она доцеловывала вторую сотню солдат, прозрачным платочком вытирала припухший рот, губы с трудом расплывались в улыбке. Теперь она уже никого не обнимала, а поочередно клала руку на широкие солдатские плечи. Неудобно тянуться вверх, набрали каких-то верзил, даже шея заболела. И мисс с тоской поглядывала в конец строя: скоро ли дойдет она до низкорослых? Там дело пойдет быстрее.
Чтобы не затруднять гордость Голливуда - мисс устала ходить, - солдатам было приказано передвигаться самим. Так целыми подразделениями они шли мимо злой раскрашенной женщины, во имя грязной славы совершавшей поцелуйный обряд.
Зина переглянулась со своей подругой - медсестрой, они поняли друг друга. На чужом берегу, по ту сторону океана, вдруг оказалась женщина, которая решила продемонстрировать чуть ли не всему миру, как мало значит для нее женское достоинство. А Зине и ее подруге было стыдно и очень, очень больно. Пусть на том берегу, пусть далеко, но они видят женщину. Обидно за нее и за всех женщин мира. Она оскорбляет их.
Кинозвезда утомленно закрывала глаза и с явным беспокойством притрагивалась пальчиком к губам.
- Сказка Андерсена, - заметил зло Афанасий Гаврилович. - Только в американских масштабах, похлестче. Помните принцессу и свинопаса? Принцесса вроде как прообраз этой дамы, - он кивком указал на экран. - Но против нее никуда не годится. Помните? Та заплатила свинопасу за трещотку всего лишь сто поцелуев. А мисс тоже за трещотку, то есть за рекламную трескотню, готова выложить десять тысяч. Причем ей не важно кому. Он знает, что в строю есть и свинопасы, и лавочники. Только миллионеров нет.
Вадим напомнил, что принцессу из сказки фрейлины закрывали шлейфами. А тут наоборот. Пусть весь мир смотрит! Кстати Вадим точно и не знал, чем там дело кончилось.
- Справедливостью, - подсказал Лева (как же, затрагивалась его любимая тема!). - Король выгнал принцессу из государства.
Набатников брезгливо поморщился.
- А эти не выгонят… Им такое зрелище нравится. Я как-то читал высказывание одного американского генерала, представителя радиофирмы. Он мечтал о том, чтобы показывать по телевидению сцены сражений. «Пусть, говорит, смотрят семьи за завтраком… Полезно». Знаете что? - он повернулся к Пичуеву. - А нельзя ли все-таки выгнать бесстыдницу? Ну, если не по Андерсену - из государства, то хотя бы из нашей палатки?
Телевизор выключили, зажгли свет. Сразу стало уютно, кругом свои. Над столом висит график опытных передач, рядом - бинокль и шляпа Вячеслава Акимовича.
Все разбрелись по своим палаткам. Вячеслав Акимович проследил, чтобы Зину осторожно перенесли обратно в медпункт. И откуда только заботливость взялась? Никогда он не испытывал ничего похожего. Смешно, конечно, но, видно, и впрямь любовь делает чудеса. Сухой, замкнутый инженер вдруг стал сентиментальным, прятал под подушкой платок Зины и по ночам, чтоб никто не видел, бродил неподалеку, как бы оберегая ее сон.
После того как Набатников весьма лаконично определил поведение Медоварова в палатке медпункта, Толь Толич всем своим видом выражал обиженную покорность. Хотел было послать жалобу директору института, но побоялся - зачем ссориться с таким солидным товарищем, как Набатников, - стал заискивать перед ним, постоянно справлялся о здоровье его супруги, которая сейчас лечится в клинике (Толь Толичу все было известно), узнавал, нет ли писем от дочки, как чувствует себя зять-агроном и каковы, по его мнению, виды на урожай. Толь Толичу на все это было в высшей степени наплевать. Но как же иначе расположить к себе начальство?
Конечно, во всем была виновата летчица, проклятая девчонка. Впрочем, ничего особенного не случилось. Кто посмеет обвинить Толь Толича, что он не заметил какую-то коробку, оставленную техником на площадке! Помощник начальника экспедиции не приставлен следить за всяким мусором. Короче говоря, Толь Толич считал эту неприятную историю законченной, отделавшись, как он признавался самому себе, только «легким испугом», что бывало с ним не однажды.
Но успокоился он преждевременно. Накануне того дня, когда должен был произойти взрыв, уже к вечеру, прибыла комиссия Академии наук. Начальник экспедиции рассказал им о проделанной работе, показал, где и как расставлена специальная аппаратура, познакомил академиков с руководителями исследовательских групп, вместе с ним наметил план дополнительных испытаний, затем вызвал Медоварова.
- Попрошу вас, Анатолий Анатольевич, проводить гостей на ночлег. Набатников говорил, не поднимая головы от бумаг. - Потом зайдете ко мне.
По тону, каким это было сказано, Толь Толич почувствовал неладное. Может быть, академики остались недовольны тем, что Набатников плохо подготовил испытания? Нет, это маловероятно… Как будто у него все в порядке. Да и сам Медоваров потрудился на славу, ночей недосыпал, следил за каждой мелочью. Здесь что-то другое.
Выполнив приказание начальника, как всегда рассыпаясь в любезностях перед именитыми гостями, Толь Толич трижды пожелал им доброй ночи и заспешил обратно.
Палатка Набатникова находилась в стороне от других. Ее поставили среди деревьев на склоне горы. Освещенная изнутри, она казалась громадным куском янтаря.
Однако Медоварову сейчас не до поэтических сравнений. Ноги не слушаются, ноют, к горлу поднимается холодная тошнота. Разговор будет не из приятных.
- Располагайтесь. - Начальник выжидательно смотрел на Медоварова, пока тот неловко двигал стул поближе к столу. - Я просил вас дать объяснение по поводу командировки Багрецова.
«Пронесло!» - облегченно вздохнув, подумал Толь Толич.
У него были уже готовы все оправдательные документы; кое-какие из них пришлось оформлять задним числом, но сделал он это тонко, ни один эксперт не подкопается. К тому же Медоваров зачислил радиста в штаты экспедиции гораздо раньше, чем удались испытания его аппаратов.
- Извольте! - Пожимая плечами, как бы говоря этим, что прощает капризы своего начальника, Медоваров вытащил из портфеля документы. - При сем объяснительная записка. Что поделаешь, Афанасий Гаврилович, приходится оправдываться. Молодые кадры заедаю. Грубая недооценка изобретательской мысли. Все можно пришить… Врагов и завистников у нас с вами, Афанасий Гаврилович, немало.
- Хватает, - просматривая документы, согласился Набатников. - Как и у всех честных людей.
Медоваров расцвел, чувствуя в словах начальника если не явное благожелательство, то по крайней мере уважительное отношение. Главное - в честности его товарищ Набатников не сомневается. Да и какие могут быть сомнения, если Толь Толич считал себя человеком чуть ли не хрустальной чистоты.
- Да, кстати, о честности, - Набатников отложил в сторону бумаги. - Хорошо ли вы поступили с Багрецовым?
- Вы же видите? - Толь Толич внушительным жестом указал на документы. Разве этого не достаточно?… Командировка выписана. Командировочные выплачены сполна, - наступал он, постепенно наглея, потому что верил в силу своих бумаг. - Что еще нужно от меня?
- Честности.
Набатников сказал это спокойно и холодно. В глазах светилась мудрая простота и твердая убежденность, что за его спиной стоит коллектив, общество, от имени которого он сейчас говорит с Медоваровым.
- Удивляюсь я вам, - обиженно оправдывался Толь Толич. - Из-за какого-то мальчишки покоя не даете. Ну, каюсь, виноват. Позабыл оформить, недоучел, недооценил. Подумаешь, преступление! Я двадцать лет на руководящей работе, заслуги имею, орден, благодарности в приказах. Работал заместителем у самого Степана Антоновича, никогда он мою честность не брал под сомнение.
- Верю. Она у вас была.
Медоваров снисходительно хихикнул.
- Шутить изволите, товарищ начальник. По склонности характера. Да я и сам посмеяться люблю. Вы не сердитесь, Афанасий Гаврилович, насчет вашего брата, ученых, много ходит анекдотов. Будто живут они одной наукой, а жизни настоящей не знают. Да взять хотя бы вас, Афанасий Гаврилович. Была у вас спокойная жизнь, тихая лаборатория, почет и уважение. Вдруг назначают вас начальником экспедиции: подписывать приказы да ведомости, всякие дрязги разбирать. Мы, хозяйственники, к этому делу привычны, толстокожие. Нас слезами не проймешь, мы людей насквозь видим. Жалобам тоже не очень верим. А вы никак не можете забыть историю с Багрецовым…
- Думаю, что и вы ее не забудете, - жестко оборвал его излияния Набатников. - А теперь к делу. Почему вы оставили радиостанцию на площадке?
Толь Толич терпеливо, как маленькому ребенку, объяснил:
- По самой простой причине, Афанасий Гаврилович: радиостанции я не заметил. Проглядел… Но, простите, - он предупредительно поднял палец, - это бесхозное имущество, и я не обязан… Даже халатности здесь нет. Отнюдь.
Набатников строго сдвинул брови.
- Вы хорошо изучили список должностных проступков. Вашего среди них нет. Он называется иначе.
- Недостаточным вниманием? - угодливо подсказал Толь Толич.
- Нет. Подлостью.
Медоваров горделиво приподнялся.
- Надеюсь, что этим закончится наш разговор? Он мне непривычен.
- Ничего, привыкнете. Правду в глаза далеко не каждый вам говорит. Лучше подписать приказ о переводе на другую работу, что и сделал ваш благодетель Степан Антонович. Садитесь.
- Я ухожу. - Выпятив живот, Медоваров направился к выходу. - У меня тоже есть человеческое достоинство.
- Так вот, если оно есть, сядьте и выслушайте, почему ваш поступок назван подлым. Я отвечаю за свои слова.
Суровая прямота Набатникова заставила Толь Толича поколебаться. За что такие нападки? Странно! Ничего особенно предосудительного за ним не числится. Ну что ж, послушаем.
Он небрежно опустился в плетеное кресло.
- Подчиняюсь дисциплине. Вы пока еще мой начальник.
- Это мне известно. А потому требую правдивого и точного изложения фактов.
- Извините, Афанасий Гаврилович, но я же не на суде.
- Вы считаете, что правду нужно говорить только суду? Оригинальная мысль! Итак, вы утверждаете, что никакой радиостанции на площадке не видели?
Медоваров криво усмехнулся. Опять он за свое. Следователь из Набатникова не получится, как бы он ни старался. Наивный вопрос. Толь Толич прекрасно помнит, что когда он обнаружил радиостанцию, то поблизости никого не было. Ерунда, старается запугать, прижать к стенке. Не на такого напал, золотко!
- Знаете ли, Афанасий Гаврилович, - вздохнул он, - давайте покончим с этим делом, и отпустите меня спать. Еще и еще раз повторяю: не видел я никакой радиостанции.
- Хорошо, - глухо проговорил Набатников и протянул Толь Толичу письмо. Возможно, оно вам что-нибудь напомнит?
Письмо было адресовано Пичуеву.
Уважаемый Вячеслав Акимович!
Надя шлет Вам подробный отчет о наших наблюдениях. Первая проба прошла удачно. Четкость и контрастность хорошие. У меня к вам личная просьба. Очень беспокоюсь за судьбу радиста экспедиции Багрецова Вадима Сергеевича. Это мой друг, и с ним обязательно что-нибудь случается. Двенадцатого числа, перед самым взрывом, телеобъектив показывал подножие скалы. Там стояли ящики; когда их убрали, я увидел радиостанцию Багрецова. Мы ее начинали делать вместе, и я ее сразу узнал. Потом я ничего не понял: какой-то человек в белой гимнастерке потрогал антенну, подвинул батареи и ушел. Вскоре за радиостанцией прыгнула парашютистка. Зачем это было нужно? Разве не мог взять ее тот человек, который руководил погрузкой ящиков? Он же знал, что возле скалы оставалась радиостанция. Все это меня очень беспокоит. Что случилось с Багрецовым? Почему он не пришел за своим аппаратом до взрыва? Не был ли он где-нибудь поблизости? Боюсь предполагать самое худшее. Прошу телеграфировать и извинить меня за эту настойчивую просьбу. Но дружба есть дружба, и от нее никуда не денешься.
Простите еще раз…
Т. Бабкин.
Передавая письмо Набатникову, Толь Толич притворно вздохнул. Он обладал редкой выдержкой и умением находить выход из самых опасных положений.
- Вот именно, - сказал он с грустной улыбкой. - Дружба есть дружба. Ради нее чего не сделаешь! Ну, да я их не виню. Заблуждение молодости… А работка, конечно, липовая.
- Что значит - липовая? О чем вы говорите?
- А то и говорю, что этой филькиной грамоте грош цена. Разве дружку можно верить?
Набатников растерялся. На что уж сильный характер, недюжинный исследовательский ум, знание людей - все это оказалось сейчас ненужным. Все потускнело, попятилось куда-то на задний план, изумленно и неловко уступая дорогу наглому бесстыдству. Никогда бы не пришло в голову Набатникову, что у молодых ребят, хороших, или не очень хороших, вдруг появился нелепый, отвратительный сговор. Но чем чудовищнее, чем грязнее предположение, тем труднее его опровергнуть. Здесь уже вступает в силу гнев. Трудно сдержаться, когда грязно и подло из-за угла оскорбляют твою совесть, твою веру в людей. Но гнев, как известно, плохой советчик.
Стиснув зубы, боясь проронить злое слово, Набатников сунул руку в карман, чтобы не выдать ярости лишним движением, и почти спокойно проговорил:
- Я могу показать письмо лаборантки Колокольчиковой. Как и первое, оно доставлено самолетом, с которым прибыла комиссия. Колокольчикова тоже видела вас на экране и недоумевает: почему вы оставили радиостанцию?
- Это ей почудилось. Да все они там заодно.
- Заговор против товарища Медоварова? Так я понимаю?
- Как вам будет угодно. Свидетели у телевизоров. Смешно.
Толь Толич храбрился. Ему было не до смеха, особенно после того, как Набатников предъявил ему еще несколько писем и телеграмм. Предполагаемая телевизионная передача заинтересовала не только специалистов из Академии наук, отраслевых институтов и телецентров. В радиоклубах нашлись любители, которые построили новые телевизоры, позволяющие принимать опытные передачи, отраженные от летающего зеркала. Эти радиолюбители регулярно сообщали в Москву свои наблюдения. И вот после пробной передачи с места взрыва в телецентр прибыли очередные сводки. Большинство из них получено по телеграфу или авиапочтой.
Такая срочность объяснялась недоумением радиозрителей, принимавших последнюю передачу. Все они отмечали прекрасную четкость изображения, мирились с однообразной картиной, которую в течение целого часа им пришлось наблюдать на экране. Ничего интересного: таскали ящики, грузили их на машину, а потом после долгого перерыва показали обыкновенный взрыв. Передача была пробная, техническая проверка, и потому к ее содержанию претензии не предъявлялись. Показывают же перед началом программы испытательную таблицу. Однако техника техникой, а характер наших людей таков, что не могут они оторвать ее от условий повседневной жизни. Так получилось и на этот раз. Опытную передачу смотрели ученые, инженеры и несколько радиолюбителей, один из них вагоновожатый, другой - счетовод, водопроводчик, шахтер, студент. Все они видели человека в белой гимнастерке, аппарат с антенной, а потом парашютистку, которая с трудом до него доползла. По этому поводу молодой шахтер писал:
Разъясните, пожалуйста, неужели в работе научной экспедиции может быть такая неорганизованность? Почему распорядитель (в белой рубашке, с усами) погрузил пустые ящики и оставил аппарат? Шляпа он, и больше ничего.
Наблюдал за пробным взрывом. Высылаю сейсмограмму. Возмущен странным поступком вашего помощника. Подробности письмом.
Эту телеграмму послал старый ученый, работающий в одном институте с Набатниковым.
Для Медоварова последняя телеграмма оказалась наиболее убедительной. Он хорошо знал ее автора. Доктор наук, персональная машина. Вопрос исчерпан, оправдываться глупо. Надо признать ошибку, чистосердечно раскаяться, пустить слезу. «Всегда прощали, - вспоминал он разные свои прегрешения, рассеянно перебирая письма в руках. - Дело-то, по существу, пустяковое, но общественность вмешалась. Могут чего-нибудь пришить насчет моральных качеств. Состряпают дельце, чертовы изобретатели. Опять на них засыпался».
- Афанасий Гаврилович, мы с вами люди уже немолодые, - печально, с дрожью в голосе начал Толь Толич, - кое-что видели на своем веку. Опыт есть. А все-таки ошибаемся. Вот и у меня получился, так сказать, прокол… Наскочил на гвоздь и не заметил. - Он, как бы обжегшись, бросил письмо на стол. - Технику недооценивал… Недоучел, так сказать, ее бурного развития… Кто ж его знал, что за мной следят по телевизору.
- Ошибаетесь, товарищ Медоваров. - Набатников встал во весь рост. Следят, но без всяких телевизоров, - это случайность… Внимательно следят и за вами и за мной, за каждым советским человеком дружеские или ненавидящие, злые глаза. Смотрят они на нас со всех концов мира, оценивают каждый шаг. Радуются или злорадствуют, но не могут быть равнодушными. Вот почему и мы не остаемся равнодушными пусть даже к мелким проступкам наших товарищей. Это как трещинки в нашем великом здании. А строим мы его на века… Он наклонился к столу, молча собрал письма, затем, подняв голову, сказал: - Вы свободны.
Медоваров поежился. Ему не понравилась то ли случайная, то ли намеренная взаимосвязь в словах Набатникова. Говорил насчет строительства, а потом сразу: «Вы свободны». Это как же понимать?
- Может, мне подать заявление? - решил уточнить Толь Толич. - По собственному желанию?
- Нет, зачем же! По их желанию. - Набатников протянул ему пачку писем и телеграмм.
Эта ночь была для Набатникова как перед боем. Он чувствовал себя полководцем. Завтра - решающее сражение. В успехе он не сомневался. Сложнейшие математические выкладки подтверждали правильность выбранного пути. Формулы и расчеты, эксперименты на моделях, консультации специалистов взрывного дела, огромный опыт советских инженеров, тех, кто силой взрыва создавали траншеи для открытой разработки угля и руд, предупреждали наводнения, возводили земляные плотины, строили каналы, - все это говорило за то, что эксперимент Набатникова пройдет хорошо. Он подготовлен многолетней деятельностью советских взрывников. Но внутриядерная энергия ими никогда не применялась, великая сила атома никогда не использовалась.
Лежа с открытыми глазами на узкой походной койке, Набатников слушал голоса затихающей природы, шелест листьев, тонкое журчание родника, слышал, как над головой бьется ночная бабочка, ударяя крыльями в туго натянутую ткань палатки. Он думал о своих предшественниках - нет, не о тех взрывниках-строителях, которые используют обычные аммониты, а о людях, впервые применивших на практике энергию атома.
Величайшее открытие, подготовленное трудами многих поколений ученых, захватила кучка жадных дельцов. Они ознаменовали начало «атомного века» уничтожением многих тысяч мирных людей. Набатников был ученым, он тоже, как и другие его коллеги - в том числе полька Складовская, французы Кюри, англичанин Резерфорд, - занимался радиоактивностью и атомной энергией. Вместе с другими советскими учеными Набатников немало сделал для развития этой науки, а потому не может простить заокеанским человеконенавистникам бомб, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки.
Пройдут многие годы. Историки будут изучать наше беспокойное, трудное время. Они и все человечество вспомнят тогда, как их предки от века пара и электричества перешли к «атомному веку».
Набатников думал о том, что впервые энергия пара была использована человеком для облегчения своего труда. Ползунов изобрел паровую воздуходувку, Ньюкомен - машину для откачивания воды из шахт, Черепанов - паровоз для перевозки грузов. Электроэнергия открывала новую эпоху не электрическим стулом, а светом Яблочкова, Лодыгина, Эдисона. Только оказавшаяся в грязных руках энергия атома с первых же шагов своего существования стала проклятием и пугалом человечества.
Эта историческая несправедливость угнетала Набатникова. Честь и совесть ученого, воспитанного на великих идеях гуманизма, ученого, рожденного в стране Ломоносова и Менделеева, давших миру основы той науки, которая послужила разгадке атомного ядра и привела к использованию его энергии, взывали к справедливости.
Набатников знал, что наряду с испытаниями атомных и водородных бомб, необходимых нам для защиты отечества от всяких неожиданностей, мы работаем над использованием энергии атома в нашем большом хозяйстве. Первая в мире промышленная электростанция на ядерном топливе построена в нашей стране.
Когда Набатникову предложили заняться опытами по практическому использованию энергии атома во взрывной технике, он сразу же подумал, что пришло его время - и вместе со своими товарищами, от лица всех честных ученых мира, имевших и имеющих отношение к исследованию внутриядерной энергии, он докажет практически, что атомный взрыв можно направить на благо человечества.
Завтра наступит этот день. Силой атома вскроются земные недра, и человек, которому раньше приходилось спускаться в глубокие шахты, теперь на поверхности, под ясным небом, возьмет свои богатства. Зачем подниматься в горы и вгрызаться в них кротами, когда точными, последовательными взрывами можно отколоть кусок горы, перекинуть его куда потребуется, а рудный пласт уже размельченным сбросить на любую площадку? Инженеры придумали конусообразные воронки, которые бы постепенно углублялись взрывами. Так можно выбирать рудные богатства постепенно, слоями, не зарываясь глубоко в стенки воронок, похожих на кратеры вулканов. Этот способ особенно выгоден на равнинных местах, и его решили попробовать в тундре. Прошлым летом там побывал Набатников.
Странный он человек. Пока еще не было ни одного взрыва, и неизвестно, насколько удачно пройдут завтрашние испытания, а он думает, что можно сделать через несколько лет. Так и сегодняшней ночью, не смыкая глаз, мечтает он о теплых северных городах.
Директор института, где работает Набатников, шутливо упрекал его в злоупотреблении методом экстраполяции. Обычно это делается так. На графике по некоторым найденным точкам вычерчивается кривая. Но вот точки кончились, а дальше можно продолжать ход кривой примерно так же, как она шла до этого. Собственно говоря, Набатников пользовался таким способом лишь в своих мечтаниях. Вот и в данном случае. У него есть несколько точек - это успехи советских взрывников, - но недостает основной, завтрашней, когда впервые будут применены атомные заряды. Кто знает, где окажется эта точка? Уж не внизу ли? Тогда восходящая линия успехов сразу же упадет.
И все же в своих мечтаниях Набатников тянул ее вверх. Сегодня ему прислали результаты дополнительных испытаний уловителей. Путем ряда сопоставлений он пришел к выводу, что для изготовления атомных зарядов можно обойтись меньшей энергией, все решить гораздо проще, тогда они будут еще дешевле. Вот почему перед его глазами вновь и вновь вставали картины преображенного северного края.
В тех местах, куда он ездил, редко встретишь людей. Топкие болота, зимой скованные стужей, пурга, ледяные ветры. Короткое холодное лето. Район вечной мерзлоты. Ничего толком не растет. Морошка да клюква, лишайник, мох. А под ними - богатейшие руды, кругом неисчерпаемые запасы ветроэнергии, реки, где можно строить гидростанции.
Есть города в Заполярье, выросшие уже в годы советской власти. Живут в них патриоты своего края, хмурой, неулыбчивой природы, разводят лимоны на окнах, и эти золотые плоды кажутся северянам каплями солнца, редкого в краю холодных туманов.
Набатников мечтал построить там «теплый город», где долгим полярным днем сияло бы солнце, где не будет туманов и ледяных ветров. На городских улицах станут расти липы и клены, в садах созреют вишни и антоновка (любимое яблоко Афанасия Гавриловича), зацветут на клумбах астры и поздние георгины.
В прошлом году Набатников встретился с одним инженером, геологом, который открыл в тундре большие рудные месторождения. На том месте, где должен быть гигантский выброс породы, инженер предложил построить город, но не совсем обычным способом. Афанасий Гаврилович вначале отнесся к этому проекту скептически, но потом ему помогла «теория мостиков». Говорил он с самыми разными учеными - климатологами, геологами, строителями, всеми, кого это дело касалось. Грандиозная воронка от атомного взрыва должна послужить основой «теплого города».
Как и везде, города на Севере строились навечно, по строгим, проверенным чертежам и планам. Давно известно, какие там преобладают ветры, какова средняя годовая температура, сколько выпадает осадков. Может быть, удастся размести тучи над тундрой Заполярья, обуздать жестокий ветер и построить теплые города? Надо пробовать! Но никто не знает, какой климат станет в этом городе. Сколько окажется солнечных дней? Велики ли будут годовые осадки?
Еще в прошлом веке русский ученый Воейков в мечтах представлял себе полярный материк, окруженный горной стеной. Там всегда было бы тепло и сухо. Возможно, человечество и осуществит эту мечту полностью. Но пока советские люди попробуют возвести горы на малом кусочке своей земли. Это не материк мечта Воейкова, а пока еще модель, которую надо испытать. Есть множество разных проектов отепления Арктики, большинство из них сложны и в ближайшие годы неосуществимы. Кто знает, не лучше ли строить на Крайнем Севере «теплые города», как это предложил пока еще никому не известный инженер?
Набатников считал его идею остроумной и целесообразной, поторопил мечту и думал о более широком фронте работ. Строить не теплые города, а целые отепленные области. Воздвигая горы на пути холодных ветров, изменять климат Севера на больших пространствах, не довольствуясь теплым микроклиматом в городах.
Правда, понятие города в данном случае следовало бы расширить. Город должен занимать довольно большое пространство, иначе никаких климатических изменений в нем не произойдет, будут висеть облака и туманы, так же как дождливой осенью над крохотной долиной среди Уральских гор. В черте теплого города нужно бы отвести участки для полевых и огородных культур, нужны пастбища и сады. Нельзя же туда гонять самолеты с хлебом и картошкой. Жителей много, как и в любом городе с высокоразвитой промышленностью.
Не так давно Набатников спорил с Пичуевым, которому очень понравилась идея этих «арктических оазисов». Понравилась до того, что он уже стал доказывать профессору, будто это частное решение полностью исключает все другие пути отепления северных районов страны. Конечно, инженер Пичуев не специалист в этой области, его дело телевидение, но все же ему кажется, что всякие фантастические проекты, вроде использования тепла земных недр или атомной энергии, которой можно растопить льды, поворота морских течений, - все это действительно фантастика, ею она и останется.
На это Набатников ответил:
- Не беспокойтесь, друг мой, все будет использовано. Все найдет свое место. Опыт у нас огромный, растет с годами. В одном месте используем атомную технику, в другом тепло недр. А задачу будем решать общую - превращать землю, как говорил Горький, в «прекрасное человеческое жилище».
Система комбинированных направленных взрывов была тщательно продумана специалистами. Взрывы должны не только вскрывать рудные пласты и возводить горы, но и уплотнять их, чтобы предупредить осадку породы и возможные оползни. Иначе на склонах ничего не построишь, Набатников представлял себе, сколь высоки должны быть склоны воронки. На новой географической карте они будут нарисованы коричневой краской, как Крымский хребет. Действительно, надежная стена от северных ветров. Вполне возможно, что климатологи потребуют открыть ее с западной или южной стороны. Тогда на карте хребет будет выглядеть баранкой, у которой кто-то выгрыз кусок.
Теплый город четко представлялся Набатникову, будто он видел его наяву. Заводские корпуса, склады, театры, кино разместились в толще горы. Как это сделать? Надо заранее построить железобетонные коробки, способные выдержать падающую на них землю. Таким образом, после взрывов в теле горы окажутся пустоты, где можно разместить склады, построить заводские цехи с окнами, выходящими на юг. На вершине южного склона вырастут здания высокогорного санатория. А еще выше, на самой кромке хребта, протянется цепь ветроэлектрических станций.
И все это можно сделать энергией атома. Это будет не очень скоро, сейчас у нас другие задачи. Завтрашний взрыв - лишь короткий сигнал к началу больших работ во имя человека, а не его уничтожения!
Историческая несправедливость будет исправлена, и сделают это советские люди.
Набатников лежал с открытыми глазами, смотрел на просвечивающую уже к утру ткань палатки, думая о той миссии, которая ему предназначена.
А в другой палатке неподалеку сидел Медоваров. Ему тоже не спалось, но судьбы человечества его не волновали. Расстегнув пижаму и почесывая волосатую грудь, он писал заявление:
Министру (копия - директору института). Секретарю райкома (копия - секретарю парткома института).
Поведение профессора Набатникова А. Г., - каллиграфически четко выводил помощник начальника экспедиции, - недостойно советского руководителя и коммуниста, тем более секретаря партбюро отдела. Он окружил себя случайными молодыми кадрами из студентов… Слабая финансовая дисциплина… Процветает круговая порука… Производится недопустимая слежка за старыми руководящими кадрами, для чего используются технические средства, вплоть до телевидения… Набатников А. Г. превышает данные ему полномочия. Оскорбляет людей и подрывает их авторитет… не терпит критики. Одного ответственного работника назвал «паршивым человеком». В экспедиции создалась невыносимая обстановка. Воспитательная работа не ведется… Самолеты используются для личных надобностей. Так, например, летчица Аверина З. З., прикомандированная к экспедиции, в личных целях израсходовала горючее, чтобы слетать за карманной радиостанцией, принадлежащей некоему Багрецову. Она же ради него, опять-таки из личных побуждений, совершила парашютный прыжок вопреки установленным инструкциям, повредила ногу и теперь находится на бюллетене. Продолжать работу в экспедиции не может. Дело страдает. Сам же Набатников…
Всю ночь писал Медоваров, рассчитывая этими заявлениями спасти свое благополучие. Ему было не важно, какими методами сейчас воспользоваться грязными намеками или прямой клеветой.
А тот, о ком это писалось, думал о завтрашнем опыте, о судьбах людей, населяющих планету, и думал о нем - Медоварове.
Трудно взрывать горы, соединять каналами реки, создавать моря и осушать болота, но еще труднее переделывать характеры людей. Кто виноват, что в нашей стране еще живут, а порой и благоденствуют Медоваровы - люди ловкие, приспособляющиеся к любой обстановке, ради карьеры готовые поступиться своей совестью, предать товарища и выйти сухим из воды? Кто виноват, что остались еще у нас мелкие завистники, льстецы, самодуры и стяжатели? Прежде всего, Набатников винил в этом людей равнодушных. «Мне-то какое дело? - думает каждый из них. - Живет себе человек, меня не трогает. Буду я с ним связываться! Своих забот достаточно…» Это они подписывают сдержанные, но в основном положительные характеристики, оберегая свои нервы от прямого и честного разговора с уволенным работником. Это они никогда не скажут «да» или «нет», а пользуются неопределенными словами: «возможно», «вероятно», «надо полагать», «едва ли».
В воспитании Медоварова повинны и добряки. Есть такая категория людей.
Однажды за какие-то провинности Медоварову попало от директора института. Но как?
В кабинете, куда по своим делам зашел Набатников, сидел этакий добрячок в расстегнутой косоворотке, бывший тогда директором. Обаятельный, веселый, ну прямо отец родной, радующийся проказам любимого сынка.
- Слушай, милок, почему ты работаешь плохо? - ласково, потирая руки, спрашивал он Медоварова. - Жалуются на тебя, милок. На футбол поедем?
Набатников вспомнил случай на теплоходе, когда счастливый отец не знал, как угодить своему избалованному отпрыску. Ребенок и пятидесятилетний Медоваров - оба они изуродованы равнодушными и чересчур добродушными воспитателями. «Кто же виноват? - вновь и вновь спрашивал себя Набатников. Все! Все мы - огромный коллектив. Это мы умиляемся, глядя на слепую родительскую любовь, и не замечаем, как на глазах у нас растут маленькие эгоистики, а потом делаются негодяями. Мы миримся с Медоваровыми в роли руководителей. - И тут же подумал: - А кто это мы? Коллектив не безлик, и спрашивать нужно с каждого члена этого коллектива». Так что же делать с Медоваровым? Формальных оснований для его увольнения нет. Ясно, что найдутся сильные заступники, их у Толь Толича хватает. Парторганизации не легко будет разобраться. Трудный случай.
Много повидал людей Набатников, был счастлив, что окружают его люди большой, широкой души, они живут, работают, любят и ненавидят, делают добро и совершают ошибки. Среди лих попадается и дурная трава - колючий чертополох. Но кто же его не распознает? А есть и овсюг, не отличишь его от полезного злака. Овсюг не сеют, он сам умеет зарываться в землю, чтобы жить и расти со всеми. Живет, разрастается, и не хуже других. А подчас и лучше - он цепкий, нахальный.
В эту ночь не заснуть. Что там мечтания, когда любуешься нашей золотой нивой, взращенной великим трудом, и тебя не покидает тревога за урожай: ведь еще остались сорняки!
Вставало утро. Афанасий Гаврилович вытащил из-под подушки часы - они показывали половину пятого, - быстро оделся и с полотенцем пошел к роднику. Холодная до ломоты в пальцах вода взбодрила его, исчезла усталость после бессонницы.
На вершине горы, у подножия которой был разбит лагерь, медным блеском горели известковые глыбы. Поднималось солнце.
Гора надежно защищала лагерь от взрывной волны и радиоактивных лучей, образующихся в момент взрыва. Кроме того, даже через некоторое время после этого нельзя пренебрегать защитой горы, так как некоторые радиоактивные вещества стойки и вредоносны. Прогуливаться по тому месту, где недавно произвели атомный взрыв, не рекомендуется. Во всяком случае до тех пор, пока специальные приборы не покажут, что вредных излучений нет.
Вот почему Набатников, которому было очень важно сразу же увидеть результаты взрыва, и не как-нибудь, а вблизи, решил использовать телевизионное наблюдение. Привезенных ранее телевизоров не хватало. Хорошо, что Пичуев захватил с собой еще два, с большими экранами, чтобы разные специалисты могли увидеть взрыв одновременно, а потом наблюдали за его последствиями. Конечно, основные исследования должны производиться с помощью всевозможных регистрирующих приборов. Но глаза есть глаза, иной раз лучше всякого прибора они помогают ученому оценивать сложные научные явления. Набатников знал это по личному опыту.
Еще с вечера Пичуев установил телевизор на командном пункте. Телевизор был с метровым экраном. Им особенно восхищался Лева Усиков. Вместе с друзьями он помогал ставить антенну, подводил кабель и чувствовал - себя незаменимым. Антенный кабель нужно вести умеючи, не делать острых углов, и в то же время изящно, со вкусом. Даже здешние опытные специалисты и то остались довольны.
Пичуев встал рано, проверил телевизоры, а потом, сам того не замечая, направился к палатке медпункта, задумался и опомнился лишь возле нее. Возвращаться было поздно. Зина, закутанная в платок, сидела на скамеечке, рядом лежали костыли. Пичуев отодвинул их в сторону, справился о здоровье и сел поодаль.
За последние дни с Зиной он виделся часто. Благо предлог подходящий. После нескольких взрывов следовало проверять с высоты, как изменилась карта района. Для этой цели на двух вертолетах решено поставить телекамеры. Передачу будут принимать в Москве.
Зина не раз поднималась на вертолете и хорошо пилотировала, поэтому, как только ей разрешат, она этим делом займется, а пока готовилась, изучала условия, аппаратуру, в чем ей усердно помогал Вячеслав Акимович.
Сейчас Зина попросила принести из палатки карту, чтобы наметить маршрут и определить наивыгоднейшую высоту полета. Развернув карту на коленях, захотела познакомиться с расчетами. Пичуев вынул из кармана блокнот. Она перелистала страницы, где была указана высота и другие данные, необходимые для будущих полетов, затем отдала блокнот и, потеплее закутавшись в платок, сказала:
- Как это все просто! Математика. Женя страдает, что ею нельзя проверять свои поступки. - Она помолчала, освободила руку из-под платка и скользнула пальцем по карте. - Так, Вячеслав Акимович. Здесь мы идем параллельным курсом.
Пичуев подавил вздох. Вот именно параллельным. Он должен будет лететь на другом вертолете на расстоянии в три километра. А вдруг и в жизни это расстояние никогда не сократится? Пути идут рядом, но не вместе. Математика наука точная - параллельные линии никогда не сойдутся. Эта мысль настолько его взволновала, что он не выдержал и спросил:
- Скажите, Зиночка… я может быть, линии не параллельны? - Он ладонью закрыл их на карте и сквозь нее почувствовал тепло колена. - Где-нибудь… пусть не скоро, но все же пойдут вместе? Пойдут? - Не знаю, Вячеслав Акимович. - Голос Зины дрогнул, но тут же стал твердым. - Линии часто пересекаются, а потом расходятся в стороны навсегда. Не будем говорить об этом. Подождем, проверим себя…
- Мне ничего не нужно проверять. - Пичуев взял ее руку и крепко прижался щекой. - Я давно все знаю… Может, с той минуты…
Зина грустно улыбнулась.
- Когда впервые увиделись? Пусть так… А сейчас не надо вопросов… Я сама вам скажу. - Глаза ее потемнели, стали глубокими.
- Так не бывает, Зиночка. Не скажете.
Пришла медсестра, посмотрела на их лица то ли с завистью, то ли с сочувствием, но, так или иначе, помешала дальнейшему разговору. Впрочем, он бы и остался неоконченным. Еще живы были печальные воспоминания, и Зина не могла их забыть.
На командном пункте под натянутым брезентовым тентом стояли длинные столы с аппаратурой. Внизу, у деревянного барьера тянулись серые, как ужи, резиновые и свинцовые кабели. На центральном месте в глубокой черной раме с длинным козырьком поблескивал экран телевизора.
Возле него томился Лева Усиков. Техники оставили его здесь вроде сторожа, а сами ушли проверять телекамеры. Женя строго-настрого приказал Левке спрятать руки под стол и ни в коем случае телевизор не включать. Оправдываясь необходимостью более тщательной проверки, любопытный Лева включал его поминутно, но после категорического приказа дежурил честно, наблюдая за тем, чтобы никто не прикасался к аппаратам.
«Доверили козлу капусту», - беспокоился Митяй и в свою очередь следил за Левой. Он хорошо помнил историю с «керосинкой» Багрецова, пострадавшей от Левкиного любопытства.
Женя и Вадим мирно беседовали неподалеку, но сами нет-нет да и взглянут, что делает «инспектор справедливости». Вот уж беспокойная натура!
Афанасий Гаврилович кого-то искал. Женя подбежал к нему, - не будет ли каких распоряжений.
- Нет, ребятки, спасибо, - сказал Набатников и передал ему пачку писем. Вот, почитайте, здесь дается оценка вашего «Альтаира». Идите, идите, потом потолкуем, - он проводил студентов за барьер.
Расположившись на скамье, подальше от посторонних глаз, друзья принялись читать и перечитывать письма от Бабкина, Нади, от других техников и лаборантов, от радиолюбителей.
Конечно, изобретателей «Альтаира» прежде всего, интересовала техническая сторона дела, то есть четкость, яркость и устойчивость изображения, однако случай с Медоваровым вызвал у них вполне понятный интерес, отнюдь не меньший, чем сама техника передачи с «места преступления». Ребята обсуждали эту историю, спорили.
Лишь Багрецов, человек, которого она больше всего касалась, - ведь из-за него же Толь Толич показал свое истинное лицо, - был молчалив, рассеян и наконец ушел, чтоб еще раз одному перечитать Тимкино письмо. Он чувствовал, как сладко щемит сердце. «Дружба есть дружба, и от нее никуда не денешься», мысленно повторял он Тимкины слова.
А ребята все еще не могли успокоиться. Митяй солидно говорил о бдительности. Вот когда он понял всю ее сущность. Говорил, что история с Толь Толичем многому научила. Ведь когда-то Толь Толич нравился ему, уж больно вежлив, ласковый, и сейчас прикидывается ангелом. А все же Митяй не верит ему, что исправился. Уснула щука, да зубы целы.
Лева, мурлыкая себе под нос туристскую студенческую песенку о райском житье, где сейчас «совсем не тот народ», и что «все ангелы-хранители поперли в турпоход», зарисовывал в альбом пухлые облака.
Вдруг Лева оборвал песенку, захлопнул альбом и быстро заговорил:
- Только не перебивайте. Дослушайте хоть раз до конца. Мысль ужасно интересная. Предположим, что мы… это самое… вроде как нарочно, опять теряем «Альтаир»… Пойдет он гулять по стране. Его тайный глаз видит жизнь такой, как она есть… На улице, на вокзале… Никто не позирует перед объективом, не говорит речей. Ясно, что люди не обращают внимания на обыкновенный ящик, держатся перед ним просто, естественно, ну, вроде того, как мы уже видели.
Митяй громко зевнул и надвинул кепку на глаза.
- Не пойму - к чему ты клонишь? - сказал он лениво. - Люди, люди… Какое им дело до твоего ящика?
- А ты вдумайся поглубже. Значит, за твоими поступками можно наблюдать со стороны. Представь на минутку, что смотрят на тебя тысячи глаз, а ты их не замечаешь. Все по-прежнему - те же поступки, те же движения. Люди у телевизоров глядят и думают: «Грубоватый парень, да и… это самое… лентяй порядочный. Поспать любит, зевает все время. Вообще, воспитание неважное. А ведь, наверное, студент, комсомолец…»
Приоткрыв глаз, Митяй увидел, что Лева совершенно серьезен и не расположен шутить. Почему-то сразу представился экран телевизора, а на нем - крохотный Митяй зевает. «Чепуха все это, Левкины бредни», - подумал он, но вдруг его охватило чувство какой-то настороженности, сладкая дремота исчезла сразу же.
