24 июня 1913 года, из Колы, направляясь в глубь полуострова, вышел топографический отряд. Отряд, состоящий из шести человек, намеревался обследовать течение реки Умбы, вытекающей, как немногим известно, из озера того же названия. Никто из участников этой экспедиции не вернулся…

Для огромного большинства составителей карт точное местоположение реки и Умб-озера остается попрежнему неизвестным. На всех просмотренных мною картах Кольский полуостров кажется, в огромной своей части, безводной пустынею, а на большинстве карт загадочное озеро не обозначено вовсе, хотя величина его составляет не менее трети огромного Имандрского озера.

Об отряде не было получено никаких сведений. Ни обстоятельства гибели, ни самое место трагедии не были никому известны. однако, никто из туземных жителей не сомневался в том, что топографы и их спутники погибли на пути к Острову Духов. Этот остров, о котором лопари говорят только днем, и то шопотом, находится на самой середине Умб-озера. Существует предание, что всякий, пытавшийся переправиться с берега на остров, погибал в Умб-озере.

Летом 1926 года, т.-е. тринадцать лет спустя, из той же Колы и совершенно по тому же направлению, имея целью своего путешествия также Умб-озеро, отправились двое путешественников, хорошо снаряженных для далекого путешествия.[3]

Одного из них, старого охотника с Мурманского берега, Николая Васильевича Колгуева, в простонаречьи «Колгуя», толпа зевак, провожавшая путешественников, знала так же хорошо, как и любого из соседей. Другой не был известен обитателям Колы, а так как, кроме того, он лицом, манерами и поступками совершенно отличался от всех колычан, то и привлек к себе всеобщее внимание. Этому способствовало еще и то обстоятельство, что всего лишь за два дня до путешествия этот загадочный человек, искавший в городе проводника, поставил на ноги старого охотника Колгуя, лежавшего две недели в постели, дав ему шесть горьких порошков неизвестного лекарства.

Местный врач за две недели перепробовал на больном все свои, правда, ограниченные средства, но не добился ни малейшего улучшения в здоровье Колгуя, называвшего свою болезнь просто лихорадкой. Тем большее удивление вызвал своим средством приезжий, получивший тогда же среди шептавшихся колычан почтенное наименование «доктора». Впрочем, странному путешественнику, искавшему в Коле проводника до Умбы, действительно, не чужды были врачебные познания. Во всяком случае, когда он от десятка обывателей услышал, что, кроме Колгуя, нет такой отпетой головы в городе, кто согласился бы итти на Умбу, приезжий не задумался отправиться к охотнику, хотя и был предупрежден о его несвоевременной болезни.

Колгуй, скрипевший зубами не столько от боли, сколько от злости на болезнь, уложившую его в постель, когда другие охотники бродили дни и ночи с ружьем, добывая песцов и куропаток, посмотрел на гостя не очень приветливо.

— Проведете ли вы меня до Умбы, — спросил пришедший на чистом русском языке, но с необычайной для постоянно говорящего на этом языке старательностью выговаривая каждое слово, — если я вылечу вас?

Глубокие, но не старческие морщины на смуглом лице гостя и серые, почти бесцветные, но слишком глубокие и беспокоящие пристальностью взгляда глаза его и самая манера говорить с необычайной простотой, за которой чувствовалось достоинство, — внушили больному доверие. Во всяком случае, необычайного посетителя он не послал к чорту, как это делал с другими, предлагавшими верное средство от болезни, хотя ответил не без резкости:

— Если вы меня поставите завтра на ноги, я послезавтра отведу вас не на Умбу, а на самый «Остров Духов», если вы пожелаете. Лучше умереть у чорта в лапах, чем на этих вонючих тряпках!

Он хлопнул исхудалой ладонью по соломенному тюфяку так, как хлопал по рукам колычан, заключая какую-нибудь сделку. Колычане знали, что слово Колгуя, подкрепленное рукопожатием, вернее писаных векселей. Может быть, гость знал это, может быть, он догадался о том по одному взгляду на охотника, но ответил тотчас же и коротко:

— Хорошо, я вылечу.

Гость не был ни знахарем, ни фокусником, ни чародеем, потому что с внимательностыо и тщательностью, свойственными далеко не каждому врачу, он осмотрел больного, расспросил его о всех малейших проявлениях болезни. Напав на какой-то след, он сам досказал Колгую все остальное с такой точностью, что можно было подумать, будто он все две недели не отходил от постели больного, наблюдая за ним. Только после этого он ушел и вернулся с багажной сумкой, из которой извлек те шесть порошков, которые поставили Колгуя на ноги.

Обитателям древнего города Колы, как я уже сказал, все это было известно, вот почему чужеземный доктор, к тому же избравший целью своего путешествия столь рискованное место, как Умба с его Островом Духов, привлек всеобщее внимание.

Впрочем, улицы Колы невелики, а сытые лошадки путешественников с такой охотой тронулись в путь, что маленький отряд не долго тешил своим видом зрителей. Колгуй, еще бледный и худой, но сидевший на лошади с большей уверенностью, чем в постели, помахал шапкой на прощание приятелям, и «отряд» скрылся с глаз зевак.

Спутник Колгуя оказался человеком не очень разговорчивым. До самого вечера он только раз, когда, увязая по щиколотки в болоте, лошади шли шагом, открыл рот:

— Не рано ли пустились мы в путь? — сказал он и сейчас же добавил: — Хотя, вы, кажется, чувствуете себя хорошо?