- Иной раз мне кажется, - постукивая карандашом по крышке альбома, продолжал фантазировать Левка, - что «Альтаир» стоит где-нибудь рядом, а мы его не замечаем. Ссоримся, говорим друг другу всякие обидные вещи, злословим насчет друзей… Все это мы делаем на улице и в парке, в коридорах института, будто так и должно быть. А на телевизорах все видно, все слышно. - Он хлопнул по щеке ладонью. - Ох, ребятки, стыд-то какой!
- Мели, Емеля. - Митяй схватил Левку за нос и потянул к земле. - Суслик!
Он тут же поймал себя на мысли, что не следовало бы этого делать, и невольно посмотрел на гору, где был установлен «Альтаир». Зная, что аппарат выключен и объектив его направлен в другую сторону, Митяй все же испытывал неприятность. «Проклятый Левка, эдак можно и сна лишиться!»
Потирая нос. Усиков сказал обидчиво:
- Милые шуточки. У тебя пальцы как клещи. Нашел где силой хвастаться!
Его поддержал Женя, и Митяй смутился окончательно.
- Ну, понятно. Какой может быть разговор! - Он рассматривал свои большие ладони. - Глупая привычка.
Выдумка Левы показалась Жене забавной. Правда, с точки зрения техники и здравого смысла она ничем не подкреплена. Однако Митяй уже заволновался. Еще бы, ни с того ни с сего, нежданно-негаданно - и вдруг тебя демонстрируют на экранах тысяч телевизоров. Это хоть кого расстроит.
А Левка, точно в отместку, продолжал развивать свою страшную идею:
- Нет, вы только подумайте: что, если в самом деле поставить в разные места телевизионные камеры и объявить, будто в любой момент может состояться телепередача - ну, предположим, «Прогулка по улицам». Пусть каждый тогда представит себя на экране. Вот это будет жизнь! Абсолютная вежливость, предупредительность, улыбки направо и налево. У трамвайной остановки никто не станет толкаться, мужчины пропустят женщин вперед, а наши ребята, студенты, войдут в вагон тихо, спокойно и самыми последними…
Митяй хмыкнул, но ничего не сказал. Вспомнил, как после занятий ребята мчались к трамвайной остановке. Что греха таить, и сам не отставал. Мощной, громогласной лавиной проталкивались они в двери и, опередив растерянных пассажиров, ранее вошедших в вагон, мгновенно занимали все места.
Мысленно представляя себе экран, где показывается эта картина, Митяй чувствовал, как горячая, пунцовая краска приливает к щекам. Он видел в трамвае себя и ребят. Почему-то вспомнилось лицо немолодой женщины, повязанной теплым пуховым платком. Да, тогда она смотрела на них с явной укоризной, и Митяй подумал, что если бы осуществилась безумная Левкина фантазия, то многие тысячи зрителей глядели бы на эту сцену точно с таким же выражением лица.
- Если сделать так, как я предлагаю, - продолжал Лева, - то навсегда исчезнут и грубое слово и глупая шутка. Правда, Митяй? - спросил он с невинным видом.
Журавлихин поспешил выручить Митяя и в свою очередь спросил Левку:
- Может, мы и без техники обойдемся? А?
- Как тебе сказать… - Лева вновь занялся рисунком и сейчас выводил одинокое деревцо на горе. - У нас, в стенах института, все ребята считаются примерными, дисциплинированными. Сам понимаешь, никто из них не будет мчаться по коридору, с криком протискиваться в двери аудитории. Не будет вести себя, как на трамвайной остановке… А почему? - Он поднял голову. - Так приучены с детства, когда мы были еще первоклассниками. Ведь за нами все учителя следили: «Как сидишь? Как перо держишь?» Всюду их глаза. Никуда не скроешься…
- Мысль ясна, - перебил его Женя. - Теперь малому восемнадцать лет, и он требует, чтобы весь Советский Союз смотрел за ним через телевизоры. - Не тот масштаб для Левки, - прикрывая зевок рукой, заявил Митяй. - Он должен чувствовать, что на. него смотрит весь мир.
- Вот именно - должен, - резко подчеркнул Журавлихин. - Но не все это понимают.
Он решительно приподнялся и, заложив руки за спину, сутулясь заходил возле скамейки.
Будто сбросили с Митяя теплое одеяло и вместе с ним остатки дремоты. Никто и никогда не видел Женю в таком странном состоянии. На что он обиделся? А Женя, волнуясь, говорил о том, что его мучило:
- Я много думал о наших беседах с Афанасием Гавриловичем. Конечно, он прав, вообще мы ребята хорошие. Мы… то есть молодые. Я не говорю об отдельных героях, они есть в любой стране. Но вот если бы меня спросили, можем ли мы такими, как есть, прийти в коммунизм? Думаю, что нет - не готовы еще. А кто знает, не придется ли нашему поколению начинать эту новую эпоху? Как тут быть?
Потом Женя заговорил о странном ощущении, которое он испытывает, когда на него смотрят старики. Будто неспроста они смотрят, а придирчиво оценивают каждого молодого человека, можно ли ему доверить начатое ими великое дело, достоин ли он его.
Лева подумал над этим и устыдился своей теории «общественного телеконтроля». Никакие тайные «Альтаиры» не помогут, если нет у тебя сознания, что всегда и всюду ты на виду. Значит, мы всегда должны смотреть на себя со стороны и решать: так ли должен поступать человек коммунистической эпохи? Это, конечно, не очень легко. Вот и сейчас вспоминаются разные неприятные случаи в жизни, на которые страшно не хочется смотреть со стороны. Совестно.
Непривычно опираясь на костыль, из палатки вышла Зина. Ее решили отправить в поселковую больницу, но уж очень Зине хотелось увидеть взрыв горы. Осматривавший больную приезжий хирург не возражал, чтобы она осталась здесь, но категорически запретил подниматься без его разрешения.
Требования убедительные - да каково их исполнять? Не могла же Зина спокойно лежать в палатке, когда вот-вот свершится то, ради чего она здесь осталась. Все бы хорошо, но никуда не скроешься от заботливых друзей, они ее заметили сразу. Будто из-под земли вырос Пичуев.
- Что за ребячество? - Он даже побледнел. - Держитесь за меня крепче. Отведу в палатку и лягу, как пес, у порога, никуда не выпушу.
Митяй подошел с другой стороны.
- Тут хоть часового ставь, ничего не выйдет.
Он оглянулся, увидел возле фургона связистов шезлонг и послал Левку выторговать его у хозяев. Причем посоветовал, если это не удастся (есть там один вредный парень, у которого зимой снега не допросишься), то попросту стянуть шезлонг втихомолку. «Как это будет выглядеть со стороны? - испуганно подумал Левка, но тут же успокоился. - Поступок этичный, правильный. Совестно тому, кто откажется услужить хромому человеку».
Шезлонг отдали без всякого разговора, причем тот самый вредный парень, на которого сетовал Митяй, разыскал и подставку для ног.
Зину осторожно усадили, подложили под ногу подушку и, взявшись с четырех сторон, понесли, будто в китайском паланкине.
Место для наблюдений выбрали удачное, на пологом склоне, откуда виднелся краешек горы. После взрыва вершина ее должна исчезнуть. Однако не только прямое наблюдение интересовало ребят. Они пришли сюда со своим чемоданом-телевизором. Кроме них и Зины, здесь еще находились два инженера. Набатников поручил им вести наблюдения за взрывом у маленького телевизора. Пичуев оставался на командном пункте, возле большого экрана.
Несмотря на то, что место, где вместо сотен тонн аммонита были заложены небольшие атомные заряды, закрывалось высокой горой, а потому ослепительная вспышка в момент взрыва не могла бы подействовать на глаза наблюдателей непосредственно, все же участники экспедиции получили специальные темные очки. Вспышка ожидалась столь огромной яркости, что, даже отраженная от облаков и гор, она могла всерьез повредить зрение. Такая вспышка видна на расстоянии более двухсот километров.
Пичуеву и студентам пришлось много поработать при установке «Альтаира», чтобы в момент взрыва от чрезмерной яркости не вышла из строя передающая трубка. Можно было бы надеть на объектив густой, почти черный светофильтр, каким пользуются при съемках солнечного затмения. Но что делать потом, когда кончится вспышка и все потемнеет от взметенной вверх земли? Сквозь черное стекло много ли увидишь? Был организован своеобразный конкурс. Журавлихин предложил комбинацию из передвигающихся светофильтров, которыми можно управлять телемеханически по проводам. Но система эта оказалась сложной, а потому решили попробовать способ, предложенный Митяем: до взрыва объектив будет защищен темным фильтром, тогда вспышка аппарату не страшна. Но вот от мощной звуковой волны срабатывает микрофонное устройство, и реле открывает объектив. Через несколько минут он вновь автоматически закрывается в ожидании нового взрыва. Пичуев, а потом и Набатников все это одобрили, кое-что подсказали, подправили, но принята была система со световым реле, как на других телекамерах. Автоматику отрегулировали в соответствии с графиком времени и последовательности атомных взрывов.
А между тем, вспомнив об этом графике, надо сказать, что до момента, когда он вступит в силу и Набатников даст первый сигнал, оставались считанные минуты.
Все участники этого исключительного по своему значению и первого в мире опыта давно уже были на своих местах.
Конструкторы «Альтаира» приспособили над своим маленьким телевизором затемняющий козырек и теперь, еле сдерживая нетерпеливое дыхание, смотрели на экран, где четко вырисовывались темные зубцы горного хребта.
Багрецов находился на командном пункте, возле большого экрана, но горный пейзаж его не занимал, Вадим видел только Набатникова. Он ходил вдоль столов с аппаратурой, поглядывал на секундомер и, конечно, волновался. Его состояние передавалось и Вадиму.
Ожидание взрыва - это само собой, а кроме того, была и еще одна причина, из-за которой Вадим особенно нервничал. Шагая взад и вперед, Набатников рассеянно подбрасывал «керосинку» на ладони. Хотелось крикнуть: «Осторожнее, Афанасий Гаврилович! Ведь нельзя же так! Уроните!» Казалось, что еще немного выскользнет она из рук, с легким звоном подпрыгнет на камнях, и все будет кончено. Сигнал о взрыве побежит передавать посыльный.
Нет, не тревожься, Вадим! Набатников останавливается возле экрана, следит за стрелкой секундомера, подносит микрофон ко рту.
В наступившей внезапно тишине громко, но как-то буднично, просто, а потому и удивительно звучит его голос:
- Начинайте, Иван Ильич!
Весь мир, как представлялось Вадиму, осветился молнией. Пылающий купол неба стремительно падал вниз. Вот он как бы остановился на полпути, повиснув на гигантском разноцветном столбе. Это взметнулись вверх раскаленные газы. Даже сквозь темные очки можно было различить красные, зеленые, ослепительно розовые пламенные струи. Перекручиваясь, как ленты, они пропадали в глубине небесного купола.
И вдруг, может быть, впервые в мироздании, так оглушительно загрохотала земля, заговорили, зашатались горы, будто тысячи громов вырвались из недр. Невиданные грозы пронеслись над планетой - и сразу наступила ночь.
Да, это была ночь. Солнце, точно испугавшись, скатилось куда-то вниз, и черные тучи взметенной земли закрыли раскаленное небо.
Второй взрыв! Теперь Вадим его видел на экране. Мелькнули косые снопы пламени, и гору как бы разрезали на две части. Верх ее приподнялся и исчез.
Человек отвоевал у природы свои богатства.
Может быть, впервые за всю свою тридцатилетнюю жизнь Вячеслав Акимович заскучал по-настоящему. Он ходил по комнатам, казавшимся ему пустыми, холодными. Мать уехала в Новочеркасск к старшему сыну, он работал мастером на электромеханическом заводе. Пичуев приглашал брата переехать в Москву, квартира большая, всем места хватит, но тот наотрез отказался: «Ну тебя к лешему! Живешь бобылем, аж смотреть тошно».
А кто виноват в этом? Разве младший брат не хотел бы устроить свою жизнь иначе? Разве в Москве не нашлось бы хозяйки его унылого, пустого дома? Нет, ни одна из знакомых девушек не смогла завоевать сердце инженера, а если так, то ни одна и не переступала порог его дома.
Иногда друзья собирались у него, большинство из них приходили с женами. В этот вечер хозяин обязательно выслушивал насмешки: будто он терпеть не может, ненавидит женщин и мирится с их существованием лишь на экране телевизора, то есть на довольно приличном расстоянии. Это было не совсем точно. С Надей инженер встречался каждый день, правда, на работе, и нельзя сказать, чтобы он избегал веселую лаборантку, с ней можно говорить не только о кинескопах и синхронизации.
Но оставим Надю пока. Мы еще с ней встретимся, причем здесь, в квартире Пичуева, ее он сам пригласил, конечно, не одну, с преданными друзьями Багрецовым и Журавлихиным. Придут сюда Бабкин, Митяй и Левка. Обещал быть и профессор Набатников. Придут те из участников экспедиции, которым была поручена телевизионная передача с места атомного взрыва, а также и те, кто помогал этому, оставаясь в Москве.
И ничего тут нет удивительного: люди вместе работали, подружились. Почему бы им не вспомнить прошедшее лето, путешествие на «Горьковском комсомольце», погоню за блуждающим ящиком, злоключения Багрецова со своими «керосинками», не вспомнить необыкновенные картины на экране телевизора, по предположению Левы Усикова, принятые с далекой планеты? Почему бы не подвести итоги, как, в конце концов, принималась телепередача с места взрыва? Далеко ли ее было видно? А разве история с Медоваровым и мужество Зины уже забыты?
Есть о чем вспомнить друзьям за чашкой чая или чего-нибудь покрепче. Все гости, которых сейчас ожидал Пичуев, достигли совершеннолетия, а потому без всякого смущения он расставлял на столе бутылки с вином.
Не только для беседы за дружеским столом Пичуев собирал гостей. Не забывайте, что все они, кроме Набатникова, радисты и телевизионщики, им обязательно нужно посмотреть сегодняшнюю пробную передачу. Все они имели самое близкое касательство к ее организации, а главным виновником такого дела был профессор Набатников, совсем недавно прилетевший с Севера.
Но об этом позже, подождем начала телевизионной программы. За нее отвечает Борис Захарович Дерябин. Вот почему сегодня его не будет у Пичуева.
Если бы вы знали, каких трудов стоила Вячеславу Акимовичу организация самого простого ужина! Можно посочувствовать. Цветную телепередачу с далекого Севера организовать легче, он за нее спокоен. До того спокоен, что остался дома, поручив всю технику своим помощникам, среди которых не было даже Бабкина и Нади.
А дома у него помощников нет, только «Книга о вкусной и здоровой пище». Инженер умел обращаться с любыми техническими справочниками, потому решил, что и в этой книге стоит лишь найти подходящие рецепты - и тогда, в зависимости от доставленного из стола заказов «сырья», строго придерживаясь технологии, нетрудно изготовить ужин.
Однако через некоторое время инженер убедился в своей грубейшей ошибке. Такого с ним не бывало за лабораторным столом. Подвела терминология: «дуршлаг», «шумовка». Что это такое? Инструмент? Но как он выглядит? И потом как понимать «довести мясо до полуготовности», когда инженеру не ясно, на какой минуте наступает полная готовность? Ничего не поделаешь, придется обойтись холодными закусками. Он хорошо освоил технологию «салата из огурцов», а об остальном позаботились в столе заказов: сыр, колбаса, рыба уже были нарезаны тонкими ломтиками, оставалось лишь разложить их по тарелкам.
Не пришлось Вячеславу Акимовичу похвастаться кулинарным искусством. Впрочем, можно обойтись и без этого, главным блюдом сегодняшнего ужина он считал раков, столь любимых Набатниковым, который вызвался приготовить их сам. Ясно, что знаменитый ракоед не мог доверить такого дела неопытному кулинару. И вот две сотни отборнейших раков ждали Афанасия Гавриловича в ванной. Несколько раз Пичуев заходил туда, и ему казалось, что раки недовольно шипели на хозяина.
Зазвонил телефон. Придерживая очки, Пичуев опрометью побежал в кабинет.
- Вячеслав Акимович, - услышал он, - это я, Багрецов. - В трубке тяжелый вздох. - Нас не ждите.
- Кого это вас?
- Меня и Бабкина. К нему жена приехала.
- Новое дело! - рассердился Пичуев. - Какая жена? У него не было. Кстати, а вы тут при чем? Приезжайте один, если он не хочет.
- Очень хочет. - Вадим замялся. - Но как-то неловко…
- Что за щепетильность? Приезжайте втроем. А кто она? Вот неожиданность!
Вадим опять вздохнул.
- Нет, Вячеслав Акимович, никакой неожиданности. Четыре года я дрожал за Тимку, думал, - вдруг уедет? Так и случилось. Недоглядел. Стеша категорически заявила, что останется в Девичьей Поляне. Теперь Тимка ждет, когда там откроют филиал Института погоды. На днях приехала Стеша и тут же вышла замуж за Тимку. Он получил отпуск и вместе с ней едет к старикам. Вот что делается на свете, Вячеслав Акимович… Прямо грабеж средь белого дня! Я думал - они еще года три переписываться будут.
Даже не видя собеседника, Пичуев почувствовал, как тот расстроен. В трубке что-то потрескивало, шумело, слышалось жалобное гудение, словно вторило печальному голосу ограбленного друга. Вячеславу Акимовичу была известна последняя ссора Бабкина и Багрецова, наконец, их трогательное примирение. И вдруг - разлука, пока на месяц, а через годик, когда в Девичьей Поляне будет открыт филиал института, Бабкин переселится туда навсегда. Вот что значит женское упрямство. Видно, уже не удастся друзьям работать вместе!
Инженер спросил Вадима - а как же Бабкин откажется от телевидения? Ведь он сейчас прикомандирован к его лаборатории? Пичуев даже писал в институт метеорологии, не смогут ли они отпустить Бабкина совсем.
- Я говорил с ним, - признался Вадим. - Не хочет. Теперь и в Девичьей Поляне можно заниматься телевидением.
Вячеслав Акимович взял с него слово, что приедет обязательно, и не один, а с Тимофеем и Стешей. Этого только и надо было Димке. Последние дни ему хотелось провести вместе с другом, пусть на людях, в компании веселее, а то уж больно тоскливо на душе.
До прихода гостей времени оставалось порядочно. Хозяин не знал, куда себя девать. Звонок Багрецова напомнил ему, что в мире существует личное счастье, причем полное, без всяких стыдливых «но» и оговорок. Взять бы того же техника Бабкина. Двадцать три года, изобретатель, всё впереди. Но не этому завидовал Пичуев, а тому, что есть на свете любящие и решительные девушки, вроде Стеши. Потребовала - и Бабкин уедет с ней в Девичью Поляну. Правда, это требование разумное, Бабкин и там найдет себе дело по душе. Но все же он уступает желанию Стеши. Возможно, в этом и есть счастье. Хотелось, чтобы и ему, Пичуеву, поверяли желания, он с радостью выполнял бы любые, пусть даже капризы. Впрочем, какие там капризы. У Зин-Зин (понравилось ласковое имя, придуманное Левкой) особый характер, абсолютно идеальный, чудесный, ни с каким другим не сравнимый. И казалось ему, как всем настоящим влюбленным, что такого совершенства мир еще не видывал.
За три недели Пичуев мог ее узнать хорошо. Во всяком случае, так он думал. И не нужно его разубеждать, хотя народная мудрость говорит обратное: пуд соли надо съесть. За три недели это невозможно. Но какие недели!
Что же случилось после первого опыта Набатникова?
Афанасий Гаврилович вместе с комиссией вылетел в Москву, откуда привез решение - опыт повторить, но уже в другом месте. Пичуева попросили установить несколько телевизионных передатчиков, крайне необходимых для новых испытаний. Он с радостью остался в экспедиции, тем более что это входило в планы его исследований.
Зная характер Зины, можно было не удивляться, что сразу же после болезни она села за штурвал самолета. Один из телепередатчиков был предназначен для наблюдения с воздуха. Студенты уже уехали - первого сентября начало занятий, Багрецов отправился в Москву еще раньше, а Пичуев вместе с другими специалистами продолжал пробные телепередачи.
Но вот и для него настала печальная пора расставания. Простился с Зиной, думал, что не увидит ее до весны, но, к счастью, вышло иначе. Опыты Набатникова перенесли на Север. Зина Аверина хорошо освоила полеты с контрольными аппаратами (для измерения радиации), знала и условия работы телевизионных камер, с которыми летала не раз, а потому по просьбе Набатникова ее перевели из лесной авиации в специальный институт, где Зина должна была заниматься теми же делами, что и в экспедиции.
Месяц назад Зина приехала в Москву. Пичуев устанавливал в самолете новые аппараты для передачи цветного изображения, Зина полетит с ними на Север, туда, где методом Набатникова будут вскрываться рудные пласты.
Виделись ежедневно, бродили по тропинкам желтеющих подмосковных рощ, бывали в театрах. И каждый раз, как только Пичуев затрагивал единственно интересующую его тему: о линиях жизни - они просто уже не имеют права быть параллельными, - Зина обрывала его: «Придет время - сама скажу». Инженер, к стыду своему, начал уже сравнивать ее поведение с Надиным кокетством, считая, что девушки, мол, все одинаковы, но потом долго злился на себя и мысленно просил у Зины прощения.
И вот она улетела. «Крылышко мое!» - растроганно, с несвойственной ему нежностью, думал Пичуев, с тех пор в молчаливом разговоре с самим собой так и называя Зин-Зин: «Крылышко». Писем от нее не было, но инженер, принимая очередную телепередачу с самолета, знал, что ведет его Зина, - картинка на экране не шелохнется, а при вираже лишь слегка поплывет вверх.
Пичуева словно подменили. На столе появились томики стихов Тютчева, Фета. Никогда в жизни он их не читал, а сейчас понравились. Потом неожиданно для себя открыл, что настоящая, глубокая музыка может вызывать волнение и слезы. Это было совершенно непонятно. Конечно, он человек культурный, «Крейцерову сонату» читал, но ведь разные бывают натуры: чувствительные и вполне обыкновенные, которых значительно больше, к ним Пичуев причислял и себя.
Все изменилось, все стало иначе. Раньше никогда бы в голову не пришло, что «Альтаир» можно назвать счастливой звездой, - наивная символика, придуманная Левой Усиковым, - но разве не «Альтаир» привел его к Зине? Конечно, это самая простая случайность, а все же нет-нет да и подумаешь: какие, однако, бывают, счастливые случаи!
Перед самым отлетом из Москвы Зина обмолвилась, что по утрам кормит каких-то пичуг, прилетают к ней на балкон гостиницы. И Вячеслав Акимович стал кормить воробьев. Они привыкли, ждали на балконе, а инженер регулярно и педантично, перед тем как ехать на работу, крошил им булку, думая, что Крылышку это приятно. Кто знает, не они ли прилетали к ней? Во всяком случае, вон тот хромой воробушек, рыжий и задиристый, обязательно бывал у нее на балконе. Старый знакомец.
В тот день, когда Пичуев провожал Зину, она сказала, что писем пусть не ждет, писать не любит, беспокоиться нечего, не маленькая, сводки о полетах будут передаваться через радиостанцию экспедиции. Вот и все! Инженер спросил: а вдруг она наконец проверит себя, неужели и тогда не напишет письма? Ведь он так мучается, пожалела бы. «Ничего, - улыбнулась Зина, - узнаете». На том и расстались.
…Вячеслав Акимович, задумавшись, все еще сидел у телефона, словно ждал звонка междугородной. Нет, не услышит звонка. Там, где сейчас Зина, пока еще нет ни городов, ни телефонных линий.
Вспомнив, что скоро приедут гости, Вячеслав Акимович засуетился. Он еще в домашнем костюме, надо скорее переодеться. Быстро сбросил его, достал из-под дивана туфли и, развязывая шнурки, опять задумался: «Крылышко мое!… Почему ты не здесь?»
Гости инженера Пичуева, народ организованный, пришли точно в назначенное время. Да это и вполне понятно, люди привыкли к точности: ученые, инженеры, лаборантка, техники, студенты.
Лева Усиков чуть было не опоздал - красил картонную модель летающего диска, хотел ее обязательно сегодня подарить Пичуеву. Серебряная краска еще не высохла, так и пришлось нести. Митяй торопил.
Хозяин встретил гостей в прихожей. Звонки, короткие и длинные, робкие и уверенные, следовали один за другим. Пришел Набатников, поискал свое место на вешалке, где привык оставлять пальто, но там не было ни одного свободного крючка.
Гости разбрестись по комнатам. В кабинете, с разрешения хозяина, Левка подвешивал к люстре серебряный диск. Конечно, это было удобнее сделать Женечке, ему незачем тащить из кухни табуретку, но Лева боялся, что алюминиевой краской Женечка измажет свой новый костюм, синий в полосочку. А у Левы серенький, не заметно.
Митяй неодобрительно косился на Левку, но в присутствии жены Бабкина Стеши от замечаний воздерживался. Впервые надетый им галстук - выдумают же люди заботу! - почему-то развязывался, за ним надо все время следить. Конструкция явно недоработанная.
Все были знакомы друг с другом, и только Стеша оказалась новым человеком в этой компании, чувствовала себя смущенной, но вовсе не потому, что ей, девушке из колхоза, редко приходилось бывать в подобном обществе. Она, как говорится, свой человек в науке, не раз ее вызывали на конференции в Сельскохозяйственную академию, и она кое-что понимает не только в полеводстве, но и в радиотехнике, - недаром столько лет знает Бабкина Тимофея Васильевича.
Вопреки мнению Пичуева, сердце у нее было доброе, мягкое. Сразу, как только вошла в квартиру инженера, заметила, или, скорее, почувствовала, личную его неустроенность, хозяин как бы извинялся за свое одиночество: неловко, мол, нехорошо, виноват, больше не буду.
Стеша прежде всего обратила внимание на огненноволосую Надю: не она ли может составить его счастье? Счастья у Стеши много, она даже стеснялась его, хочется, чтоб и другие были счастливы. Надя ей понравилась. Умна, хороша, со вкусом одета: серый костюм с малиновым воротником и поясом, и такие же малиновые туфли на тонких высоких каблучках. Стеша их отметила особо, сама была «невысокого росточка». Да, всем хороша Надя. Но каким-то внутренним чутьем Стеша поняла, что Надя здесь оказалась случайно. Порхающая бабочка. И любит она только себя.
От глаз Нади не укрылось пристальное внимание приезжей гостьи. «Завидует, наверное», - решила она. А как же не завидовать? Надюша умеет поддержать разговор и в любую компанию вносит атмосферу искренней непринужденности.
Вот и сейчас - легко, как птичка, перелетает она из комнаты в комнату, весело щебечет, развлекая гостей. Все ее провожают ласковыми, восхищенными взглядами. Даже сам профессор Набатников отдает должное ее остроумию, раскатисто хохочет, колышется его большое тело. Молчит девица из колхоза, сидит неподвижно, как у фотографа, - видно, совсем ошалела от радости. Конечно, Бабкин, по мнению Нади, не такая уж великолепная находка, но для Стеши он - бог, первый красавец и умница. Насчет его ума Надя убедилась, но что касается внешности, то Стеши он, конечно, не стоит. Здесь Надю не переубедишь.
Несмотря на необычные условия, в которых находились сейчас две девушки, еще бы, семь мужчин баловали их своим вниманием! - Надя могла вполне объективно оценить миловидное личико, простоту и изящество юной подруги Бабкина. Больше того - у Нади где-то под сердцем тосковал червячок зависти. Стеша явилась в прекрасно сшитом темно-зеленом костюме; золотистые косы как бы подчеркивали его строгую простоту. Больше ничего, никаких украшений. Надя готова была снять с себя и серьги, похожие на вишни, и старинную золотую браслетку, подарок матери, а красную сафьяновую сумочку - мечту всех Надиных подруг - выбросить прямо с балкона. Это ужасно!
Обидно, что не только Надя оценила по достоинству Стешин наряд. Багрецов а всем известно, что милая Надюша держала его среди своих вздыхателей, как говорится, в черном теле, мальчишка на побегушках, - и тот не побоялся в Надином присутствии высказаться насчет костюма Стеши.
- Помните, Стешенька, Донну Анну? Тогда, перед спектаклем, я вас не узнал. Вы каждый раз иная.
Дальше пошли воспоминания о самодеятельном спектакле, когда в «Каменном госте» Стеша играла Донну Анну, а потом в черном атласном платье с кружевами ходила по ночной колхозной улице, подметала шлейфом дорогу и будто бы щелкала подсолнушки.
Надю раздражал Бабкин: сидел со Стешей рядом, глупо улыбался и вел себя, как чеховский чиновник, который впервые вывез жену в свет, Хотелось сказать об этом, злая шутка уже вертелась на языке, но зачем же обижать людей! Вечер обещал быть интересным, и портить его никому не дозволено.
Вспомнив, что в доме нет хозяйки, Надя побежала на кухню…
Забравшись на табуретку, Лева вырисовывал на нижней поверхности диска контуры люков и иллюминаторов.
В столовой о чем-то беседовали Набатников и Журавлихин, а в кухне молчаливо хозяйничали Вячеслав Акимович и Митяй. На плите в высокой кастрюле кипятилась вода для раков. Митяй резал укроп.
- А ну, мальчики, марш отсюда! - весело скомандовала Надя. - Без вас обойдутся.
Она подвязала полотенце вместо передника и выхватила у Митяя нож. Митяй удовлетворенно вздохнул. Работа скучная, да и сноровка требуется. Хорошо девчатам, у них пальцы тонкие.
Пусть тонкие, но не всегда умелые. Наде редко приходилось заниматься хозяйством, все мать за нее делала, сама же трудилась на кухне лишь в исключительных случаях. Сейчас решила показать свою ловкость, а вышла неприятность, разрезала палец, вскрикнула, на глаза навернулись слезы.
Растерянно озираясь, она стояла посреди кухни. Кровь капала на пол.
Митяй побежал за Стешей - пусть сделает перевязку, у девчат пальцы тонкие.
Стеша быстро промыла рану. Вячеслав Акимович принес аптечку, достал пузырек с иодом, бинт. Надя чувствовала себя ужасно неловко. Вот ведь не повезло! Главное, что всем хозяйством завладела Стеша - и, к Надиному стыду, делала все не напоказ, а как следует, экономными, точными движениями.
Вячеслав Акимович стоял в дверях, следил за молодой хозяйкой, провожая задумчивым взглядом каждый ее шаг, и Надя смутно догадывалась, что это ему нравится. Не сравнивает ли он Надино порханье, всегда рассчитанное на зрителей, со спокойной, женственной до кончиков ногтей деловитостью Стеши?…
Пришел Набатников, шеф-повар в профессорском звании, снял пиджак, засучил рукава и сразу же выразил неудовольствие по поводу нарезанного укропа:
- Так никто не делает. Укроп кладут целиком, ветками. Это не окрошка.
Наде вновь пришлось пережить разочарование: резала-резала, палец разрезала, а все впустую. Какая она несчастная! Ужасно!
Митяй взял миску, направился в ванную комнату, откуда принес не так уж много раков.
- Только и всего? - удивился Набатников. - А где же остальные?
Из кабинета послышался приглушенный крик. Что-то случилось с Левкой! Митяй, по долгу друга, бросился на помощь. Подпрыгивая от боли, Лева размахивал рукой. Выяснилась следующая забавная история. Он уронил кисточку, и та закатилось под шкаф. Шаря под ним, Лева перепугался до смерти: какой-то скорпион вцепился в палец. Левка оправдывался, ведь он не знал, что в доме существуют раки. Вовсе он не труслив - спросите у ребят, - но подвела неожиданность.
- Любой человек завоет, - говорил он, посасывая палец.
Надя торжествовала. Не одна она будет сидеть, за столом с забинтованным пальчиком. Левка пожаловался: скоро, мол, все останутся без пальцев. Это было вполне возможно, так как гости занялись ловлей раков, но ловили их не в реке, а под диваном, креслами, под коврами и веселились до слез. Даже Набатников ползал под столом, а потом, еле отдышавшись, признался, что никогда в жизни ловля раков не доставляла ему такого удовольствия.
Всей гурьбой пошли исследовать, каким путем раки расползлись по квартире. Оказалось, что мохнатая простыня, которой хозяин накрыл ванну, намокла и соскользнула вниз. По ней раки выбрались на свободу, проползли под дверью, затем не спеша проследовали в кабинет.
Веселье не прекращалось и за столом. Тоненько, заливисто смеялась Надя, Стеша тоже не отставала, радуя друзей своей непосредственностью. Она рассказывала о первом сеансе телевидения в Девичьей Поляне.
- Хороша, что напомнили, Стеша, - поблагодарил ее Набатников и, обращаясь к Вячеславу Акимовичу, спросил: - Не пропустим передачу? Включите телевизор на всякий случай. А я позвоню в институт, узнаю.
В столовой погасили люстру. Лампы дневного света горели в кабинете, и через открытую дверь свет их падал на стол.
Метровый экран был приподнят над головами зрителей, и никто никому не мешал видеть. Лева Усиков сразу же вызвался настроить аппарат, но Митяй осадил его: скрутит все ручки, пережжет проекционную трубку, и на этом дело закончится.
Некоторые радиолюбители, построившие новые телевизоры, уже принимали пробные передачи, отраженные летающим зеркалом. Сейчас инженеры продолжали испытывать эту систему, главным образом изучая условия приема дальних передач. Телевизор Пичуева был рассчитан на цветное изображение, но мог принимать и черно-белое.
Передавался концерт детской самодеятельности. Воспитанники Суворовского училища, совсем еще малыши, в паре с девочками в белых передниках лихо отплясывали мазурку, становились перед ними на одно колено, все как полагается.
Движения малышей были изящны и грациозны. На лицах важная сосредоточенность. А дамы, дамы! Посмотрели бы, как они кокетливо приседают, двумя пальчиками чуть приподнимая платье, - видно, кажется оно им длинным, с тяжелым шлейфом. Да разве можно удержаться от улыбки!
Вот на первом плане самый маленький танцор, коротко стриженный, белоголовый, падает на колено и, подняв задорную мордочку, следит, как, опираясь на его руку, «дама» выписывает круг. Девчонка смешная, с бантиками в косичках, но в глазах ее светится женское торжество. Она принимает как должное коленопреклонение будущего мужчины.
- Знакомый случай! - с шумом вздохнул Афанасий Гаврилович. - Сначала - на одно колено, а вырастет - встанет на два. Такова уж наша мужская доля.
Надя тряхнула серьгами-вишенками, искоса взглянула на Вадима.
- Мне это ужасно нравится.
- Еще бы вам не нравиться! - Набатников уже слыхал о Надином характере. Но есть странные вкусы. Мне рассказывали об одной девушке - она стремилась всех своих друзей поставить на колени.
- Это к чему же? - изумилась Стеша и незаметно от других погладила плечо Тимофея. - Хотя бы одного.
Афанасий Гаврилович с удовольствием очищал раковую шейку.
- Тоже скверно. По-моему, каждой женщине приятно смотреть на своего спутника, слегка приподняв к нему голову. А ежели он постоянно ползает на коленях, то и не видно его. Да и уважение другое.
Стеша под столом крепко сжала руку Тимофея.
- Согласна, Афанасий Гаврилович. Но к чему же постоянно? Иногда.
- Вот это по справедливости. - Профессор рассмеялся и протянул руку к экрану. - Молодцы карапузы! Правильное воспитание. Да разве можно после всех этих коленопреклонений дернуть девчонку за косу, как раньше бывало с нами, грешными!
Надя молчаливо глядела на экран, довольная, что в темноте не видно, как она покраснела, - поняла, в чей огород заброшен камешек. Но откуда Афанасий Гаврилович узнал о ее вот уж абсолютно невинном кокетстве? И вовсе она не желает, чтобы все друзья преклонялись перед ней и тем более страдали. Например, Бабкин? Впрочем, о нем и разговаривать нечего. Он автоматически выбыл из ее коллекции, - рядом сидит Стеша. А Вячеслав Акимович? Вот кто Наде нравился больше других, и она заранее решила, что сегодня, по долгу хозяина, он проводит ее домой. Пусть Женечка и Димочка немножко покусают себе локти. За последнее время они стали ужасно задаваться. Звонят редко, а если приглашают в кино или театр, то почему-то оба вместе, будто никто не желает пойти с нею вдвоем. Другие бы мальчики за честь считали.
Объяснялось это более сложными мотивами. Как-то Женя услышал от Нади довольно остроумную, но ядовитую шутку насчет увлечения Вадима, помучился, потосковал и понял, что завтра она высмеет и его любовь. Вспомнил письмо, где Надя пыталась вызвать ревность к Вадиму. Вспомнил, как ждал ее в парке долгих полтора часа, а на другой день, нисколько не смущаясь, она заявила со смешком, что пошла с Багрецовым на литературный вечер, где ужасно зевала, потому что молодые поэты попались все одинаковые, тоска смертная.
Женя и Вадим сдружились еще в экспедиции, но никто из них не вспоминал о Наде, боясь либо обидеть друга, либо нечаянно тронуть незажившую рану. Разговора об этом не было, но каждый решил про себя, что девушка, которая не ценит дружбу и высмеивает любовь, не достойна ни дружбы, ни любви. Надо хоть немножко помочь ей исправиться.
Об этом Надюша ничего не знала, терзалась догадками, искала соперниц - и не находила. Ни одной девушке ни Вадим, ни Женя не отдавали видимого предпочтения. Ко всем - и к студенткам радиоинститута и к сотрудницам института метеорологии, где работал Вадим, бывшие Надины оруженосцы относились одинаково. «Может, во всем виновата летчица? Ведь ею ужасно восхищались ребята…» - мучительно раздумывала Надя.
Рядом с ней сидел Вадим. Что ж, сосед как сосед! В меру заботлив, вежлив, наливает нарзан, передает тарелки с закусками, но ни в голосе его, ни во взгляде Надюша не замечает привычной нежности, той, что возвышает девушку в ее же глазах. Надя искала причину странного холодка и обидчиво хмурилась.
Начиналась цветная передача с северного строительства. Пока были вскрыты рудные пласты, а скоро здесь вырастет большой город. Мерцающая звездочка, которая сейчас светилась на экране, указывала лишь место будущего города за Полярным кругом. Телекамера находилась на самолете, поднялся он очень высоко, поэтому только и видна звездочка.
Но вот самолет стал быстро снижаться. Темнота уплыла за края экрана, в центре его светился кратер, наполненный до краев не кипящей лавой, а точно гигантскими раскаленными спицами. Это лучи прожекторов. Они ползали, как живые, упирались в края кратера, скользили вниз, где сразу укорачивались и пропадали. В другом месте мягко прыгали голубые фосфоресцирующие мячи и, взлетая вверх, лопались, окутывая кратер светлым дымком.
Самолет с телекамерой спускается ниже. На экране мелькают расплывчатые отблески. Изображение становится четче, яснее. Темная, будто залитая тушью, тундровая степь. Блестит, как серебряная стружка, извивающаяся река. Рядом вспыхивают и гаснут огни, а вдали виднеется светлая поверхность моря.
Медленно плыл самолет над землей, и глаз телекамеры смотрел вниз, на суровую северную природу. Все, что он видел, превращалось в электрические токи, попадало на передатчик, потом вниз, на контрольный приемный пункт, где сейчас дежурил инженер Дерябин, потом, по «системе Бабкина», через радиопрожектор - на зеркало диска и наконец в квартиру Вячеслава Акимовича. Он, так же как и многие другие специалисты, принимающие эту пробную передачу в разных концах страны, смотрел не только на экран, но и в программу испытаний, где было подробно указано, что и в какое время будет передаваться, отмечены высоты подъема диска и самолетов, приложена схема, в каких местах установлены наземные телекамеры.
В левом углу экрана появилась яркая звезда, она мерцала, как Сириус в вечернем небе, иногда пропадала совсем, - возможно, проносились мимо ветром гонимые облака.
На облачном фоне вспыхнула красная цифра «3». Пичуев посмотрел в программу. Сейчас Борис Захарович Дерябин переключит телекамеры, передача пойдет с вертолета.
Лева пододвинулся поближе, чтоб рассмотреть все детали. Видно, Набатников всерьез увлек его своей мечтой о «теплых городах». В грудах развороченной земли Лева уже видел осуществление этой мечты.
Сияющее полукольцо сигнальных огней, зажглись они на ветряках, опоясывающих город. Лева смотрел и радовался. Ветер перестал быть врагом, воспетое поэтами ледяное дыхание превращалось в тепло. Ветер не выдует его из домов, наполовину спрятанных в толще земли, не выгонит с улиц теплого города. Не гулять здесь ветру, за новыми горами. Впрочем, не гулять и Леве.
«А как бы хотелось!» - в надежде подумал он.