— Я думаю, что нагуляю себе жиру скорее в дороге, чем дома, — пробурчал Колгуй.

Всадники пробирались вересковым кустарником. Бившиеся о колена коней, вечно зеленые листья багульника издавали горько-пряный запах, и старый охотник оживал от аромата, почти пьянел, — точно не дышал, а пил кружку за кружкой колычанское пиво, сдобренное для крепости пьянящим настоем багульника. Кисти колокольчатых цветов андромеды веселили темно-зеленый ковер болота, но лошади пугливо поднимали голозы прочь от ядовитых листьев ее, торопясь выбраться из топи на твердую почву.

— Тогда будем спешить, — отозвался спутник Колгуя сурово и замолчал надолго.

Колгуй, выбравшись из болота, молча последовал его совету и погнал своего коня вперед.

Безлесная равнина расстилалась впереди верст на десяток. Суровые зимние ветры здесь сжигают все, что поднимается выше слоя снега, прикрывающего землю зимой. Низкорослый кустарник черники и брусники казался издали ровным луговым ковром.

Кони шли тропинками, едва приметными и для острого взгляда охотника. На сотни верст здешние дороги безлюдны, и Колгуй, привыкший, плутая в болотах и равнинах, молчать целыми днями, не очень тяготился молчаливостью своего спутника.

Однако, на первом привале, после полудневного пути и тряски, после сытного завтрака, запитого чашкой спирта, когда странный путешественник нетерпеливо поглядывал на щипавших траву лошадей, Колгуй не вытерпел.

— За каким, собственно говоря, дьяволом, — сказал он без всякой учтивости, законно исчезавшей у людей среди диких равнин, нетронутых ногой человека, — несет вас, доктор, на Умбу?

Серые глаза доктора не оживились ни гневом, ни любопытством. Он ответил тихо и просто:

— Для чего бы я стал тратить время и слова на объяснение того, что вам станет ясным через два-три дня?

— Дельно сказано, — смутившись, пробормотал Колгуй и вытянулся на траве, словно не желая продолжать так ловко оборванный разговор, но тут же добавил, как будто для себя одного. — Я не верю ни в бога, ни в чорта, но без большой нужды я не потащился бы на этот остров… Я отлично знал тех топографов, которые не вернулись оттуда…

— Оставаясь в постели, вы умерли бы несколько раньше, чем мы доберемся до Острова Духов, — с едва заметной усмешкой ответил доктор.

— Что! Я разве отказываюсь итти с вами?.. — вскочил Колгуй.

— Я не говорю этого.

Можно было подумать, что разговор утомил Колгуя больше, чем седло. Он замолчал и молча пошел к лошадям.

— Я думаю, мы отдохнули довольно? — проворчал он.

Доктор молча кивнул головой, и через минуту путешественники снова продолжали свой путь.

Спокойный и ровный путь этот, то незаметной тропой пробиравшийся в зарослях кустарника, то шедший между каменных скал, по крытых ржавым мхом, то выходивший в степь, то опускавшийся в болотистые низины, длился до таинственных северных сумерек, незаметно сменивших летний день на белую ночь.

Колгуй уже начинал поглядывать во-просительно на своего спутника, помышляя об отдыхе, и тихонько приглядывался к укромным уголкам, когда тот вдруг придержал лошадь и обернулся к Колгую:

— Что это? — коротко спросил он, кивая в сторону.

Белая, прозрачная ночь сияла над миром, как загадка: не было теней, не было источника света. Все казалось прозрачным, все чудилось освещенным откуда-то изнутри. И развалины каменной стены, возвышавшейся над низкой порослью карликовых берез, были видны издалека. Колгуй весело воскликнул:

— То, что надо для ночлега, доктор. Мы не могли бы и желать здесь лучшего.

— Что это такое? — повторил тот, не замечая болтовни охотника. — Жилище?

— Да, иногда в них живут лопари… Я думаю, что им тысячи лет, и те, кто их строил, были посильнее нас… Лабиринты — называли их топографы.

— Хорошо, мы ночуем там, — вдруг согласился доктор и, круто свернув с дороги, направился к дряхлым камням с такой поспешностью, что Колгуй с недоумением погнал за ним свою лошадь, не понимая, откуда вдруг появилась в докторе такая охота к ночлегу и отдыху.

Тот, кому случалось забираться в глубь Кольского полуострова, встречал, конечно, как и Колгуй, исколесивший его во всех направлениях, среди зарослей карликовой березы и стелющейся по земле ивы, необычайные каменные лабиринты, где лопари, остающиеся до сих пор язычниками, приносят жертвенных животных своим сердитым богам.

Стены этих странных построек не высоки. Они сложены из огромных камней, заставляющих вспоминать о каких-то великанах, которым, казалось бы, одним только под силу могли быть подобные сооружения. Внутренность этих построек представляет собой ряд переплетающихся между собой ходами и выходами каменных коридоров. Они, кружась, в конце концов, выходят к центру лабиринта, где обычно водружен громоздкий, как скала, каменный очаг.

Привлекший внимание доктора лабиринт был брошенным на лето храмом лопарей, отправившихся к морю за рыбой. Колгуй, несколько удивленный поспешностью своего спутника, с которой тот отправился к мелькнувшей в зарослях постройке, — взглянув на нее, убедился, что это — первый такой храм, лежащий на пути к Умбе.

Колгуй спокойно последовал за доктором, спрыгнул, как и тот, с лошади, но вместо того, чтобы броситься, как и тот, с необычайным проворством и волнением к заплесневелым камням, спокойно поймал лошадь своего спутника и отвел вместе со своей в сторону, пустив обеих лошадей на пышную, свежую траву, а затем, с удовольствием разминая ноги после седла, вернулся к доктору.

— Мы на верном пути, — сказал Колгуй. — Мы идем к Умбе, как по компасу. Завтра к вечеру мы встретим еще такой лабиринт, доктор, а послезавтра будем на месте.

Человек, не назвавший своего имени до сих пор и откликавшийся на признательное именование его «доктором», стоял неподвижно возле стены, скрестив на груди руки. На фоне огромных камней, ничем не скрепленных друг с другом, но тяжестью своей связанных крепче, чем цементом, он был сам похож на каменное изваяние.

Высокий и крепкий, запечатанный в кожаное пальто, отсвечивающее в белой ночи шлифованным мрамором, он почудился старому охотнику каким-то выходцем из другого мира. И Колгуй вздрогнул, когда тот, не поворачивая головы, сказал со спокойной уверенностью:

— Да, мы идем по верному пути…

В тот же миг, точно разбуженный от своей задумчивости собственной речью, доктор перебрался через стену, доходившую ему до груди. Колгуй, встряхнувшись и оправясь от минутного замешательства, крикнул сердито:

— Послушайте, доктор! Если вы знаете не хуже меня верный путь до Умбы, так на кой чорт вы взяли с собой проводника?..

Вызывающий тон заставил странного путешественника поднять голову. Доктор посмотрел на Колгуя, но так, точно не видел его, и пояснил тихо:

— Я говорю не о том пути, о котором говорили вы.

— Что же, по-вашему, здесь две дороги?

— Да. И каждый идет по своей…

Колгуй, бормоча себе под нос, посоветовал чорту разобраться во всем этом деле и направился к лошадям. Когда он вернулся в лабиринт, к очагу, долго путаясь в каменных коридорах с кошмами, одеялами, ужином и кожаными мешками доктора, туго набитыми не очень легким багажом, — тот уже спокойно ожидал его.

Когда же все было разложено и ночлег приготовлен, к удивлению старого охотника, его спутник первый открыл рот:

— Вы сказали, что завтра к вечеру будет еще одно такое же сооружение? — спросил он.

— Да, — подтвердил Колгуй. — Это будет один из самых больших и важных храмов. Он стоит на берегу Умбы, и туда приплывают лопари, чтобы перед отправлением в море заручиться согласием на то своих болванов и шамана… Там, я думаю, под залог наших лошадей, которые тем временем отдохнут до обратного пути, — если, конечно, нам придется возвращаться, — под залог лошадей мы достанем какую-нибудь посудину, чтобы выйти на озеро.

Он замялся, потом решительно досказал:

— Ну, и на Остров Духов, разумеется, если вы думаете в самом деле побывать там.

— Да, мы переправимся туда, — коротко сообщил доктор.

— Стало быть, я верно догадался, что лодку нам добывать придется?

Колгуй охотно стал бы продолжать завязавшийся не по его почину разговор, но собеседник его, устало кивнув головой, вместо ответа, уже завертывался в шерстяное одеяло.

Колгуй не без досады улегся поблизости. Он не спал ночь, слушая лошадей, готовый подняться при малейшей тревоге. Поглядывая на своего спутника, он имел возможность не раз заметить, что и тот, погруженный в забытье, не спал, но отдыхал в какой-то особенной каменной неподвижности.

Доктор откликнулся ранним утром на зов Колгуя тотчас же и встал со свежим, спокойным лицом, на котором нельзя было заметить ни малейших следов сна, делающих измятыми и серыми лица всех колычан.

Во всем этом не было, повидимому, ничего таинственного. Все же, молча приготовив лошадей и трогаясь в путь, старый охотник искоса посмотрел на своего спутника, и во взгляде этом можно было прочесть какое-то далекое и смутное подозрение.

Впрочем, за весь день пути, до самого вечера, не было никаких новых поводов для того, чтобы подозрение это выросло. Уступая ли ласковой настойчивости солнца, отравляясь ли пьянящим ароматом багульника, загадочный спутник Колгуя не без удовольствия оглядывался по сторонам и не раз заговаривал со своим проводником о посторонних вещах.

Несомненно также, что, если не радость, то заметное удовлетворение скользнуло по лицу доктора, когда, уверенно плутая по невидным тропам и дорогам, Колгуй выбрался на поляну к каменному лабиринту, возле которого было раскинуто с полдюжины лопарских чумов.

Осматривая каменные стены издали, доктор оживленно спросил:

— Долго ли плыть до озера по реке?

— Пустяки, — ответил Колгуй. — До реки два шага отсюда, а лабиринт у самого истока реки…

— А до острова?

— Не плавал, — отрезал Колгуй. — Не знаю. Только с берега озера можно видеть остров, если нет тумана над водой. Я не совал своего носа в дела островных чертей, но если я сяду на весла, так доставлю туда вас не дольше, как через час работы…

— И столько же, чтобы вернуться назад? — с улыбкой спросил тот.

— Если мы выберемся обратно, я доставлю лодку назад, вероятно, за полчаса, — пробурчал Колгуй.

— Посмотрим, — просто заметил доктор.