Борис Захарович Дерябин, старый инженер-радист, поехал туда в командировку. Счастливый? Нет, не очень. Он должен приехать обратно. Старые привычки: обжитый дом, теплые ночные туфли под кроватью с левой стороны. Трудно ему расставаться с будущим теплым городом, но еще труднее позабыть о теплом доме на Садовой, где он прожил всю жизнь. Лева - счастливее. «Ничего нет, никаких привычек, дома тоже нет. Свою квартиру, или даже комнату, не заработал еще, живу в долг. Туфель ночных тоже нет. Ни с какой стороны - ни с правой, ни с левой. Тапочки в разных местах. Свободен. - И Лева решил, как только окончит институт, просить послать его на Север. - Папа и мама? Но ведь они умные, чуткие. Поймут».
Рядом с Левой, возле самого телевизора, сидел Пичуев и что-то отмечал в тетради. Остальные зрители расположились на диване.
Надюша уютно устроилась в кресле, откуда было видно всех. Это ей нравилось: можно незаметно наблюдать за лицами. В данную минуту ее интересовал Вячеслав Акимович, он дважды видел пробную передачу со строительства, а потому лицо его было спокойным и деловитым.
Он следил за техникой передачи, внимательно записывая цифровые данные, периодически появляющиеся на экране. Вполне возможно, что зрителям они портили впечатление, раздражали, но ведь не это главное, цифры были необходимы специалистам, в том числе и Наде.
Все это верно. Только она не догадывалась, что Вячеславу Акимовичу цифры были необходимы вдвойне. Их передавала Зина, Зин-Зин, Крылышко.
Передача закончилась. Зина поворотом, ручки сменила объектив телекамеры, автоматически переключая ее на цифровую таблицу № 14. Чисел в ней было немного, всего шесть.
Пичуев записал их и, вздрогнув, уронил карандаш.
Внизу, под цифрами, неожиданно появился синий карандаш. На экране он выглядел огромным, как полено. Толстый графит коснулся бумаги и, как бы подводя итог, потянул за собой жирную черту, затем помедлил, вернулся обратно и решительно провел другую черту рядом. Линии оказались не параллельными, соединяющимися. Именно эти линии, и только их, видел сейчас инженер.
Включили свет. Уже давно исчезли и цифры и линии, а Вячеслав Акимович, рассеянно протирая очки, все еще смотрел на экран счастливыми, изумленными глазами: «Крылышко мое!…»
Вполне естественно, что Надя ничего не понимала. При чем тут цифры? Кому-кому, а ей хорошо известны их значения. Ничего особенного: высота полета, номер объектива, ну и всякие другие технические данные. Никаких поводов для волнения, Надя за это ручается. Мучило любопытство, странное, беспокойное. Ведь она так привыкла к ясности в характере Вячеслава Акимовича.
Наконец он очнулся, стремглав побежал в кабинет к телефону. Надя прислушалась: нетерпеливо постукивал наборный диск.
- Передайте радиограмму! - закричал инженер громко, будто вызывал пожарную команду. - Немедленно… сию минуту… «Руководителю телевизионной группы Дерябину. Лично Зинаиде Авериной. Таблица номер четырнадцать принята. Линии не параллельны. Счастлив. Жду подтверждения».
Все в этой радиограмме противоречило законам науки, техники и, конечно, здравому смыслу. Так по крайней мере решила Надя. Во-первых, если линии, или, как она догадывалась, строки (техническое понятие), не параллельны, то никакого изображения не получится. Если же не параллельны вертикальные линии, например в испытательной таблице, то радоваться здесь тоже нечему. Передача будет принята с ужасными искажениями. А кроме того, слово «счастлив» вряд ли уместно в деловой радиограмме.
- Как мало вам нужно для счастья, Вячеслав Акимович, - потянувшись к нему ласковым котенком, насмешливо сказала Надя. - Ну, мне пора домой. Засиделась ужасно, даже на метро опоздала.
Она выжидательно смотрела на Вячеслава Акимовича, и взгляд ее был лукавый, торжествующий: «Позаботьтесь о гостях, хозяин. Думаю, придется меня проводить. И я этого хочу, хочу», - говорила она глазами, понимая, что право на ее стороне. Ведь здесь только одна девушка (Стеша - не в счет, с ней Бабкин). А Женечка и Димка пускай страдают, злятся, Так им и надо. Девушка требует преданности, внимания, существо капризное и чуточку злопамятное.
Заметив, как Вадим и Женя на нее посматривают, Надя рассчитывала на их вмешательство. Сейчас кто-нибудь из них покраснеет, скажет смущенно, будто ему по пути, надо на телеграф, в аптеку, на междугородную станцию. В общем, предлог найдется.
Пичуев все еще был под впечатлением своего неожиданного счастья. При чем тут Надя? Но вежливость обязывала, надо идти в гараж, заводить машину. С языка готовы были сорваться обычные в этих случаях слова, вроде: «Не беспокойтесь, Надюша, довезу», - но вспомнил, что не однажды видел с ней Багрецова, видел его и одиноким, поджидающим девушку возле института. Кроме того, приходилось отвечать на телефонные звонки, когда тот спрашивал ее. Вот и великолепно. Пусть пройдут вместе по ночным московским улицам.
Надя щебетала, вертелась перед зеркалом, надевая шляпу, и была уверена, что Вячеслав Акимович сейчас пойдет за «Победой». А тот, нерешительно позвякивая ключами от машины и гаража, поглядывал на Багрецова, сидевшего к нему спиной. Вадим о чем-то разговаривал со Стешей, смеялся и в свою очередь бросал растерянные взгляды на Женю.
«Странно, - думал Вадим, - почему Женечка не торопится провожать Надю? Как приятно пройти с ней по Ленинградскому шоссе! Длинный-длинный бульвар. Желтые листья, сквозь них просвечивают фонари. Иди, Женечка, иди. Только не верь ей. У Надюши злое сердечко».
Женя скосил глаза на Вадима и тоже удивился: сидит, болтает, а у зеркала его ждут. Бедный парень, попадет ему на орехи…
Предоставив Вадиму полную свободу действий, Пичуев дипломатично ушел в кабинет. Митяй и Лева переглядывались. Они все знали, а потому с интересом наблюдали: чем же все-таки дело кончится? Надя несколько раз появлялась в дверях столовой, снимала и вновь надевала перчатки, руки ее дрожали от обиды и гнева, на губах стыла подчеркнуто непринужденная улыбка.
Убедившись, что Пичуев не собирается идти за машиной, - наверное, ничего не понял и думает о каких-то непараллельных линиях, - Надя вошла в столовую, небрежно натягивая перчатки.
- Мальчики! Кто сегодня будет моим рыцарем?
Поднялись все сразу: Вадим, Женя, Митяй, Лева. Неловкое молчание. Митяй и Лева поднялись из вежливости. Чем не рыцари? Но они прекрасно знали, что девчонка смотрит на них свысока, - обыкновенные второкурсники, малыши. Действительно, Надя их не замечала и ждала ответа - от Жени или Вадима.
Молчание затянулось. Надя чувствовала, как у нее холодеют кончики пальцев. Такой наглости она не ожидала. Вновь повторила вопрос, презрительно усмехнувшись:
- Кто же рыцарь?
- Мы, - ответил Бабкин и взял Стешу под руку.
Вместе с ней он прошел в кабинет, где беседовали Набатников и Пичуев.
- Вячеслав Акимович, разрешите позвонить диспетчеру, такси вызвать?
- Зачем же! Я вас отвезу.
Нет, это не устраивало Бабкина. Ему очень хотелось показать свою самостоятельность перед женой. Неужели Вячеслав Акимович лишит его этого удовольствия? Вмешался Набатников, он чутьем понял Тимофея:
- Пусть хозяин не беспокоится. К тому же другим гостям машина не нужна хорошо пройтись по ночной Москве. Кстати, не желает ли Вячеслав Акимович проводить старика хотя бы до Белорусского вокзала?
Пичуев не мог отказаться - любил такие прогулки, тем более с Набатниковым.
Стеша пыталась отговорить Тимофея: им тоже хорошо пройтись пешком. Но тут ничего не вышло. Бабкин решил, что Стеша не привыкла к Москве и очень устала.
- Должен я заботиться о твоем здоровье или нет? - шепнул он, чтоб никто не заметил. - То-то.
Дожидаясь, пока Бабкин вызовет такси, Надя вышла на балкон, заплетенный вьющимися бобами. Ветер трепал их желтые рваные листья. Холодно, неуютно. Все надоели Наде ужасно. Видеть никого не может. Какая она несчастная! Навертывались слезы, мелкие, тепловатые. От них никакого облегчения, лишь краснеют, распухают веки, склеиваются ресницы и глаза делаются крошечными, некрасивыми. Ну и пусть, кому они нужны! «Друзья, называется! - Вытирая слезы платочком, вспомнила Женю и Вадима. - Ничего им не стоит девушку обидеть. Невежи, злые!» Надя всхлипнула и вдруг почувствовала, что кто-то стоит за спиной. Острая радость кольнула в сердце. «Наверное, Женечка или Димка. Ни за что не прощу! Ни за что!»
Хрустнув пальцами, она резко повернулась и увидела Набатникова. Глаза его были спокойны, мудры, никакого участия и желания утешить Надя в них не прочла. Может, свет не так падал из полуоткрытой двери? Много Надя слыхала о Набатникове. Димка бредил им, как влюбленная девчонка, Женечка мог часами рассказывать о нем, Усиков восторгался, Митяй подражал его походке и готов был идти за ним хоть на край света. Все в один голос заявляли, что Афанасий Гаврилович человек редкой души и обаяния.
Надя не согласна. Ничего этого она не видит. Черствый человек, ужасно… Тут слез не удержишь, все капают и капают. А он изучает их, будто в лаборатории. Для него это - обыкновенная перегонка воды.
Афанасий Гаврилович мягко, по-отцовски взял Надю за подбородок, заглянул в мокрые глаза.
- Кого из них любишь? Признавайся, глупая.
Никто с Надей так не говорил. Отца она не помнила, мать и дома оставалась актрисой - ни простоты, ни искренности. Близких подруг почти не было: Надя любила поклонение, лесть, успех улыбался ей, а с этим могли мириться далеко не все подруги. Вадима и Женю превратила в жалких вздыхателей. Кто же мог ей перечить? Кто решился бы спросить о самом сокровенном, как сделал это чужой, мало знакомый ей человек?
А сокровенного не было. И Надино сердце, кроме жгучей обиды, сейчас ничего другого не испытывало. Совестно признаться, Надя это понимала, но совладать с собой не могла.
- Никого не люблю, - вырвалось из горла, и, вздрагивая от рыданий, она по-детски уткнулась в плечо Афанасия Гавриловича.
Он рассеянно поглаживал ее упрямые волосы, ждал, когда успокоится. Вот так же три года назад, ночью, когда он работал над теорией цепной реакции, дочь пришла в кабинет и сказала: «Что мне делать, папа? Люблю». Было ей восемнадцать лет. Любовь казалась безумно страшной. Девочка плакала, а он молчал, так же поглаживая ее волосы, как сейчас. Но дочь его страдала потому, что любила, а Надя никого не любит.
- Значит, просто обида. - Широкой ладонью он прикрыл от ветра ее худенькое плечо. - Она быстро забывается. А любовь, пусть даже не очень глубокая, юная и незрелая, как у Вадима или Жени, сразу не отстанет. Вот когда она по-настоящему скрутит тебя, - а это будет рано или поздно, - поймешь, сколько горя и унижений испытывали твои ни в чем не повинные друзья.
Все было известно Афанасию Гавриловичу. Не случайно Вадим ходил с ввалившимися от бессонницы глазами после того, как читал письма, адресованные Жене. Надя просила их показать - а зачем? Она могла назначить встречи - одному на Пушкинской площади, другому на площади Маяковского. Вадим ждал, а Надя проходила мимо с Женей, будто не замечая. Разные случаи припоминал Афанасий Гаврилович и спрашивал у Нади:
- Кто тебя научил, глупая, этому дрянному, пошлому искусству?
Надя тихонько всхлипывала, сморкалась, уши горели, будто надрали их, и думала она: почему никто не сделал этого раньше?
Машина прибыла по вызову, давно уже стояла у подъезда. Бабкин хотел позвать Надю, но Стеша догадалась, что на балкон его пускать нельзя. Там разговор серьезный. Ненароком заглянула в дверь. Отвернувшись от профессора, Надя смотрела в зеркальце. «Ну, ясно, - решила Стеша, - всплакнула девчонка. Теперь глаза красные и нос распух. С такой физиономией не покажешься».
Улучив минутку, когда студенты прошли в кабинет, она вытянула Надю с балкона и увела в ванную. Надо же ей привести себя в порядок.
Прощалась Надя в прихожей, где свет был не так ярок. Вероятно, никто и не заметил ее слез. Впрочем, как знать?…
Женя и Вадим одновременно подошли к Наде. Вадим пригласил:
- Пойдемте с нами, Надюша. Последние теплые дни, бабье лето. Не пожалеете.
Надя отказалась - плохо спала, ужасно каблуки высокие. Да, возможно, она и не пожалеет, но и не допустит, чтобы ее жалели. Этого Надя, конечно, не сказала, лишь подумала, спускаясь по лестнице.
Пичуев, растерянный от счастья, молчаливо провожал гостей. Вышли на улицу. Тихо в этот час. Недавно был дождь. Тротуары блестят, как лакированные, в них отражаются желтые фонари. Опавшие листья прилипли к асфальту, кажутся золотыми, рисованными по черному китайскому лаку.
Рассматривая эти осенние рисунки, Афанасий Гаврилович шел рядом с Пичуевым и прислушивался к разговору студентов. Они шли впереди, еле-еле переступая ногами, чтобы продлить удовольствие прогулки. Их было четверо. Посередине старшие - Женя и Вадим, длинные, почти одинакового роста, а по бокам малыши Лева и Митяй.
Раньше Митяй издевался над Левкой - придумал себе «счастливую звезду» и потерял. Но в конце концов понял Митяй, что звезда оказалась счастливой и вроде как путеводной. В погоне за ней ребята увидели большой, беспокойный мир. нашли новых друзей: Набатникова, Зину, Пичуева, Димку Багрецова, потом участвовали в работе экспедиции. Конечно, это счастье. Но об этом Митяй никому не сказал, пусть каждый понимает как хочет.
Зато Вадим дал волю своим чувствам, говорил с воодушевлением, размахивая шляпой, свободной рукой готовый обнять не только троих друзей, но и всю улицу, весь мир.
- Ведь это же страшно интересно, - восторгался он, - видеть страну и чужие края! Видеть жизнь как она есть. Вячеслав Акимович рассказывал, что скоро будет испытывать новые «Альтаиры», установленные в поездах, на теплоходах, на самолетах. Представьте себе программу, составленную из путешествий. Сидит режиссер на телецентре. Перед ним несколько контрольных телевизоров. Один принимает передачи из экспресса, который сейчас идет мимо Байкала. Другой принимает с борта самолета Москва - Баку. Третий… Ну, и так далее… Режиссер выбирает самые интересные моменты, и телезрители, сидя дома, путешествуют по стране. Когда мы это увидим, Вячеслав Акимович? - спросил Вадим, оборачиваясь.
- Какой быстрый! Не раньше, чем Лева и Митяй окончат институт. Испытывать будем вместе.
- Значит, скоро. Они поспешат ради этого дела. - Вадим улыбнулся с наивным добродушием. - Мне хочется большего. Видеть весь мир. Но не то, что показывают американские телевизионные компании. Не фабрику поцелуев на площади, а простую фабрику, где делают мыло, калоши или карандаши. Но они ее никогда не покажут хвастаться нечем. Я хочу посмотреть, хотя бы из окна вагона, на маисовые и хлопковые поля, на табачные плантации. Как там работают люди, чем живут?
Лева все время хотел перебить его, но Вадим говорил, волнуясь, без передышки. Наконец замолчал, и Лева этим воспользовался.
- Конечно, это сплошная фантастика, - заранее оправдывался он. - На такое дело они не согласятся.
- Кто это - они? - решил уточнить Митяй.
- Кому невыгодно… Не мешай, а то мысль нечеткая делается… Идея, следовательно, такая. Мы с Митяем, конечно, ротозеи - потеряли «Альтаир».
Митяй недовольно пробурчал:
- При чем тут ротозеи? Вспомнила бабушка девичий вечер…
- Я говорю - были ротозеи. Понимаешь, были? - поправился Лева, но, видимо, неудачно. - Вдруг… это самое… мы его опять теряем, - выпалил он. - Новый «Альтаир», усовершенствованный.
- Нет уж, дудки. Перестань ты со своими дурацкими идеями. Был ведь разговор. - Митяй подтянул галстук и обернулся назад. - Вы простите меня. Даже слушать не хочется.
- Дай досказать, - рассердился Левка. - Развить идею. Говорю же фантазия, вымысел. Итак, теряем мы «Альтаир»… (Митяй взялся за голову). Случайно с каким-нибудь грузом он попадает на океанский пароход и переплывает океан, - продолжал Лева, не обращая внимания на явное отчаяние Митяя. - Дальше едет поездом или машиной. Короче говоря, при благоприятных стечении обстоятельств Бразилия или какая-нибудь другая страна - прямо как на ладони, и видим мы ее дома, по телевизору. Но это все пустяк, случайность. А что, если… это самое… пустить по белу свету тысячи таких ящиков? - Он зажмурился представляя себе эту картину. - Поплывут они по Волге и Миссисипи, по Днепру и Темзе, пересекут в экспрессах континенты. Будут выгружать их на платформах и полустанках. Можно видеть разных людей, слышать их, и тогда все, кому это нужно, убедятся, что у народов есть одна общая мечта - мир. - Лева вздохнул и виновато оглянулся на Афанасия Гавриловича. - Так хочется что-нибудь сделать для этого! Но ничего не придумаешь.
Прислушиваясь к словам Левы, Женя не мечтал о тысячах путешествующих «Альтаиров». Что они могут сделать? Все, что когда-то волновало его воображение, - все его мечты о покорении космических пространств, о первых людях на Марсе, о том, что будет на Земле через сотню лет, - все это меркнет перед великой мечтой о мире, о счастье. Короленко говорил, что человек создан для счастья, как птица для полета. Но человек не птица, он не может быть счастлив в одиночку.
Женя отстал от ребят, шагал медленно, низко наклонив голову. Вышли на бульвар. Свет фонарей пятнами падал на песок, исчерченный тенями голых ветвей. Думалось о самом главном. Хочется сделать что-то особенно нужное для общего счастья.
Он подождал, когда с ним поравняются Набатников и Пичуев, затем спросил о том, что его волновало. Люди постарше много сделали для мира. А советские студенты? Нет, Женя не говорит о делегатах всемирных фестивалей молодежи, о студентах, которые принимают в этом непосредственное участие, А как же остальные? Они могут только учиться?
Вячеслав Акимович не возражал, Набатников тоже. Услышав его голос, Вадим, Лева и Митяй остановились. Разговор стал общим.
Вадим чувствовал перед ребятами некоторое превосходство. Его никто не назовет «аккумулятором», он полноправный труженик, не только копит, но и отдает свою энергию. Правда, Женя, Митяй и Лева уже приносят реальную пользу, что было блестяще доказано «Альтаиром».
Но разговор не о них, а о многих, и продолжался он всю дорогу, начиная от метро «Аэропорт» до самого Белорусского вокзала.
- Будем откровенны. - Набатников перекинул пальто на левую руку, готовясь к обстоятельному разговору. - Только без обид. Вы же знаете мою слабость: люблю я вас, чертей, хоть многие и не заслуживают этого. Мир, счастье слова-то какие хорошие! Они пахнут весной, юностью. Вы мечтаете о счастье, а мы его делаем. Мы помогаем народам всем, чем можем. У нас огромные дела и тысячи всяких забот. Снимите с нас хотя бы часть. Сколько тревог за ваше будущее! А мало ли среди вас таких, кто заставляет нас горевать? Да еще как! Он помолчал, по лбу его пошли усталые морщины. - Развернешь комсомольскую газету - и видишь, что среди множества прекрасных дел попадаются и не очень красивые. Этим отличаются и некоторые студенты. Разве нам не горько? Да, вы учитесь. Знаю, что это не легко. А мы делаем всё. Всё, чтобы сохранить вашу жизнь, чтобы небо над вами никогда не темнело. Так не мешайте же нам разгонять тучи и строить «прекрасное человеческое жилище». Подумайте, сколько энергии и здоровья тратят на вас отцы и матери, весь народ, переживший не одну войну! Сейчас мы должны спокойно работать и радоваться, глядя на вас. Но так бывает не всегда. Понимаете ли вы, сколько из-за некоторых ребят погибло трудовых часов? Сколько осталось несозданных машин, несделанных открытий, ненаписанных книг? Все это они отняли у нас, а значит, и у своего будущего. Нам не нужны тихони и паиньки, что глаз не могут поднять. Открыто смотрите на мир, радуйтесь весне, зелени парков, садов, но помните о тех, кто вырастил эти сады. Помните, что вы - наше будущее, наша надежда.
Набатников замолчал. Молчал и Вячеслав Акимович, полный ощущением своего личного счастья; сейчас оно накрепко связано с мыслью о будущем, о счастье земли.
О чем же думали молодые герои? Немало они выслушали справедливых и горьких слов. Но люди, кому они обязаны жизнью и счастием, верили и верят им. И пусть каждый из них будет достоин этой веры.
В коридоре одного из научно-исследовательских институтов мне указали на суховатого юношу с тонкой шеей и узким, вытянутым лицом:
- Это Виктор Сергеевич Петров.
Я много слыхал об этом изобретателе, знал о нем и как о руководителе группы.
Рассказывал он о своих изобретениях несколько смущенно, стараясь придерживаться точных формулировок, говорил бесстрастно и сухо, ничем не выдавая настоящего, творческого отношения к своей работе.
Мне уже казалось, что, несмотря на молодость инженера, несмотря на его смелые и необыкновенные изобретения, человек он скучный и неинтересный.
Но я ошибался. Стоило мне только заговорить о будущем его аппаратов, как Петров буквально преобразился. Я увидел перед собой мечтателя и романтика, человека, страстно влюбленного в свое дело.
Мне захотелось узнать о практических испытаниях его новых аппаратов.
Инженер отмахнулся:
- Они еще не доработаны. Встречались всякие неожиданности.
- Из разговора с директором я понял, что вы можете рассказать не только о неожиданностях, но и о приключениях.
Петров возражал, говоря, что ни он, ни его маленькая группа не заслуживают подобного внимания, что лучше писать о больших и серьезных ученых. Для начала он согласился рассказать о приключениях в горящей тайге.
- Мне не пришлось быть на фронте, - начал свой рассказ Петров. - В ту пору я был еще очень молод и работал учеником в радиолаборатории.
Где-то далеко, над полем боя, проносились истребители, самолеты-корректировщики по радио указывали цель, разговаривали между собой штурманы бомбардировщиков. Сквозь треск разрядов и писк телеграфных сигналов прорывались их глухие голоса.
Все это доносилось из чувствительного приемника в лаборатории.
Затихали голоса в приемнике, фронт уходил все дальше и дальше, а с ним и мои надежды, что когда-нибудь я буду военным радистом.
Командование института так и не отпустило меня в армию. Но радистом на танке мне все же удалось побывать. Произошло это уже после войны.
По заданию института я прилетел в небольшой сибирский городок для установки на ионосферной станции нового записывающего прибора, разработанного у нас в лаборатории. Попутно меня просили ознакомиться с аккумуляторами нового типа, изготовленными местными изобретателями, и если это дело окажется стоящим, то выяснить возможность перевода изобретателя в наш институт.
В ту пору я мечтал сделать совершенно необычный аппарат, мысленно называя его «Всевидящий глаз», но для него нужны были легкие и мощные аккумуляторы, которых еще никто не придумал.
Вот почему я с радостью согласился посмотреть, что вышло у сибирского изобретателя. А вдруг это то, что мне нужно!
Но кто мог предположить, какие необыкновенные приключения мне придется там пережить!
Правда, о них я вспоминаю с некоторым чувством неловкости - ведь молодость романтична, а подчас и наивна. Сейчас я бы несколько иначе оценивал свои поступки и более трезво смотрел бы на окружающее, но тогда мне все представлялось в ином свете и, главное, в преувеличенных масштабах.
Не судите слишком строго, до сих пор я сам не могу отличить в этих событиях правду от вымысла.
Буду рассказывать о том, как это мне представлялось тогда.
Вечером того дня, с которого начинается этот рассказ, я сидел у раскрытого окна в номере маленькой гостиницы и вертел ручку своего портативного радиоприемника. Я его сам сконструировал и никогда с ним не расставался.
Из крохотного репродуктора доносились какие-то визгливые мелодии, обрывки разговоров, бульканье телеграфных станций. Светящаяся стрелка ползла по шкале. Интересных передач не было, да и к тому же мешали грозовые разряды.
Я откинулся на спинку кресла. Стрелка на шкале остановилась против цифры «68».
Тихо шипел приемник, надоедливый комар жужжал над ухом. За окном звенела трава. Она высохла до того, что мне казалось - стоит тронуть один стебелек, он хрустнет, а за ним, как стеклянные трубочки, начнут лопаться соседние травинки. И побежит этот стеклянный звон до самой тайги.
На горизонте едва проступала неровная полоска далекого леса. Над ним висело звездное августовское небо.
Оставляя за собой бледно-голубую полосу, пронеслась падающая звезда. «Нужно загадать самое сокровенное желание», - невольно вспомнилась старинная примета.
И я подумал о дерзкой мечте далекого детства - о межпланетном корабле. Как промелькнувшая звезда, он вычертит в небе светящийся след. Что, если это желание вдруг осуществится? Я уже был не мальчиком, но по-прежнему мечтал о необыкновенных путешествиях, хотел побывать в таких местах, где не ступала нога человека.
Глухой отдаленный взрыв донесся из тайги. Я высунулся из окна и прислушался. Но взрыв не повторился.
Тишина. Теплый ветер шевелил волосы, тоненько звенела неотвязная песня комара. Все было обычным.
Но что это за взрыв? Я не знал этих мест - много ли увидишь с самолета, когда под тобой бесконечная тайга? Возможно, здесь идут взрывные работы: прокладывают дорогу, взрывают пни.
Спать не хотелось, и я раскрыл книгу, которую взял с собой в дорогу. По странной случайности, это оказался сборник романов Уэллса.
Перелистывая страницы, я вновь увидел знакомые с детства снаряды марсиан и вновь - в который раз! - перечитал об их прибытии на Землю. Невольно улыбнулся, вспомнив о том, как реально представлял себе эту возможность в двенадцать лет! Затем мысли сосредоточились на том, что я должен сделать завтра. Это моя первая командировка. Я встречусь со своим бывшим учителем начальником ионосферной станции профессором Черниховым. Интересно, изменился ли Николай Спиридонович? Ведь мы не виделись два года.
Из репродуктора послышались странные телеграфные сигналы, прерывистые и неразборчивые, будто кто-то неумело и нервно работал ключом.
Я попробовал разобрать их. Три коротких импульса подряд - возможно, что это буква С, - затем три тире. Неужели сигналы бедствия?
Над светящимся диском шкалы кружились ночные бабочки, а из черного решетчатого отверстия репродуктора вырывались громкие сигналы, точки и тире, будто кто-то кричал о помощи.
«По-жар…ос…т…ров», - по буквам разбирал я.
Странно, какой же здесь остров, когда рядом тайга и степи? Но, может быть, это дальние сигналы? Я повернул ручку настройки. Нет, сигналы слышны на нескольких делениях, точно радиостанция совсем рядом.
Внутри приемничка была ферритовая направленная антенна. Вращая ее ручку, я добился самой громкой слышимости. Стрелка указала в сторону тайги. Отраженный луч? Не похоже.
Резкий звонок телефона прервал мои размышления. Я взял трубку и повернул регулятор громкости на приемнике. Сигналы стали еле слышны.
- С вами говорит инженер-капитан Ярцев по поручению профессора Чернихова, - услышал я глуховатый голос. - Профессор сообщил мне, что получил вашу телеграмму, и просил проводить вас на ионосферную станцию.
- Благодарю… Но разве так трудно туда добраться? - Видите ли, по этой дороге можно ехать только верхом. Хотите завтра утром?
- Благодарю, - рассеянно согласился я, прислушиваясь к сигналам из репродуктора. - Да, кстати… Я сейчас принимаю очень странные сигналы. Радиостанция где-то поблизости, но я не знаю, куда сообщить… Бот опять… Одну минуту…
- Что передают?
- Могу разобрать только два слова: «Пожар, остров», «Пожар, остров» больше ничего. Впрочем, послушайте сами. - Я приблизил трубку к репродуктору. - Ну, что вы на это скажете?… Вы слышите меня?
Но ответа не было.
- Говорите? - спросила телефонистка.
Минут десять я ждал, когда снова позвонит этот незнакомый человек, назвавший себя инженер-капитаном Ярцевым. Почему он бросил трубку?
В репродукторе опять послышались сигналы.
Небо посветлело, как будто уже наступало утро. Так рано? Не может быть. Я подошел к окну. Над лесом трепетала призрачная светлая полоска. Она разгоралась все ярче и ярче, чтобы на мгновение погаснуть и снова вспыхнуть зловещей огненной лентой.
В дверь торопливо постучали.
- Войдите!
В освещенном квадрате двери показался человек в комбинезоне. Это был пилот, с которым я сюда прилетел.
- Вот какое дело, товарищ Петров, - неуверенно проговорил он. - Там просят на разведку слетать. Говорят, люди остались…
- Какую разведку? Какие люди?
- В тайге люди. Пожар…
Я невольно оглянулся. Огненная заря вставала над тайгой.
Захлопнув окно, я повернулся к приемнику, чтобы его выключить.
«Ос…т…ро…в», - в последний раз послышалось из репродуктора, и все смолкло.
Кусочек голубого неба просвечивал сквозь черные клубы дыма, закрывающие горизонт. Краешек солнца, встающего на востоке, казался темно-красным.
Мы летели над тайгой.
Начальник аэродрома сообщил пилоту ориентиры, по которым можно найти людей. Но найдем ли мы площадку для посадки самолета?
Стало трудно дышать, дым вызывал кашель, горло воспалилось, как при ангине.
Пожар приближался.
В черной дымовой завесе замелькали языки пламени. Над ними взлетали горящие ветки, искры метались под крылом самолета. Пылающая ветка трассирующим снарядом пронеслась мимо. Самолет подбросило на вершину восходящего потока. Пришлось забираться еще выше.
Уже около часа летали мы над горящим лесом, но в дыму ничего не могли обнаружить. Как найти людей в этой стихии?
На одно мгновение блеснул кусочек озера. Да, именно здесь и должен быть остров, с которого подавались сигналы.
Мы кружили над озером и в те короткие мгновения, когда ветер хоть немного разгонял дым, старались рассмотреть островок.
Наконец, как будто в глубоком колодце, мне удалось заметить две светлые фигуры на фоне пожелтевшей травы. Они махали руками и, вероятно, что-то кричали.
Все это промелькнуло и сразу пропало в дыму.
Озеро с трех сторон окружал горящий кустарник. Огонь уже подобрался к деревьям на берегу. Раскаленные сучья падали в воду, и тогда вместе с черным дымом поднимался вверх белый пар.
Мы набрали высоту и, выждав момент, когда на секунду показалось озеро, ринулись вниз. Где-то сбоку я увидел двух человек и горящую изгородь прибрежного кустарника.
Посадка невозможна. Я понял это в тот момент, когда самолет почти вертикально взвился вверх, пробив толстый слой горячего дыма.
Выправив самолет, пилот обернулся.
- Видели? - спросил он.
Капелька пота, стекая по его черной от сажи щеке, оставляла светлый след.
На обратном пути я все время посматривал назад, надеясь, что пожар скоро утихнет. Нет, он разгорался все больше и больше.
Думая о людях, окруженных огненным кольцом, я представлял себе, как они поливают траву, вырубают кустарник. Продержатся ли они, пока подоспеет помощь? Конечно, огонь рано или поздно потушат. Но как спасти людей?
Бросив взгляд на крыло самолета, покрытое тонкой перепонкой перкаля, пропитанного нитролаком, я только сейчас понял, что наша птица могла вспыхнуть, как целлулоидная лента.
Но как, какими путями добраться к острову?
Возможно, в танке? Ведь были же случаи, когда танки прорывались сквозь пылающую деревню.
Я тронул пилота за плечо. Тот сбавил газ и вопросительно посмотрел на меня.
- Спасут на танке! - прокричал я.
Он покачал головой и глазами указал на тонкий шланг.
По блестящей металлической трубке прозрачной слезой катилась капля бензина.
Самолет приземлился. Нельзя было терять ни минуты.
Я наскоро стер черные полосы сажи с лица и прямо с аэродрома поехал в танковое училище.
Меня встретил начальник училища подполковник Степанов Егор Петрович и прежде всего спросил:
- Вы их видели?
Волнуясь и спеша, я рассказал о полете над тайгой. Спасение с воздуха невозможно. В то время вертолетов почти не было.
Степанов рассеянно провел рукой по лицу.
- Ну что ж, придумаем что-нибудь другое, - спокойно сказал он.
Позднее я узнал, что еще до моего прихода он собрал небольшую группу преподавателей, для того чтобы совместно с ними наметить пути спасения людей из горящей тайги. И конечно, идея прорваться на танке к озеру появилась у танкистов раньше, чем у меня.
- Товарищ подполковник, пошлите меня! - горячо попросил коренастый смуглый лейтенант с черными, словно завитыми волосами и с узкой полоской усов над верхней губой. Большие темные глаза его с надеждой и тревогой смотрели на подполковника. - Мой танк никогда не горел. Можно обойти огонь. А если нельзя, пойду насквозь. Прикажите, Егор Петрович. Очень прошу!
Степанов покачал головой:
- Нет, Беридзе. Прорваться сквозь десять километров сплошного огня невозможно… А вы что скажете, капитан? - обратился он к высокому офицеру, стоявшему у окна.
Тот вздрогнул и, как бы отгоняя какую-то навязчивую мысль, взмахнул рукой:
- Вы правы, товарищ подполковник, горючее вспыхнет, да и экипаж не вынесет такой высокой температуры…
Мне показался знакомым его голос. Наступило молчание. За окном где-то далеко фыркал мотор.
- Итак, - подполковник задумчиво пригладил седые волосы и, сощурившись, оглядел офицеров, - на танке прорваться нельзя?
- Нельзя, - отозвался высокий офицер. - Но я вам докладывал свое мнение. Другого выхода у нас нет.
- Боюсь, что не успеете, - с сомнением заметил Степанов. - Задача сложная. Но проще ничего не придумаешь.
- Итак, вы разрешаете использовать нашу опытную учебную машину? Мы ее переоборудуем, - инженер-капитан взглянул на часы, - сегодня к шестнадцати ноль-ноль…
Степанов на мгновение задумался и протянул ему руку:
- Я надеюсь на вас, товарищ Ярцев.
«Так вот кто звонил мне по телефону!» - догадался я.
- Сейчас некогда совещаться, - продолжал подполковник. - Когда распределите обязанности и люди начнут работу, поговорим подробнее. - Он вынул портсигар, постучал папиросой по крышке и отрывисто бросил: - Начинайте!
- Есть! - Ярцев круто повернулся и вышел из комнаты.
Сандро Беридзе в волнении мял пилотку, вертел головой, будто ему мешал воротничок, и горячо меня убеждал:
- Смелый человек Андрей! Замечательный человек! Ум, как игла. Все изобретает… На войне начальником фронтовой мастерской был. Недавно новый аккумулятор придумал. Поразительная штука. Да? Но почему-то забраковали, ошибки нашли.
Он схватил меня за руку и потащил к двери.
- Пойдем к нему на полигон, - говорил Беридзе, не умолкая ни на минуту. Удивительный человек! Как тяжело неудачи переживает! Не пьет, не ест, все думает. Ночью ходит по двору взад-вперед и курит. Сегодня ночью на мотоцикле ездил в тайгу, гимнастерка загорелась, волосы опалил, брови сжег, все хотел добраться к озеру. Там девушка осталась. Любит ее, а не скажет, скрывает. Сильный человек, гордый человек!
Он привел меня на полигон, где еще издали на фоне светлого неба можно было заметить тяжелый танк. Около него стоял Ярцев и задумчиво грыз карандаш.
Увидев нас, он сунул карандаш в карман и быстро зашагал навстречу.
- Прошу прощения, - хмуро проговорил он, крепко пожимая мне руку. - Я очень невежливо прервал телефонный разговор. Но вы поймете меня. Радиограмма… так неожиданно. Там у меня… друзья… А ведь мы хотели именно сегодня поехать к профессору.
- Ничего, ничего, - пробормотал я, думая о людях, оставшихся в тайге. Поездка не уйдет. Не беспокойтесь! Успеется.
Ярцев посмотрел на меня и резко выдернул руку:
- О чем вы говорите? Разве можно ждать?
- А что такого? Профессор подождет. Это дело не такое срочное, товарищ Ярцев. У вас есть дела поважнее.
Ярцев отвернулся. Вполне понятно, что он взволнован, поэтому его невежливость мне не показалась странной. Хотелось хоть как-нибудь отвлечь его от неприятных мыслей, и я спросил:
- Как вы думаете защитить мотор? Ведь огонь будет всасываться вместе с воздухом? И горючее…
- Горючего не будет!… - отрывисто произнес Ярцев. - Извините, везут асбест. - И он побежал навстречу машине.
Признаться, я не понял, как мотор сможет работать без горючего, но зачем приставать к Ярцеву, когда рано или поздно ты об этом узнаешь.
Несколько раз я забегал к радисту, который регулярно принимал с острова сигналы бедствия, но сколько он ни кричал в микрофон, ответа не получил. Либо там не было приемника, либо здешнюю радиостанцию на острове никак не могли принять. Почему? Неизвестно.
Курсанты покрывали броню танка шершавыми асбестовыми листами. Странно было видеть белый зимний танк на фоне зеленой травы.
Рядом лежали розоватые квадратные куски материи. Возле них хлопотали два танкиста. Зашипел, заговорил сдавленным шепотом компрессор, затрепетала ткань и превратилась в толстые стеганые одеяла. Это надули сжатым воздухом мешки из пропитанной особым составом асбестовой или стеклянной ткани. Получилась надежная теплоизоляция для обивки стенок внутри танка.
Я заглянул в открытое смотровое окошко. Там на месте водителя сидел Беридзе и, недовольно хмурясь, поворачивал рычаг реостата, будто в трамвае. Видимо, техника эта танкисту не нравилась, уж очень она непривычна.
Не успел я отойти от окошка, как туда заглянул Ярцев.
- Сандро… со мной? - спросил он вполголоса.
- Почему спрашиваешь, Андрей? Разве Сандро не друг тебе? Да? Я за тебя в огонь и воду…
- Пока только в огонь, Сандро, - грустно улыбнулся Ярцев.
В напряженном труде проходили часы. Сизый туман стлался по земле - это полз из тайги едкий тяжелый дым.
На пикапе привезли аккумуляторы в футлярах из голубой пластмассы. Аккумуляторы закрепили в танке в заранее подготовленных отсеках. Электрики стали проверять контакты. Вспыхнули фары, яркие, как мощные прожекторы. «Так вот зачем нужны такие большие аккумуляторы, - подумал я. - Иначе трудно будет идти в дыму».
Подполковник ходил вокруг танка, гладил непривычные шероховатые асбестовые бока, ощупывал надутые подушки внутренней обшивки, проверял, все ли готово.
Неподалеку Андрей Ярцев инструктировал Сандро, видимо опасаясь, что тот не справится с необычной техникой.
Во мне шевельнулось чувство зависти. Никому еще из людей не доводилось путешествовать в огненном море. Они будут первыми!
В дымной мгле танк казался фантастической птицей. Над ним колыхался необыкновенный призрачный шатер, сотканный из лучей светящихся фар, голубого дыма и серебристого тумана. Толстый черный кабель тянулся по траве. Казалось, что это сказочное существо находится на привязи.
«Так вот в чем дело! - наконец-то догадался я. - Танк действительно привязан. Значит, он потащит за собой провод, питающий электромотор… Остроумная учебная конструкция. Но ее невозможно использовать. Десять километров тяжелого кабеля…»
- Вы хотите подвезти электростанцию прямо к тайге? - спросил я у проходившего мимо Ярцева.
Тот удивленно посмотрел на меня.
- Какую электростанцию? Мы сейчас дополнительно подзаряжаем аккумуляторы.
- Значит, электромотор танка будет питаться от аккумуляторов? - изумился я. - Но ведь они должны быть огромной емкости! Это о них нам писал Николай Спиридонович?
- Да, он просил провести практические испытания. У этих аккумуляторов при одинаковом весе и объеме с обычными существующими запас энергии больше в десятки раз… Впрочем, все это вы узнаете из протоколов, - Ярцев помолчал, нервно постукивая карандашом по пальцу. - Настоящая проверка начинается только сейчас, Кстати, представитель из Москвы сможет точно определить практическую ценность этих аккумуляторов.
Он повернулся ко мне спиной и отошел в сторону.
Мне почему-то показалось, что последняя фраза о «представителе из Москвы» была произнесена с некоторой иронией - возможно, он не доверяет слишком молодому эксперту? Но и сам изобретатель не старше. Впрочем, дело, конечно, не в этом. Нервозность Ярцева была вполне естественна при данных обстоятельствах.
Заканчивались последние приготовления. Проверялись опытные асбестовые костюмы, доставленные из пожарной части, укладывались легкие кислородные баллоны, медикаменты - все, что могло понадобиться во время этого необыкновенного путешествия.