И впервые старому охотнику показалось, что все росказни об Острове Духов были, по меньшей мере, преувеличены.

Можно с уверенностью сказать, что Колгуй был первым из всех колычан, кто усомнился в достоверности известного предания, как верно и то, что он был первым, кто вскоре мог убедиться, что сказки об Острове Духов рассказывались не зря.

Впрочем, в тот момент Колгую некогда было думать об этом. Доктор бросил ему на руки поводья и немедленно отправился плутать по коридорам лабиринта, пробираясь к очагу. Колгуй же, устроив лошадей на попечение лопаря, отправился бродить из одного чума в другой, расспрашивая о том, каковы были уловы рыбы и осторожно осведомляясь, нельзя ли добыть к утру лодку.

Лодка нашлась, и сделка, после осмотра лопарей, состоялась к обоюдному удовольствию. Однако старый, подмигивающий единственным глазом лопарь был заметно разочарован, когда на ехидный вопрос его — «не собирается ли охотник со своим товарищем отправиться на Остров Духов», — Колгуй сурово ответил:

— Как раз наоборот. Мы хотим спуститься вниз.

— А, — вздохнул лопарь, — конечно. Вы получите лошадей, когда захотите.

Доктор был совершенно доволен своим проводником. Он не только поблагодарил Колгуя, но и уверил с улыбкой:

— Несомненно, что мы вернемся назад так же благополучно, как прибыли сюда, благодаря вашей опытности, ловкости, знанию и заботливости.

— Если бы вы были не только доктором, но и колдуном, я и тогда бы подождал до послезавтра вам верить, — проворчал Колгуй.

Жители севера не избалованы судьбой. Вечная упорная и тяжелая борьба с угрюмой природой приучила их думать, что путь к счастью загроможден препятствиями. И, как всякий истый северянин, Колгуй видел в сцеплении удач скорее угрозу, чем благополучие. Поэтому он с большим удовольствием отчалил бы от берега на дырявом челноке, чем на просмоленной рыбацкой лодке, к тому же оказавшейся изумительно легкой на ходу.

Делать, однако, было нечего, и Колгуй со вздохом взялся за весла, которые не подавали ни малейшей надежды на то, что разлетятся вдребезги, если он ударит ими о подводный камень.

Все шло как нельзя лучше. Солнце разогнало туман с воды прежде, чем они выбрались по реке в озеро. Скалистый остров, посредине его, предстал перед путешественниками в прозрачной дали с такой четкостью, и голубоватая поверхность воды была так спокойна, что и последняя надежда Колгуя на опасность плавания исчезла. Ему ничего не оставалось, как покориться. Он закрыл глаза и налег на весла.

Лодка неслась вперед стрелой.

Каменистый берег острова, где скалы, как маяки, не давали никакой возможности уклониться от взятого направления, вырисовывался вдали все с большей и большей четкостью. Они же и придавали острову характер дикости, необитаемости. Крутые каменные обрывы, легко принимаемые издали за искусственно сложенные крепостные стены, охраняли остров с такой неприступностью, что и в самом деле начинало казаться, что остров не мог быть жилищем человека.

Загадочный спутник Колгуя, стоя на носу лодки, спокойно смотрел вдаль. Он был недвижим, он не произнес еще ни одного слова после того, как они выбрались из узкого истока реки на озеро. Колгуй, увлекаясь увеличивающейся скоростью лодки, работал крепкими веслами без боязни их обломать. Он мгновениями начинал забывать о своих страхах: трудно, в самом деле, представить себе свору чертей, нападающих на путников среди веселого утра на голубом озере, к тому же спокойном, как спящий новорожденный ребенок.

И вдруг неожиданный шелест за его спиной, движения, колебавшие лодку, заставили Колгуя, подняв весла, оглянуться назад на своего спутника. Доктора не было. Вместо него в лодке стоял высокий индус в шелковом шелестящем халате, отливавшем на солнце всеми цветами радуги. Белая чалма была глубоко надвинута на лоб, и, когда на крик Колгуя индус оглянулся, старый охотник не мог сразу признать в нем своего спутника.

Тот улыбнулся и сказал тихо:

— Что вы кричите?

Тогда Колгуй оправился. Он опустил весла, но проворчал сердито:

— Если вы хотите распугать здешних чертей этим балахоном, так немудрено испугаться и мне. Я не слыхал, как вы одевались.

— Это — единственное средство для нас быть принятыми за гостей, а не за врагов, — заметил доктор.

— Может быть, вы и на меня напялите что-нибудь вроде этого?

— Нет. Вы останетесь у лодки и не пойдете на остров. Я не могу позволить этого…

— Что за чорт! — вспыхнул Колгуй. — Не собираетесь ли вы и там распоряжаться?

— Я боюсь, что вы не справитесь за час, как обещали, если мы будет продолжать наш разговор, — сказал доктор, прекращая беседу и всматриваясь вдаль.

Колгуй, выругавшись про себя, принялся грести со злостью. Это придавало ему новые силы. Лодка шла ровно и мерно, вздрагивая от удара весел. Если бы Колгуй мог и имел охоту понаблюдать за своим спутником, он, вероятно, не раз имел бы повод для того, чтобы, вскинув весла, обратиться к доктору за объяснениями.

Но он не оглядывался. Доктор же, стоя на носу и вглядываясь вперед, поднял высоко руки, точно приветствовал кого-то, стоявшего на берегу. Были ли у него необычайно зоркие глаза, или он, не глядя даже на берег, не сомневался в том, что обитатели острова наблюдают за дерзкими путешественниками, выжидая удобной минуты, чтобы их погубить, но он не ошибался.

Когда Колгуй, отыскивая подходящее место для причала, оглянулся на берег, он также увидел бородатых, спокойных людей, стоявших на скале. Их было шестеро. Они были вооружены, хотя оружие их было незнакомо Колгую. То были копья, мечи и луки. Однако, люди не изъявляли ни малейшей готовности вступать в бой с дерзкими пришельцами, наоборот, своим маскарадом доктор как будто расположил их к себе настолько, что, когда лодка ткнулась о крошечную береговую бухточку, образованную лощинкой между двумя каменными скалами, вооруженные люди немедленно двинулись навстречу прибывшим гостям.

Доктор продолжал стоять на лодке, ожидая обитателей острова. Они спустились со скалы с проворством и ловкостью людей, привыкших бродить по обрывистому берегу. Тогда, снова приветствуя их поднятыми руками, обращенными ладонями вперед, точно показывая, что в руках гостя не спрятан камень или какое-нибудь оружие, доктор произнес несколько слов на неведомом старому охотнику языке.

Обитатели острова молчали. Доктор, судя по выражению его лица и тону голоса, повторил то же на ином языке, и тогда странные люди вдруг закивали головами и стали ему отвечать.

Колгуй разглядывал собеседников доктора в немом изумлении. Они не были похожи ни на чертей, ни на духов. Это были упитанные, сильные люди с хорошо развитыми мускулами. Черты лиц их были резки и неправильны, как у монголов. Яркие цветные рубахи, длинные, до колен, прикрывали их стройные фигуры. На одном из людей, должно быть, старшем в отряде, был накинут синий шерстяной плащ. Откинув его, чтобы освободить правую руку для ответного приветствия, он обратился к доктору с короткой и, как показалось Колгую, почтительной речью. Доктор ответил на речь.

Когда предварительные переговоры были окончены, доктор обернулся к своему проводнику и сухо предупредил:

— Вы не должны покидать лодки ни на минуту. По закону жителей острова, всякий, кто ступил ногой на их землю, становится жителем их страны и рабом и должен будет подчиняться их законам. Главнейший же закон их заключается в том, что никто, раз вступивший на остров, не может его покинуть. Вы понимаете, в чем дело?

— Если бы я даже и забыл о топографах, так мне не нужно было бы долго объяснять, в чем дело. А вы, доктор?

— Я пойду с ними и вернусь ночью.

— А закон?

— Они сделают для меня исключение. Я поручусь за вас, чтобы освободить береговую стражу от обязанности следить за вами.

— Да уж лучше, если они уберутся отсюда, чтобы не мешать мне выспаться за две ночи.

Доктор сошел с лодки. Начальник береговой стражи вновь приветствовал его, затем окружил своими воинами, очевидно, для почета, и все двинулись по лощине в глубину острова.

Старый охотник, покачивая головой, не без сожаления посмотрел им вслед. Он не сомневался в ловкости доктора, которому, конечно, удастся вырваться от этих людей, но сам предпочел бы не только не покидать лодки, но и носом ее не касаться земли, а стоять поодаль на воде.

Нельзя сказать, чтобы Колгуй не был охвачен любопытством. Еще рискуя только жизнью, он, может быть, и отправился бы на остров приглядеться поближе к его странным обитателям. Но, считая свою свободу и независимость ценностью более существенной, чем жизнь, он не стал бы рисковать этими вещами даже и в том случае, если бы обитатели острова оказались «бесплотными духами». К тому же, чувствуя себя связанным с доктором обязанностями проводника, Колгуй не мог и подумать о том, чтобы оставить его без своих услуг.

Поэтому, оглядев издали угрюмые скалы, утесы и обрывы каменистого берега, Колгуй спокойно подчинился своей участи. Он устроил на дне лодки постель, прикрылся, как пологом, одеялом от солнца и растянулся с удовольствием путешественника, сделавшего добрую половину своего пути. Так как никто и ничто не нуждалось теперь в его охране, он спокойно уснул в тот же миг.

Две бессонные ночи и утомительный путь в тряском седле сделали свое дело: старый охотник спал, как убитый, весь день. Может быть, он проспал бы и до утра, если бы привычка спать настороже не заставила его очнуться от странного покачивания лодки и шороха кого-то, пробиравшегося к нему.

Колгуй открыл глаза, но не пошевельнулся, обманывая крадущегося врага своим спокойствием. Одеяло, прикрывавшее его, тихонько приподнималось. Прежде всего Колгуй увидел в прозрачных сумерках белой ночи руку, державшую край одеяла. Это была тонкая длинная белая рука с тонкими пальцами, украшенными кольцами. Несомненно, это была женская рука, и Колгуй отказался от мысли, блеснувшей у него в первый момент, схватить эту руку и швырнуть человека в воду. Наоборот, он приподнялся тихо, чтобы не испугать женщины и даже пробормотал что-то вроде извинения, скидывая с себя одеяло.

В лодке, в самом деле, была женщина. Даже и в сумерках белой ночи можно было заметить, что она принадлежала к обитателям загадочного острова. Черты лица ее были правильны и четки. Она была не молода, но красива. Широкий плащ покрывал ее сильную стройную фигуру.