Радист так и не сумел вызвать остров. А если так, то не было смысла устанавливать в танке радиостанцию, тем более что это требует и времени и дополнительного места, уже занятого аккумуляторами.
Но вот как будто бы все готово. Ярцев, который с нетерпением ждал, когда отсоединят кабель питания, наконец сел на место водителя и, почему-то зажмурив глаза, повернул рукоятку контроллера.
Все замерли: подполковник - с папиросой, которую не успел донести до рта, Беридзе - с повешенным через плечо кабелем, молодой курсант - с протянутыми к танку руками. Так на мгновение останавливается фильм.
Послышалось ровное гудение, задрожал люк на башне, и танк медленно двинулся.
Напряжение минуты прошло, Егор Петрович с наслаждением затянулся папироской, Беридзе бросил кабель и побежал за танком, а молодой курсант удивленно заморгал и совсем по-детски рассмеялся.
Тут я понял, что ярцевские аккумуляторы заслуживают самого серьезного внимания. Сравнительно не большие и легкие, они отдавали такую мощность, что могли двигать тяжелый танк. Вот бы мне взять хоть одну банку для пробы… Конечно, потом, сейчас не до этого!
Времени оставалось немного. Каждая минута была дорога. Андрей быстро натянул асбестовый костюм, подбежал ко мне и, застегивая на ходу «молнии», взволнованно зашептал:
- Я уверен, что машина не подведет. Она часто испытывалась на полигоне… Но я боюсь - не найти их. В горящем лесу нет ни дорог, ни тропинок.
- Но зато есть радиостанция, которая приведет вас к острову.
И я посоветовал Ярцеву воспользоваться радиопеленгацией. Но так как подобной аппаратуры в танковом училище не было, то пришлось предложить свой приемник.
- У него специальная направленная антенна… Она скомпенсирована особым образом, - начал приводить я технические подробности и вдруг замолк.
Дело в том, что этим экспериментальным приемником со множеством ручек и кнопок было очень трудно управлять. Во всяком случае, в нашей лаборатории его пока еще никто не освоил. Мой начальник окрестил эту конструкцию «аккордеоном». На нем еще надо научиться «играть».
Однако, несмотря на это, я вскочил в первую попавшуюся машину и помчался за своим «аккордеоном» в гостиницу.
Бросив беглый взгляд на мое произведение, Ярцев вздохнул:
- Никто из наших радистов не разберется. Они ведь привыкли к стандартным рациям. - Он пристально посмотрел на меня и отвернулся к танку.
Что-то внутри у меня похолодело. Неужели я упущу эту единственную возможность совершить неповторимое путешествие в огненной стихии? А потом, самое главное - ведь я действительно могу помочь добраться до острова, если радиостанция не прекратила своей работы.
И я решился:
- Поеду с вами. Действительно, с моей радиоигрушкой никто не справится.
Ярцев хмуро меня отговаривал, напоминал о риске, но чувствовалось, что он колеблется.
Подошел подполковник и, узнав, о чем идет речь, покачал головой:
- Сложный вопрос. Операция рискованная. Но если вы сами вызвались помочь спасению людей, то… - Он замолчал, отечески обнял меня и крепко пожал руку.
Мне навсегда запомнилась эта минута, хотя в то время я как-то плохо представлял, что ждет меня впереди, и если говорить честно, то в этом решении немалую роль сыграла юношеская романтика.
Вскоре мы стояли у башни танка в белых комбинезонах с никелированными застежками, в белых шлемах и рукавицах. За спиной - похожие на ранцы баллоны с кислородом. Впереди нашей необыкновенной машины ревел другой мощный танк, который должен был отбуксировать нас к горящей тайге, чтобы не расходовать энергию раньше времени.
Ярцев торопливо записывал в блокнот какие-то цифры. Признаться, меня несколько удивило его поведение. Разве сейчас до расчетов? Вот это выдержка! Впрочем, может быть, это только внешнее спокойствие?
Подполковник Степанов в последний раз окинул взглядом экипаж танка:
- Торопитесь, там вас ждут!
Ярцев закусил губу, сунул блокнот в карман комбинезона и дал знак водителю переднего танка.
Запыхтел мотор, трос натянулся, и наш электротанк медленно двинулся вперед.
Мы шли по пыльной дороге. Переднего танка не было видно, лишь блестел в огне прожектора натянутый трос. Казалось, что тащит нас на буксире темная дымная туча.
В дыму метались неясные тени: это звери бежали из горящего леса. Промелькнули сучковатые рога обезумевшего лося. Рядом, не повернув к нему головы, пронесся волк. Зайцы и белки прыгали в обожженной траве. Черные птицы кружили над головой, кричали и громко хлопали крыльями.
Впереди чувствовалось горячее дыхание огня.
Сейчас я со смущением вспоминаю, что тогда говорил Ярцеву:
- Подумать только - ведь еще ни один человек не путешествовал в огненном море! А мы…
Ярцев удивленно посмотрел на меня и вдруг приказал:
- Надеть кислородные маски!
Да, это, пожалуй, был самый лучший способ прервать мои неуместные восторги!
Необыкновенный мир окружал нас. В свете фар мелькали хлопья сажи, черным вороньем опускались на землю. Иногда сказочной жар-птицей проносилась ветка, объятая пламенем.
Передний танк остановился, трос, как живой, послушно свернулся кольцом и улегся в пыли. Из черной глубины показался водитель танка-буксира и прокричал Ярцеву на ухо:
- Дальше ехать нельзя, мотор перегрелся!
Он отвел танк немного назад и поставил его в безопасное место у перекрестка дорог. Дальше мы должны идти одни.
Где же та невидимая дорога, что должна привести нас к озеру? Может быть, радиостанция на острове давно уже прекратила работу?
Включив приемник, я повернул антенну в направлении леса и снова услышал отрывистые сигналы.
Ярцев дотронулся до моего плеча.
- Ну как, слышно?
Я утвердительно кивнул головой и показал направление на северо-восток.
Пропустив меня вперед, Андрей закрыл за собой люк и включил холодильную установку.
Танк вошел в горящий лес. Свистом и воем встретил нас пылающий кустарник. Я заглянул в смотровое окно. Кроме дыма и пляшущих языков пламени, ничего не было видно. Я невольно закрыл глаза. Какая страшная картина!
Сквозь щели пробивалось пламя. От жары не спасал ни асбест, ни толстый ватный костюм.
Танк переваливался через кочки и обгорелые пни, его бросало из стороны в сторону.
Послышался резкий удар по броне. Это рухнуло сгоревшее дерево.
Снова удар, еще и еще. Горящие головни забарабанили по танку.
Вокруг него метались волны огня; они вздымались вверх и с остервенением набрасывались на поникшие ветви деревьев. Тонкими струйками огонь растекается по смоле, бересте, сухим веткам, и вдруг дерево сразу вспыхивает, как факел, с пронзительным шипением и свистом разбрасывая вокруг себя огненные брызги.
Впереди - только огонь. Огонь со всех сторон: снизу - от горящей травы, сверху - от пылающих веток… В этом ослепительном мире нет теней. Все накалено, сверкает, искрится. Море света. Глаза мучительно ищут спасительной тьмы. Навертываются слезы, и я отворачиваюсь, чтобы не ослепнуть.
Вдруг танк остановился.
- Куда ехать дальше? - закричал Сандро, пролезая к нам в башню.
Лавируя между деревьями, он потерял курс.
В танке тускло светила маленькая лампочка, еле заметная в синем дыме, словно мы ехали в тесном купе вагона, где сильно курили.
Мне показалось, что Ярцев вопросительно смотрит на меня. Но что я мог ответить? Внутри стальной коробки танка нельзя услышать сигналов радиостанции.
- Придется открыть люк, - нерешительно проговорил я, наблюдая за язычками пламени, прорывающимися сквозь щели.
Андрей медлил. Но другого выхода не было, и он поднял люк.
Пламя забушевало над головой. Я взял приемник, накрылся, как плащом, куском асбестовой ткани и сел на ребро башни. Даже сквозь асбест и ватную одежду чувствовался раскаленный металл.
Поворачивая ручки приемника, я следил за тем, чтобы случайный язычок пламени не коснулся его панели. Вот волна «68». Ничего не слышно, полное молчание.
Андрей поднял голову и тронул меня за ногу. «Ну как?» - спрашивали его глаза сквозь стекла кислородной маски.
Проходили томительные минуты. Вой пламени и треск горящих деревьев мешали мне услышать знакомые сигналы.
Пролезая ко мне, Андрей что-то кричал и наконец крикнул в самое ухо:
- Прорвемся наугад. Будет поздно!
Я пожал плечами и, стремясь во что бы то ни стало принять сигналы, снова начал настраиваться.
На сто двадцатом делении послышался знакомый отрывистый треск. Он то пропадал, то явственно прорывался сквозь вой и свист огня. Тире… тире… точка…
Прячась под асбестовым покрывалом от всепроникающего пламени, я поворачивал ручку антенны, желая узнать, в какой стороне находится ионосферная станция. Ведь это ее сигналы.
Но вот стрелка точно указала направление. Теперь надо проверить, прямой ли это сигнал или отраженный. Я уже сам запутался в ручках компенсации и подстройки… Нет, как будто бы все в порядке, и я указал нужное направление…
Мы спустились вниз, и Андрей захлопнул люк.
С земли крутящимся столбом поднимался огненный смерч, впереди него бежала искрящаяся позёмка. Казалось, мы попали в невиданный снежный буран, насквозь пронизанный ослепительным солнцем.
Чем дальше мы углублялись в тайгу, тем сильнее разгорался пожар. Впереди уже ничего не видно: ни стволов, ни веток - сплошное бушующее пламя, осязаемое, плотное, будто наш танк плыл в расплавленной магме.
Танк снова остановился. Клубы горячего белого дыма ворвались в башню.
Нет, это не дым - в окошко видно, что танк оказался среди облаков свистящего и клокочущего пара.
Сандро пробрался к нам и крикнул:
- Фронт прорван! Дошли до озера!
Так между собой Андрей и Сандро называли безымянный островок на озере, к берегу которого мы наконец добрались.
Это была первая победа, однако, для того чтобы танк оказался на островке, надо найти мост. А как найдешь его в пламени и дыму? Ничего не видно.
- Придется ехать по берегу вокруг озера, - предложил Андрей. - Где-нибудь найдем.
Открыли верхний люк. Сквозь дым просвечивал розовый отблеск воды. Впереди, немного левее, темнели стволы деревьев, еще не тронутых огнем. Танк шел по прибрежному песку, иногда залезая раскаленной гусеницей в озеро, и тогда вода рассерженно клокотала, окутывая броню мутными клубами пара.
Мы увидели мост, лишь подойдя к нему почти вплотную. На расстоянии вытянутой руки чернел его бревенчатый настил.
- Выдержит? - спросил Сандро у Андрея.
- Выдержит: сваи и настил крепкие, - ответил тот, напряженно вглядываясь в еле заметные очертания острова.
Танк осторожно вступил на бревенчатый настил и остановился, словно в раздумье. Сандро выпрыгнул из люка, побежал вперед по мосту и как бы растаял в дыму. Через минуту он возвратился обратно, помахал нам рукой и занял свое место.
Сначала неуверенно, но потом все быстрее и быстрее двигался танк, пока на полном ходу не выскочил на берег.
На восточной стороне острова горели кроны высоких сосен, слева от нас пылал кустарник. «Вероятно, малинник, - подумал я. - Такие маленькие островки на озерах часто бывают богаты малиной». И в эту самую минуту я понял, что мы у цели.
Аккумуляторы Ярцева выдержали первое практическое испытание. Если бы не обстановка, в которой мы тогда находились, я бы с радостью поздравил изобретателя, но ему было не до этого.
Он сел рядом с Сандро и показывал дорогу к зданию ионосферной станции.
Танк натолкнулся на кирпичную трубу. Вокруг нее громоздилось переплетение железных балок, согнутых труб и решеток.
На обгорелых бревнах резвились синенькие огоньки.
Это было все, что осталось от здания. Но где же люди, которые здесь жили и работали? Что сталось с ними?…
Андрей выпрыгнул из танка и мгновенно исчез. Сандро побежал за ним.
Я сел на башню и опять занялся приемником. Сигналов станции не слышно… Прошел по всему диапазону: на разные лады пищала «морзянка», со всех концов мира неслись мелодии. Московский диктор рассказывал о пшенице за Полярным кругом, о новом балете, о новых книгах. Эфир жил своей бурной, разнообразной, веселой и печальной жизнью, но сигналов, которые я так настойчиво искал, не было.
Передо мной, как на негативе, проявились фигуры Андрея и Сандро. Они шли прямо на танк, вытянув руки вперед.
Ничего утешительного они сказать не могли. Обыскали чуть ли не весь остров, но пока безрезультатно.
- Пойдем с той стороны, у воды поищем, - предложил Сандро и потянул Андрея за рукав.
Они снова ушли, долго не появлялись, и я уже начал беспокоиться. Сняв рукавицу, посмотрел на часы. Было шесть часов вечера. Кислорода в баллонах могло хватить только на два часа. Правда, есть еще запасные баллоны для людей, которых мы рассчитывали здесь найти. Для них мы взяли и костюмы и кислородные аппараты.
Недалеко от печной трубы, что еле-еле различалась в дыму, появилась вертикальная светящаяся линия. Боясь поверить своей догадке, я побежал к сгоревшему зданию.
Так и есть: это горела антенная мачта. А что, если они пользовались именно этой антенной? Тогда они должны быть где-то близко…
«Так, разберемся, - старался я сохранить спокойствие. - У каждой антенны есть снижение… Его-то и надо сейчас найти… Но разве найдешь провод в густом дыму?»
Мне ничего не оставалось делать, как позвать на помощь, и я, вовсе не думая о последствиях, снял маску и закричал:
- Скорее сюда! Ко мне!…
Едкий дым ворвался в горло. Я закашлялся, опять крикнул и чуть совсем не задохнулся.
Путаясь в шлангах и ремнях, сдерживая дыхание, я пытался снова надеть маску. Но это почему-то не получалось, стекла для глаз оказывались где-то на затылке, шланг, идущий от баллона, перекручивался… Хотел бежать к танку, но зацепился за какую-то проволоку и упал в горящие угли.
Последнее, что отпечаталось в моем сознании, - звон в ушах, как будто надо мной гудели сотни колоколов.
Очнулся я от приятного ощущения, что снова могу дышать. Надо мной склонилось лицо в маске. В стеклах ее отражался слабый огонек маленькой лампочки. Стояла какая-то странная тишина.
Я спросил:
- Андрей?
Маска покачала головой.
- Сандро? - Я приподнялся на локте.
Человек в маске снова отрицательно покачал головой и сказал:
- Полежите немного, не волнуйтесь.
Тут я должен заметить, что, разговаривая в масках, мы слышали друг друга плохо. И это не только в данном случае, а и за все время путешествия. Теперь я рассказываю об этом так, будто мы могли вести оживленную беседу, но тогда мы были менее многословны и больше объяснялись знаками.
Но все же мне припоминается, что голос незнакомца, который посоветовал мне не волноваться, я где-то слышал.
Я огляделся. Мы находились в бревенчатом помещении без окон, вероятно в подвале. В углах пряталась темнота, лампочка освещала рассохшиеся бочки, окованные жестью ящики. Среди них стоял черный, поблескивающий никелем шкаф передатчика с двумя большими круглыми приборами, которые, как пустые глаза, слепо уставились на меня.
Голова кружилась. Наверно, я вдохнул много дыма, да и вообще от пережитых волнений состояние мое было прескверное. Именно поэтому я не могу достаточно подробно описать встречу с профессором Черниховым, хотя, видимо, вы уже догадались, что тогда именно он был рядом со мной.
Высокий, плотный - на нем еле застегивался асбестовый комбинезон, - стоял он передо мной и о чем-то спрашивал.
- Кто вы? - поспешил я спросить.
Он наклонился ко мне совсем близко:
- Чернихов Николай Спиридонович. Возможно, слыхали?
Утвердительно кивнув головой, я снова огляделся. На профессоре такой же комбинезон, как и на мне. Значит, здесь были Андрей и Сандро. Но где же они сейчас? Где дочь Николая Спиридоновича?
Он перехватил мой взгляд.
- Не беспокойтесь, ваши друзья скоро вернутся. Они пошли за моей лаборанткой.
Николай Спиридонович отвернулся к выходу, завешенному серым, как дым, брезентом, который сливался с дымной мглой подвала.
Я помню, как на одной из лекций профессор с усмешкой доказывал, что люди уже вдоль и поперек исследовали каждый уголок земного шара, каждый материк, каждый остров в океанах. Человек побывал всюду: под водой, под землей, в воздухе, - а потому гораздо интереснее путешествовать в ионосфере, посылая туда радиолучи. Там столько еще загадочного, малоизученного!
Он надолго покинул столицу и, чтобы никто не мешал его путешествиям в заоблачных высотах, уединился на здешней ионосферной станции. На лето к нему приезжала дочь Валя, которая училась в радиоинституте, а тут проходила добровольную практику под руководством отца.
И вот все закончилось. Станция сгорела, удалось спасти лишь часть радиоаппаратуры. Об этом я узнал позже, а тогда был обеспокоен судьбой моих новых друзей и незнакомой девушки, которую до сих пор не нашли.
Но что меня особенно удивило - это поведение Николая Спиридоновича.
Он довольно долго молчал, наконец тряхнул плечами, будто сбрасывая невидимую тяжесть, и, наклонившись ко мне, спросил:
- Ваши друзья сказали, что вы радиоинженер. Если не ошибаюсь - коллега?
Не помню, что я тогда пробормотал, но, кажется, весьма категорично отрекся от столь лестного для меня предположения. Ведь, по существу, я был лишь начинающим конструктором, а не умудренным опытом специалистом, изучающим распространение радиоволн.
- Это ничего не значит, - отмахнулся профессор и вытащил откуда-то из-за моей спины приемник. - Ваш?
Пришлось сознаться, но я все еще не понимал, к чему он клонит.
- Мне неудобно вас утруждать, - извинившись, начал профессор, - да и обстоятельства весьма неподходящие, но за последние дни происходят редкие явления в ионосфере. А сегодня случилось что-то совершенно невероятное. Я не знаю, чем это объяснить… Возможно, ионизацией угольных частиц в пламени или частичным преломлением в слое Е…
Должен оговориться: вероятно, я не совсем точно передаю его речь и вовсе не об этом слое он упоминал. Потом он рассказывал о целом ряде не совсем понятных мне предположений, говорил, что якобы мне выпала редкая удача проследить за прохождением волн в сплошном огне. Тут могли быть интереснейшие явления… Во всяком случае, я даже растерялся и не знал, как воспринимать его слова. Что это - научный фанатизм или старомодное чудачество ученого? Пропала дочь, сам в огненном кольце, кислорода осталось немного - при чем тут явления в ионосфере!
- Вы, вероятно, принимали отраженные волны? - спрашивал он и тут же продолжал: - Я давал передачи на разных частотах, но самое главное - что не смог проверить десятиметровый диапазон… Приемник не успели спасти… Всех людей я отправил в экспедицию. Но вы-то, надеюсь, принимали эту волну?
- Не помню, - честно признался я. - На одном диапазоне было слышно, на другом нет. Я разные пробовал.
- И ничего не записали?
- Простите, Николай Спиридонович, я даже не подумал об этом.
Профессор с досадой приподнялся и зацепил лампочку, подвешенную под потолком. Она качнулась, и огромная тень с поднятыми руками заметалась по стене.
Натыкаясь на ящики, Николай Спиридонович отошел в дальний угол, постукал пальцем по стеклу прибора на шкафу передатчика и опять возвратился ко мне.
- Неужели профессор, который много месяцев подряд рассказывал вам о законах поведения радиоволн, не смог вдохнуть в вашу холодную душу хоть искорку той творческой взволнованности, что отличает ученого от ремесленника? Кто же читал у вас этот курс?
- Профессор Чернихов, - ответил я.
У входа заколыхался брезент. Вместе с клубами густого дыма на пороге появились Андрей и Сандро.
- Вали на острове нет, - сказал Андрей, приподняв маску.
Его голос звучал хрипло. Он закашлялся, закрыл рукой рот, снова надвинул маску и отвернулся.
Лампочка под потолком все еще раскачивалась, тени метались по стене. Наконец лампочка успокоилась, замерла, застыли и тени. Лишь у одной огромной, Николая Спиридоновича, - я заметил легкое дрожание. Это вздрагивали его плечи.
Позже мне рассказали, что когда я упал, то зацепился за какой-то провод. Это был провод от антенны, который я хотел найти. Он спускался в подвал, где спасались от пожара профессор и его дочь. Все остальные сотрудники ионосферной станции, как сказал Николай Спиридонович, были в экспедиции или по случаю выходного дня в городе. Пожар в тайге не дал им возможности вернуться обратно.
Услышав крик, Андрей и Сандро поспешили ко мне. Быстро надели маску и, обнаружив провод антенны, спустились в подвал.
Там, зажимая рот платком, задыхаясь от едкого дыма, сидел у передатчика профессор Чернихов и посылал сигналы в эфир. Он работал на аварийном запасе ярцевских аккумуляторов. Вместе с небольшим передатчиком их притащили сюда за несколько дней до пожара.
Он даже начертил расписание работы радиостанции с указанием часов, минут и длины волны. Расписание было составлено с расчетом на трехдневную работу передатчика.
Оставив меня на попечение Николая Спиридоновича, Андрей и Сандро обыскали весь остров, но никаких следов Вали не было. Как же тут не волноваться?
…Николай Спиридонович сидел на ящике, опустив голову и смотря сквозь стекла маски на кирпичный пол.
- Сколько времени прошло с тех пор, как… Валя… - подыскивал слова Андрей.
Наклонившись еще ниже, профессор машинально надел асбестовые рукавицы.
- Примерно час назад, - глухо проговорил он. - Где-то здесь раздобыла старый противогаз и убежала. Сумасшедшая!… Я старался ее отговорить.
Мы поднялись вверх по шаткой лестнице. Андрей сорвал брезент и распахнул дверь. В нее хлынул дым. Казалось, что подвал наполняется мутной, глинистой водой.
Мачты уже не было - по-видимому, рухнула. Вокруг всего озера бушевало пламя.
Перескакивая через горящие кустики, мы шли к танку. Под ногами хрустели тлеющие угли, подернутые прозрачной серой пленкой. Наконец в оранжевом свете пламени показался танк. Черные пятна копоти покрывали его бока, он напоминал странное пятнистое животное.
Николай Спиридонович напряженно смотрел по сторонам, как бы пытаясь что-то увидеть в густом сизом дыму.
Подойдя к танку и заметив закутанные в теплоизоляцию аккумуляторы, он спросил Андрея:
- Они? Те самые?
Андрей утвердительно кивнул.
Сандро взял профессора под руку и осторожно усадил в машину. Мы с Андреем также поторопились занять свои места.
Раздумывая над судьбой Вали, я пришел к выводу, что она успела перейти через мост, пока огненное кольцо вокруг озера еще не сомкнулось. Далеко ли она могла уйти? Неужели погибла в огне? Нет, этого я не хотел допускать даже в мыслях.
Взметая вверх снопы искр, танк помчался к мосту.
Боязливо взглянув на стрелки манометра, я убедился, что кислорода оставалось всего лишь на полтора часа. Мы должны скорее найти Валю и выбраться из тайги.
Но вот мы и у берега. Через озеро тянулась огненная полоса.
- Мост горит! - хрипло сквозь маску крикнул
Сандро и с досады ожесточенно стукнул по броне.
Действительно, горели перила и настил моста.
Рухнули подгоревшие сваи, и бревна с шипением нырнули в воду. Обратный путь был отрезан…
Мы вылезли из танка и стали у воды, с тревогой и надеждой глядя на противоположный берег. Нечего было и думать, чтобы переплыть туда, оставив танк на острове. Мы бы и шагу не сделали в огне, несмотря на наши защитные костюмы.
- Ваш танк не плавает? - озабоченно спросил профессор. - Не амфибия?
Андрей отрицательно мотнул головой.
Я поинтересовался, насколько здесь глубоко.
- Шесть-семь метров, - ответил Андрей. - Вброд не перейдешь.
Наступило молчание. На противоположном берегу рухнула сосна. До нас долетело несколько горящих веток. Николай Спиридонович стряхнул пылающие угли с рукава и выжидательно повернулся к Андрею.
- Пойдем по дну, - предложил Сандро.
- Совершенно верно, пойдем ко дну, - погруженный в свои мысли, невпопад подтвердил профессор.
Андрей приблизился к моей маске вплотную и, поглядывая на профессора, торопливо заговорил:
- Это единственный выход. Правда, риск большой, но что делать? До того берега метров пятьдесят. На всякий случай пойдем с открытыми люками… Если в мотор проникнет вода - выплывем.
Признаться, мне не очень понравился этот выход. Спускаться под воду в сухопутном танке!… Но решение было принято, и мне оставалось только подчиниться.
Сандро тщательно заклеил специальной лентой щели у коллектора мотора, проверил, нет ли где отверстий в приборах, и плотно завинтил пробки аккумуляторов. Я завернул приемник в непромокаемую ткань.
- По местам! - скомандовал Ярцев.
Наш водитель - уже на месте. Профессор протиснулся в башню. Мы с Андреем остались наверху, взявшись за поручни.
Танк вплотную приблизился к берегу. Вода, освещенная пламенем, казалась расплавленным чугуном, только что выпущенным из домны. Осторожно, как бы пробуя, холодна ли вода, танк постепенно вошел в озеро. Вдруг он остановился.
Поднявшись к нам, Сандро предупредил:
- Хочу проверить, нет ли здесь обрыва, ямы. Разрешите, товарищ капитан?
Получив согласие Ярцева, он бросился в воду, но через мгновение вылетел оттуда как пробка: не пустил его на дно легкий и большой, как ранец, кислородный баллон.
Досадуя на себя, Сандро выскочил на берег, схватил большой камень и, держа его под мышкой, исчез под водой.
Через озеро тянулась тусклая пунктирная линия. Это просвечивали сквозь дым догорающие сваи - все, что осталось от моста.
Сандро долго не возвращался, Андрей всматривался в синюю дымную пелену, что колыхалась над озером. Нервно постукивал каблуком по броне Николай Спиридонович. С деревьев падали горящие ветки и раскаленные угли; касаясь воды, они с шипением гасли.
И вот рядом с только что упавшей горящей веткой, еще не успевшей погаснуть, вынырнул Сандро. Ветка, как пылающий факел, освещала ему дорогу. Быстрыми, размашистыми гребками Сандро приближался к берегу.
- Надо взять правее! - сказал он, взбираясь на башню.
Снова двинулся танк. Вот уже погрузились в воду гусеницы, залило передние люки. Постепенно вода наполнила башню и шумно плескалась в ней, как в котле. Мне было как-то не по себе.
Сквозь мутно-зеленую воду просвечивали фары и мертвенно-бледный огонек лампочки в башне танка. Наконец взбудораженные волны сомкнулись над головой.
Ничего удивительного я под водой не заметил - ни диковинных рыб, ни разноцветных водорослей. Ведь это не морское дно. Однако это коротенькое подводное путешествие я, видимо, никогда не забуду.
Андрей спустился вниз, а я остался у верхнего люка.
Озеро было довольно чистым и прозрачным, фары далеко светили вперед, не то что там, наверху, в дымном воздухе.
Как будто покрытое фосфоресцирующей краской, перед нами лежало песчаное дно с редкими подводными камнями и похожими на мох водорослями. Казалось, что едем мы ранним туманным утром по песчаному берегу, поросшему травой.
Но стоило посмотреть вверх, как привычные ассоциации мгновенно исчезали.
Над головой нависло огромное живое зеркало. Оно покачивалось и трепетало. Лучи танковых фар, отражаясь от золотого песка, ударялись о стеклянный потолок, снова падали вниз, метались под водой, стремясь прорваться сквозь прозрачное зеркало. Да, оно было почти прозрачным. Ведь сквозь него просвечивало розовое пламя! «Видимо, так восходит заря в этом подводном мире», - подумал я.
Не отрывая глаз, смотрел я на хрустальный потолок - небо озерных обитателей. В нем вспыхивали мерцающие огни, похожие на падающие звезды. Я не мог понять сущности столь необыкновенного явления, но потом догадался - это падали в воду горящие головни.
Вместо воя пламени и треска горящих деревьев слышалось шлепанье гусениц по твердому дну, бульканье и всплески воды.
Из верхнего люка вылез Николай Спиридонович, выпуская пузыри, сел на край башни и, видимо, заметил то появляющиеся, то исчезающие раскаленные головни. Невольно он поднял руку, чтобы указать на них, отпустил край люка, за который держался, и в тот же миг, как огромный пузырь, взвился вверх.
Я в испуге постучал по броне. Удары колокола загудели в ушах, потом сразу настала тишина. Танк остановился. Ко мне поспешил Андрей, и мы знаками пытались объясниться.
Трудно было рассчитывать на то, что профессор сумеет доплыть до противоположного берега. А если и доплывет, то выйти не сможет - сплошная огненная стена подступила уже к самой воде.
Я посмотрел вверх, и мне представилось, что я вижу половину расколотой надвое фарфоровой фигурки. Белый комбинезон и белые асбестовые сапоги казались облитыми блестящей глазурью.
То ли условия преломления под водой, то ли причуды человеческой памяти, но мощная фигура Николая Спиридоновича показалась мне тогда статуэткой, которую я разбил в детстве. Положение профессора было далеко не трагическим, но все же меня раздосадовало столь неуместное сравнение. И главное, я до сих пор не могу его вычеркнуть из памяти.
Прорывая зеркальную пленку, над нами показалась фарфоровая рука, потом маска. Видимо, профессор смотрел на нас с высоты нескольких метров, раскачиваясь под этим странным потолком.
Вдруг послышался какой-то странный музыкальный звук. Он повторился еще раз и еще: похоже, что кто-то играл на гребенке.
Из переднего люка, крепко держась за выступающие части танка, вылезал Сандро. Уцепившись за поручни, он откинул асбестовый капюшон с маски и прижал ее тонкую резину ко рту.
- Что случилось? - спросил он дребезжащим голосом.
Все объяснялось довольно просто: если заставить вибрировать тонкую резину, как бумажку на гребешке, то можно разговаривать под водой. Колебания такой своеобразной мембраны распространялись в воде так же, как и в воздухе.
Ни мне, ни Андрею не пришлось прибегать к этому способу, чтобы ответить на вопрос Сандро. Он сразу же увидел барахтающегося наверху Николая Спиридоновича и, прижав резину к губам, продребезжал:
- Сейчас достану!
Через минуту, будто подброшенная невидимым трамплином, взметнулась вверх белая фигура. За ней тянулся трос: один его конец был привязан к танку, а другой - к поясу Сандро.
После небольших усилий мы втащили в танк нашего водителя, который крепко обнимал профессора.
- Вот уж не мог представить себе, - говорил позже Николай Спиридонович, что для моего же спасения меня будут тащить с поверхности воды на дно!
Загудел мотор. Его голос покрывал все звуки подводного мира: журчание холодных струй, кипение пузырьков газа, выделяемого нашими аппаратами, всплески от падения головней.
По светящемуся песку, по зеленым водорослям шел танк, и вверх от него тянулись тысячи блестящих пузырьков, как стеклянные елочные бусы.
Что-то с силой вылетело из башни танка и пропало над головой. «Быть может, какое-нибудь обгорелое полено, застрявшее в люке?» - подумал я, но танк уже отъехал от этого места, и я ничего не заметил.
Янтарная вода сулила близость берега: то светились горящие прибрежные кусты. Вскоре свет наших фар слился со светом, проникающим сквозь воду.
Дно начало постепенно подниматься к зеркальному потолку. Все ниже и ниже нависал он над нами. Наконец танк как бы проломил стеклянную крышу и вынес свой экипаж на землю.
Огонь бушевал в прибрежном камыше, подбираясь к воде.
Мы мгновенно спрятались в башню, закрыли люки и включили холодильную установку. В воздухе стояла такая страшная жара, что, казалось, сам танк вот-вот расплавится.
Он шел напролом, преодолевая бесконечные завалы поверженных деревьев, поднимаясь на горы обугленных стволов и подминая под себя пылающие ели. Охлаждения было явно недостаточно, и от наших мокрых костюмов валил пар.
Прошло пять, десять мучительных минут. Стало труднее дышать. Стрелка манометра неумолимо двигалась влево, кислорода оставалось не больше чем на час.
На сколько же времени хватит энергии аккумуляторов? Неужели при такой нагрузке они все-таки дают достаточное напряжение? Надо за этим проследить. Я достал блокнот и, по примеру Андрея, стал записывать показания приборов.
Танк замедлил ход и остановился. Сандро приоткрыл люк. Впереди - сплошная огненная стена.
Он попробовал обойти основной очаг пожара. Продвинулся вправо, но и там бушевало ненасытное пламя. Повернул влево, где сквозь розовый дым просвечивали черные, еще не тронутые огнем стволы деревьев. Может быть, там мечется девушка в противогазе, пытаясь спастись от огня. Скоро он подойдет и сюда.
Сандро на мгновение придержал машину, потом с каким-то неистовым остервенением, как будто он давил гусеницами расчет вражеского орудия, бросил свой танк вперед.
Больно ударившись о верхний люк, я почувствовал, как земля уходит из-под ног, В глазах потемнело. Падение казалось бесконечным. Но вот снова удар, во сто крат более сильный, и сразу настала тишина.
Приоткрыв глаза, я увидел в дымном полумраке, что все мои спутники лежат на полу. Николай Спиридонович слегка стонал. Андрей скользил руками по гладкой поверхности надувных подушек, пытаясь приподняться. Я услышал стук открываемого люка и быстрые шаги по броне.
Крышка на башне приподнялась, над нами показалась голова Сандро:
- Живы?
Андрей потер ушибленное плечо.
- Живы, Сандро.
- Кажется, живы, - пробормотал профессор, ощупывая голову.
- Смотрите! - закричал Сандро, тормоша меня за плечо и помогая выбраться наружу. - Пожар кончился! Сюда не дошел!
Действительно, огня как не бывало. Казалось, мы попали в другой мир. Словно «провалились сквозь землю». Обычно часто произносят эту фразу, но только сейчас я понял, что это значит.
Откуда-то издалека доносился вой пламени. Сверху опускался густой и плотный дым, похожий на клочья ваты. Скупо светилось небо, будто сквозь стеклянную крышу, покрытую снегом.
Невольно повинуясь неожиданному порыву, я бросился обнимать холодные стволы деревьев, прижимался к ним лицом, стараясь сквозь липкую резину маски ощутить спасительную прохладу.
Сандро нагнулся и сорвал ромашку.
- Наверно, пожар мимо прошел, - сказал он, рассматривая цветок. - Ничего не понимаю.
Мне нечего было ответить, к тому же меня озадачил Андрей - он как бы собирался в дорогу. Взял запасной костюм для Вали, маску, подкинул на руке карманный компас и, заметив, что я лезу в башню за приемником, попросил:
- Заодно захватите, пожалуйста, кислородный баллон.
Я понял, о каком баллоне шла речь. О единственном, оставшемся для Вали.
Потом я узнал, что противопожарные костюмы были экспериментальными, без запасных баллонов. Да, собственно говоря, пожарникам они не нужны. В одном баллоне сжатого воздуха или кислорода умещается достаточно.
Спустившись в танк, я не нашел баллона, хотя точно помнил, где он был укреплен.
Андрей наклонился над люком и торопил:
- Не нашли еще? Правее, правее!
Убедившись, что баллона нет, он спросил Сандро и профессора, но никто из них ничего не знал. И тут я вспомнил, как что-то вылетело из люка, когда мы находились под водой. Значит, это был запасной баллон, который мы берегли для Вали. Каждый из нас все время помнил о ней, но по какому-то молчаливому уговору никто не произносил ее имени.
Я не думал, что Андрей пойдет на поиски Вали, но вдруг его с нами не оказалось.
Прошло несколько минут. Андрей не возвращался. Мы с профессором настороженно всматривались в черную дымовую завесу.
Вполне вероятно, что Андрей хочет определить направление, куда нам идти по компасу. Для этого надо отойти от стальной массы танка по крайней мере на десяток метров. Но найдет ли он нас? Фары не горят - разрядилась часть аккумуляторов, кричать бесполезно - сквозь маску очень плохо слышно. Можно пройти совсем рядом с танком и не заметить его.
Неподалеку показалась фигура в светлом комбинезоне. Подойдя вплотную к танку, человек ловко вскочил на корпус. Стекла маски, круглые, как иллюминаторы, чуть заметно блестели, отражая мерцание лампочки, свет которой проникал из башни.
- Андрей! - обрадовался я, помогая ему взобраться на танк.
- А разве его нет? - послышался голос Сандро.
Все перепуталось в этой дымной мгле. Оказывается, Сандро уже успел кое-что разведать, а мы с Николаем Спиридоновичем даже не заметили его отсутствия.
Пришлось довольно долго ждать Андрея. Кислород уже был на исходе - надо торопиться. Возникла мысль, которую я все время гнал от себя: что Андрей заблудился или с ним случилось нечто более серьезное.
Сандро отбегал от танка, приподнимал маску, кричал, но бесполезно.
И тут я понял, что опять могу быть полезным со своим приемником.
Николай Спиридонович и Сандро о чем-то разговаривали. Я прислушивался к глухим звукам, прорывающимся из-под масок, и мне казалось, что все это происходит во сне, что нет ни горящей тайги, ни танка, ничего, кроме этих ставших бесконечно мне близкими людей. Я хотел протереть глаза, чтобы очнуться от сна, но стекла маски прижимались к векам, и рука скользила по стеклу.
Однако время дорого. Я как-то сразу отрезвел и отвел Сандро в сторону.
- Попробую поискать Андрея. Если через… - тут я посмотрел на манометр кислородного прибора, - полчаса меня не будет, не ждите. Уезжайте. Надо спасти профессора!
- Зачем так говоришь? - возразил Сандро. - Как ты обратно придешь? По какому ориентиру? Скажи, пожалуйста.
Я не стал тратить время на объяснение. Мне пришла в голову до смешного простая идея. Спустившись в башню танка, я взял оттуда приемник, завернутый в асбестовую ткань, и стал готовиться в путь.
Заметив мои приготовления, Николай Спиридонович спросил:
- Что хотите делать? Вы же заблудитесь.
- Нет, дорогу обратно я найду.
- Но ведь в дыму ничего не видно!
- Мне ничего не нужно видеть. Попрошу вас периодически замыкать и размыкать вот эти два провода, - сказал я и, еще раз взглянув на манометр, поспешил на розыски Андрея.
Не знаю, как вы назовете эту часть моего рассказа, где в самом деле речь идет о необыкновенной находке, но я мог бы предложить и другое название, например: «Посланец неба». Оно кажется несколько старомодным, но более точно определяет тему. Впрочем, это ваше дело.
И еще об одном я хотел бы предупредить: ничего героического в моих поступках не было, и если я пошел на поиски Андрея, то потому, что твердо верил в возможность возвращения к танку, будто я привязан к нему невидимой, но прочной ниткой.
Но это уже техника, я о ней расскажу потом. Она столь проста, что мне даже неловко про нее вспоминать.
Так вот, когда я отошел от танка, мне показалось, что я спускаюсь куда-то вниз, в глубокий овраг, где висел тяжелый туман. По счастливой случайности, танк задержался на склоне и не сорвался в глубину. Я торопился, почти что бежал. Думалось, что Андрей не стал взбираться вверх, где еще бушевал огонь, а искал Валю в овраге…
Вдруг я зацепился за что-то и растянулся на траве. Стал освобождать ногу и почувствовал в руке тонкую и прочную бечевку.
Откуда она здесь? Я потянул ее к себе и понял, что бечевка идет куда-то вниз. Пропуская эту «ариаднину нить» между пальцами, спускался я в овраг, радуясь, что в случае необходимости могу по ней возвратиться обратно. Возможно, это Андрей воспользовался столь древним способом, чтобы не заблудиться. Иногда полезно знать мифологию.
Впереди дым казался гуще. Сквозь черный лиственный узор просвечивал чуть заметный огонек. Он то поднимался, то опускался, приближаясь ко мне. Казалось, что навстречу идет кто-то со свечой.
Мигающий огонек подполз совсем близко. Я уже протянул руку, чтобы встретить неожиданного гостя, но рука так и повисла в воздухе. По тонкой бечевке, шипя и потрескивая, бежал резвый огонек, он подобрался к моей руке, лизнул горячим розовым язычком и погас.
Так погасла и моя надежда вернуться назад, пользуясь древним способом Ариадны. Но все же я запомнил направление, по которому бежал огонек. Под гору было идти легко. Казалось, что ноги несут тебя сами.
Я опускался как бы на дно темного, глубокого омута. Но чем дальше я шел, тем прозрачней становилась тьма.
Странный, дрожащий свет озарял лощину. Сквозь черный туман просвечивал красный диск. Таким нам кажется солнце, когда на него смотришь сквозь закопченное стекло.
Все ярче и ярче горело это маленькое солнце. Постепенно теряя свой темно-красный цвет, оно приобретало розовую, затем оранжевую окраску.