Колгуй приподнялся и сел на скамью, готовясь вступить в разговор с нежданной гостьей. Но она, смутившись только на мгновение, тотчас же вынула из складок плаща какой-то сверток и, протянув его Колгую, сказала глухо:

— Возьми и прочти после.

Старый охотник принял подарок, свистнув от удивления. Его родной язык странно звучал в устах этой туземки. Он раскрыл было рот спросить, что это за сверток, но женщина, с кошачьим проворством и ловкостью уже выбиралась из лодки.

— Эге, погоди, красавица! В чем дело? — крикнул он, стараясь схватить ее за конец плаща.

Однако, прежде чем он мог это сделать, женщина уже была на берегу. Крики Колгуя подгоняли ее, и через минуту раздувавшийся на быстром ходу плащ ее уже казался смутной тенью.

Колгуй выругался, сплюнул в воду и стал рассматривать странный сверток. Это был свернутый в трубку тончайший пергамент, развернув который, Колгуй, к окончательному своему изумлению, увидел рукопись. Вглядевшись в строчки и мелкие корявые буковки, он был потрясен еще более: это были русские буквы и русские слова!..

Ошеломленный нежданным открытием, Колгуй забыл о последнем слове женщины и немедленно принялся за чтение. И при свете дня он был небольшим грамотеем, в сумерки же белой ночи рукопись пришлось разбирать, как ребус.

В конце концов Колгую удалось прочесть вот что.

Кто может поверить мне и кто не сочтет эти записки бредом сошедшего с ума человека?

Я один из тех шести несчастных, кто был в топографическом отряде, вышедшем летом 1913 года на юго-восток из Колы с целью точного определения реки и озера Умбы и обследования всей центральной части полуострова, остающегося и до сих пор никем неисследованным. Кто бы мог предположить, что никто из нас не вернется назад, и кто бы из нас поверил в тот яркий солнечный день, что в трехстах верстах от Колы, в глуши лесных чащ, среди незамерзающего озера, есть этот страшный загадочный Остров, прозванный лопарями Островом Духов.

Кто б мог поверить, что предание лопарей об этом острове ближе к правде, чем те проклятые веселье и шутки, с которыми мы переправились сюда с берега озера.

Я не сомневаюсь, что через несколько дней меня постигнет участь моих товарищей. В течение пяти мучительных лет, каждую весну происходит одно и то же. Жрецы бросают жребий, чтобы узнать, кого боги требуют в жертву, и вот пять лет подряд жребий, при помощи непостижимых их жульнических уловок, неизменно падал на одного из нас. Приближается шестая весна, из шести — остаюсь я один.

Разве можно ошибиться в предсказании, кого нынче пожелают избрать боги?

Это буду я. Они берегут своих людей, они дрожат над каждым человеком, потому что это — вымирающие люди. На острове насчитывают не более двух сотен жителей. Но у них, почти нет молодежи, почти не видно детей… Их женщины бесплодны, и я думаю, что девушка, ставшая моей женой, пришла ко мне по наущенью этих седобородых жрецов, которые, кажется, живут по двести лет.

Шесть лет мы с женой пасем тонкорунных овец, и я видел, как, уча меня их языку, год за годом она сближалась со мной. Жалость к обреченному пленнику породила в ней ко мне настоящую не то материнскую, не то женскую любовь.

Женщина привязалась ко мне, и только вчера я взял с нее клятву, что она отдаст мое завещание первому чужеземцу, которому удастся уйти с острова.

Я научил жену говорить по-русски: «возьми и прочти после!». И с этими словами она передаст эту рукопись тому счастливцу, который придет сюда и уйдет отсюда.

Кто это будет? Когда это будет? И будет ли? И не предаст ли она меня после смерти?

Нет, жители острова соблюдают клятвы, если уж дали их. Но до чего трудно было добиться ее обещания..

Кто эти люди, населяющие остров? Их язык напоминает мне тот школьный латинский язык, за который я неизменно получал в гимназии колы и двойки. В их нравах и обычаях есть многое, заставляющее вспоминать не то римлян или греков, не то египтян… И в то время, как за пол-тысячи верст отсюда люди летают на аэропланах, ездят на автомобилях, — здесь каждое утро собираются в священную рощу потомки какого-то тысячелетнего народа славить солнце…

Солнце, или божество, являющееся его олицетворением, называется «Апуллом». Может быть, это искаженное «Аполлон»? Не знаю. Ему оказываются величайшие почести и именно ему в жертву приносят ежегодно одного из обитателей острова — на жертвеннике, помещающемся в таком же каменном лабиринте, которых с полдюжины мы встретили на несчастном пути сюда и в которых там живут лопари, а здесь…

А чорт с ними! Лучше умереть, чем чувствовать себя здесь рабом живых покойников.

В этой прекрасной роще, посвященной Апуллу, стоит тот самый шарообразный храм, который мы увидели с берега еще… И не я ли первый тогда настаивал на том, чтобы пойти посмотреть на эту штуку, когда некоторые из нас уже струсили и хотели удрать назад!

Этот храм украшен множеством приношений. Теперь там лежит и наш германский теодолит и все инструменты. Я видел там кремневое ружье, два допотопных револьвера и старинный бульдог: очевидно, не мы первые добрались сюда и, боюсь, не мы последние погибнем здесь.

Тут все жители старшего возраста — жрецы божества. А большинство обитателей острова — кифаристы, — вроде наших гусляров или цитристов. Они могут петь и играть целыми днями во славу своего божества… Да и нечего им больше делать.

Население выращивает на своих полях что-то, похожее на пшеницу, в таком количестве, что этого хлеба хватает на всех. Едят туземцы к тому же не по-нашему. Кусочек сыра из овечьего молока и лепешки, испеченные на раскаленных камнях, с кружкой молока, вот все, чем они живы. По-моему они вымирают просто от тоски и скуки. Еще летом ничего — и работа, и роща — все развлечение… Но эти зимы, когда они уходят все в каменные щели, живут в камне, спят на камнях! Это ужасно! Женщины ткут свои плащи и рубахи из тончайшей шерсти овец, которых я пасу. А мужчины — положительно, как медведи в берлоге: редко кто долбит на камне какую-нибудь надпись или трудится над шкурой, чтобы выделать вот такую вот тончайшую кожицу, на которой я могу писать.

Чудные люди!

Сколько раз мы умоляли главного их жреца, или царя, — Бореадом он называется, — чтобы позволено было уйти нам. Разве они отпустят таких выгодных рабов, как мы! Бежать отсюда — невозможно. До берега не доплыть никому. Озеро, как наша Екатерининская гавань на Коле, никогда не замерзает… Соорудить же хоть плотишко какой-нибудь — нельзя, когда за тобой следят каждую минуту. Я пишу это только потому, что связал клятвой мою подругу… Но сколько мук принимает она, охраняя меня от чужих глаз и предупреждая о всякой опасности. Спасибо и на том!

Моя подруга, мне кажется, готова считать меня даже за самого Аварида, проживающего инкогнито среди них. Она надеется даже, что жребий не упадет на меня… Не даром же до сих пор я счастливо избегал этой участи.

Дело в том, что по существующему среди гипербореев преданию, какой-то гиперборей Аварид, тысячи полторы лет назад отправился куда-то путешествовать и пообещал вернуться… До сих пор о нем нет ни слуху, ни духу. Бореад, царствовавший в то время, отправил с ним десять свитков папируса, в которых была изложена история этого странного народа. Предки его были выходцами из Египта, и потомки, застряв здесь, еще не теряют надежды с помощью этих папирусов списаться со своими родственниками. Только найдется ли где-нибудь человек, который разберется в их иероглифах..

Это трудновато, хотя понять язык островитян легче. Ведь у них, как это ни странно, есть чисто русские слова: «береза», например, и значит — береза, а напишут такими каракульками, что не понять. Много слов, какие слышал я и у лопарей. Может быть, и наши лопари им родственники, только те одичали и все забыли, а эти дрожат над своей культурой и так цепляются за свое, что и еще тысяча лет пройдет, ничего здесь не переменится.

Аварид тот исчез и умер, конечно, но папирусы где-нибудь хранятся. Один из моих товарищей помогал старшему жрецу работать над выделкой пергамента и узнал от него, что Аварид направился через Кавказ. Мы долго думали об этом путешественнике и решили, что он направился в Индию. Где-нибудь в Лхассе, в тайниках Далай-Ламы, лежат эти папирусы, которые могли бы нас выручить из беды, если бы пришло кому-нибудь на ум разобрать их…

Но, говорят, туда европейцев не пускают даже.

Аварид же пропадает тысячу лет, и только косоглазые гипербореи могут верить в его возвращение. Во всяком случае, до сих пор он не вернулся еще, но они ждут его постоянно. Это он не велел им переступать границы острова, и они свято блюдут этот закон, в ловушку которого попались и мы. Я думаю, что они дождутся какого-нибудь умного человека, который явится. вместо этого Аварида и уничтожит закон.

Впрочем едва ли кому-нибудь будет от этого большая радость. Если им показать автомобиль или аэроплан — они подохнут от страха. И что делать этим живым покойникам за чертой своей страны?

Меня же уже не спасти никакому Авариду. День жребия приближается, и уверенность моей подруги едва ли поможет мне. Перехитрить жрецов невозможно. Пять лет наблюдаю я их и не могу разгадать фокуса, при помощи которого они заставляют вынимать жребий тех, кто заранее дли этого назначен.

Впрочем, повторяю, лучше подохнуть, чем жить в этой могиле, да еще на правах раба. Я буду рад уже и тому, что моя подруга сдержит свою клятву, и тем или иным путем эта рукопись дойдет до сведения культурных людей, которые рано или поздно превратят этот остров в музей и, может быть, будут мне благодарны за то, что..

Шум шагов, звон оружия, ропот глухих голосов заставили Колгуя торопливо спрятать недочитанную рукопись. Огромное желтое солнце вздымалось над островом. На фоне багрового неба силуэты доктора и окружавшей его толпы вычертились необычайно отчетливо. Они спускались к берегу неторопливо и важно, сопровождая почетного гостя.

Колгуй встал, разглядывая этих странных людей, о которых повествовал на пергаменте несчастный топограф. Старый охотник, ошеломленный прочитанным, чувствовал себя, как во сне. Только спокойный вид доктора удержал его от немедленного бегства, но и это не помешало ему осторожно вытянуть со дна лодки старую, верную двустволку, опершись на которую поджидал он конца своего мнимого жуткого сна.

Доктор, облаченный все в тот же, отливавший на солнце всеми цветами радуги, шелковый халат, сошел первым на берег. Седобородые жрецы окружали его. Длинные плащи, свисавшие с их плеч, придавали им величественность. За ними стояли мужчины более молодые. Среди них находилось несколько воинов. Сзади толпились женщины. Детей не было видно вовсе, хотя на проводы доктора стеклось почти все население острова.