Нет, это не солнце, отраженное в воде. Это раскаленный шар, и уже чувствуется его горячее дыхание. Издали я видел, что лежит он среди обугленных кустов. Черная выжженная полоса поднимается по склону. Похоже на то, что он скатился сверху, что именно из-за него начался пожар.
Я подошел ближе, чтобы рассмотреть это маленькое светило, упавшее на землю и напоминающее «действующую модель» солнца, на котором даже пятна можно различить.
Над ним мерцало фиолетовое сияние, золотые искры пробегали по поверхности.
У меня почему-то появилась твердая уверенность, что передо мной метеорит, падение которого я вчера наблюдал. Он не сгорел, не взорвался, не зарылся в землю.
Метеориты меня интересовали, и я о них немало читал. Ученые утверждали, что никогда еще от метеорита не загорался лес, что падают они на землю остывшими.
Тогда в чем же дело?
А вдруг это снаряд или своеобразная ракета, посланная с другой планеты? Чепуха! Дикая фантазия! Начитался про марсиан!
Обойдя большой куст, я остановился настолько пораженный, что перехватило дыхание.
В дымном тумане, озаренные красным отблеском огненного шара, двигались какие-то странные существа, похожие на гигантских раков с уродливыми клешнями, Испуг помешал мне в первый момент определить, сколько же их находилось около шара. Но потом я разглядел, что передо мной всего лишь два существа. Наверно, это были злые и коварные создания. Во всяком случае, те, за которыми я наблюдал, казались мне недружелюбно настроенными друг к другу. Они размахивали клешнями и зловеще сверкали глазами.
Теперь мне стыдно сознаться в своей ошибке, но учтите обстановку: таинственный мир, освещенный дрожащим фиолетовым сиянием, огненный шар и к тому же страшное напряжение последних часов, которое невозможно вынести без привычки. Да тут всякое померещится.
Я видел, как неизвестные пришельцы настолько перессорились, что один из них - повыше и покрупнее - вцепился в своего товарища и потащил его прочь от шара.
Послышался негодующий женский крик и мягкое увещевание Андрея.
Вот какие случаются вещи на свете! Пошел искать Андрея и вдруг не узнал его, хотя последние часы видел его только в маске и защитном костюме. Правда, возле метеорита Андрей оказался в противогазе - видимо, кислородную маску отдал Вале. Но как хорошо, что наконец-то все нашлись! Теперь надо поскорее бежать к танку.
Не буду рассказывать о встрече. Я постарался оттащить Андрея и Валю подальше от метеорита - боялся каких-нибудь вредных излучений - и напомнил, что кислорода у девушки остается мало, да и сам Андрей в противогазной маске долго не продержится.
Но Андрей, покосившись на Валю, тут же перевел разговор на другую тему.
- Видал? - указал он на метеорит. - Что будем делать с этой штукой?
- Прежде всего, найдем танк. Надо только выбрать самый короткий путь, чтобы вылезти из оврага.
Валя протянула мне бечевку:
- Это я предусмотрела.
Но в руках у нее оказался лишь небольшой кусочек.
Видимо, в споре с Андреем она и не заметила, как подполз к ней огонек и погас в асбестовой рукавице.
Мне пришлось ее успокоить.
- Найдем танк по радио. - И я развернул ткань, в которой находился приемник.
Андрей удивился:
- Мы же не успели установить в танке передатчик.
- Не беспокойтесь, он уже работает. Идемте скорее, потом расскажу.
Но Валю интересовало другое:
- Как вы думаете перевезти метеорит? Это нужно сделать как можно скорее.
«Так вот из-за чего они ссорились», - подумал я и немедленно составил план действий. Нельзя было терять времени на попытки образумить упрямую девушку.
- Прошу не отставать! - взяв на себя функции начальника, распорядился я. Потом вернемся за метеоритом.
Моя решимость повлияла на Валю, и она покорно пошла вслед, чего не мог добиться командир спасательной экспедиции Андрей Ярцев. Видимо, у них сложные отношения и Валя ни в чем ему не желает уступить.
Конечно, я не был вправе обещать вернуться за метеоритом, но подумал, что это сделают другие, когда потушат пожар.
На ходу я включил приемник и стал настраиваться. Андрей и Валя с нетерпением ждали сигналов, видимо поддаваясь моему настроению. Они заметили, как я торопливо подкручивал то одну, то другую ручку приемника и с беспокойством прислушивался.
Неужели я так ничего и не услышу? Что там могло случиться?
Резкий треск вырвался из репродуктора. Вначале мне показалось, что где-то над головой затрещали горящие деревья. Но нет, я слышал пронзительные, отрывистые сигналы, посылаемые самодельным передатчиком из танка. Для меня они звучали чудесной музыкой.
- Возьмитесь за мой пояс, - сказал я Андрею.
Обратный путь был труден. Мы теряли друг друга в густом дыму, спотыкались о выступающие из-под земли корни, но направление было точным, хотя указывала его не современная радиостанция, а примитивная искра времен изобретателя радио Попова.
Через несколько минут мы увидели эту искру на башне танка.
От бобины зажигания, которую еще не успели снять с экспериментального танка, на крышу башни шли два провода. Между ними через наскоро сделанную спираль проскакивала голубоватая искра.
А внизу, прямо на земле, сидел профессор, доктор технических наук, консультант по строительству мощных радиоцентров, и… чиркал проводом по клемме аккумулятора.
Можно было с уверенностью сказать, что никогда в жизни профессору не приходилось работать на таком странном передатчике, но мне казалось, что если бы заглянуть под его маску, то на лице Николая Спиридоновича мы прочли бы ту же сосредоточенность, с какой он обычно проводил опыты по исследованию ионосферы.
Увидев свою дочь целой и невредимой, Николай Спиридонович бросился к ней и, что-то бормоча, прижал к груди. Только теперь мы поняли, с каким нетерпением ждал он ее возвращения. Нужна была железная выдержка, чтобы, испытывая мучительную тревогу за судьбу близкого человека, сохранять в то же время внешнее спокойствие.
Вполне понятно, что тогда я никак не мог представить себе внешний облик Вали - мешковатый, не по росту асбестовый костюм, маска, которая не только закрывала лицо, но и приглушала голос, отчего он казался сдавленным и неприятным, но что-то мне нравилось в этой девушке, хотя я до сих пор не могу простить ей безрассудство и упрямство.
Несмотря на то что кислорода осталось мало, что Андрей еле дышит в своем противогазе. Валя хлопотала возле танка и искала буксировочный трос.
- Да где же он? - спрашивала она у Андрея.
Здесь Андрей показал свою решимость:
- Мы не будем спускаться вниз. Дорога каждая минута. Достаточно того, что мы чуть не силой увели вас от метеорита.
Сандро с недоумением повернулся к нему:
- Почему метеорит? Откуда метеорит?
Но тут вмешался Николай Спиридонович:
- Я целиком на вашей стороне, товарищ Ярцев. Двинулись, пока не кончился пожар.
Пришлось и мне удивиться.
- Не понимаю, Николай Спиридонович: если пожар утихнет, то нам легче будет выбраться из тайги.
- У меня на этот счет свои соображения. - Профессор взял меня под руку и объяснил: - Неужели вам неинтересно проверить прохождение волн в столь необычных условиях? И я должен наконец понять, что за явления происходили в ионосфере! Да и вы поймите по-человечески: ведь не могу я упустить эту возможность!
Далее он говорил, что помнит расписание работы других ионосферных станций Советского Союза, что он надеется принять некоторые отраженные волны, и тогда… Впрочем, я очень невнимательно его слушал, думая о том, как тяжело дышать Андрею. Иногда Сандро его заставлял вдохнуть хоть несколько глотков кислорода из своего баллона, это же предлагали ему и Валя, и я, но у нас он не взял ни одного глотка, так же как и у Николая Спиридоновича.
Валя подошла к нам, и в эту минуту профессор неосторожно сказал:
- Вам, как радиоспециалисту, гораздо важнее исследование прохождения радиоволн, чем поиски упавших метеоритов.
- Что? Бросить метеорит и уехать? - возмутилась Валя. - И вы после этого смеете называться учеными? На помощь подбежал Сандро:
- Я, конечно, извиняюсь, но зачем спорить? Наука - это очень хорошо, но сейчас, как водителю танка, мне людей доверили. Дорога далекая, трудная, кислорода мало. Пройдем через огонь, тогда Сандро опять поедет сюда: метеорит тащить, пожар тушить, волны проверять - хочешь в огне, хочешь в воде, хочешь в воздухе.
Валя спокойно выслушала его и упрямо заявила:
- Нет, мы сейчас возьмем метеорит. А не хотите, вернусь к нему и буду там дежурить.
Ничего нет хуже девичьего упрямства. Хочется поступить по-рыцарски - пусть будет по-вашему, - но ведь не здесь же, не в таких условиях.
Заметив нерешительность Андрея, я попробовал показать характер:
- Товарищ Ярцев, мы должны возвращаться. Не следует рисковать.
Как мне показалось, у Вали под маской гневно сверкнули глаза. Голос ее задрожал:
- Вы… это вы так говорите?
Я несколько растерялся. Почему бы мне этого не сказать? И я добавил, что за метеоритом можно вернуться завтра.
- Не хочу вас слушать! - оборвала меня Валя. - Стыдитесь! Я видела, как упал метеорит, и побежала искать его… Я не огня боялась, а того, что шар исчезнет, рассыплется, превратится в золу. Я сидела возле него, и мне казалось, что он уменьшается прямо на глазах… Но я ничего не могла сделать… А вы, мужчины, инженеры, ученые… - Она хотела что-то еще сказать, но махнула рукой и отвернулась.
Признаться, мы все были несколько смущены. Действительно, такой необыкновенный метеорит может попросту сгореть, как кусок угля, и никто даже не опишет это чудо природы, не говоря уж о том, чтобы его подробно исследовать.
Все, о чем я сейчас рассказываю, заняло тогда совсем немного времени, видимо исчисляемое минутами, но постоянное напоминание стрелки манометра на кислородном аппарате и страх, что скоро нечем будет дышать, вызывали ощущение, что проходят часы.
После того как нас пристыдила Валя, наступило, вероятно, секундное молчание. Профессор смотрел куда-то вверх. Сандро задумчиво постукивал кулаком по броне. Андрей нетерпеливо поправлял маску противогаза.
Мне было особенно неприятно. Благоразумие требовало, чтобы мы, не медля ни секунды, выбрались из пылающей тайги, но в глубине души я был всецело на стороне смелой девушки. Странная форма метеорита, как и при первой встрече с ним, рождала самые пылкие фантазии. Тогда я глушил их в своем сознании, но они возвращались опять и опять.
Андрей наклонился к Сандро и что-то сказал. Тот, кивнув в ответ, полез в башню.
- По местам! - скомандовал Ярцев.
И мы не заставили его повторять приказание.
Какое же он принял решение? Будем ли мы сейчас прорываться сквозь огонь или спустимся вниз за метеоритом?
Танк развернулся и пополз вверх по склону.
Валя повернула ко мне злые глаза, блестевшие сквозь стекла маски.
- Радуйтесь, победила ваша осторожность!
- Но это не мое решение. Я тут ни при чем…
- Как ни при чем? - возмутилась она. - Я хорошо знаю Андрея и Сандро, отца тем более. Никто из них не отступил бы перед опасностью. Но из-за вас они должны возвращаться.
- Как из-за меня? Почему? - удивился я.
Валя посмотрела на Андрея и, убедившись, что он занят проверкой холодильной установки и не обращает на нас никакого внимания, наклонилась ко мне:
- Ну, конечно, вы здесь новый человек, гость… Они не хотят подвергать вас лишнему риску.
Неужели это правда? Из-за меня?… Мне показалось это обидным, и, чтобы тут же выяснить недоразумение, я схватил Андрея за плечо:
- Скажите откровенно…
В этот самый момент танк обошел густой бурелом и быстро пошел под гору, туда, где мы оставили шар.
Андрей выжидательно смотрел на меня. Я не стал продолжать и молча пожал ему руку.
Танк быстро сползал по склону, ловко обходя наиболее крутые места.
По малозаметным, но запомнившимся мне приметам узнавал я дорогу, где мы шли недавно с Андреем и Валей.
Вот густой кустарник, в нем застрял плотный, свинцовый дым. Вот полянка, откуда я видел «странные существа с другой планеты». Вот черная, выжженная полоса, а вот бугорок, на котором… Но что это? Что здесь произошло?
Метеорит исчез.
Собственно говоря, вы уже знаете, что никакого трагического конца не могло быть, если я сижу рядом с вами и разговариваю.
Конечно, не я один находился в горящей тайге, там могли погибнуть мои товарищи. Но вряд ли я тогда решился бы рассказывать об этом - слишком тяжело. Да и читателей не следовало бы огорчать. Я, например, не люблю, когда в книгах гибнут хорошие люди. Что стоит сохранить их живыми? Ведь каждый человек за свою жизнь обязательно теряет кого-нибудь из друзей или близких. Зачем ему лишний раз об этом напоминать?
Вероятно, мои рассуждения покажутся вам наивными, но как вспомнишь о том, что случилось с нами на обратном пути из тайги, то одно лишь упоминание о смерти приводит меня в самое отвратительное настроение. Нет, это не трусость, а нечто иное, гораздо более сложное.
Не знаю, в чем тут дело, виновата ли излишняя впечатлительность или что другое, но даже спустя много времени после нашего путешествия я избегал смотреть на огонь костра, ненавидел запах дыма, и даже зажженная спичка пробуждала во мне самые тягостные воспоминания.
Но это, как говорится, лирика, и вряд ли она кому-нибудь интересна. Лучше я расскажу об исчезнувшем метеорите.
Не только дым, но и высокий, густой кустарник скрывал от нас дно оврага. Может быть, шар провалился в какую-нибудь яму или в самом деле сгорел? Куда он мог так неожиданно исчезнуть?
Валя была встревожена больше всех. Вместе с Андреем и Сандро она искала шар неподалеку от того места, где он находился.
Я опустился на колени, надеясь отыскать куски рассыпавшегося метеорита.
Крошечные, еле заметные искорки привлекли мое внимание. Словно составленная из микроскопических осколков стекла, блестевших на солнце, лежала передо мной призрачная золотистая дорожка. Я пошел по ней и за помятым, обугленным кустарником вскоре увидел яркое огненное пятно.
Это был пропавший шар. Мне даже почудилось, что он слегка раскачивается.
«Какой же это метеорит, - неожиданно подумал я, - если он может передвигаться, словно управляемая машина?»
Валя сразу оказалась рядом. За ней подъехал танк. Растерянный Сандро выпрыгнул из люка и потянул за собой буксирный трос.
- Такой огромный шар! - изумился он, останавливаясь с петлей в руках. Как можно его тащить?
- Наверно, он внутри пустой, - сказал я, хотя никаких оснований для этого предположения у меня не было.
Сандро расправил петлю и, как лассо, ловким движением набросил на шар. Петля на мгновение задержалась посередине и соскользнула на землю.
- Нет, так ничего не выйдет, - озадаченно проговорил Сандро. - Петля на нем не удержится.
Он сделал еще одну попытку. Петля зацепилась за какую-то неровность на поверхности шара, он покачнулся и… покатился прямо на нас. Мы еле успели отскочить.
Пышущая жаром махина пронеслась мимо и остановилась.
Покачав головой, Сандро еще раз забросил петлю, и она точно опустилась до середины шара. Сандро осторожно затянул ее. Гибкий стальной трос плотно вошел в толстый слой окалины.
Найдя точку опоры, Сандро с силой потянул трос. Шар подвинулся ближе.
- Ну, вот видите! - обрадовалась Валя. - Его даже человек дотащит.
В то время я удивлялся, как Сандро сумел закрепить петлю и почему она не так уж часто соскальзывала при буксировке шара, но потом разглядел, что метеорит был отнюдь не правильной шарообразной формы, а более напоминал каплю. На ее поверхности оказались выступы и впадины, так что трос вполне надежно стягивал шероховатое тело метеорита, особенно после того, как Сандро опоясал его дважды и еще раз поперек.
Николай Спиридонович приблизился ко мне и, глядя на метеорит, проговорил:
- Странно, очень странно. Интересно, из какого металла он может быть сделан?
Эта мысль не давала мне покоя, и я с радостью ее подхватил:
- Вы тоже думаете, что он «сделан»?
Профессор испуганно замахал на меня рукавицами и быстро отошел.
Начался обратный путь. Мы забрались в танк, трос натянулся, и шар пополз за ним.
Танк поднимался вверх по склону. До нас доносилось завывание огненной пурги. Пожар бушевал уже совсем близко. Навстречу нам по траве бежали острые язычки пламени. Танк давил их своими тяжелыми гусеницами, и тогда за ним тянулись две черные полосы, по которым, как по рельсам, двигался огненный шар.
Показался горящий кустарник. Пришлось закрыть люки. Но как же метеорит? Даже при коротком тросе его не всегда различишь в пламени. Каждый десяток метров танк останавливался, и мы с Андреем поочередно выскакивали из башни, пробуя натяжение троса.
Валя несколько раз порывалась выйти из танка, чтобы самой убедиться, не потерялся ли метеорит, но Андрей категорически запротестовал.
Мне удалось уговорить Андрея, чтобы он хоть на пять минут поменялся со мной масками, и эти минуты в противогазе показались мне вечностью.
Настала моя очередь проверки, не оторвался ли метеорит, но в это время танк вошел в горящий лес. Сверху летели раскаленные головни, падали обгоревшие стволы, Выходить было опасно.
Взяв меня за руку, Андрей прокричал на ухо:
- Довольно… Запрещаю. Черт с ним, с метеоритом! Больше нельзя рисковать.
Не успел я осознать по-настоящему, чем это грозит, как выяснилось, что мы идем без курса, наугад, а если так, то вряд ли нам хватит кислорода.
В смотровом окошке, кроме пламени и дыма, я ничего не увидел. Никаких внешних ориентиров, по которым можно было бы определить нужное направление.
Вполне понятно, что я опять вспомнил о приемнике. Но тогда работала радиостанция на острове, а сейчас как быть? Я размышлял поспешно, лихорадочно: «Мы вошли в тайгу с западной окраины… Значит, надо найти запад и пробираться в этом направлении. Но в дыму и огне не видно солнца, компас в танке не действует… Остается приемник… На западе - Москва, и если принять любую московскую станцию, то мы выйдет из тайги».
В стальной коробке танка ничего принять нельзя. Попробовал приоткрыть крышку люка, но нечего было и думать, чтобы выбраться наружу.
С большим трудом высунул я из люка приемник, завернутый в асбест, и прислушался.
Видя, что я занялся приемником, Николай Спиридонович придвинулся ко мне и с жадным любопытством следил за каждым моим движением. Наконец не выдержал и дернул меня за рукав:
- Пламя непосредственно экранирует антенну! - крикнул он. - Экран, то есть огонь, нужно хоть немного отодвинуть, тогда будет возможен прием.
По приказу Андрея Сандро искал поляну, которую бы пощадил огонь, но всюду стояли и лежали деревья, объятые пламенем.
Вдруг Сандро резко затормозил, полез у нас под ногами в задний отсек танка и достал завернутый в асбест сверток.
- Пригодился все-таки. Маленький пожар можно тушить. Разрешите, товарищ капитан?
Ярцев увидел в руках у Сандро самый обыкновенный огнетушитель и устало кивнул головой. «Пожалуйста, действуй, если это поможет».
Пенная свистящая струя заметалась возле танка. Через минуту огонь присмирел, зачадил и погас.
Нас окружало пространство в несколько квадратных метров, очищенное от огня. Не успел я вытащить наверх приемник, как неподалеку от нас раздался взрыв, затем второй, третий.
Взрывы следовали один за другим. Казалось, что идет ожесточенная бомбежка с воздуха. Я вспомнил, что для ликвидации больших лесных пожаров применяются огнетушительные бомбы. Вот уж не ожидал, что после войны где-то в Сибири попаду под бомбежку!
Сандро не мог усидеть на месте и кричал:
- Вот это я понимаю! Авиация бомбит передний край противника. Сейчас будем прорывать его оборону!
Я выставил приемник из башни и начал искать Москву.
Профессор опять тронул меня за рукав:
- Слышите ли вы периодические замирания сигналов?
Чуть слышный писк в репродукторе заставил меня насторожиться, Я уже начинал разбирать отдельные слова, когда настойчивое подергивание за рукав снова отвлекло мое внимание. Я с неудовольствием обернулся к Николаю Спиридоновичу.
- Ну что, я был прав? Экранирующее действие пламени сейчас менее заметно? - спросил он и, не дожидаясь ответа, потянулся к ручке переключателя. - Теперь проверим десятиметровый диапазон.
Ну что мне было делать? Хоть и невежливо, но я все же отстранил его руку:
- Одну минуточку, Николай Спиридонович, надо сначала принять Москву.
Наконец-то после долгих поисков я отчетливо услышал: «Передача производилась по радиостанции…», и дальше голос… Николая Спиридоновича:
- Это совсем другая волна. Она нас совсем не интересует.
Трудно было сдержаться, я чуть не вспылил, но в эту минуту в репродукторе загремело: «Говорит Москва!» Будем идти на ее голос.
- Только не потеряй направление, Сандро… Иди прямо, что бы ни случилось!… - хрипло проговорил Андрей и схватился за горло.
Лишь тогда я понял, каких нечеловеческих усилий стоило ему дышать в противогазе. Я тут же поднес ему свою кислородную маску. Он сделал несколько глотков и, возвращая обратно, взглядом указал на манометр. Стрелка застыла в самом начале шкалы.
Танк проскочил дымящийся участок, где огнетушительные бомбы разметали пламя, и снова впереди загудел огонь, как в печной трубе.
Пройдя несколько метров, танк вдруг остановился.
- В чем дело, Сандро? - крикнул Ярцев.
- Аккумуляторы!
Мгновенно спустившись к водителю, Андрей посмотрел на приборную доску.
- Разряжены. Танк не пойдет.
Валя прижалась к нему:
- Неужели это конец?
Сандро открыл люк, и пламя ворвалось в танк.
Не только Николая Спиридоновича и меня интересовали ярцевские аккумуляторы, но и Сандро, бывший танкист, именно из-за этих аккумуляторов переменил военную профессию и стал хорошим электриком. Он работал у Ярцева в лаборатории и настолько увлекся экспериментами с необычными аккумуляторами, что даже не представлял себе, как можно расстаться с их изобретателем.
Да и я не хотел этого. Мне казалось, что инженер Ярцев и техник Беридзе как нельзя лучше подойдут для нашей подмосковной лаборатории. Там у них будут все условия, чтобы по-настоящему заняться изобретательством, тем более что здешнее танковое училище реорганизуется и перед ним ставятся совсем иные задачи.
Об этом я узнал от Николая Спиридоновича, который высоко оценивал технические знания Ярцева и Беридзе, так как они помогали ему при монтаже аппаратуры на ионосферной станции. Что же касается моральных и волевых качеств моих новых друзей, то в них я сам убедился, путешествуя вместе в горящей тайге.
Хотите верьте, хотите нет, но в самые трагические минуты нашего путешествия, когда танк остановился и мы уже почти задыхались в своих масках без кислорода, у меня нет-нет да и мелькала мысль: неужели эти замечательные ребята не смогут работать в нашем институте?
Мне было жаль и Николая Спиридоновича, и Валю с ее наивным и мужественным упрямством, которое мне все больше и больше нравилось. Ведь не для себя же она хотела сохранить метеорит и даже не для собственной диссертации.
Я совершенно отчетливо представлял себе, какая участь ждет моих друзей, но всячески гнал мысль, что и мне уготована их судьба. Видимо, это делалось ради самосохранения. Я не надеялся на свою психику, боялся, что она подведет и тогда, сбросив бесполезную маску, я буду истерично кричать и визжать либо в отчаянии брошусь в огонь.
Однако, как это ни странно, ничего подобного не произошло, и, несмотря на то что каждая минута пребывания в танке напоминала мне, что скоро придет мой конец, я довольно спокойно вертел ручки приемника, надеясь услышать, что помощь близка. Не могут же про нас забыть! Теперь трудно восстановить подробности последовавших за этим событий. Запомнились только отдельные моменты.
Холодильная установка перестала работать. Для нее также не хватало энергии. Трубки, которые до этого были покрыты инеем, стали горячими, как и все металлические части в танке. Маска прилипала к лицу. Мокрые костюмы нагрелись, и от них шел пар. Мы обливались потом, словно в жестокой лихорадке.
- Я больше всего этого боялся, - хрипло проговорил Андрей, наклонившись ко мне. - Мои аккумуляторы разряжаются через несколько часов, все равно, работают они или нет… Думал, успеем. Если бы хоть на десять минут продлить их жизнь!
- Аккумуляторы, вероятно, разрядились от жары?
Андрей задыхался, но я не мог предложить ему маску - в баллоне кислорода почти не осталось. Да и сам Андрей ни за что не взял бы у меня последние глотки.
- От жары? - переспросил он и заговорил торопливо, чтобы успеть высказаться между учащенными вздохами. - Они хорошо изолированы… от огня… Но все равно они активнее работают… при высокой температуре… Стой! - Он крепко схватил меня за руку. - Надо содрать… с них обшивку… Пусть кипят…
Рассчитывая каждое движение, чтобы сохранить силы, мы вспарывали ножом воздушные подушки, которыми были обшиты аккумуляторы.
Андрей бессильно опустился на пол.
- Сандро, пробуй… включай!…
Танк качнулся, дернулся и пошел. Он полз, еле переставляя гусеницы. Кипевшие аккумуляторы отдавали последние частицы энергии. Успеем ли дойти?
Впереди опять загремели взрывы. Может быть, удастся принять передачу с самолета?
В репродукторе послышался голос радиста из танкового училища, который сейчас вызывал не остров, а нас:
- Следите за передачей с воздуха. Самолеты ищут вас.
Он несколько раз повторил номер волны, на которую я должен настроиться, и стал вызывать самолет:
- «Ландыш», «Ландыш»… Я «Фиалка». Я «Фиалка». Нашли или нет? Сообщите номер квадрата.
Сейчас я уже не помню, но кажется, что потом с самолета передал бортрадист, чтобы мы следовали в том направлении, где слышны бомбовые разрывы.
- Не беспокойтесь, вас заметили.
Все это давало некоторую надежду, но как можно «следовать», если в аккумуляторах уже почти не осталось энергии!…
Дальнейшее мне представляется совсем смутно. Помню, что в смотровом окне видел тлеющие деревья, раскиданные огнетушительными бомбами. Внутри танка еле-еле светилась лампочка: видно, даже для нее не хватало энергии.
Стало так трудно дышать, что я, вероятно, был в каком-то полуобморочном состоянии. Мне представлялось, будто слышу грохот танков, идущих в наступление. Будто лежу я в придорожной канаве и не могу крикнуть. А танки идут, всё идут мимо…
Загрохотал люк, и над головой в клубах дыма, как в облаках, показалось лицо в маске. Это был водитель буксирного танка. Он ждал нас на перекрестке дорог.
Так пришло спасение.
Когда мы вдоволь надышались кислородом из доставленных танком тяжелых баллонов, водитель рассказал, что подполковник послал навстречу нам несколько танков.
И действительно, через минуту со всех сторон почти одновременно появились силуэты боевых машин со светящимися фарами. Казалось, что они ожидали за деревьями сигнала к наступлению.
Сандро вылез из люка и, стоя на броне, что-то выкрикивал, указывая на собравшиеся машины. Я поднялся к нему.
- Знаешь, дорогой, - закричал он мне на ухо, - я извиняюсь, конечно, но если бы они были с электромоторами, как у нас, то повел бы их обратно в тайгу!
- Зачем? Там же никого не осталось! - удивился я.
- Как зачем? Там огонь остался! - Сандро притопнул от возбуждения и погрозил в тайгу кулаком. - Страшный огонь! Его фугасами надо рвать, бомбами бить, огнетушителями… Танковый десант посылать.
- Я в этом деле ничего не понимаю, но думаю, что с ярцевскими аккумуляторами можно построить несгораемые пожарные машины для лесов, степей, торфяных болот… А этот пожар и так скоро потушат.
Уже совсем стемнело. Пятнистый, опаленный танк устало тащился на буксире. А за танком, подпрыгивая на неровностях дороги, как гигантский мяч, катился остывающий шар. На его темно-вишневой поверхности то вспыхивали, то гасли золотые искры.
Поздним вечером подполковник пригласил нас к себе. Он жил недалеко от танкового училища, на берегу реки.
Я приехал несколько раньше и в ожидании друзей вышел на веранду. Оранжевый абажур мягко снял над столом, накрытым к ужину, ночные бабочки летали под лампой.
Стояла необыкновенная тишина, столь радостная и прозрачная, что, казалось, ничто не могло ее нарушить. Все отдыхало: поля, березы, ленивая, уставшая река.
Легкая прохлада вечернего воздуха заставляла приятно ежиться. Я чувствовал свежесть вечерней росы, вкус мяты во рту, ощущал капельки воды на волосах и всем знакомую легкую усталость освеженного после купания тела.
Сидя в затемненном углу, куда не падал свет лампы, я смотрел на еле заметный среди клумб и кустов темно-красный остывающий шар. Казалось, и он отдыхает.
Никогда я не ощущал радости тишины так глубоко, как сегодня, после грохота танка и завывания огня.
На столе тоненько звякнули рюмки. Вошел Андрей и незнакомая мне девушка. Неужели это Валя? Так вот она какая без маски!
В белом платье, перетянутом золотистым пояском, с легким шарфом того же золотистого цвета она ничем не напоминала упрямую пассажирку несгораемого танка. Светлые волосы, смеющиеся глаза и губы, мягкие движения - все это невольно располагало к ней.
Не заметив меня, она по-дружески взяла Андрея под руку и подвела к перилам веранды:
- К утру шар совсем остынет. Подполковник сказал, что представители Академии наук прилетят только завтра… Я всю ночь не усну. А вдруг это действительно вестник с другой планеты?
- Пожалуй, я догадываюсь, откуда идут эти фантастические предположения, сказал Андрей, и в голосе его послышалась ласковая усмешка. - Вы не обидитесь?
- Говорите, - разрешила Валя. - Надеюсь, что не услышу от вас дерзостей.
- Не знаю, как это вам покажется. Но я все-таки скажу. В детстве вам дарили шоколадную бомбочку с сюрпризом. Вы слушали, как гремит в ней «что-то», и жгучее любопытство заставляло вас раздавить шоколадный шарик, чтобы вынуть оттуда игрушечные часики пли колечко. Так и сейчас: вы готовы расколоть этот шар, чтобы заглянуть внутрь…
Мне было неудобно прислушиваться к чужому разговору, я поднялся и вышел на свет.
Валя удивленно посмотрела на меня, и улыбающийся Андрей поспешил нас познакомить:
- Но это так, для проформы… Вы же знаете друг друга, потому что немногие часы, проведенные вместе в танке, стоят многих лет знакомства.
Мы обменялись рукопожатием. Валя бесцеремонно рассматривала меня и вдруг весело рассмеялась. Признаться, я даже смутился.
Но Валя извинилась и объяснила свою веселость тем, что вспомнила, какими мы были уродами в масках и как ей сейчас радостно, что она не ошиблась, представляя мою внешность именно такой, как видит ее сейчас.
Мне это показалось не совсем убедительным, но Андрей вступился за Валю:
- Избавим ее от необходимости оправдываться… Ведь сегодня такой вечер!
Да, этот вечер останется в памяти на всю жизнь. Ведь, в конце концов, и Ярцев, и Сандро, и в какой-то мере я сделали все, чтобы вырвать людей из огня. Об этом мы избегали говорить, и не потому, что скромничали, а просто боялись пышных слов «героизм», «самоотверженность». Вдруг у Вали или Николая Спиридоновича они вырвутся невзначай! Неловко - глаз не поднимешь. И если рассуждать по справедливости, то неизвестно, у кого было больше мужества - у нас или у людей на островке.
К нашему счастью, разговор больше всего касался загадочного метеорита, отражения радиоволн и ярцевских аккумуляторов.
Пришли подполковник Степанов и сияющий Николай Спиридонович.
Профессор успел связаться с соседней ионосферной станцией, которая подтвердила правильность гипотезы Чернихова насчет какого-то там отражения. Видимо, его наблюдения оказались очень ценными.
- Представьте себе, - возбужденно заговорил он, поправляя спадающее пенсне, - у них записаны на ленте все мои передачи. Завтра поеду на остров и возьму журнал наблюдений. Дьявольски интересная штука!
Меня же интересовали аккумуляторы. Я тоже завтра собирался посмотреть ярцевский журнал лабораторных наблюдений. Но самое главное - что практические испытания аккумуляторов в самых необыкновенных условиях, в огне, убедили меня, что это изумительное изобретение. Кто знает, пришел бы я к этому выводу, если бы прочитал только протоколы лабораторных испытаний?
- Ведь они работали в страшнейшей жаре, - восхищался я. - Да и прочность у них необыкновенная.
- Еще бы, ведь танк падал в овраг, и тем не менее с ним ничего не случилось… - вставил Николай Спиридонович, невольно потирая затылок.
На пороге показался Сандро в ослепительно белом кителе с серебряными погонами. Аккуратная складка тщательно выутюженных брюк упиралась в носки до блеска начищенных ботинок.
Я вспомнил черные полосы копоти на его асбестовом комбинезоне и не мог сдержать улыбки.
Вообще нам всем было весело, и мы смеялись подчас беспричинно. Однако Сандро еще не успел заразиться нашим настроением, удивленно осмотрел свой костюм и, не найдя в нем никаких дефектов, подошел к Егору Петровичу:
- Товарищ подполковник! Лейтенант Беридзе прибыл по вашему приказанию. Разрешите утром отправиться на тушение пожара. Аккумуляторы уже поставлены на зарядку.
Егор Петрович с улыбкой придвинул ему стул.
- Во-первых, я тебе ничего не приказывал, а просил зайти ко мне в гости. А во-вторых, огонь погашен уже час назад. Опоздал, Сандро… К столу прошу, товарищи… Друзья мои, - сказал он, когда все уселись, - давно уже прозвучал последний салют, возвещающий миру об окончании войны, и, может быть, кое-кому из вас, молодых, показалось, что вместе с ней исчезла героика, что сейчас не время для подвигов. Но жизнь наша ярка и многообразна. И не только в таких исключительных обстоятельствах, с которыми вы встретились сегодня, можно совершить подвиг… Для того чтобы овладеть тайнами природы и заставить ее служить человеку, также необходимы герои…
Мне захотелось поддержать Егора Петровича. Я поднял бокал за радость творческих исканий и пожелал успеха изобретению Ярцева.
Андрей говорил о боевой дружбе в нашей мирной жизни. Его лицо светилось внутренним светом такой страстной, утверждающей силы, что я невольно им залюбовался.
На Валю я старался не смотреть, думая, что Андрею это будет не очень приятно. Ведь я вместе с Валей вернусь в Москву, а он останется здесь. Кто знает, как могут сложиться обстоятельства - не все девушки постоянны, - и к тому же Валя ни словом, ни взглядом не выказывала своих чувств к Андрею.
Самая обыкновенная дружба, и ничего больше.
Мне понравилось, что Валя осталась верна себе и опять заговорила о метеорите:
- Тут уже Егор Петрович упоминал о тайнах природы. На земле еще столько неразрешенных загадок, но природа не ждет, пока мы их все разгадаем, и посылает загадки с неба. - Она по-детски зажмурилась от удовольствия и спросила: - Егор Петрович, а когда прилетят ваши ученые? Утром или только к вечеру? Никак не дождусь!
- Шоколадная бомбочка, - усмехнувшись, напомнил Андрей.
Валя чуть было не рассердилась, и я, чтобы предотвратить возможную ссору, спросил у нес, когда она кончает институт.
- Хочу перейти на заочный. Устраиваюсь на работу.
- Куда?
К моему изумлению и тайной радости. Валя назвала исследовательский институт, где я работал. Возможно, ее назначат лаборанткой в нашу лабораторию.
Мы спорили, перебивали друг друга и вдруг сразу же умолкли.
Из сада послышалось какое-то странное клокотанье, затем пронзительный треск, точно в двух шагах от нас разрывали материю, и все озарилось ослепительным фиолетовым пламенем.
Вскочив из-за стола, мы бросились к перилам. Из небольшого отверстия в шаре вырывался лиловый огонь.
Шар сорвался с места, покатился по песчаной дорожке, перепрыгнул через клумбу и, сломав проволочную ограду, со свистом выкатился на теннисную площадку.
Очень жаль, что в тот вечер к нам не успели прилететь представители Академии наук. И несмотря на то что профессор Чернихов был известнейшим ученым, с большим научным кругозором, все равно он ничем не мог нам помочь в разрешении загадки метеорита. Домыслы, предположения, гипотезы - и никакой ясности.
Да что там говорить! Когда я рассказывал о нашем метеорите кое-кому из специалистов, всю жизнь занимающихся небесными телами, те пожимали плечами и говорили, что наука не знает ничего похожего на данный прецедент.
Но ведь мы-то собственными глазами видели этот «прецедент». Не уверен, сможет ли он повториться, но почему бы не допустить этого? Разве не существует на свете научных загадок?
Мне помнится, что в тот вечер, о котором я сейчас рассказываю, нам пришлось столкнуться с разными загадками, и мы старались, пусть довольно примитивно, все же их объяснить, опираясь на свои познания в технике. К чистой пауке это не имело никакого отношения.
Итак, наш метеорит вел себя довольно странно. Зачем ему понадобилось выкатиться на теннисную площадку?
Встают перед глазами помятая клумба, сломанные стебли георгин, обгорелые чашечки лилий, расплавленный песок на дорожке - все это было освещено беспокойным фиолетовым пламенем, похожим на свет ртутной лампы, и казалось нарисованным, неправдоподобным.
Не успели мы опомниться от неожиданности, как шар уже остановился. Пламя погасло, стало темно, светилась только раскаленная дыра в оболочке шара, будто сопло реактивного самолета. На противоположной стороне чернела глубокая трещина, чем-то похожая на щель приоткрытого люка.
- Ну и ну! - покачал головой Николай Спиридонович. - Сплошная метафизика!
Подполковник поднял с земли палку, обошел вокруг шара и осторожно постучал по его поверхности. Внутри, по-видимому, была пустота.
Палка начала тлеть, веселые искорки побежали по темной окалине метеорита.
- Он еще не совсем остыл, - спокойно сказал Егор Петрович.
- Надо бы привязать его буксирным тросом, - как бы про себя, сказал Сандро.
- Зачем? - усмехнулся Андрей. - Улетит он, что ли? - Но, заметив гневный взгляд Вали, тут же проглотил усмешку. - Надо, конечно, установить наблюдение.
Егор Петрович долго ходил вокруг шара, внимательно его осматривая, наконец остановился, вынул портсигар и, не достав папиросы, снова положил в карман.
- Не подходите, - предупредил он, заметив движение Вали. - Отойти всем… Сейчас вызову охрану, тогда…
- Прошу извинения, Егор Петрович, - перебил его профессор. - Зачем охрана? Что и от кого охранять? Здесь нужно просто научное наблюдение.
- Это само собой… А я обязан предусмотреть любые неожиданности.
Сандро вытянулся по-военному:
- Разрешите мне пока здесь остаться.
- Разрешаю, - согласился Егор Петрович. - Только близко не подходить. Наблюдение вести из-за укрытия. - И, взяв Валю под руку, сказал: - Хватит сегодняшних приключений. Зачем подвергать себя лишнему риску?
Валя с лукавой улыбкой посмотрела на него:
- Я думаю, что даже у вас разыгралось воображение. Все мы ждали чего-то необыкновенного от этого странного метеорита.
Взбежав по ступенькам террасы, она закашлялась, видимо еще чувствуя в горле дым горящей тайги, вынула из кармана платок и что-то выронила.
Я нагнулся и передал Вале обломок голубоватого металла.
- Спасибо, - поблагодарила она. - Как же я о нем забыла? Ведь специально принесла показать.
Выяснилось, что Валя нашла этот кусок возле метеорита и подумала, будто это его осколок.
Андрей долго вертел его в руках, царапал ножом, изучал внимательно и наконец облегченно вздохнул:
- Если взглянуть на это дело по-инженерски, то мне понятно, почему не разбился пустотелый метеорит.
Все выжидательно молчали. На губах у Вали блуждала скептическая улыбка: видимо, она заранее предполагала, что Андрей постарается развенчать ее романтические представления о небесном подарке.
- Этот легкий и весьма стойкий металл, который не сгорел в атмосфере, сухо, по-деловому объяснял Андрей, - видимо, образовывал внешнюю оболочку метеорита…
Мне эта гипотеза не показалась убедительной, но после того, как Андрей развил свою мысль, я почти согласился с ним. Он говорил, что оболочка метеорита, находясь в расплавленном состоянии, послужила своеобразным амортизатором и смягчила удар. Освободившись от нее, метеорит скатился в овраг.
- Согласны вы с этим, Николай Спиридонович? - в заключение спросил Андрей.
- А что меня спрашивать? Завтра изложите свою гипотезу специалистам. Я вполне прилично изучил ионизированные хвосты метеоритов, а в руках не держал даже осколочка. Вон только сегодня посчастливилось… Но зато раньше ученые изучали электропроводность пламени в газовой горелке, а у меня получилось куда интереснее… Вы понимаете, Виктор Сергеевич, что высокие частоты…
Но я не понимал или, вернее, не хотел сейчас понимать, занятый мыслями о метеорите. Да метеорит ли это? Догадка Андрея насчет расплавленной оболочки будоражила воображение.
- Вы совершенно правы, - сказал я, отводя Андрея в сторону, - именно жидкая оболочка, внутри которой находится шар с высокой теплоизоляцией. При ударе о землю получается нечто вроде масляного амортизатора… Я слышал взрыв. Это, наверно, лопнула верхняя корка из окалины. Хитро придумано?
- Придумано? - рассеянно переспросил Андрей, глядя на Валю, которая оживленно о чем-то рассказывала. - Кем придумано?
Ему было не до меня. Я спустился по ступенькам в сад и вновь ощутил досаду. Неужели я никак не могу отвязаться от диких бредней? На землю падали метеориты и большие, и маленькие, и самой разнообразной формы. Что же тут удивительного?
Я уже с трудом различал остывающий метеорит. Он сливался с ночными сумерками и казался бесформенным, только маленькое пятно сбоку светилось, словно огонек папиросы.
Вдали темнели деревья, а внизу, под ними, по краям площадки, тянулась бледная полоска как бы еще не растаявшего снега. Это цвели табак и левкои. Ветер доносил оттуда пряный, волнующий запах.
Оглушительный взрыв разорвал тишину. Слепящий свет, словно вспышка магния, выхватил из темноты клумбы, скамейки, квадрат теннисной площадки. Высокая струя фиолетового пламени на мгновение повисла в воздухе, и все погасло.
Снова наступила тишина. Тьма окутала сад. Оглянувшись на террасу, я только через минуту мог различить тусклую лампочку, прикрытую абажуром, светлое пятно скатерти и какие-то неясные тени вокруг стола.
Что-то ударилось о крышу раз… другой…
Я бросился на площадку.
На том месте, где мы оставили шар, темнела воронка с рваными краями. Неподалеку лежал куст георгин, поднимая вверх вывороченные корни.
Исчез не только шар, но и Сандро. Опять в сознание закралась нелепая мысль: а что, если его втащили в люк? Кто? Зачем? Тогда я не отдавал себе отчета и если сейчас об этом рассказываю, то для того, чтобы вы поняли, насколько мы были наэлектризованы этими удивительными событиями.
Зря я беспокоился за судьбу нашего «наблюдателя». Послышался треск ломаемых веток, и сквозь еловую изгородь на площадку прорвался Сандро.
- Что? Что случилось? - испуганно проговорил он, размахивая биноклем.
- Это у вас надо спросить, - сурово заметил Егор Петрович, появляясь рядом с нами. - Вы оставались здесь для наблюдения?
Пришлось Сандро оправдываться. Он бегал за биноклем, который оставил на вешалке в прихожей. В бинокль очень хорошо было бы следить за каждой трещиной в шаре, за изменением его цвета, о чем Сандро собирался записывать в блокнот. Кстати, его он тоже оставил в кармане плаща.
Сандро посмотрел на комья земли, раскиданные по площадке, и печально развел руками:
- Да вот, кажется, опоздал.
Я невольно посмотрел вверх, надеясь увидеть светящийся след в черном небе.
- Не туда смотрите, - послышался голос профессора. - Метеорит остался на земле.
Он поднес к моим глазам черные, обожженные осколки легкой ноздреватой породы.
- Пройдите по площадке, их там много.
На меня напало тупое безразличие. Все! Лопнула моя мечта, как самый обыкновенный мыльный пузырь. Напрасно я успокаивал себя решением технических загадок. Ну, хотя бы почему взорвался метеорит. Вероятно, из-за неравномерного охлаждения. Или он случайно скатился в канаву с водой, что подтверждалось оставленным им следом на песке и о чем сейчас Андрей спорит с Валей. Не все ли равно?
Вале тоже было обидно. Она доказывала, чуть ли не плача:
- Ведь могли бы его сберечь? Могли! Почему он скатился в воду? Ведь площадка ровная!
- Ровная, - упавшим голосом соглашался Андрей. - Но он сдвинулся сам… Я объясняю это тем, Валечка, что в его стенках находились пустоты. Из них время от времени вырывались горящие газы и силой отдачи толкали шар… Все это очень просто.
- Зачем тогда тросом не привязали? - подкидывая на руке легкий осколочек, как бы про себя сказал Сандро. - Надо было за ним в училище съездить.
Егор Петрович сокрушенно покачал головой:
- Моя вина. Но что поделаешь - впервые в жизни с этой техникой встречаюсь.
- Наверно, это углистый метеорит, - подбирая осколки, заметил Николай Спиридонович. - Тяжелая потеря для науки. Как мы не догадались хотя бы его сфотографировать!…
Все были подавлены. Каждый из нас понимал, что вряд ли удастся склеить метеорит или сделать его слепок для музея или коллекции Академии наук. Но дело даже не в этом - улетучились газы из пустот, всё рассыпалось. Видимо, изменилась и его структура. С какими постными лицами разочарованные ученые будут осматривать жалкие осколки, которых они повидали тысячи на своем веку! В конце концов, мы даже не можем ничем доказать, что существовал огненный шар.
Валя подобрала несколько осколков, хотела рассмотреть их, но в темноте это было трудно, и она пошла на террасу.
В молчании, стараясь не глядеть друг на друга, мы двинулись за ней.
Вспомнился вчерашний вечер, падающая звезда, желание, которое я загадал. О чем же горевать? Ведь оно исполнилось. Я испытал необыкновенное путешествие, побывал в таинственном мире огня. Я встретился с чудесным изобретением Ярцева и познал его ценность на практике. Твоя мечта о необычайном сбылась, так позабудь о маленьком приключении с упавшей звездой.
Но как я ни уговаривал себя, забыть об этом не мог.
Валя подошла к столу, высыпала на скатерть остатки метеорита и всплеснула руками.
- Идите скорее! - восторженно закричала она. - Да что же это такое!
Все, кроме меня, подбежали к столу. Андрей взглянул на осколки, зажмурился и прошептал что-то. Сандро застыл в оцепенении. Егор Петрович вынул папиросу из портсигара, привычно постучал ею по крышке, затем смял и выбросил. Облокотившись обеими руками на стол, он не отрывал глаз от осколков.
Николай Спиридонович торопливо снял пенсне, вынул из кармана большой голубой платок, тщательно протер стекла и, порывисто вскинув их на нос, промычал:
- М-да… редкая находка!
Я как мог сдерживал пожиравшее меня любопытство. Стоя у барьера веранды, я до боли в ногтях впивался пальцами в мокрое от росы дерево.
Не знаю, что именно удерживало меня на месте. Возможно, я испытывал силу воли, борясь со жгучим нетерпением? Я всегда был любознателен и всю жизнь подчинялся этому ненасытному чувству. Стараясь удовлетворить его, я прочитал тысячи книг, проделал бесчисленное количество экспериментов за лабораторным столом, и это чувство росло во мне. Теперь же мне хотелось помучить себя, оттянуть, насколько возможно, удовлетворение этого вполне законного любопытства.
- А ну-ка, батенька, подойдите сюда! - крикнул мне Николай Спиридонович. Видали ли вы что-нибудь подобное?
Я был искренне рад этому приглашению, которое служило прекрасным предлогом для того, чтобы закончить свое единоборство с любопытством.
От режущего света лампы я прищурил глаза. И вдруг тонкий, невероятно знакомый лучик проскользнул между век. Он светился в горке осколков, дрожал и переливался лиловым, зеленым, голубым огнем. Вот мелькнуло радостное алое пламя, и засиял прозрачный, кристально чистый, ослепительно белый луч.
У меня перехватило дыхание.
- Алмазы! - мог лишь вымолвить я, не в силах протянуть руку, чтобы взять их и рассмотреть поближе.
Валя чувствовала себя хозяйкой положения. Она первая нашла метеорит и первая обнаружила алмазы, а потому, как говорится, «от щедрот своих» решила поскромничать:
- А может быть, это какое-нибудь особое вулканическое стекло? Я не слыхала, чтобы в метеоритах находили алмазы.
- Ты еще о многом не слыхала, доченька, - сказал Николай Спиридонович, ласково поглаживая ее по голове, - и этим не следует хвастаться. У меня память стариковская, да и не очень-то я в юности увлекался небесными телами, по все же помню, что вычитал когда-то давно: в 1886 году в Пензенской губернии упал углистый метеорит весом около двух тонн. В нем, оказывается, были алмазы, правда очень мелкие. Не то что эти.
Он попросил Сандро отвинтить стекло от бинокля и стал сквозь него, будто через лупу, рассматривать алмазы. Он суетился, выбирал самые крупные, ложился всем телом на стол и, прищурив один глаз, разглядывал столь необыкновенные подарки неба.
Наконец и я решился: взял кусок угля, на котором горели, будто уже отшлифованные, алмазы, и для проверки самого главного, их твердости, стал царапать острыми гранями дно стакана. Сомнения исчезли - алмазы были настоящими.
- Дело, конечно, не в этом кладе, буквально свалившемся с неба, - сказал Николай Спиридонович. - Кто знает, не поможет ли его изучение найти совершенно новый способ изготовления искусственных алмазов? Крупных бриллиантов?
- Как это чудесно! - воскликнула Валя. - Что может быть благороднее и красивее бриллианта? Конечно, алмазы прежде всего нужны технике… Вы, Андреи, уже представляете себе, что скоро дешевые искусственные алмазы в десятки карат пойдут на буры, на резцы для скоростных станков-автоматов. Помните, как-то вы мне рассказывали?
- Помню, - ответил Андрей и, почему-то смутившись, добавил: - Хватит алмазов и для техники и для…
Он сделал вид, что закашлялся, но мне почему-то подумалось, будто он хотел сказать «и для любимых», хотя столь явное выражение чувств было не в его характере. Правда, потом я поразмыслил и решил, что он зря смутился. При чем тут Валя, когда это может касаться всех любимых на земле. Разве они не заслуживают самых красивых подарков, тем более что бриллианты потеряют высокую денежную ценность, столь противную духу романтиков, и навсегда останутся лишь прекраснейшим произведением природы, искусства и человеческого разума.
Андрей этого ничего не сказал, а потому наступило некоторое замешательство, и, чтобы его не усугублять, пришел на помощь Егор Петрович:
- Вы правы, Андрей. Нам ценны алмазы и для техники и как украшение. Но главная ценность - в иных алмазах чистой воды, таких твердых и стойких, что даже в огне не горят. В вашем танке, как в огненном шаре, кристаллизовались характеры людей. И эти люди с волей алмазной твердости - самая величайшая наша драгоценность.
Пожалуй, не следовало бы приводить столь незаслуженно высокую оценку наших поступков, но я подумал, что эти слова касаются многих истинных героев, к ним они как нельзя лучше подходят. И конечно, не только в танке - это частный случай - кристаллизуются характеры, а всюду и везде среди настоящих людей.
Я нашел этих людей, они могут сделать все. Работать вместе с ними, мечтать и спорить было мое единственное желание.
И снова в черном ночном небе промелькнула падающая звезда. Медленно таял ее призрачный след. Но я уже не мечтал о заоблачных путешествиях, не загадывал наивных желаний. То желание, о котором я только что думал, все равно исполнится.
Эти рассказы об удивительных изобретениях, которых никогда не было и, возможно, никогда не будет. Не каждая мечта сбывается.
Прошло много лет, с тех пор как эти рассказы появились в печати, но фантастика в них не стала реальностью. Никто из нас не встречался с подобными изобретениями, хотя они и подсказаны современной наукой. Тогда в чем же дело? Я основывался на тех или иных научных явлениях и некоторых домыслах, желая пробудить читательское воображение. Я рассказывал, например, о том, что бы могло случиться, если бы саранча летела на радиоволны, если бы удалось оживить мертвое дерево, найти дешевую стойкую светящуюся краску, старался показать вам будущее этих открытий, которых пока еще нет, потому что на пути стоят сложные, а подчас и непреодолимые препятствия. А кроме того, многие из этих задач решаются другим путем. Я подумал, что и сейчас читатель найдет в этих рассказах и поучительное и забавное. Вот почему я заново переписал их и предлагаю как занимательные шутки на фантастические темы.
Что же касается науки, то читатель сам разберется, где правда, а где вымысел или попросту - сказка.
Небо, пески, саксаул, белые пятна селений, серебро листвы. Тонкие линии арыков и дорог, скупая зелень полей, желтый луг, стада и снова небо, пески, саксаул. Все это я вижу в окно самолета, который летит на юг. Мотор монотонно гудит, и ветер шуршит по обшивке воздушного вагона. Я тороплюсь, и мне кажется, что самолет бессильно повис в воздухе, а его черная тень застыла внизу на песке. Чуть заметно колышется матово-белый шелк занавесок, окрашенных радужным солнечным лучом.
Еще раз читаю телеграмму:
«Положение осложняется немедленно вылететь для помощи».
По фронтовой привычке ничему не удивляться, я срочно выполняю приказание.
Со мной испытанный спутник - чемодан из черной лакированной кожи. Он покачнулся, как живой, и придвинулся ближе. Самолет шел на посадку. Лениво заболтался винт, заколыхались закрылки и земля, приподнимаясь, приветливо приближалась к нам.
Сели. Самолет резво побежал по аэродрому.
В открытую дверь ворвался горячий запах земли. По алюминиевой трубчатой лесенке грузно спускался пассажир в светлом пальто. Его спина полностью закрыла дверь. На мгновение мелькнул характерный профиль.
Где я видел это лицо? Не могу вспомнить.
Мы сели в автобус, человек в светлом пальто оказался моим соседом. Я старался не толкать его своим неуклюжим чемоданом.
- Не беспокойтесь, усаживайтесь поудобнее.
«Он из этих мест», - подумал я, заметив в его речи здешний акцент. И тут я вспомнил: это профессор Фараджев, видный узбекский ученый. Недавно он опубликовал оригинальную работу, о которой много писали в специальной прессе.
- Профессор Фараджев?
- Да, это я. А вы?
Я представился и быстро заговорил:
- Рад вас видеть. Скажите, очень велики потери? Что делается в городе?
- Я вылетел из города вчера. Положение было очень напряженное.
- А как население?
- Работают днем и ночью… Но… ничего, увидите сами. - И профессор сжал губы.
Голая земля без единой травинки, черные деревья, застывшие пригородные поезда. Люди посыпают рельсы песком. Солнце еле просвечивает сквозь хлопья, похожие на пепел вулканического извержения.
Мы въехали в город. Машина остановилась. Дальше ехать нельзя.
По улицам метались грязно-зеленые волны.
Казалось, что море ворвалось в город. Но до моря протянулись тысячи километров сухого песка. Это, волнами перекатываясь друг через друга, ринулись на город стаи саранчи.
Она движется по асфальтированным улицам и тротуарам, по карнизам домов, ползет по трамвайным проводам, через замершие грузовики и автобусы.
Мы вылезли из машины и, разгребая руками зеленовато-серую массу, словно вброд, переходили улицу, чтобы добраться до квартиры профессора. Это было отвратительно. С трудом преодолевая тошноту, я шагал по хрустящей живой массе.
Из слов Фараджева я понял, что нашествие саранчи полностью парализовало жизнь города. Прекратилась подача энергии на заводы - замкнулись высоковольтные линии. В некоторых районах оборвалась телефонная связь саранча попала в механизмы АТС.
Вентиляторы производственных предприятий засасывали саранчу во все цеха. Саранча везде - в кондитерских, в аптеках, на ткацких фабриках, в больницах, школах, лабораториях.
Как во время наводнения, люди отстаивали каждый метр земли, но саранча просачивалась всюду.
Вышел экстренный выпуск местной газеты. Он иллюстрирован приклеенными к бумаге крыльями - саранча попала в типографию. Остановился хлебозавод саранча прорвалась во все цеха. Закрылись столовые и рестораны. В кино по экрану заметались огромные черные самолеты - это саранча влетела в лучи проектора. Стало темно. Люди ринулись из зала.
На улицах пешеходы лопатами расчищали себе дорогу. Дорога живет не больше минуты: пройдешь, и нет ее - снова сомкнулись зеленые волны.
Город задыхался.
Он стоял на пути грандиозного передвижения саранчи на восток. Дальше шли пески и степь, а еще дальше - цветущие сады Ферганской долины.
Чрезвычайная комиссия по борьбе с этим неожиданным бедствием работала уже целые сутки. Нужно было уничтожить саранчу здесь, в городе, не допустить ее дальше. Но как это сделать?
Обычный способ опыления саранчи химикатами не мог быть применен. Нельзя же засыпать весь город ядовитым порошком. Частичное уничтожение саранчи катками, которыми пользуются при заливке асфальтовых тротуаров, тоже не годилось саранча взлетает. Ночью, когда она находится в оцепенении, ее собирают при свете прожектора в огромные корзины, вывозят за город и уничтожают. Все организации мобилизованы на эту работу, десятки грузовиков стоят на улицах, ожидая, пока наполнятся корзины. Но и это плохо помогает. По ночам саранча прячется, а с первыми лучами солнца вновь появляется на улицах города.
Темнеет, постепенно стихает ее жужжание. На северной окраине города нетерпеливо пофыркивают грузовики. Так же, как и в прошлую ночь, они будут вывозить оцепеневшую саранчу.
Профессор не пустил меня в гостиницу, повез к себе. И вот я в квартире моего нового знакомого, автора труда о жесткокрылых, увлекающегося ученого и обаятельного человека.
Зазвонил телефон. Фараджев с полотенцем на шее подбегает к аппарату, берет трубку:
- Я слушаю… Да, да, Фараджев… Что? Сернистым газом?… Как подействует? Обыкновенно… Сдохнет, говорю!… А люди? Люди тоже погибнут… Как устроить? Поймать саранчу в сарай и там окуривать… Как поймать? Не знаю.
Вешая трубку, он жалуется:
- Мне говорят: «Ты специалист, ты все знаешь. Как уничтожить саранчу, как спасти сады и виноградники?» А я не знаю, я ничего не могу предложить.
Снова звонок.
- Горит ли саранча? Почему не горит? Горит с керосином… Можно ли ее зажигать? Поймай, потом жги, пожалуйста… На улице? Как можно! Город сгорит. Саранча по всем щелям расползется…
Мы проходим в кабинет профессора. На стенах - стеклянные ящики. В этих саркофагах торчат на булавках бесчисленные жуки. Жуки для профессора священны, как для древних египтян. Кажется, что они спят в прохладной Тишине кабинета многие столетия. Тут покоятся жуки всех стран мира. Они отличаются друг от друга цветом и формой, но все они - враги человека.
В одном стеклянном ящике собраны жуки с ласковым названием «слоники». Слоники эти бывают разные - свекольные, гороховые, капустные.
А вот забавные жучки-точильщики под названием: «хлебный», «мебельный», «домовый» или просто «жук-сверлило». Здесь же торчал на булавке ехидный жучок, которого в ученых книгах называют «притворяшка-вор».
При жизни все эти точильщики и притворяшки как могли портили усатые колосья, сизые капустные листы, стропила дачных крыш, спинки и ножки стульев и даже коллекции профессора. А сейчас они успокоились в ящиках за толстыми стеклами.
Профессор зажег настольную лампу. Вспыхнул огонек под зеленым куполом абажура.
Медленными шагами Фараджев подошел к двери, потушил люстру, открыл окно. Саранча спит, никто не нарушит тишину профессорского кабинета. Опустившись в кресло, он задумался.
Я решился первым прервать молчание:
- Вам известна цель моего приезда? Правда, я еще не уверен в успехе, но выхода у нас как будто бы нет… Надо начинать.
- Что потребуется от меня?
- Ваша консультация и, если хотите, участие в первых испытаниях.
- Хочу ли я? Как можно сомневаться! Едем сейчас!
- Прекрасно. Но ехать никуда не надо. Разрешите начать опыты здесь?
- Не понимаю, но… пожалуйста.
Я принес из коридора свой чемодан, открыл его.
Ничего особенного. Глубокая тарелка рефлектора. Шкала, как у приемника, рычажки, ручки. Шнур с вилкой, который я вставляю в розетку. Чуть слышное гудение, зажигаются глазки контрольных лампочек.
Но мне страшно, будто я впервые разряжаю мину неизвестной конструкции. Два года непрерывной работы, мучительные поиски, тысячи ошибок - все свелось к этой минуте.
И как же длинна эта минута! В комнате стояла напряженная тишина. Но вот что-то ударилось о стекло и упало на подоконник.
Профессор определил сразу:
- Обыкновенный нехрущ, разновидность майского жука. Странно, обычно они в комнаты не залетают.
- Он в этом не виноват. Видимо, мои опыты дают какие-то результаты, - как можно спокойнее заметил я.
- При чем тут случайно залетевший жук?
- Случайно? Нет, это не один жук. Смотрите! Вот второй, вот десяток. Еще! Еще!
Ударяясь о стены, метались по комнате жуки. Профессор бегал за ними с лупой.
- Замечательно! Но где же саранча?
- Не всё сразу. Попробуем другую настройку.
С ревом самолетов-бомбардировщиков ворвались в окно огромные черные жуки.
- Опять не то!
- Это жук-олень, один из самых крупных европейских жуков; их не так много, всего шестьсот видов, - привычно пояснил Фараджев.
- Нам эти шестьсот видов не нужны. Даю другую настройку.
За окном послышалось тихое жужжание.
Сотни слепней влетели в комнату. Они обжигали лицо и руки, точно крапива. Было страшно открыть глаза.
Стоя в нерешимости возле аппарата, профессор стонал и ругался. Я бросился к окну.
- Скорее поверните большую ручку! - кричал я профессору, дергая застрявший крючок рамы и закрывая лицо рукавом.
- Куда повернуть?
- Направо. Только скорее, а то они всё летят и летят.
Он резко повернул ручку. А я все еще не мог справиться с проклятым крючком.
В верхнюю раму застучал дождь.
Это были маленькие жучки-щелкунчики. Они лезли за воротник, путались в волосах, запирались в ноздри и рот. Профессор растерянно вертел ручку аппарата.
В окно ломились жуки - носороги, навозники, могильщики, дровосеки, древоточцы, прыгали скакуны, усачи. Пожаловали жуки разных профессий короед-микрограф, короед-типограф и даже короед-стенограф.
Профессор оставил ручку аппарата и, бегая по комнате с лупой, восхищенно рычал:
- Чудный экземпляр! Новый вид афодия. Десятичлениковые усики. Вы когда-нибудь слыхали про такого?
- Не то, не то, профессор! Скоро утро, а саранча не появляется. Скажите, у нее усики короче, чем у жука-оленя?
- Нет, длиннее.
Я взял логарифмическую линейку, кое-что подсчитал, и через минуту зеленоватое облако саранчи повисло в комнате.
Дальнейшее казалось мне простым и ясным.
Мы вышли на улицу. Светало. Вновь заплескалось зелено-бурое море. Наступил третий день власти саранчи. Перед нами зияла открытая дверь в огромный подвал. Сквозь решетки окон смотрела на улицу черная пустота.
Спускаемся вниз. Глубоко в темноте теряются своды, Туманный рассвет ползет в окна. Тишина. Хрустит песок под ногами.
Нам нужно найти электропроводку. Вот она.
- Ну, профессор, теперь со всех улиц сюда полетит саранча. Даже из вашей коллекции с булавками прилетит.
Аппарат включен. Рефлектор направлен на окно. Робко зашелестели первые разведчики, и за ними полилась бесконечная масса саранчи.
Уже почти доверху закрылись решетчатые окна, но жужжащий водопад льется непрерывно.
Стоя на скамейке, профессор прижался к стене и с немым удивлением смотрел на поднимающуюся снизу шелестящую массу. В дверь ворвалась новая волна. Стало душно. Казалось, мы утонем в этой вязкой трясине сплетенных насекомых.
- Теперь будут лететь и без вашего аппарата. Стоило только начать, говорил Фараджев. - Пробирайтесь к двери!
Но это было не так-то просто. Густой стеной встала саранча на нашем пути. Как же выбраться?
В потолке виднелись очертания квадратной дверцы.
- Сюда, профессор, сюда! Давайте аппарат, скамейку. Вот так! Взбирайтесь первым.
Дверца не подавалась. Мы принялись стучать. Наконец нас услышали. В подвал ворвался поток свежего воздуха. А саранча все ползла и ползла.
Когда, уже наверху, мы немного пришли в себя, я спросил:
- Неужели ее так много?
- Много? Нет, это мало! - обиженно заявил профессор. - История знает случаи, когда саранча занимала пространства в сотни и тысячи километров. Это были горы саранчи. Если бы мы не уничтожали саранчу заранее в местах ее возникновения, то страна ежегодно теряла бы десятки миллионов рублей. Вот что стоит саранча!… Ну, разрешите вас поздравить. Теперь она в наших руках.
- Это еще не все, профессор. Работа только начинается. Идемте.
В комиссии по борьбе с саранчой никто ночью не спал. Люди сидели с зеленоватыми лицами, не отходя от телефонных аппаратов. По последним сводкам, саранча начала продвигаться на восток. Можно было ожидать, что сегодня вся стая, согретая лучами солнца, поднимется в воздух. Метеорологи, как назло, предсказывали солнечную погоду.
Председатель комиссии, небритый, с красными от бессонницы глазами, подошел к нам:
- Что нужно для ваших опытов?
- Освобождайте подвалы для саранчи.
- Неужели она сама туда полезет? - иронически спросил кто-то.
- Нет, мы ее заставим.
- Как?
- Скоро увидите.
Через час все крупнейшие подвалы были освобождены и подготовлены для саранчи.
Аппарат мы устанавливали у двери, прикрывали ее и ждали, пока сквозь окошки подвал не заполнится почти доверху. После этого аппарат переносился в другой подвал, а окна закрывались щитами.
Так прошел весь день. Саранча была заперта. Комиссия разрабатывала наиболее простые способы ее уничтожения. Город вздохнул свободно.
Мы стояли у открытого окна и с волнением наблюдали, как умывался и чистился город после нашествия саранчи, В воздухе мелькали только одиночные мечущиеся стайки.
Зазвенели трамваи, послышались автомобильные гудки. Солнце выглянуло из-за тучи и осветило растерянные, но радостные лица прохожих. Дворники и пожарники мыли тротуары, поливая их водяными струями. Садовники посыпали аллеи песком, высаживали на клумбы цветы…
Мальчишка выскочил на бульвар, удивленно посмотрел на обглоданные ветви деревьев и бросил в воздух красный мяч. Он сверкнул на солнце радостной ракетой.
Вот и все, что касается событий тех дней.
Теперь остается рассказать, что же собой представляет аппарат, который освободил город от саранчи.
За километры летят жуки и бабочки в гости друг к другу. Не зная адреса, они в темноте спускаются в нужном месте, как крохотные самолеты при слепой посадке. И мне казалось, что они летят на невидимые огни радиомаяка, как самолеты с радиокомпасом.
В самом деле, как насекомые находят друг друга?
Ученые говорят, что у насекомых есть таинственное «шестое чувство», которым они пользуются. Что-то вроде особого обоняния.
А может быть, таинственное «шестое чувство» - это радиоволны, что излучаются антеннами насекомых? Усики жуков и бабочек так и называют по-гречески - «антенна». Вон откуда пошло это название в радиотехнике.
Летают жуки с усиками-антеннами и с радиостанциями микроволн.
«Но ведь усики не из проволоки», - скажете вы.
Это ничего не значит: микроволны могут излучаться антеннами из диэлектрика.
Все это, конечно, предположения, но вполне вероятно, что радиостанции жуков или бабочек работают только в полете. Ведь микроволны распространяются лишь в пределах прямой видимости.
Помню, на фронте у маленькой радиостанции, что высунула тонкий прут антенны из окопа, вились майские жуки. Они слетались, как на свет. Свет - это ведь тоже микроволны. Может быть, какие-нибудь далекие обертоны маленькой радиостанции взволновали жуков и привели их ко мне.
В перерыве между боями я рисовал их усики, вычисляя миллиметры волн, чертил детали аппарата. И когда я приехал в родной город, аппарат «шестого чувства» стал темой моей новой работы в институте.
Я надеялся создать мощный генератор в диапазоне «белого пятна», где раньше волны получались косвенными путями и обнаруживались только специальными приборами - так ничтожна была их мощность. И это мне удалось.
Я хотел настраивать свой генератор на любую волну, принимаемую усиками насекомых. Поэтому я думал, что ко мне будут прилетать то жуки, то слепни, то саранча. Так и получилось.
Впереди еще очень много работы.
Мы построим специальные радиостанции во всех районах страны. На зов микроволн с полей и садов будут слетаться крылатые вредители. Наши тучные земли, зеленеющие луга и сады забудут о страшных полчищах жуков, бабочек, саранчи, которые не давали растениям свободно жить и цвести.
С антенных башен будут излучаться микроволны. Мощными насосами по трубам можно засасывать в подземные камеры тучи жужжащих врагов, чтобы потом, превратившись в удобрение, они возвратились на поля.
Помню, как во время войны в сырой землянке, над которой трепетала гибкая тростинка антенны, я видел в своих мечтаниях высокую башню антенны и белый домик под ней. В этом домике на стене висит расписание, когда, например, уничтожаются майские жуки, а когда - бабочка капустница. Всюду указаны волны в миллиметрах.
Но это не все. Надо найти еще более короткие волны, которые, может быть, излучаются комарами, мухами и другими мелкими насекомыми.
Тогда, уничтожая комаров, мы навсегда избавимся от малярии. Мухи перестанут разносить болезни. У них будет одна дорога - в трубы подземных приемников.
Дикие пчелы прилетят в наши ульи с полным запасом душистого меда. Им укажут путь волны генераторов.
Милости просим, любезные гости!
Вам мы очень рады!
В научной литературе этот термин не встречается. Да и вряд ли кто может поверить, что такой эффект существовал. Но прежде чем начать рассказ, я должен познакомить читателя со страницами дневника, происхождение которого будет ясно из дальнейшего.
24 июня
По старой фронтовой привычке вновь начинаю вести свои путевые записи.
Сегодня перед отъездом, взглянув из окна своей московской квартиры на аккуратно подстриженные деревья в сквере, я вспомнил о тонких деревцах с черными, обожженными ветками…
Это было за Мелитополем. Еще впереди гремел орудийный гром. У дороги валялись трупы лошадей, исковерканные танки, перевернутые автомашины.
Мы тогда ехали на запад, догоняя наступающие части Красной Армии. Опущенными ветками, обугленными стволами, вывороченными корнями встречали нас знаменитые когда-то сады Мелитопольщины.
Тонконогие, худосочные деревца жались к дороге. Они были посажены незадолго до войны, но не многие из них уцелели.
Белый столб, криво прибитая доска, на ней надпись:
«За порчу деревьев - трибунал».
У каждого деревца - подпорка: кол или сломанный шест полевой телефонной линии. Деревце заботливо привязано мочалкой.
Я был потрясен трогательной простотой советского солдата, его человечностью и хозяйской заботливостью.
В смертельных боях продвигаясь на запад, в разрывах снарядов, в дожде взметенной земли он думал о нашем завтра и о тех, кто будет отдыхать йод сенью зеленых ветвей у этой дороги.
У французов во время революции был хороший обычай сажать деревья у дорог; их называли «деревья свободы» и часто украшали красными шапками.
Может быть, русский солдат, освобождая свою священную землю, тоже думал о «деревьях свободы», что напомнят нашим детям и внукам о тех днях, когда их отцы и деды воевали за свободу Родины.
Мы любим наши леса, сады, парки, нам дорого каждое деревце, где бы оно ни было - в Заполярье или в долине Ферганы. Мы связываем наше понятие о Родине с сиренью под окном, тенистым садом у дома, лиловым лесом за рекой.
Если б хоть на минуту представить себе нашу землю безлесной, огромным пустынным пространством легла бы она с пересохшими реками и желтой травой. Земля стала бы немой без пенья птиц, журчанья ручьев и шелеста листьев. Такой хотели видеть нашу страну враги. Они сжигали леса, вырубали сады, мяли и крошили молодые побеги. Черные пятна голой, опустошенной земли занимали огромные пространства.
Мы всё можем построить. Я помню, еще не кончилась война, а в города уже везли кирпичи для строек, росли новые дома, цвели цветы, зеленели газоны, но сады и парки, что были сожжены, темнели кладбищем. Издалека привозили молодые деревья, сажали их, но они долго болели и не хотели расти на непривычной для них почве.
Долга жизнь деревьев. Сосна живет четыреста лет. А дерево веллингтония, растущее в Америке, переживет далекие века и увидит, как меняется лицо мира. Живет это дерево четыре с половиной тысячи лет и многие десятки лет считается маленьким.
Как-то на Кавказе, в Институте растениеводства, мне предложили росток пальмы. Он гордо торчал из глиняной банки.
- Возьмите на память. Это веерная пальма, она быстро растет.
- То есть как быстро?
- Лет через семь у нее уже будет несколько листьев. - А когда же она достигнет ну хотя бы человеческого роста?
- Да как вам сказать… Тоже скоро - лет через двадцать пять.
Так долго растут деревья.
Я помню, когда кончилась война, дети сажали «деревья свободы» в память освобождения Родины.
Вместе с нашими детьми тянутся вверх молодые деревца и вырастут вместе с ними. Но как бы хотелось, чтобы деревья росли и для нас… скорее!
Впрочем, я чересчур размечтался.
Сегодня меня вызвал редактор:
- Ну, Горин, довольно поездил ты по заграничным землям, посмотри теперь на нашу советскую деревню, как она восстанавливается после войны. Поезжай в любое место, но только не медли.
Дома я нашел старую фронтовую карту, всю исчерченную цветными карандашами, вспомнил, что у деревни Снегиревка проходили особенно сильные бои, и решил повидать знакомые места.
По телефону заказал билет. Скорый «Москва - Киев», вагон № 5, место № 16.
25 июня
От Киева я ехал сто пятьдесят километров на автобусе по гладкому, как зеркало, шоссе. Сошел у автовокзала, отсюда до Снегиревки надо проехать еще пять километров. Но мне захотелось пройти пешком. На пути стояла деревня Старые Липки.
При отступлении фашистов она была почти вся сожжена. Сгорели колхозная ферма, школа, дома, сады и окружающие деревню леса.
За последний год ее отстроили заново, и, как говорят колхозники, значительно лучше прежнего. Только нет лесов и речка пересохла. Люди вспоминают чудесные вишневые сады, тополя возле хат и заросли ивняка у глубокой студеной реки.
Старики сажают прутики вишен, ездят за молодыми деревцами в далекий лес. Заботливо поливают их, вздыхают и качают головами:
- Не дождаться нам! Нет, не дождаться.
За деревней Старые Липки дорога поднималась вверх. Серая пыль над ней казалась туманом, как над рекой. Я взобрался на холм.
Черная земля, обгорелые пни, обломки кирпичей… Внизу, у высохшей речонки, светлели четыре новых дома. Оттуда ко мне поднималась женщина.
- Где же деревня Снегиревка? - спросил я.
- Была здесь, а теперь ее заново выстроили вон там, за бугром. Здесь тоже новая деревня будет. Четыре дома уже готовы. А вы до Снегиревки прибыли?
- Да.
- Так отдыхайте здесь, а утречком дойдете.
Мне было все равно.
26 июня
Как известно, с годами мы теряем способность удивляться. Это очень неприятно, и я иногда жалею о том, что слишком много видел. Виновата профессия журналиста. Но сегодня я снова могу смотреть на окружающее широко раскрытыми глазами, как в молодости: еще остались удивительные вещи на земле.
Ранним утром я подошел к окну и увидел, что за ночь вырос забор. Да, да, именно вырос, как растут деревья: с ветвями и листьями.
Я не поверил своим глазам. Вчера стоял обыкновенный забор, а сейчас это уже полузабор-полуаллея. Какие только ветки из него не торчали: дубовые на мощных опорных столбах, тонкие прутики березок с нежной зеленью, узорные листья клена, колючая хвоя сосны, распластанные лапы елок. Видимо, строительного материала было немного и на этот комбинированный забор пошли разные доски.
Я помню с детства, как устраивали живые изгороди, забивая в землю ивовые колья. Они быстро давали корни и уже на следующий год ветвились.
Но для этого колья должны быть свежими и от живых деревьев. А сейчас за одну ночь расцвел забор и ворота украсились еловыми ветками, как во время праздника.
Все большие и малые обитатели четырех домов собрались посмотреть на это чудо.
Один любознательный паренек осматривал каждую ветку, стараясь понять, как она выросла на гладкой доске. Возможно, кто-то подшутил и воткнул ветки в просверленные дырки?
На телеграфных столбах между фарфоровыми стаканчиками также появились сосновые ветки, а сами столбы покрылись розово-лиловой корой.
С вечера кто-то оставил у крыльца палку, а сегодня она пустила корни и расцвела ореховыми сережками.
Деревянная лопата, что мирно стояла в хлеву, вспомнила время, когда была березой, и решила украситься зеленью; ее корни глубоко ушли в унавоженную почву.
Хозяйка, пришедшая убирать хлев, плача и ругаясь, дергала из земли лопату и кому-то грозилась:
- Я ему, белобрысому, все космы повыдергаю!…
Стол и табуретки, оставленные под деревьями, тоже пустили корни - приросли к месту. Вот уж действительно точное определение, ничего не скажешь.
Скатерть пузырями поднималась вверх. Я приподнял ее. По углам стола торчали узловатые ветки, осыпанные бледно-розовыми цветами. То цвела груша, из которой был сделан стол. И совсем уж некстати табуретки ощетинились колючими сосновыми ветками.
Вспомнилась «Синяя птица», которую я видел еще в детстве. На сцене пробуждались души вещей, вещи становились живыми. Так и здесь, пробудились души деревьев, из которых были сделаны вещи.
27 июня
Я проснулся рано, солнце светило прямо в глаза.
В окне сплошное небо.
Странно! Неужели живой забор уже снесли? А может быть, он так же таинственно исчез, как и появился?
Не успел я об этом как следует подумать, как со двора послышался женский крик. Я выбежал на крыльцо и еле удержался за перила.
Дом стоял на сваях! Видимо, угловые столбы, на которые опирались стены, выросли за ночь, дом превратился словно в купальню, откуда ушла вода. Лестница висела в воздухе, подпертая двумя столбами.
Хозяйка с ужасом смотрела вниз, не зная, что делать.
Я повис на руках и спрыгнул. Заплаканная женщина сошла вниз по приставной лестнице.
Соседняя хата почти не поднялась, но стол, который вчера пустил корни, вымахал за ночь метра на два, превратившись в беседку, украшенную цветами груши. За ним на ножках-сосенках устремились табуретки.
Старик с зеленоватой бородой смотрел вверх и качал головой. Моя хозяйка перебиралась к соседям, осторожно спуская по лестнице свои многочисленные узлы.
На соседнем дворе я увидел два столба, которые, как корабельные мачты, торчали в синеве утреннего неба. Между ними на веревке, точно сигнальные флаги, развевалось по ветру белье. Рубашка с длинными рукавами будто удивленно размахивала руками. Ярко-желтый носок падал с высоты, как осенний лист.
Взволнованная женщина бегала от столба к столбу и, указывая вверх, что-то кричала.
- Как же это ты, голубушка, ухитрилась там белье развесить? - спрашивал старик, пряча улыбку в бороду.
- Вчера-то столбы махонькие были, - виновато оправдывалась она.
28 июня
Не спалось. Было страшно: вдруг откроешь глаза и окажется, что ты поднят необыкновенным домкратом еще метров на десять!
Что за таинственная сила гонит мертвое дерево вверх? Как высоко могут подняться столбы? Предположим, что они сосновые. Сосна может достигать сорока метров высоты. Пожалуй, это не так страшно, но есть деревья выше. Например, в Австралии эвкалипты высотою до ста пятидесяти метров.
Какое счастье, что столбы, на которых держится изба, не эвкалиптовые!
Сон берет свое, и я вижу себя спящим на ранце парашюта вместо подушки…
Сухой короткий треск, как выстрел. Мгновенно, по военной привычке, я на ногах. Лунный свет дрожит на половицах. Одна из них взломана. Воры? Я притаился в углу. Что ж, добро пожаловать.
Медленно приподнимается половица, трещат разрываемые волокна. В волнении сжимаю ножку стула.
Тишина, все замерло. Напряженно всматриваюсь в освещенный квадрат пола.
Снова треск. Половица отскакивает, и из черной пустоты показывается… столб. На его шершавых боках смущенно вздрагивают дубовые ветки. Он опередил всех. Если и дальше будет расти с такой же скоростью, то завтрашней ночью выдавит потолок.
Значит, какая-то неведомая сила по-разному действует на древесные породы: одни растут быстрее, другие медленнее.
Хорошо, что четыре столба по углам оказались из одинакового дерева. Иначе несдобровать!
29 июня
Я предупредил своих соседей, что до выяснения причин всех этих чудес не следует говорить о них в Снегиревке.
Посылаю уже третью телеграмму в Москву, чтобы выслали комиссию из Академии наук. Пока ответа нет. Если в течение двух дней никто не приедет, я сам вылечу в Москву.
Мертвое дерево живет. Кто бы мог поверить? Вероятно, в Москве меня считают сумасшедшим. Но как им доказать, что все это правда?
У обмелевшей реки в новом доме живут какие-то москвичи. Говорят, приехали сюда в экспедицию. С одним из них я беседовал. Он успокаивает: «Местное явление. Ничего страшного».
Ну что ж, я терпелив. Приедет комиссия, все станет ясно. Назовут это явление «снегиревский эффект», и я буду читать об этом в газетах, как посторонний. Обидно все-таки…
На этом записи в дневнике Горина обрываются.
На следующей странице нарисована карта, где обозначены вновь выстроенные четыре дома, вокруг которых разбросаны кружки с цифрами.
Страница напоминала план минного поля. Я пытался разобраться в этих необычайных сочетаниях кружочков и цифр на плане местности, но мои старания ни к чему не привели.
Дневник мне передала хозяйка дома, где жил журналист. Говорит, что нашла на лестнице.
Где же автор дневника?
Горин пишет в своих записках, что он беседовал с кем-то из приезжих. Видимо, это касается меня. Я хотел его успокоить, но, вероятно, мои убеждения не помогли.
Самое главное заключается в том, что журналист куда-то ушел еще вчера вечером и до сего времени не появлялся. Это кажется очень странным, так как в деревне, состоящей пока из четырех домов, пропасть негде: кругом голые поля, без единого кустика, воды в речке по колено. Да и, кроме того, если бы Горин собирался уезжать, то предупредил бы хозяйку. Чемодан его оставался в комнате.
Я чувствовал себя несколько смущенным и даже виноватым. Вчера целый день не выходил из лаборатории, поэтому растущие дома, о которых написано в дневнике, явились для меня полной неожиданностью, так же как и исчезновение журналиста. Но что с ним случилось? Вот уж непредвиденное осложнение! Жители четырех домов встревожены. Вечером, когда я пришел к ним, у ворот меня встретил старик с ржавой двустволкой за плечами и посоветовал взять для розысков его собаку:
- По утке она у меня специалист большой.
С сомнением посмотрел я на кудлатую собачонку.
- Хоть это и довольно узкая специальность, все же попробуем.
Я дал ей понюхать дневник. Рыжая собачонка беспомощно и близоруко тыкалась мокрым носом в строчки, как бы стараясь прочитать их.
Но вот она выпрямилась, тоненько тявкнула и обежала вокруг нас, как наездница на арене цирка, наклоняясь внутрь круга. Затем свернула в сторону, понюхала какую-то воткнутую в землю палку и, не отрывая носа от земли, засеменила по тропинке.
Тропинка вела к старому, почерневшему сараю, на котором издали, как почтовая открытка, светлела новая дверь.
Все жители вышли на улицу, чтобы принять участие в поисках. Скакали ребятишки с обручами и самокатами. Завязывая на ходу узлы платка, бежала хозяйка выросшего дома. Степенно попыхивая цигарками, за ней шли соседи - два бородача. Осторожно, стараясь не запылить ослепительно блестящие сапоги, несколько поодаль плыли франтоватые парни.
Все лица выражали явное нетерпение. Исчезновение журналиста они связывали с чудесами последних дней. Может быть, когда его найдут, все разъяснится.
Черный, покосившийся сарай, светлая, свежевыструганная дверь. К ней с лаем бросилась собака.
Старик с двустволкой взялся за ручку.
- Кажись, заперта, - неуверенно сказал он.
- Тоже придумал! У нее отродясь замка-то не было, - оборвала его бойкая женщина.
Прислонив ружье к стене, старик поплевал на ладонь и ухватился за ручку. Дернул несколько раз и смущенно оглянулся на окружающих.
- Не подается, проклятая.
- Где тут кузнец? Кузнеца подайте! - послышалось со всех сторон. - Кузнец откроет!
- Обязательно откроет, - вторил кто-то басом.
К двери протиснулся молодой парень невысокого роста в синей пропотевшей майке. Вылезавшие из майки плечи были столь широки, что его фигура напоминала равносторонний треугольник, поставленный на угол.
- Федя, не подкачай! - подбадривали друзья. - Давай, Федя!
Федя осторожно взялся за ручку, для чего-то зажмурился и дернул.
В одно мгновение он сбил с ног четырех зрителей и по инерции покатился в канаву. В руке его мелькнула оторванная ручка.
За дверью послышался глухой стук.
- Он там! - вскрикнула какая-то женщина. - Открывайте скорее! Этого даже сделать не можете! Мужики, называется!
- Постой, тетка, не торопись, тут с умом подойти надо, - прохрипел Федя, вылезая из канавы.
- Тогда, видно, не тебе подходить… Да что она, приросла, что ли?
- Так и есть, приросла. До чего ж ты догадлива, тетка, прямо диву даешься! - восторженно воскликнул старик с двустволкой. - Смотрите, мужики, дверь-то какие корни пустила, ровно у столетнего дуба!
Там, где доски толстой дубовой двери прикасались к земле, торчали, как узловатые канаты, корни. Открыть дверь не было никакой возможности.
Принесли топор, и через несколько минут дверь распахнулась. Оттуда полетели слеги, палки, ветки и наконец показалось бревно с ободранной корой.
Его тащил взъерошенный человек в паутине и пыли. Грязная черная полоса шла через все его лицо, будто перечеркнутое жирной кистью.
- Я никогда не позволял смеяться над собой! - сказал он хриплым шепотом. Кто запер дверь?
Наступило неловкое молчание. Все переглянулись.
- Честное пионерское, никто не запирал! Она сама заперлась, - пропищала тонконогая девчушка с косичками.
Человек посмотрел на обрубленные корни, аккуратно сложил в кучу выброшенные им палки и ветки и, пошатываясь, направился к реке.
Я поспешил за ним:
- Зайдемте ко мне, вам будет удобнее привести себя в порядок и отдохнуть.
- Я бы и так к вам пришел. Что ж, чем раньше, тем лучше.
Через час мы сидели на скамейке у дома, где я жил со своими друзьями. Высокий забор окружал небольшой участок, заросший мелким кустарником. Кое-где торчали странные деревья. Казалось, их верхушки отрезали огромными ножницами. Кровяные блики заходящего солнца цеплялись за ветки, постепенно поднимаясь вверх.
Горин внимательно осматривался по сторонам. Вот он подошел к одному из деревьев, ощупал его кору, порывисто шагнул к другому, срезал тонкую ветку и снова вернулся к скамейке.
Он грыз горькую веточку тополя и, невольно морщась, рассказывал:
- Я все узнал. Вы работаете по заданию Института биологических проблем. Вас пять человек, в том числе два агронома, два физика и лаборант. Но я не знаю самого главного. Почему дом, где я живу, безудержно тянется вверх? Почему любопытные столбы вышибают половицы? Я засыпаю на первом этаже, а продираю глаза на третьем. Я устал удивляться.
Он говорил, что привык к простоте и ясности. Врагами считал непонятные книги, непонятные явления. Бессонные ночи, тысячи часов нечеловеческого труда бросал он в атаку на этих врагов, и ему было все равно, где, в каких лесах науки притаились они.
- И я читал о головастиках, о цветоножках, о пегматите, о Магеллане, о косинусе фи, о гелии, - продолжал Горин. - Я не мог остановиться, потому что понимал: если я изучу одно явление, то тысячи их останутся, чтобы мучить меня своей таинственностью. Я ненавижу внезапность, я должен быть к ней готов, как в былые фронтовые ночи. Чтобы не было непонятного, чтобы, читая книгу, слушая радио, в любом разговоре я знал, кто были Ползунов, Флобер, Бородин и Хартрайт. На это ушла вся моя жизнь. Я перепробовал много профессий, пока не пришел к одной. Я много читал и видел, все вещи казались мне простыми и ясными. Но я не могу понять, почему растут сумасшедшие столбы, нарушая все понятия о возможном.
Вчера, как только стемнело, он спилил выросший у него в комнате столб и понес его анатомировать. Ночью при свете фонарика в сарае он изучал строение ожившего дерева, вскрывал его ножом, как ланцетом, смотрел в лупу на разбухшие волокна и чувствовал внутри древесины какую-то непонятную теплоту, как у человеческого тела.
- Я забил в землю контрольные колышки, чтобы понять, на каком же месте они лучше всего растут, - рассказывал журналист. - Начертил схему их расположения (к сожалению, я ее потерял) и получил странные результаты: за вчерашний день колышки выросли на высоту от трех до двенадцати сантиметров, причем лучше всего они росли у вашего забора…
- Не эта ли схема? - перебил я Горина, доставая из кармана свернутую в трубку тетрадь.
- Она. Рад, что вы нашли мои записки, тогда можно о многом не рассказывать. Ночью в сарае я следил за тем, как растут мои колышки, пробовал мочить их в воде и оставлять сухими. Но самое главное - я определил направление, в котором вытягиваются ростки. Они тянулись к вашей даче. Днем сквозь щелку в сарае я видел вас и ваших друзей, слышал разговоры и понял, что все объясняется вашими опытами. Бросился к двери, но выйти не мог. Впрочем, дальше вам все известно…
Горин выжидательно замолчал.
Стало темнеть, в доме зажглись огни. На желтом песке дорожек отпечатались светящиеся квадраты окон. Я молчал и думал, что вот настало время, когда уже можно рассказать о результатах нашей многолетней работы.
- Верите ли вы в чудеса индийских факиров? - спросил я.
- Раньше не верил, а сейчас…
- А сейчас я вам покажу одно из этих чудес. Пойдемте к террасе. Вот смотрите, в банке с землей - маленький росток. Я ставлю банку на столик. Теперь следите.
Горин впился глазами в тонкий стебелек.
Желтоватая былинка медленно тянулась вверх. Вот на ней появились бледные листочки, показались бутоны, они набухали, лопались, и через несколько минут весь кустик покрылся голубоватыми цветами.
- Это цветы цикория, - пояснил я. - Есть растения, которые всходят за одну ночь. Например, семена кресс-салата; они могут быстро превратиться в зеленый газон на войлоке, смоченном водой. Никаких особых условий для этого не нужно. Но человек может ускорить рост клеток.
И тут мне пришлось повторить многое из того, что известно каждому образованному человеку. Я говорил об опытах советских ученых, которые уже давно нашли, что под действием ультракоротких волн, излучаемых мощным генератором, во много раз увеличивается рост растительных клеток. Они облучали семена, отчего резко повышалась их всхожесть, капуста росла в два раза быстрее, а редиска поспевала в двенадцать дней. Маленькое деревце, облучаемое ультракороткими волнами, сильно опережало в росте своих собратьев, высаженных одновременно с ним для контроля.
Но ведь это только первые шаги, первые опыты. Есть еще более эффективное средство - радиоволны, длина которых измеряется не метрами, а сантиметрами и миллиметрами, влияние их на рост клеток мало изучено. Можно предполагать, что практическое изучение этого спектра частот откроет новые возможности, позволяющие мечтать о быстром росте растений. Кроме того, нам еще неизвестно действие специальных биологических растворов. Так, например, опыты показали, что яд колхицин, добываемый из цветка безвременника, влияет на рост клеток. Я говорил о многих других опытах, потом перешел к основному:
- Но заставить березу или дуб расти быстрее очень трудно. Кстати, что вы знаете об оживлении трупов?
- Простите, но почему трупов?
- Мне интересно, что вы об этом знаете.
- Я даже писал об этом. Во время войны было зарегистрировано много случаев, когда человеку возвращали жизнь даже через полчаса после смерти.
- Если можно оживить такой сложный организм, как человеческий, то почему же нельзя оживить растение, но не через полчаса после его смерти, а через несколько месяцев? Помните, как сажают вербу? Вбивают кол в землю, и он растет, хотя до посадки у него не было ни одного корешка. Значит, нужно создать умершему растению такие условия, при которых оно восстанавливает свои жизненные свойства. Нужно, чтобы по сосудам побежала прозрачная древесная кровь, вздохнули листья и жадные корешки начали пить могучие соки земли.
Я пошел в угол террасы и принес оттуда доску:
- Вот доска, ее когда-то вырезали из березы. Каналы ее пересохли, поры закрылись, наступила смерть растительных клеток. Теперь спустимся в сад.
Мы приблизились к опытной делянке, где были высажены маленькие деревца.
- Смотрите, - продолжал я. - Доска ставится вертикально, чтобы волокна дерева соприкасались с землей. Доска пропитана особой жидкостью - так впрыскивают в кровь человека физиологический раствор… Петр Николаевич! крикнул я в окно. - Пожалуйста!
Из окошка выглянул инженер в черных очках. Я попросил его установить нужную волну.
- Помните, ту, что для березы. Дополнительные условия вам известны.
Через несколько минут на голой доске, на месте бывших сучков, показались черные пятна. Затем появились тонкие ветки. Лопнули почки, и на свет вылезли клейкие весенние листочки.
Горин жевал папироску, поминутно доставал спички, чиркал ими, потом, как бы вспомнив что-то, поднес спичку к глазам и начал внимательно ее рассматривать.
- Не беспокойтесь, - пошутил я, - спички в вашем кармане не вырастут - они окончательно мертвые. Идемте в дом.
Сторож предупредительно распахнул перед нами дверь. В лаборатории, сверкая медными трубами, в водопаде белого ослепительного света стояло необыкновенное сооружение.
- Это генератор миллиметровых волн, - рассказывал я. - Они настолько мало изучены, что в будущем мы можем ждать от них еще не таких чудес. Эти радиоволны проникают в мельчайшие клетки живого существа, нагревают, будоражат их, заставляют проснуться, почувствовать трепет живительного тепла. Они пробуждают в зерне неукротимую волю к жизни, и его росток стремительно пронизывает толщу земли.
К сожалению, я не мог всего рассказать. Дело не только в миллиметровых волнах, а и в других особенностях комбинированного генератора. Помимо всего прочего, тут играл роль целый ряд физико-химических явлений, о которых говорить было преждевременно. Существенно влияли также особые конструкции наружных и подземных излучателей.
Я видел по глазам своего внимательного слушателя, что больше всего его интересует оживление мертвого дерева. Он даже спросил меня об этом:
- Но как же выросли столбы?
- Это нам пока не совсем ясно. Видимо, особые условия, химический состав почвы, температура и прочее приближались к тем данным, которые мы получили в лаборатории.
Кроме того, я говорил, что для каждого дерева, для разных клеток нужны разные волны, поэтому не все деревья растут одинаково. Дерево должно быть влажным и обязательно соприкасаться своим срезом с землей, чтобы жизненные соки могли подниматься вверх, Я упомянул и о том, что радиус действия волн генератора невелик. Только соседи могли наблюдать результаты, его работы. К сожалению, во время опытов мы не могли предвидеть, что деревянные столбы будут расти прямо в строениях, и не сумели об этом предупредить жителей.
- Но ничего, теперь будем умнее. Придется извиниться перед вашей хозяйкой и срочно отремонтировать ее дом. А сейчас я вам покажу забавных питомцев.
Мы вышли на воздух. За углом притаилась маленькая бамбуковая рощица. Ее молодые побеги рвались вверх.
- Вы знаете, что это такое?
- Бамбуковая роща. Но здесь висят какие-то ягоды?
- Это годовой запас удочек местного кооператива. Мы у них недавно все забрали, пришлось покупать с поплавками, вот они кое-где и торчат. - Я подвел Горина к соседней делянке. - А это северный гость - карельская береза. Ее происхождение еще любопытнее. Сторож Потапыч потерял свою табакерку. Искали мы ее долго, не нашли. Потом, через неделю, заметили: растет какое-то низенькое ползучее деревце. Посмотрели внимательно - а это табакерка разбросала по земле свои ветки. Мы ее пересадили сюда для наблюдений, но до сих пор ничего не понимаем: ведь она была абсолютно мертвая.
Стало совсем темно. Как маленькие лампочки, светились звезды на небе, а в стеклах открытых окон дрожали отблески мощных магнетронов.
Мы долго сидели с Гориным, вспоминая фронтовые годы, сады Мелитополя, и мечтали о будущем.
А потом полетели дни, как листки календаря. Мы позабыли о том, что существуют ночи. Из Москвы прислали еще несколько магнетронных генераторов, и местная электростанция задыхалась от непосильной нагрузки.
Журналист не знал, когда можно будет написать о наших опытах, но, изучая материал, оказался прекрасным помощником. Ему очень пригодились разносторонность знаний и то своеобразное чутье экспериментатора, которое обычно вырабатывается с годами.
И вот однажды утром (я помню этот день - второе августа) мы все собрались на террасе к завтраку. Этого давно не было, так как обычно еще до восхода солнца мы расходились по своим участкам.
В этот праздничный для нас день мы все принарядились. Сверкающий на солнце кипящий самовар как бы подчеркивал торжественность обстановки.
Первый, самый трудный этап работы закончен. Там, где раньше чернели земля и зола, где хрустели угли сгоревших пней, вырос лес. Он был не совсем обычным, как бы со срезанными верхушками - так растут колья вербы или ветлы, - но это был лес, настоящий густой лес, с тенистой прохладой, птицами, грибами и ягодами.
В деревне у каждого дома - сад. Немного поздно зацвели вишни и яблони, плодов в этом году не будет. Но кто может поверить, что месяц назад в деревне не было ни одного дерева? Лес и сады выросли за месяц.
Мы облучали генераторами вбитые в землю столбы. Под действием живительных лучей крепли и развивались необычайные деревья.
Сегодня они отдыхают. Им больше не нужно принимать сеансы диатермии. Они пока еще смешные, вихрастые, будто подстриженные неопытным садовником.
А впереди розовой пеной цветут сады. Среди них - блестящие решетки антенн. Ветви тянутся к ним. И в этом неожиданном сочетании мы видим вечную юность Земли и величие человеческого разума.
Я услышал эту историю от моего старого друга (специальности у нас были разные, но работали мы в одном институте). Мне показалось, что эта неожиданная и несколько странная история может заинтересовать читателей, хотелось написать о ней…
Но друг мой категорически запротестовал:
- Ты, что же, хочешь сделать из меня посмешище? Тот случай был давным-давно. А теперь я кое в чем разбираюсь, И нечего подрывать мой авторитет!
Напрасно я доказывал, что буду писать не очерк или фельетон, где обычно упоминаются фамилии, что автор имеет право фантазировать…
- Вот это и плохо! - упрямился он. - Такое нафантазируешь, что потом на меня пальцами будут показывать.
- Где?
- В нашем институте. Ты думаешь, не догадаются? Я ведь там не первый год работаю. А потом, здесь замешано и третье лицо. Не знаю, как она на это посмотрит.
В конце концов, я обещал ему убрать все детали, по которым его друзья могли бы догадаться, о ком идет речь. Я не буду писать, как он выглядит, какая у него специальность, постараюсь не выдать и «третье лицо», а сосредоточу все внимание на ощущениях моего героя в тот памятный вечер. Ну, и, как полагается, кое-что прибавлю от себя.
- Как уничтожить время? - так начал свой рассказ инженер. (Я не нарушил данного ему слова: инженеры бывают самых разных специальностей.) - Никогда в жизни я не занимался этим мучительным вопросом, - продолжал он. - Но есть большие специалисты, у которых выработана даже целая теория истребления времени. Неопытные новички мучительно уничтожают время счетом до тысячи и обратно. Менее спокойные натуры мечутся взад и вперед, подсчитывая шаги. Это дилетанты в науке истребления времени. Более опытные считают окна домов, число промелькнувших машин, количество проходящих людей.
Но для этого надо быть спокойным, а спокойствия ему в тот вечер недоставало. И вот что он потом рассказал…
Темнело. Луна еще не всходила. Недалеко от высокой стены стояло семнадцать столбов с колючей проволокой, восемь березок, девятнадцать кустов, сорок шесть ромашек и четырнадцать колючих стеблей боярышника - все это я уже успел сосчитать, - но та, которую ждал («третье лицо»), до сих пор не приходила.
Мы не виделись почти два года. Я только что вернулся из экспедиции. Она захотела встретиться со мной именно в тех местах, которые нам были дороги и памятны. Впрочем, вероятно, это женский каприз, но разве я мог ему противиться!
Когда-то здесь была маленькая рощица, а сейчас ее скрывал высокий забор, возле которого приютились восемь робких березок, да и те кажутся не живыми, а нарисованными. Меня не удивили ни забор, ни колючая проволока - за два года многое могло измениться.
Но как я решился преподнести девушке столь необычный подарок! Представьте себе, что вместо цветов, духов или перевязанной ленточкой коробки с конфетами в моем широком кармане покоился сверток с термометрами. То были термометры медицинские и комнатные, максимальные и минимальные, на десятки и сотни градусов. Они были маленькие и большие, толстые и тонкие, спиртовые и ртутные.
Сейчас она придет, и я, срывая бумагу с градусников, должен галантно их преподнести, как букет из тонких, прозрачных лилий.
Но шутки в сторону. При всей моей фантазии до такого букета я бы никогда не додумался…
Я в тысячный раз перечитывал телеграмму:
буду пятнадцатого сентября 21 час на том же месте прошу
из города привезти десять термометров.
Каких термометров? При чем тут градусники? Ведь мы же не виделись два года. Неужели в телеграмме вместо слов любви и радости я должен читать о каких-то градусниках!
Но ведь она инженер, занята научной работой. Может быть, это по рассеянности? Может быть, так и нужно? Кто способен разобраться в причудах женского характера! Но все-таки обидно. Хоть бы написала, какие градусники ей нужны. Привезешь, да не те.
Впрочем, я был предусмотрителен - мой букет состоял из пятидесяти градусников всех сортов. Я покупал их как цветы в оранжерее; может быть, среди них найдутся и ее любимые.
Осталось ровно десять томительных минут. Я в волнении шагал по дощатому тротуару, и казалось, что подо мной горит земля.
Земля была горячей в буквальном, а не в переносном смысле. Я чувствовал, будто хожу босиком по раскаленным углям. Странное, непонятное ощущение.
Меня знобило, как при малярии. Лоб покрылся испариной. Мне все мешало. Казалось, даже пуговицы жгли. Они впивались в грудь, горели на шее, как будто бы на тело капали раскаленным сургучом.
Я хочу достать ножик, чтобы их отрезать, но он обжигает мне пальцы.
Очевидно, у меня высокая температура. Хорошо, предположим. Но почему же от моего тела так нагреваются вещи? Я, кажется, схожу с ума. Нет, спокойнее, еще спокойнее. Вот так, остановись, закури, подумай.
Я зажег папиросу и тут же бросил - показалось, что я сунул ее в рот горящим концом. Во рту что-то жжет, будто там остался еще не погасший пепел, это накалилась золотая коронка.
Отбежав в сторону, я бессильно упал на сырую росистую траву. Через несколько минут мне стало легче. Ощупал пуговицы, ножик. Все было нормально.
Поднявшись, я снова зашагал по дорожке.
Уже половина десятого. Неужели она могла так запоздать? Сколько шагов от столба до столба? Десять… А обратно?
Опять что-то странное. Пряжка на поясе обожгла пальцы. Часы остановились, их серебряный браслет был горяч. Сунул обожженную руку в карман, но там оказались раскаленные ключи.
У меня сильнейший жар… Я начинаю бредить… А может быть… Впрочем, узнаем температуру…
Опустившись на траву, я вытащил из свертка градусник и, обжигая пальцы о горячие пуговицы, расстегнул гимнастерку. Мне показалось, что я сунул под мышку горячий гвоздь - он нагревался все сильнее и сильнее.
Вынув градусник, я осветил его фонариком. Тонкая иголочка ртути уткнулась в цифру «43».
Фонарик выпал из рук. Да нет, не может быть! Такой температуры у человека не бывает! Надо взять другой термометр. Но где же фонарик? Лежит в траве. Я поднял его, и он вспыхнул ярким, ослепительным светом.
Зажмурившись, я выключил фонарик. Открыл глаза - а он горит еще ярче. Нажал и отпустил кнопку - фонарь горит. Выбросил батарейку - опять горит.
Нет, это уже настоящий бред!
Вытащил еще один термометр. Он почему-то оказался длинным и не умещался под мышкой.
При свете фонарика (без батарейки) я увидел, как струйка ртути ползет к шестидесяти градусам. Ползет дальше. Вот уже восемьдесят! Сейчас будет сто! Я погибну! Кровь закипит в жилах, как только ртуть доползет до ста.
Послышалось тонкое шипение, какое-то странное клокотание под сердцем…
Довольно, не верю… Схватился за сердце - ничего страшного, это в кармане трепетала авторучка. Я вытащил ее и, обжигая пальцы, снял металлический колпачок. Кипящие зеленые чернила со свистом и паром выплеснулись мне прямо в лицо.
С треском лопнул стоградусный термометр. Я приподнялся, собрал все градусники, засунул их в карман и начал вытирать лицо. В кармане что-то хрустнуло, резкий щелчок, еще и еще. Это лопались термометры максимальные и минимальные, комнатные и медицинские, спиртовые и ртутные.
А на земле они не лопались… Значит, стоило их поднести близко к моему телу, горячий спирт и обезумевшая от жары ртуть начали рвать хрупкие стеклянные стенки. Неужели в моем теле появилась столь необыкновенная тепловая энергия? Это какая-то страшная сказка! А может быть, градусники попались особенные?
Я лег на траву. Надо ждать. Наступила томительная, назойливая тишина.
Но вот послышались слабые крадущиеся шаги. Она? Нет! Мелькнула чья-то тень, остановилась, потом пригнулась к земле и поползла под проволоку. Вот она взметнулась черной птицей на высоком каменном заборе.
Сухой треск беспорядочных выстрелов!
Тень заметалась, скользнула вниз, запрыгала, как гигантская лягушка, и полезла обратно под проволоку.
Это был мужчина в темном пальто и надвинутой на глаза шляпе. Он поднялся с колен, в этот момент увидел меня и поднял руки.
- Добрый вечер. Вы не ушиблись? - участливо спросил я.
- Я не стрелял, я не хотел этого. Я болен, пустите меня! - хрипел он, пугливо вздрагивая и озираясь.
- Что вы? Вам необходима врачебная помощь. - И, увидев подбегавших милиционеров, я добавил: - Вот и санитары. Смотрите, как быстро!
Нас провели в комендатуру. Проверили документы. Комендант допрашивал неизвестного:
- Зачем вы начали стрелять, когда поднялись на забор? - Я не стрелял…
- Вот ваш браунинг. Нетрудно определить, что из него только что стреляли.
- Я не стрелял, - упорно твердил тот.
- Значит, вы были не один?
- Нет, один. Пистолет сам стрелял.
- Маловероятно и весьма странно. Расскажите по порядку. Итак, вы подошли к заграждению…
- Я ничего не знаю. Я ничему не верю! - задыхаясь и разрывая воротник, кричал незнакомец. - Здесь живет сам дьявол! Я прятался в тени у забора, но фонарь загорелся сам. Понимаете - сам, чтобы выдать меня! Я не мог его погасить и растоптал… Вот здесь, в рубашке, я зашил немного золота. Но деньги эти жгли меня.
- Честность заговорила, значит. Что ж, продолжайте вашу образную речь. Такие деньги, конечно, беспокоят, - заметил комендант.
- Вы меня не так поняли, я говорю буквально. В кармане был золотой портсигар, его мне подарили…
- За честную работу, я так понимаю.
- Он обжигал мне руки, пришлось бросить. Когда я поднялся на стену, то чуть не потерял сознание… Сдирал кольца, запонки, хотел вырвать золотые зубы, они жгли мне рот. Везде было золото. Я все делал ради него… Я отдал ему все - сотни жизней, честь, друзей, близких. Всего себя. За что же оно мне так мстит?
Перед нами сидел человек в растерзанном костюме. Он брызгал слюной. В черном провале рта его блестели золотые челюсти. Клочки жидких рыжеватых волос еле прикрывали уродливый голый череп.
- Я что-то подобное читал в сказках, - усмехнулся комендант. - Все это очень интересно, но ближе к делу: кому и зачем вы бросали монеты, которые мы нашли у забора на территории предприятия?
- Там никого не было. Я же говорю: золото меня жгло. Я не мог вынести эту пытку.
- Хорошо. Но почему вы испытали это моральное потрясение именно на стене? Что вы увидели во дворе?
- Я же вам говорю: там никого не было. Это не моральное потрясение, это физическая боль.
- А как вы думаете, - обратился ко мне комендант, - можно этому поверить?
Я замялся:
- Видите ли, хоть это очень странно, но вполне возможно. Я сам…
- Что вы сами? - перебил меня комендант. - Впрочем, продолжайте, пожалуйста.
- Я сам чувствовал на том месте…
Комендант внимательно посмотрел на меня:
- Простите, у вас щека в чернилах.
- Ручка закипела - и прямо в лицо.
- Так… - задумчиво произнес комендант. - А почему у вас карманы полны битого стекла?
- Градусники полопались от жары.
- Какой жары?
- Не знаю. Возможно, от моей температуры… Сто градусов.
- Неужели такая высокая?
Комендант вскочил со стула и зашагал по комнате.
- Если вы утверждаете, что такая вещь возможна, будьте любезны пройти с нами на то место, где якобы наблюдаются столь невероятные явления… Этого гражданина под стражу, - указал он на неизвестного.
Мы вышли за ворота. Светила луна. Горели капли росы, расстилался сизый туман.
- Товарищ сержант, где вы их встретили? Здесь? - нарушил молчание комендант.
- Так точно! - глухо раздалось в темноте.
- Подтверждаете? - повернулся комендант ко мне.
- Да. Подойдем ближе. Вы ничего не чувствуете?
- А что именно? - удивился комендант.
- Ну, что-нибудь странное.
- Вы правы: мне кажется очень странным…
- Что?
- Ваше поведение.
Тусклый лунный диск катился по верху стены. Черная тень рядом грозила бездонной пропастью. Казалось, оступишься - и упадешь в ее немую глубину.
Кто мог предугадать такой разворот событий? Как я поддался сумбурным ощущениям тревожных минут ожидания? Нет, ничего этого не было. Хотелось бы не верить, но осколки градусников доказывали реальность этих странных явлений. И потом безумец с его рассказом о мести золота… Непонятное совпадение.
Позади я слышал неторопливые шаги. Комендант оглядывал меня с ног до головы. Интересно, что он сейчас обо мне думает? Впрочем, не все ли равно?…
Ну и луна! Мне казалось, что до сегодняшней ночи я ее никогда не замечал. Странно! Оказывается, ночью трава голубая.
На пригорке - две березы, словно мраморные колонны, а между ними - синий бархат неба, как театральный занавес. В небе висит лунный прожектор.
От колонны отделилась белая фигура, подняла руку, как бы уцепившись за несуществующий занавес, и быстро сбежала вниз.
Это была та, которую я ждал. Я протягивал ей осколки термометров, минимальных и максимальных, комнатных и медицинских… На землю падали капли. Она не заметила их.
- Прости, опоздала… но я не могла раньше. Подумай, сколько времени мы не виделись…
Милиционеры подошли ближе.
- Но ты не один! Кто это?
- Это… это мои знакомые, - чуть запнувшись, выговорил я и спрятал градусники за спиной.
Подошел комендант, улыбнулся:
- Своих не узнаете, товарищ инженер?
- Так вы знакомы с моим другом? - удивилась она.
- Да, сегодня немножко познакомились… Вот с ним и еще там с одним…
- Ну, идемте быстрее, мне еще нужно запечатать лабораторию, - засуетилась девушка.
- Какую лабораторию? - спросил я, теряясь в неясных догадках.
- В здешнем институте. Я же тебе писала. Сегодня мы пробовали новый генератор. Я позабыла про термометры в шкафу, и они все полопались. А завтра они мне очень нужны. Вот я и попросила тебя. Но, кажется…
По моему растерянному виду она поняла, что поручение не выполнено, огорчилась, но, когда я протянул ей лопнувшие градусники, всплеснула руками:
- Даже здесь! Все ясно!
Помню, я даже обиделся. Ей ясно, но я-то должен знать, в чем дело! Она сетовала, что теперь надо специально посылать человека в командировку. Градусники он привезет только через неделю. А ей нужно измерять температуру растворов, что очень важно для ее новой работы…
Признаться, я не ожидал такой встречи. Неужели человек мог так измениться за два года? Ни одного ласкового слова! Правда, потом я слова эти услышал, но это уже к делу не относится.
…Друг рассказал мне эту историю и пожаловался:
- Мне не хотелось выглядеть чудаком, поэтому я умолчал о том, что со мной произошло. Пусть знает только насчет градусников. Иной раз хочу спросить, могло это все случиться или мне только показалось, да как-то неудобно. А главное, она сама не хочет вспоминать. Говорит - поторопились, не учли. Может быть, ты объяснишь, в чем дело?
- Попробую. Но ты ничего не сказал о другом пострадавшем.
- Точно не знаю, но как будто бы этот тип захотел проникнуть на территорию института, думая, что это военный объект. А на самом деле там занимаются промышленным использованием токов высокой частоты.
- Это мне известно… Но как бы тебе объяснить, что там могло произойти… Высокая частота…
- Для меня это пустой звук.
- Каждому школьнику известно…
- Так и должно быть. А я уже позабыл.
- Ну, хорошо. Ты знаешь, что существует радио?
- Вот так на пальцах и объясняй…
Помню, что я был раздосадован. Грамотный, культурный человек - и такая потрясающая техническая наивность! Но я все же попробовал ему втолковать сущность тех загадочных явлений.
Я рассказывал примерно так. Давным-давно в комнате своего товарища я видел сумасшедшую лампочку. И вечером и днем она зажигалась сама, когда ей это нравилось. Не признавая выключателя, лампочка упрямо горела при любом его положении. Она горела, даже если перегорали пробки и в квартире и на столбе.
Дом, где жил товарищ, находился почти под антенной мощной радиостанции. Ее энергия бушевала в проводах, зажигала лампочки, жгла пальцы телефонисткам, спаивала порошок в микрофонах и летела дальше.
Точные измерительные приборы в соседних лабораториях стояли на столах и удивленно поводили усами стрелок. Иногда, как по команде, стрелки прыгали за шкалу, и приборы перегорали.
Люди у передатчика ходили с высокой температурой и головной болью, как при малярии. Потом они придумали костюмы из металлической сетки, спасаясь от всепроникающей высокой частоты так же, как сеткой защищаются от малярийных комаров.
Наконец инженеры заперли вырвавшийся электрический поток, защитили его экранами и специальными катушками. Все стало спокойным, и об этом забыли.
Но вот прошли годы. Радиогенераторы стали применяться в промышленности для плавки металлов, для закалки стали, для сушки фарфора и дерева.
В ту памятную ночь огромной мощности генератор испытывали впервые. Видимо, нетерпеливые испытатели решили попробовать его без всяких защитных приспособлений. А стоял он в помещении, примыкающем к ограде.
Не мудрено, что его энергия, перехлестываясь через край, пронизывала стены и уже за пределами институтской территории заставляла нагреваться гвозди подошв, пуговицы, ножик в кармане, браслет часов. Все это испытывал мой друг.
Жар лихорадки ознобом проходил по его телу, потому что на нем не было защитного костюма. Термометры нагревались, конечно, не от тела, хотя его температура и могла подняться выше сорока градусов под действием ультравысоких частот. Ртуть и окрашенный спирт также нагревались. Кстати, у комнатных термометров внизу, у шарика, бывает металлическая скобка. Она могла нагреться до сотни градусов.
Вот почему градусники лопались в кармане. А те, что лежали на земле, были слабо подвержены действию токов - ток уходил в землю. Фонарик без батарейки ярко светился от энергии генератора, но у земли погасал.
Чернила в авторучке закипели потому, что ее колпачок нагрелся от высокой частоты.
Золото, обжигающее руки, тоже не сказка. Человек на стене мог ощущать это вполне реально. Ведь он находился почти рядом с магнитным полем катушки генератора, внутри которой становятся жидкими самые тугоплавкие металлы. А на некотором расстоянии эта высокая частота могла раскалить латунные патроны. Вот вам и неожиданные выстрелы.
Кто бы он ни был, но человек, который утверждал, что пистолет разрядился сам, вероятно, оказался прав.
Мой друг чувствовал, будто у него поднялась температура. Вполне возможно, но это не значит, что ультравысокие частоты вызывают болезнь. Наоборот, ими лечат.
- Лечат? - с той же долей наивности переспросил он. - Не слыхал! Правда, я давно не встречался с врачами.
- Но ведь об этом много писали. Сейчас в любой поликлинике ты можешь увидеть аппарат УВЧ.
Так-то оно так, а когда-то я мечтал о другом и верил в чудеса ультракоротких волн. Думал, что пройдут годы - и в каждой квартире вместо «домашней аптечки» с пузырьками и порошками повесят на стене небольшой шкафчик с генератором. По шкале, как у радиоприемника, будет двигаться стрелка. На шкале напишут названия болезней: «грипп», «малярия», «ангина». Предположим, ты заболел. Приезжает врач. Он тебя выслушает, просмотрит легкие карманным рентгеноаппаратом, вытащит логарифмическую линейку, сосчитает, что нужно, и выпишет рецепт: «Грипп… Волна 16 сантиметров. Мощность 50 ватт. Через три часа по столовой ложке». «По столовой ложке» он зачеркнет и сверху напишет: «по 10 минут облучения». Ты приложишь к себе пластинки электродов и вставишь вилку в штепсель. Приятное тепло разольется по телу, и ты с усмешкой вспомнишь время, когда глотал горькие порошки и лекарства.
Пока этого еще нет. Может быть, здесь нужны миллиметровые волны и ряд особых условий. И кто знает, не станет ли тогда уменьшаться список болезней на шкале аппарата. Это нам и нужно.
Пусть врачи лечат только насморк.
- Наша кожа весьма несовершенна по своей природе. Вот вы говорите загар… Загар - это изменение пигментации клеток для защиты человеческого тела от действия ультрафиолетовых лучей. Попробуйте приобрести его сразу ничего не выйдет. Вспомните, как в санатории люди принимают солнечные ванны: точно по звонку переворачиваются с боку на бок, чтобы не сжечь драгоценную кожу. Чересчур нежная у нас с вами защитная оболочка.
Так говорил Костя Снетков своей спутнице Оле, когда уже к вечеру они возвращались с водной станции.
- А все-таки я бы хотела немного загореть, - сказала Оля, - вне зависимости от ваших биологических объяснений. Пигментация клеток, ультрафиолетовые лучи, прочие научные явления - все это очень важно, но я в этом ничего не понимаю. Когда я перед выходом на сцену загримируюсь и положу на лицо тонкий слой коричневой краски, стыдно признаться, я так нравлюсь самой себе, что не могу оторваться от зеркала.
Оля смутилась от этого признания и, видимо считая во всем виноватым Снеткова, недовольно спросила:
- Ну что вам стоит найти способ быстрого загара? Неужели это проблема?
Сказано это было в шутку, но Костя возразил:
- Никто еще этим не занимался. Да и зачем?
- Зачем? - Оля вынула зеркальце из сумки и посмотрелась. - Противно же. Краснеет один нос. В воскресенье приеду сюда дожариваться. Боюсь, что совсем облупится. Вы приедете?
И, попрощавшись, Оля скрылась за поворотом. Вспоминая свой разговор с девушкой, Костя шел задумавшись, пока не уперся в какую-то решетку. Заглянул вниз и невольно отшатнулся. Далеко под ним чернела вода. Он стоял на Крымском мосту.
«А что, если действительно создать искусственный защитный слой от ультрафиолетовых лучей?»
Зажглись огни Парка культуры и отдыха. Вычертились в небе силуэты вращающегося колеса, арки ажурных павильонов, как на негативе.
«Надо, чтобы пигментация кожи изменялась сразу. Как от проявителя на негативе. Проявителя? Стоп! Об этом стоит подумать. Спокойно, не торопись… Если впрыснуть под кожу каплю специальной фотографической эмульсии - а она на солнце темнеет куда быстрее кожи, - не будет ли это ускорителем данной реакции? А потом проявить… Правда, в этом случае неясно, в каком взаимодействии будут находиться биологические и химические процессы, но это надо проверить».
- Проверить… Проверить! - повторил он несколько раз, еще раз удивленно посмотрел себе под ноги и быстро зашагал по мосту.
Через несколько дней у себя в лаборатории Костя, захлебываясь, рассказывал друзьям о перспективах своего открытия:
- Нет, вы только подумайте. Вам нужно ехать в экспедицию, куда-нибудь на Памир. Вы, конечно, прячетесь от солнца. Надеваете широкополые шляпы, закрытые рубашки, иначе с лица слезет кожа, как кора, а шея и плечи покроются волдырями. Но стоит только предварительно впрыснуть под кожу мой состав, как все эти неприятности перестают существовать. Лицо и, если хотите, тело покрываются чудесным бронзовым загаром. Кожа становится плотной, действительно защитной оболочкой, как после дубления. В моем составе есть небольшой процент танина.
Он приводил всякие специальные подробности и наконец удивил всех небывалым заявлением:
- Человек получит новую кожу. Он не будет знать, что такое прыщи, ожоги, шелушение, потому что новая кожа приобретает особое свойство - плотность защитной ткани, как эластичная хлорвиниловая пластмасса. Даже царапин и то будет меньше. Смотрите…
На столе у Кости лежал странный кролик, как бы разрезанный пополам: с одного бока обыкновенный, с пушистой шерстью, а с другого - гладко выбритый, покрытый светло-коричневым загаром.
- Я царапаю ланцетом кожу кролика, - продолжал Костя, - но кровь не показывается. Видите, как трудно нарушить такую плотную ткань?
- Но позволь, ты же хотел окрасить кожу в цвет загара, а показываешь еще какие-то новые свойства, - удивился химик из соседней лаборатории.
- Действительно, вначале я занимался только изменением пигментации кожи, но потом путем дополнительных экспериментов мне удалось изменить не только цвет ее, но даже структуру.
- Эдак ты можешь дойти до того, что у человека вырастет кожа слона, насмешливо заметил кто-то.
- Нет, моя задача значительно скромнее. Я хочу повысить защитные свойства кожи, защитить человека от укусов насекомых, от мозолей в походе, от царапин, которые потом загрязняются и болят. Ничто так не осложняет человеческую жизнь, как мелкие неприятности. Укусил комар - малярия, натер ногу - возможна флегмона. Поэтому я и хочу устранить из жизни человека хоть маленькую часть этих больших мелочей.
- Вы свой чудесный эликсир только на кроликах пробовали? - спросил студент-практикант.
- Нет, смотрите.
Снетков завернул рукав, и все увидели его загорелую руку, слегка оранжевого цвета. Кожа была гладкая и блестящая.
- Вы можете выбирать разные оттенки загара? - почтительно спросил студент.
- Несомненно. Они у меня даже занумерованы. Ведь это так же просто, как окраска фотографии в тот или другой тон. Представьте себе, что через несколько лет к врачу будут приходить люди, рассматривать альбомы и выбирать себе новую кожу любого оттенка. Может быть, женщины придумают «модную» кожу особого цвета, ну, скажем, цвета старой бронзы.
- Этого я и боюсь, - усмехнулся химик-сосед. - Не хватало нам еще модниц с зелеными лицами! Пусть уж красятся по старинке.
- Существенное возражение, - ответил Костя. - Но ведь и моду можно как-то регламентировать.
Это прозвучало не очень убедительно, однако никто Косте не возразил. Мало кто верил в его довольно странное изобретение.
Костя приехал на водную станцию и, шагая по пляжу, искал Олю. Но вот и ее условный знак, видимый издали: на ветке, воткнутой в песок, развевался цветной платочек.
Оля лежала, полузакрыв глаза, как бы впитывая в себя солнечные лучи. Косте показалось, что лучи эти падали только на нее, а другие люди оставались в тени.
После торопливого приветствия Костя высоко поднял чемоданчик и похвастался:
- Здесь то, о чем вы просили. У вас будет изумительная кожа. Загорелая и прочная.
Оля приняла это как шутку:
- Почему прочная? Разве я просила кожу для ботинок?
- Не смейтесь, Оленька. Я же говорю всерьез. Пойдемте на ту скамейку.
Пожав плечами, Оля поднялась и позволила себя увести в тень сиреневых кустов, где можно хоть немного передохнуть от жары. Не легкое это занятие загорать.
Она с удивлением заметила, что Костя не шутит. Вот он открыл чемоданчик и вынул оттуда что-то похожее на пистолет.
- Не бойтесь, это пневматический шприц для подкожного впрыскивания без иглы. Жидкость проходит сквозь поры кожи. Вы даже не почувствуете. Кролики… Но Оля его перебила:
- Вам их в лаборатории не хватает? Но я же не кролик!
- Я на себе пробовал. Смотрите. - И Костя завернул рукав. Великолепнейший загар!
Считая всю эту историю очередной выдумкой увлекающегося изобретателя, Оля согласилась на эксперимент. В конце концов, ничего с ней не случится.
Изобретатель протер ваткой, смоченной в спирте, маленький кружок на ее шее и приложил пневматический шприц.
- Ну, вот видите, совсем не больно. Теперь надо минут тридцать полежать на солнышке.
- А если я действительно стану загорелой от вашего лекарства, то это надолго?
- О, конечно! У вас будет постоянный тончайший загар чудесного цвета, его не смоют ни дожди, ни ветры, и… и он будет всегда напоминать вам обо мне, произнес восторженный изобретатель.
Оля благодарно посмотрела на Снеткова, потом в зеркало.
- А скажите, долго еще ждать? Что-то пока ничего незаметно.
- Так и должно быть ведь надо еще проявить загар.
- Проявить?
- Ну, вроде как фотографию. Вот сейчас, видимо, солнце уже подействовало на пластинку… простите, на ваше лицо. Теперь поедем в лабораторию, я впрысну специальный проявитель, и все будет в порядке.
В лаборатории никого не было - воскресный день. Но Костя пользовался своим ключом, это ему разрешалось.
Уверенно он перезарядил шприц и прикоснулся им к Олиной шее. Настал решающий момент - проявляющий состав уже растекается под кожей. Проходят секунды, минута, наконец лицо Оли постепенно начинает покрываться еле заметным загаром. Она берет зеркало и удовлетворенно улыбается.
- Подождите смотреться, стойте спокойно, потом увидите, - нервно бормочет изобретатель.
Загар уже приобретает светло-коричневый цвет. Затем шоколадный… Еще темнее!
Перед испуганным Костей стояла негритянка, поблескивая ослепительными белками глаз.
…Профессор уже снимал свой халат, но в эту минуту вошла медсестра и взволнованно доложила:
- Борис Петрович, там прибежала какая-то девушка. Лицо закутано. Хочет вас видеть.
- Странно! Просите ее ко мне. - И профессор снова надел халат.
Повернувшись к пациентке, профессор взглянул через очки, потом протер их и снова посмотрел. «Негритянка? Как же с ней разговаривать?» - подумал он и спросил:
- Ду ю спик инглиш?
- Вы по-русски можете говорить? - неожиданно сказала она.
- Ну конечно… могу.
- Спасите меня, профессор! Я не хочу быть черной, это невозможно! Я с ума сойду!
- Извините, но я не вполне понимаю… Медицина не может изменить цвет кожи. И не все ли равно, темная она или белая…
- Но я была белой!
- Что такое?
Оля рассказала ему все.
Профессор покачал головой.
- Я пока не уверен, но, видимо, вам придется примириться с существующим положением.
- Неужели это безнадежно?
- Да вы не огорчайтесь. В нашей стране цвет кожи не помешает вам ни жить, ни работать.
- Но ведь я актриса!
- Гм! Тут уже дело другое. Надо прямо сказать - Анну Каренину вы не сыграете. Вот если бы Отелло… Впрочем, тут не до шуток… Чем бы вам помочь?… А где работает этот изобретатель?
Но Оли уже не было в кабинете.
…Художественный руководитель, он же режиссер эстрадного оркестра, с нетерпением поглядывал на часы:
- Безобразие! В десять часов назначена репетиция, уже одиннадцатый, а мы всё не начинаем!
Дверь со скрипом отворилась. Женщина под черной вуалеткой неверными шагами прошла через зал и бессильно опустилась рядом с режиссером.
Он привстал:
- С кем имею честь?…
Но женщина сняла шляпу с вуалеткой.
- А, это вы, Оленька? - облегченно вздохнул режиссер. - Что за маскарад? Впрочем, блестящая идея! Мы сделаем вечер негритянских мелодий. Второе отделение ваше. Петь будете в гриме, голуба. А сейчас попробуем. Начали…
Оля знала эти мелодии, несложные по рисунку, но пронизанные глубоким чувством. И лишь сейчас она поняла, что не только веселые танцевальные ритмы родственны ей как актрисе, но и песни, в которых скрыто большое человеческое горе.
- Я никогда не мог предполагать в вас столько чувства, - говорил режиссер, когда репетиция кончилась. - Откуда это взялось, голуба? Совсем новый жанр. Успех! Настоящий успех! Но поработать, голуба, придется.
Началась большая работа. Оля изучала английский язык, знакомилась с негритянской народной поэзией и литературой. Проводя время за книгами и роялем, Оля редко выходила из дому. О Косте не хотелось вспоминать, но это было трудно. Глядя на себя в зеркало, Оля видела не только свое изменившееся лицо, но и белый отпечаток березового листка на плече. Этот листик случайно прилип, когда она играла несложную роль экспериментальной фотопластинки.
Снетков писал, звонил по телефону, но безрезультатно: видеть его она не могла.
Оля сказала своим друзьям по сцене, что грим ее держится несколько дней и она не хочет его часто смывать.
- Я так лучше вживаюсь в роль, - с грустной усмешкой говорила она.
Ее считали чудачкой, но потом привыкли. У каждого есть свои маленькие странности!
Оркестр выехал на гастроли по городам страны. Оля была еще очень молодой певицей, ее почти никто не знал. Выходя на сцену, она чувствовала какую-то особую теплоту зрительного зала, будто бы она действительно чернокожая девушка и грустит по своей далекой родине.
Снетков не выходил из своей лаборатории. Вся энергия, опыт, знания, упорство и творческий фанатизм - все было брошено на разрешение задачи.
Новая человеческая кожа - стойкая защитная оболочка - уже проверена и показала свои исключительные свойства. Осталось решить вопрос дозировки химических элементов, изменяющих пигментацию, именно то, что привело изобретателя к столь трагической ошибке в экспозиции. Он никогда не сможет забыть первую жертву своего безрассудного эксперимента.
Надо найти способ нейтрализации столь интенсивного биохимического процесса. Ведь есть же способы ослабления темных негативов, есть химические способы обесцвечивания тканей.
Но все опыты Снеткова не приводили к желаемым результатам. В его лаборатории бегали необычайные кролики. Они были обриты наголо, и на отдельных квадратных участках их кожи, как на шахматной доске, темнели пятна загара разной интенсивности. Это изобретатель пробовал время экспозиции. В большинстве случаев квадраты были почти совсем черные - они ежедневно напоминали Косте о его первом эксперименте.
В лаборатории появились красноглазые кролики - альбиносы. Вылизывая свою ослепительно белую шкурку, они точно посмеивались над изобретателем: «Вот какие мы беленькие!»
Он прекратил опыты с кроликами и начал проводить их над собой. Возможно, что состав подкожного слоя играет существенную роль в стойкости фотоэмульсии. Он впрыснул в руку эмульсию, приложил негатив с портретом Оли, осветил и ввел под кожу проявитель. На руке отпечаталось четкое изображение, похожее на искусную татуировку. Это была Оля - тот же смеющийся рот, резкий поворот головы.
На другой день изображение потемнело и стало черным пятном. Оно не было зафиксировано.
Пришлось снова пробовать - в который раз - различные составы фиксажей и ослабителей в сочетании с выдержкой и температурой.
Но вот однажды утром изобретатель не обнаружил на руке темного пятна. Оно растаяло.
Со стен домов, рекламных будок и щитов смотрела негритянская девушка с тонкими чертами лица и сдержанной, застенчивой улыбкой. Казалось, что у нее темное лицо потому, что в типографии, где печатались эти афиши, пользовались чересчур густой краской.
Снетков шел с вокзала. Он никогда не был в этом городе и приехал сюда для продолжения своих опытов в местном институте. Все представлялось ему необычайным - новые дома, осыпающиеся листья каштанов, красные кисти осенних цветов.
Он смотрел на афиши, видел, чем живет город, что идет в театрах, какие знаменитости приехали сюда.
Вдруг чемодан его выпал из рук, оттуда посыпались пробирки, порошки, баночки. С афиши смотрела Оля.
Сегодня ее концерт, в восемь часов. Сколько еще осталось до восьми? Целых два часа - сто двадцать минут.
На другой стороне улицы опять ее афиша. Он перешел улицу. Здесь Оля показалась ему совсем светлой, как когда-то, давно.
Времени до начала еще много. На противоположной стороне - снова ее портрет. Так он шел к театру зигзагами, от афиши до афиши, и думал с усмешкой, что двигается «ходом коня». Неужели он проиграет эту партию? Сложное для белых положение.
В зале еще никого не было. За сценой глухо жаловался саксофон, вздыхая и кашляя.
Первых номеров программы Костя не слышал. Оркестр что-то играл, люди аплодировали. Но вот объявили выход Оли, и зал вздрогнул от аплодисментов.
Мелькнуло белое платье, искорки глаз, зубы на темном лице. Оля запела бесхитростную песенку о солнечном утре, тенистых пальмах, о разговорчивом ручье.
Ее долго не отпускали со сцены, вызывали еще и еще, а Костя уже стоял у двери артистической комнаты с чемоданчиком.
Взрыв аплодисментов. Актриса, задев плечом безмолвную фигуру у дверей, вбегает к себе.
Костя хотел постучать, но от волнения пальцы не слушались. Как она его примет? Захочет ли разговаривать? Наконец преодолел страх и легонько стукнул в дверь.
- Войдите!… Костя! Я так рада! Сегодня день моего рождения. Как это замечательно! На концерте были? Да что же вы молчите, чудак вы эдакий?
- Я, Оля, растерян… Я не знал, как вы меня примете. Не надо прощения, я виноват, эта была такая бездарная ошибка… Я только прошу дать мне возможность загладить свою вину.
- Я уже давно простила, не стоит об этом вспоминать. Больше того - я вам благодарна. Этот, казалось бы, печальный случай помог мне найти себя.
- Но теперь я исправлю свою ошибку. Я много работал и наконец… нашел препарат…
Оля переменилась в лице, и голос ее стал жестким:
- Я вас очень уважаю, дорогой друг, но поверьте, больше я не хочу этих экспериментов. Хорошо, что я стала негритянкой. А если бы мое лицо оказалось зеленым в розовую полоску, какой же тогда артистический жанр я могла бы выбрать? Ведь даже клоуны так не гримируются.
- Нет, это много раз проверено. Я прошу…
- Если хотите остаться моим другом, то не настаивайте. Я не хочу быть вашим подопытным кроликом. Понятно? А сейчас поедем праздновать мой день рождения, гости уже ждут.
Оля смыла краску с рук. Затем подошла к зеркалу и ватой провела по щеке. Несколько движений - и удивленный Костя увидел ее прежнее белое лицо.
- Как! Почему? Кто вам дал мой ослабляющий препарат?
- Не понадобился. Я постепенно стала светлеть. Ведь на солнце выцветают любые фотографии. Теперь я даже жалею, что каждый день приходится гримироваться. Впрочем, следует подумать, не повторить ли снова опыт. Но только при одном условии: сначала попробуйте на себе. Правда, это вам не очень пойдет - у вас светлые волосы. Будете белокурым негром. Но что вы на меня так удивленно смотрите?
…Вот и вся история одной ошибки. В науке они встречаются нередко. А если бы их совсем не было, то вряд ли я мог бы похвастаться своей кожей, которую получил в лаборатории К. Н. Снеткова.
Я пишу эти строки и невольно поглядываю на свою руку с плотной гладкой кожей загара № 4. Я царапаю ее пером, а царапины нет.
В окно влетела оса, жужжит над ухом и вот уже ползет по шее. Мне не страшно: она не сможет прокусить мою новую защитную оболочку, как бы ни старалась.
Я жил в самых комариных местах и не ощущал никаких неприятностей, путешествовал по тайге и не страшился гнуса.
Снетков брал в руки скорпионов - они не могли его ужалить. Однажды бросил мне за воротник фалангу, и я был спокоен: знал, что мою кожу она не проколет.
Новая кожа прекрасно защищает тело не только от солнца, но и от холода. В Институте физической культуры Снетков привил новую кожу группе спортсменов, и они могли совершенно не бояться обмораживания даже при сорока градусах мороза.
Я смотрю на себя в зеркало. Что делает новая кожа! Морщинки у глаз и на лбу исчезли, я стал моложе на десять лет! Вот, оказывается, где секрет вечной молодости.
Один из косметических институтов начал применять изобретение Снеткова. Тысячи женщин записались на очередь.
Такого успеха изобретатель не ожидал. Он находит весьма существенный недостаток у новой кожи: она толста - почти целый миллиметр толщины, - поэтому человек перестает краснеть, сквозь эту кожу не видны кровеносные сосуды.
И если читатель спросит у автора, верно ли здесь все изложено и существуют ли такая кожа и изобретатель Снетков, автор прямо посмотрит ему в глаза и убежденно скажет:
- Да, существует!
Видимо, он думает, что его защищает новая кожа.
Бывают люди со странностями. К ним постепенно привыкаешь, и они уже никого не удивляют.
Но что сказать о человеке, который люто ненавидел… Что бы вы думали? Черный цвет! Всего себя он посвятил борьбе с ним.
Не правда ли, странно? Но когда я узнал поближе этого молодого инженера из светотехнического института, то проникся к нему уважением. Больше того ненависть его показалась мне благородной.
Не скрою, кое-какие эпизоды этой борьбы мне представлялись несколько наивными, но ведь - молодость… Она иной раз перехлестывает через край и чаще всего ошибается.
А кроме того, я боюсь, что рассказ этого увлекающегося инженера страдает преувеличениями. Видимо, масштабы его опытов были поскромнее. Во всяком случае, он умолчал, в каком городе они происходили.
Но пусть он сам расскажет. Читатель сумеет отличить правду от вымысла.
- Я еще спал, досматривая последние кадры какого-то странного сна, - так начал инженер. - Но не думайте, что все произошло во сне… Время подвигалось к восьми часам, поэтому лента сновидения прокручивалась с невероятной быстротой, как на последнем, запоздавшем киносеансе.
Мелькали березы, облака, весенний дождь, грохотал отдаленный гром. Но вот лента оборвалась. Казалось, что вспыхнул свет, - это солнечные лучи ворвались в окно.
Вместо экрана передо мной ярко освещенная стена знакомой комнаты. Настало утро обычного дня, но гром продолжал греметь… Кто-то изо всей силы стучал в дверь.
- Открой, открой сейчас же!
Я мигом вскочил с кровати, набросил халат и повернул ключ.
Мой дорогой дядюшка беззвучно раскрывал рот, что-то пытаясь сказать. Его борода и волосы торчали веерами, будто он испытывал на себе действие электризации.
- Ты… понимаешь… что-нибудь? - наконец выговорил он, схватил меня за руку и втащил в свою комнату.
Посредине комнаты на стуле была аккуратно развешана одежда: бледно-сиреневый костюм, белая шляпа, пламенеющий галстук, от которого хотелось прикурить. Из-под кровати выглядывали розовые ботинки, похожие па новорожденных поросят.
- Ночью, когда я приехал из командировки, на мне был черный костюм, черные ботинки. А теперь что с ними случилось? - растерянно спрашивал дядюшка, протирая очки.
- Так и должно быть. Одевайся.
Он машинально оделся, изумленно посмотрел в зеркало, поправил пылающий галстук и, угрюмо взглянув на ботинки розового цвета, пошел в другую комнату.
Сдавленный стон прорвался сквозь дверь. Распахнув ее, я увидел дядюшку, бессильно поникшего в кресле.
- Доктора скорее! - прошептал он. - Что с моими глазами?
Комната его совершенно преобразилась. Голубели стены, еще вчера бывшие коричневыми. Слоновой костью блестела мебель. Письменный стол с белым сукном. Все, что было на столе, приобрело цвет бледно-голубой эмали разных оттенков. Бесчисленные солнечные зайчики резко отскакивали от стен, пола, потолка, кресел, шкафов, играли на голубой коже дивана, которая раньше была черной. На окнах колыхались белые шторы. К каждой вещи, точно почтовая марка, прилепился голубой квадрат.
- Да что ж это такое? Ничего не вижу, как в молоко меня окунули! - стонал дядюшка.
Он вскочил с кресла и, спотыкаясь, побежал вниз по лестнице. Я поспешил за ним.
К подъезду лихо подкатила белая машина. Внутренняя ее обивка была ярко-желтой.
Старик удивленно вскинул на лоб очки, махнул рукой и со злостью рванул ручку дверцы.
- Чертова игрушка, яйцо всмятку!
Машина глухо заворчала и бесшумно понеслась по гладкому асфальту.
У ворот завода нас встретил сторож.
- С приездом, Иван Степанович! - приветствовал он дядю.
- Как дела в цехе, все в порядке?
- Да как вам сказать… Непонятность какая-то.
- Ну вот, уже с утра начинается! - недовольно проворчал Иван Степанович и быстрыми шагами направился в цех.
Я еле догнал его. Дверь распахнулась, и он застыл в изумлении.
Здесь тоже не было черного цвета. Стены блестели, как полярные айсберги. Голубизною льда отсвечивали станки. Пол казался белее новогодней скатерти. Разве можно по такому ходить? Но кругом шаркали белые ботинки рабочих, не оставляя на нем следов.
Люди в голубых комбинезонах приветливо улыбались начальнику цеха Ивану Степановичу, застывшему в дверях.
Подошел мастер, смущенно развел руками:
- Вхожу я как-то утром в цех и глазам не верю - все как будто от инея побелело. Даже спецовки в шкафах.
- Уж больно чудно. Может, это научное явление, чтобы вещам седеть? усмехнулся Иван Степанович.
- Не знаю, как по-научному, но так вроде как бы и лучше. Ребятам нравится, работают с улыбочкой»
Иван Степанович хлопнул дверью и выбежал из цеха. Надо постараться его успокоить.
Он стоял в коридоре, жевал свои седые усы и с ненавистью смотрел на розовые ботинки. Увидев меня, он выскочил на улицу и кинулся к машине.
- Подожди, я тоже с тобой! - крикнул я на ходу.
Надо все-таки ему объяснить это странное поведение вещей.
- Ну скажи, чем ты недоволен? Разве тебе не нравится светлый цех, твой светлый костюм, красивые ботинки? Ты понимаешь, это нужно для…
- Я сам знаю, что мне нужно! - раздраженно отмахнулся он.
- Стой!
Шофер затормозил возле универмага. Сиреневый костюм дядюшки замелькал в мельничном колесе вращающихся дверей. Я догнал его уже на четвертом этаже.
- Черные ботинки! - захрипел он, перегнувшись через прилавок. - Сорок второй размер!
- Черных не держим. Вот, могу предложить. - И на прилавке мгновенно выросла гора коробок. - Пожалуйста: белые, палевые, кремовые, фиалковые, а эти, - продавец значительно поднял левую бровь, - самые модные - цвет зари! Рекомендую.
Но покупателя уже не было. Он мчался по лестнице вниз, сверкая пятками розовых ботинок.
- Черный костюм! - задыхаясь, ворвался он в отделение готового платья.
- Простите, не держим. Хотите бледно-оливковый, стальной, кремовый или, еще лучше, сиреневый… Вот этот, с маркой «Голубой квадрат».
Снова заметались двери, и рассерженный покупатель вылетел на тротуар.
- В новый город! - в бешенстве закричал он и вскочил в машину.
- Послушайте, дядюшка, я вам все объясню.
Но было уже поздно. Я еле успел уцепиться за открытую дверцу. Недовольно фыркнул мотор, замелькали подъезды, витрины, окна, афиши, столбы, светофоры.
Вот и бульвар. Что это? Столпились люди. Восторженные лица, слышен смех, возгласы. Машина остановилась. Проезда нет.
- Ну, что там еще? - нетерпеливо спросил Иван Степанович, но вдруг смущенно поперхнулся и замолк.
По бульвару тянулась веселая процессия. Дети в белых костюмчиках, с флажками и цветами задорно распевали странную песенку:
Они несли плакат с надписью «Мы не любим». А за ним по воздуху плыла огромная тетрадь с чудовищной кляксой на белом листе. Как корабль, нырял над головами ботинок с налипшими комьями грязи. Рвалась вверх гигантская надувная пятерня с черными пятнами сажи.
«Вот что мы любим!» - возвещал новый плакат, и дети тащили десятиметровую зубную щетку. Как дом, передвигался огромный кусок розового мыла, колыхалось на солнце бесконечное мохнатое полотенце.
Машина выскочила на пригорок. Перед нами за металлической сеткой, как за косыми линейками ученической тетрадки, вырос новый город.
Дома поражали гармонией светлых, радостных тонов. Это были легкие, ажурные постройки, вычерченные на голубизне неба. Прозрачной зеленью украсились скверы. Строгие стволы деревьев стояли, как тонкие белые колонны.
Подъезды домов, вывески, афиши, оконные рамы, радиорупоры, витрины были расцвечены светлыми красками.
На фронтоне центрального здания, как осколок неба, светился голубой квадрат.
Сколько света в этом сказочном городе! К нам бежит девушка: платье и волосы - золотистый шелк, и вся она - как солнечный зайчик.
- Ишь ты, как сияет! На нее только сквозь закопченное стекло смотреть! недовольно бормочет Иван Степанович.
- Дядюшка, познакомься. Это Нина. Она тоже хочет, чтобы люди забыли о черном цвете. Ее специальность - одежда. За костюм ее благодари.
Он церемонно поклонился и тут же повернулся ко мне:
- Но я должен знать, почему вы ополчились на все черное. До чего же это дойдет? Неужели все вещи посветлели за одну ночь?
- Нет, зачем же, - перебил я его, - для этого нужен более короткий срок. Видите баллончик вроде фляжки? Поднимите голову, закройте глаза…
Я поднес баллон к галстуку дядюшки и открыл клапан. Тонкая свистящая струйка зашевелила шелк. Галстук сразу же побелел.
- Ты знаешь, что есть газы, которые осветляют ткани, - объяснял я ему возможно понятнее. - Положи в банку с хлором свою темную перчатку, через час она будет белой. Хлор - газ войны, его когда-то выпускали на поля сражений. Мы отняли у него смертоносные свойства. В содружестве с другими газами он стал мирным и, как необыкновенная прачка, стирает до белоснежной синевы черные ткани. Газ побывал у тебя в комнатах и за одну ночь осветлил все что можно. Не знаю, как это получилось, но, вероятно, я плохо закрыл баллон. Только не бойся: газ абсолютно безвреден, без цвета и без запаха.
- Это мне известно, - угрюмо пробурчал Иван Степанович. - Какая-то фляжка действительно на столе валялась. Знал бы, что такое дело, в окошко бы выбросил. Ну хорошо, газ из черного делает белое. Действует, так сказать, против народной пословицы: «Черного…» - тут он испуганно оглянулся на девушку. - Ну, в общем… «Черного пса не отмоешь добела». А краска при чем? Ведь башмаки-то розовые?
- А это уж дело Нины, она главный художник.
- Когда я была маленькой… - начала она.
- То есть совсем недавно, насколько я понимаю, - заметил Иван Степанович.
- Сравнительно недавно! - сухо согласилась Нина (она не любила, когда ей напоминали о возрасте). - Так вот, я видела фокусника - он превращал воду в вино: наливал из графина воду в стакан, и она делалась красной. Фокусник сам рассказал, что в стакане была крупинка марганцевого калия. Вот бы найти такие краски, чтобы еле заметной крупинкой окрашивать сотни метров ткани! И когда я выросла, начала работать над этим. Мы долго искали и нашли. Раствором такой краски наполняется баллончик. Сжатый воздух выбрасывает из него мельчайшие брызги красителя.
Дядюшка погрозил мне пальцем:
- Это тоже случайно? Придумал бы хоть цвет поприличнее - стариковский.
Нина вступилась за меня:
- Ведь это первый опыт. Найдем цвета более мягкие. Но обязательно светлые, радостные. Еще Горький об этом мечтал.
По улице проезжал белый фургон с огромным прожектором.
- Поедем за ним, посмотрим, как умываются дома, - предложил я.
Мы выехали на окраину города. С прожектора сняли чехол. Из кабины выскочил человек в белом комбинезоне и, поднявшись по лесенке к прожектору, взялся за его поручни.
Сверкающим фонтаном вырвался мощный луч, скользнул по крыше потемневшего здания и крест-накрест перечеркнул фасад. На нем остались две белые полосы.
Человек водил по стене, точно гигантской прозрачной кистью, и дом становился белым, чистым, как новый.
- Неужто лучом можно красить? - спросил Иван Степанович.
- Нет, не красить, - объяснил я, - а наоборот: свет уничтожает краску, так же как солнце, от которого выцветают ткани. В нашем мощном прожекторе так подобран световой спектр, что в сочетании с другими специальными условиями его лучи обесцвечивают всё: пыль копоть, потемневшую краску.
Я занимался совсем другими делами, поэтому более подробно рассказать не мог. Но мои друзья говорили, что здесь найдено какое-то особое взаимодействие молекул и световых частиц.
Впрочем, если я сам ничего не понял из их рассказа, то дядюшка не поймет и подавно. Мне нужно было ему рассказать другое.
- За ночь осветлено уже несколько кварталов, - приводил я конкретные факты. - Причем, заметьте, дядюшка, без всяких пескоструйных аппаратов. Поглядите на этого современного маляра в белом костюме.
- Кажется, ваш пример становится заразительным, - усмехнулся дядюшка и показал на скамейку позади нас.
В садике возле осветленного дома, зажав в коленях черного пса, взъерошенный карапуз мазал его разведенным мелом. Кисть вырывалась из рук, мел выплескивался из ведра, брызги летели во все стороны.
- Ты что тут творишь? - строго спросил дядюшка.
- А зачем он черный? Мурка тоже черная. Бабушка всегда в черном. Из-за них у нас дома темно. По радио говорили. Ничего, я их всех перекрашу!
В павильоне городского парка собрались люди. Сквозь переплеты прозрачных стен был виден город. Он казался ненастоящим в дрожащем мареве горячего воздуха.
Люди сидели в плетеных креслах и на ступеньках лестницы. Пришли они сюда не на лекцию. Мне хотелось очень просто рассказать о войне с черным цветом:
- Дорогие друзья! Сейчас четыре часа дня, через час мы уже скажем: «Пять часов вечера». Но можно увеличить день, если уничтожить черный цвет. Однажды за моим окном вырос новый забор из гладко обструганных золотистых досок. В самые хмурые зимние дни мне казалось, что на дворе солнце. А потом доски стали темно-серыми, почти черными. Солнечные лучи жадно впитывались этой чернотой, и майское утро казалось сентябрем. В мою комнату никогда не заглядывала весна. С тех пор я стал воевать с черным цветом.
Мне и моим товарищам хотелось увидеть мир без черного цвета. Яркий солнечный мир! Такой, чтобы человеку никогда не захотелось возвращаться к темным улицам, мрачным цехам, грязной серой одежде.
Сама природа борется с черным цветом.
Нет черного цвета в природе! Нет черного цвета на земле!
Вы скажете, что сама земля черна? Неправда. Кто видел весенним утром пашню, взрытую трактором? Она лиловая! Подсушит солнце ее верхнюю корку - и зацветет земля серебристой сиренью.
Говорят: «Черный ворон», «Черен, как вороново крыло». А вы его видели, это крыло? Оно отливает синим, зеленоватым цветом.
Черный цвет выдумали мы сами. И сами делаем черную краску. Это грязная краска. Это сажа закопченных стен, осенняя липкая грязь, грязная одежда, небритое лицо, ногти немытых рук.
В пустую темноту черного цвета, как в бездонную дыру, падают солнечные лучи. Мы прорубаем огромные окна, стеклянными крышами ловим призрачный северный свет и снова теряем его в грязном полу, темных станинах машин, черно-синих спецовках людей.
Я помню, как-то давно в цех, где был светлый кафельный пол, пришли на митинг сотни людей в темных зимних пальто. Мгновенно стало темно, пришлось включить лампы. Тысячи киловатт электроэнергии крадет у нас черный цвет.
Война с черным цветом началась давно. Еще в тридцатых годах мы красили в белый цвет станки и ставили между ними пальмы. Но станки чернели от грязи, а пальмы вбирали в себя пыль цехов.
Нельзя решать этот вопрос по частям, нужно все сразу: и белый пол, и трубы пылесосов, и светлая одежда, и чистые руки. Тогда будет светло.
…Надолго затянулась наша беседа. И, стоя у тонкого переплета павильона, я наблюдал, как постепенно меняется его цвет. Из белого он стал бледно-розовым, потом оранжевым и наконец голубым. Заходило солнце, наступала ночь.
И вместе с ночью город становился необычайным.
Спокойный свет лился отовсюду. Светились дома, тротуары, автомашины. Как будто сквозь матовое окрашенное стекло просвечивали огни. Дома были золотистыми, голубыми, зеленоватыми. Высились розовые ослепительные колонны, как бы пронизанные лучами утра. Сиренью расцветала ажурная решетка сквера, около нее притаились цветы, не смея соперничать с этим невиданным праздником красок.
Тротуары светились зеленоватой голубизной моря. Хотелось снять башмаки и пройти по плещущему краю.
Свет всюду. Ровный, спокойный свет. Свет без теней, словно люди, автомобили, скамейки в сквере, все, что окружало нас, стало прозрачным.
- Где мы находимся? - почему-то шепотом спросил Иван Степанович.
- Своего города не узнал? Мы ведь здесь недавно проезжали. Пойдем пешком?
Центральная магистраль нового города казалась Млечным Путем в темной глубине августовской ночи.
Дядюшка подошел к розоватой стене, осторожно притронулся пальцем и, как бы осмелев, приложил руку:
- Совсем холодная.
Вечер был праздничным. Откуда-то с высоты лились звуки знакомых мелодий. Из летнего кафе слышался смех. Здесь на мраморных столиках столпились изумрудные светящиеся бокалы и золотистые вазы.
- Отдохнем немного, - предложил я дядюшке. - Сейчас Нина придет.
Она давно уже нас покинула, чтобы переодеться к вечеру. Но вот мы увидели ее снова, одетую подчеркнуто просто, в платье какого-то грязно-мышиного цвета. На сей раз нашей художнице явно изменил вкус.
Не успел я окликнуть ее, как она скрылась в двери закрытого, похожего на душевой павильона, откуда выплеснулся яркий белый свет.
Через минуту открылась дверь с противоположной стороны, и к нам навстречу выбежала девушка в зеленом светящемся платье, будто на нем горели десятки тысяч живых светлячков.
Дядюшка изумленно посторонился, но вдруг узнал Нину и церемонно снял кепку:
- Здравствуйте еще раз! Я только в цирке видел такое моментальное переодевание. Как это назвать?
- Трансформация, - подсказал я. - Объясните ему, Ниночка, своими словами, что здесь происходит. Мне он уже перестал верить.
- Тогда, пожалуйста, вот вам документальное доказательство. - И Нина протянула дядюшке газету, где цветным карандашом была обведена следующая заметка:
В наш город прибыла комплексная бригада Светотехнического института для практической проверки некоторых методов осветления заводских цехов, общественных зданий и городских улиц. Работы ведутся при массовом участии комсомольских организаций и всего населения.
Пользуются огромным успехом дешевые люминесцентные ткани и готовое платье, поступившие в Центральный универмаг. Молодежь готовится к общегородскому карнавалу. Сегодня впервые на зданиях и тротуарах Советской улицы засветится недавно изобретенная люминесцентная краска. По отзывам специалистов, этот новый способ освещения города дает огромный экономический эффект. Опыты бригады Светотехнического института вызывают живейший интерес всего города.
Возвращая газету, дядюшка сказал неуверенно:
- Вроде как бы все понятно, но до сути не доберусь. Вот у меня на часах стрелки светятся. Такой, что ли, краской ваше платье выкрашено?
Нина рассмеялась:
- Я бы такого платья никогда в жизни не смогла купить. На многих часах драгоценная радиоактивная краска. А наша совсем дешевая. Днем она как бы впитывает солнечные лучи, а вечером отдает обратно. Но днем в этом платье я не ходила, поэтому забежала под световой душ. Теперь оно до утра не погаснет.
Мне вспомнилась белая пластмассовая роза. Она лежала у меня на столе и ночью светилась бледно-зеленым светом. Поднесешь к лампе, и она засветится ярче, станет голубой, а через час опять побледнеет.
Хотя люминофоры и не моя специальность, но все же я интересовался работами соседней лаборатории, где мои товарищи занимались светящимися красками. В свое время эти составы светились не больше двух часов, разрушались от дождя и солнца. Потом химики использовали сульфиды некоторых элементов и сделали более стойкие краски. Мне показывали образцы тканей, выкрашенных этими сульфидами. Я даже запомнил их цвета и сейчас, глядя на проходящих мимо людей в светящихся костюмах, определял, что же в них светится.
Вот идет улыбающийся и несколько смущенный парень в голубой сияющей рубашке. Не иначе, она выкрашена сульфидом стронция. Человек постарше и посолиднее нарядился в сиреневый костюм (краска из сульфида кальция). Полная девушка в оранжевом платье перебегала дорогу, и мне показалось, что это катится апельсин (краска из сульфида цинка и кадмия).
Желая укрепить свои познания в химии люминофоров, я спросил у Нины, точно ли я определяю цвета.
- Ну какой же я химик? - призналась она. - Помню, что такие составы когда-то были. Но ведь это давно прошедший день. Сейчас открыты другие люминофоры и разработана новая технология окраски.
Да, в самом деле, если я раньше видел плотные, тяжелые ткани театральных декораций, на которых художники рисовали люминесцентными красками, то сейчас я вижу легкие, как шелк, почти прозрачные светящиеся ткани.
Девушки перебегали от витрины к афише, от киоска с мороженым к киоску с цветами, и мне представлялось, что по улице летают разноцветные бабочки в лучах прожектора. Иногда, чтобы ярче светились платья, девушки забегали в светоносный павильон и кружились там под ультрафиолетовыми лампами, чтобы каждая ниточка пропиталась светом.
Уже ни о чем не расспрашивая, дядюшка только вертел головой, чтобы ничего не пропустить в этом празднике света и красок. Наконец, видимо лишь сейчас вспомнив, спросил меня о голубом квадрате:
- Что за таинственный знак?
- Никакой тайны. Это наша марка, которую мы ставим на осветленные или окрашенные поверхности, чтобы потом следить за ними. Иначе же все перепутаешь.
- Значит, никакого волшебства? - спросил он с сомнением. - Работаете, так сказать, для науки? Или вообще просто так - для красоты?
- Для человека, дядюшка.
И может быть, лишь теперь эта простая истина совсем по-иному осветилась в моем сознании. Вопреки извечным законам движения светил я работал над продлением дня, а друзья мои хотели сделать короткой ночь.
Это звучит несколько парадоксально, но, по существу, верно. И цель у нас была общая, и трудились мы не ради отвлеченной науки и даже не во имя красоты, хотя и стремились к тому, чтобы человеку в светлом городе было жить радостно и приятно.
Не так уж трудно прибавить день и высветлить ночь. Но мы искали свой, непроторенный путь. Зачем без устали работающим электростанциям отдавать ночью большую часть своей энергии на освещение улиц, когда стены домов, тротуары, стволы деревьев, афишные щиты и тумбы - все это может быть источниками света?
Сквозь вату облаков и туманов плохо проникают солнечные лучи, но их все равно впитывают стены домов, окрашенных люминофорами. Дома ждут ночи и пока они ничем не примечательны - лишь в сумерки чуть посветлеют, - но зато уже вечером сияют во всю мощь, отдавая улицам накопленные за день солнечные лучи.
Тысячи и тысячи киловатт освобожденной электроэнергии потекут по другим проводам, чтобы больше было станков и машин, золотистого шелка и детских игрушек, чтобы меньше затрачивать на это тяжелого человеческого труда.
Света! Как можно больше света! Друзья считали меня фанатиком, когда сразу же после войны я бросил старую свою профессию и занялся светотехникой. Но я очень мало сделал и завидовал товарищам из лаборатории люминесцентных красок. Счастливые, они работают на будущее!
Я видел это будущее - ярко расцвеченный город - с крыши ленинградского завода поздней осенью сорок первого года. Гудела сирена, над головой слышался задыхающийся астматический рокот вражеского самолета. Потом опять тишина и темнота.
Я прятал в рукаве фонарик с лиловой копиркой под стеклом, тусклый огонек, напоминающий цветок колокольчика, и мне казалось, что ему холодно и что он единственный огонек на земле.
И вот, вглядываясь в ночную пустоту притихшего города, я видел, точно наяву, сияющие улицы, людей в золотистых костюмах. Если бы вы знали, как тогда хотелось света, ослепительного света, чтобы ходить с прищуренными глазами, осторожно, по капельке, впитывая в себя частицы лучистого торжества! Казалось, что свет этот нужен, как воздух, как хлеб, как вода.
А потом свет начали понемногу отпускать, как по карточкам: сначала был всюду лишь темно-синий свет блокадного времени; затем у подъездов и вскоре на улицах робко зажелтели малюсенькие лампочки, прикрытые, будто широкополыми шляпами, огромными железными абажурами. Нет-нет да и взглянет на тебя прямой радостный лучик.
Но все это было не то. Мы хотели настоящего белого света. И мы знали, что он будет, знали даже тогда, когда прятали в рукавах синие фонарики.
Я видел в мечтах не только светящиеся дома, но и цеха родного завода, где стены покрыты люминесцентной краской. Видел светящиеся стены квартир. К ночи они постепенно меркнут, и перед сном вы даже не прикасаетесь к выключателю. Время их свечения можно рассчитать в любых пределах. Сейчас над этим уже работает соседняя лаборатория.
Находились скептики: «Неужели вы хотите так высветлить мир, что в нем не останется теней, темноты, черного цвета, не будет контрастов, что делает светлое особенно ярким!» - «Нет, - говорили мы, - взгляните на это темное августовское небо. Какими яркими кажутся на нем и вон тот светящийся ажурный мост, и шпиль старой башни, как бы освещенный изнутри, и легкий абрис балкона. Пусть небо остается ночным».
Свет - это сила, мощная и осязаемая. Это я впервые понял в далекие школьные годы, когда увидел маленькую мельницу в колбе, из которой выкачан воздух. На легкие слюдяные крылышки направили луч проекционного фонаря, и мельница завертелась.
Тогда мне это казалось чудом. Да и сейчас я не могу отделаться от этого неповторимого ощущения, бродя по вечерним улицам города, где мы проводили свои опыты.
Не знаю, чем это объяснить, но в глазах каждого встречного я вижу особенно яркий, ни на что не похожий свет. Это свет радости.