Прощальные речи гостя и провожавших были не длинны. Они были прослушаны всеми в благоговейном молчании.

Когда доктор направился к лодке, жрецы затянули унылую песню. Может быть, это был гимн солнцу? Его немедленно подхватили все мужчины и женщины.

Доктор ступил на нос лодки и поднял руки для приветствия. Колгуй облегченно вздохнул: конец мнимого сна приближался и, сверх всякого вероятия, он не мог не быть благополучным. Старый охотник, опершись веслом о берег, был готов по маленькому знаку доктора оттолкнуться и погнать лодку прочь.

И вдруг в ту же минуту, прерывая стройное пение отчаянным стоном, женщина в синем плаще вырвалась из толпы и, нарушая благочиние, бросилась на колени перед седобородым жрецом. Она в безумном волнении рассказывала что-то, махала руками, о чем-то просила, чего-то требовала.

Колгуй замер. Он узнал ее.

Доктор в недоумении слушал крики женщины, потом обернулся к Колгую.

— Разве вы выходили на берег?

— Нет, — буркнул тот.

— Что требует от вас эта женщина?

— Не знаю.

Жрецы приблизились. Доктор перемолвился с ними и тотчас же оглянулся на своего проводника.

— Что вам дала эта женщина?

— Бумажку какую-то..

— Отдайте ее назад, если не хотите остаться здесь навсегда…

Колгуй вынул скомканный пергамент и передал его доктору. Тот, не взглянув на пергамент, вручил его жрецам. Старший из них принял его спокойно, не взглянув на Колгуя, который бормотал себе под нос нелестную для жреца ругань.

Женщина, нарушившая порядок, вернулась в толпу подруг. Они только изумленно отстранились от нее, но продолжали петь, не смея ни одним несоответствующим жестом или словом оскорбить солнечное божество, поднимавшееся над их головами.

Колгуй счел минуту подходящей и, предупредив доктора, оттолкнулся от берега с такой огромной силой, с которой разве мог сравниться только гнев, душивший его.

Он взялся за весла. Лодка понеслась по зеркальной поверхности озера с невероятной быстротой, и скоро стройный гимн доносился с берега уже как далекое эхо.

Дымящийся розовый туман, легко надвигаясь на остров, скрыл и самих певцов.

Доктор опустился на скамью.

Колгуй насторожился, полагая, что тот немедленно потребует от него объяснений всего происшедшего. Но странный путешественник не нарушил ни словом привычного молчания. Он снял свой странный костюм и уложил его в кожаный мешок спокойно и аккуратно. Под халатом, на ремнях оказался фотографический аппарат. Доктор снял и его, уложив в тот же мешок. Затем, отдаваясь во власть теплого утра, он блаженно закрыл глаза и поднял лицо свое так, чтобы косые лучи солнца без помехи могли жечь его.

Колгуй не выдержал этого спокойствия.

— Я думаю, доктор, вы не пойдете со мной на спор против того, что будущей весной божество потребует в жертву к себе именно эту женщину? — воскликнул он, готовый насладиться изумлением своего спутника.

Но тот не открыл даже глаз, хотя счел нужным спокойно подтвердить:

— Вероятно, жребий падет на нее.

Колгуй со злостью налег на весла: вымещал гнев на воде, омывавшей проклятый остров, так как не имел для этого ничего другого под руками.

— Что же вы так-таки и оставите все это?

— А что бы вы хотели предпринять?

Доктор открыл глаза и посмотрел на своего проводника не без любопытства.

Это подействовало на того, как поощрение.

— Как что?! — закричал Колгуй, хлеща воду веслами со страстью и злобой. — Как что?! Надо рассказать об этом, людей созвать… В газетах напечатать…

— Зачем? — холодно спросил доктор.

— Как зачем? Чтобы все знали…

Серые глаза доктора впились в Колгуя с насмешливой ласковостью, но тут же погасли и затянулись, стали непроницаемо покойны и холодны.

Колгуй сжал губы и замолчал. Каменное спокойствие его спутника было непреоборимо. От него веяло холодом тысячелетних лабиринтов, и в первый раз сорвалось с губ охотника резкое слово:

— Да кто вы такой, чорт вас возьми? — крикнул он.

— Путешественник, — просто ответил тот.

— Откуда вы приехали?

— Из Индии.

— Зачем?

— Чтобы проверить, существует ли еще древний род гипербореев.

Простота и точность ответов обезоружили Колгуя. Он притих.

— Откуда вы знали, что они существуют?

— Из наших книг.

— И вы никому не объявите о том, что видели?

— Только тем, кто меня послал сюда.

— А я?

— Вы — можете поступать так, как вам угодно…

Колгуй замолчал, налег на весла и больше уже не возвращался к прервавшемуся разговору.

Он не обманул своего спутника — обратный путь до реки и по реке до тропинки, по которой можно было подняться до чума лопаря, взявшего на себя заботу о лошадях, они совершили скорее, чем путь прямой отсюда до острова.

Целодневный отдых на острове сделал свое дело. Сменив лодку на лошадей, Колгуй охотно согласился со своим спутником немедленно продолжать путь.

Обратный путь совершался с не меньшим благополучием, но в большем молчании. Доктор положительно не открывал рта, тем более, что и проводник его на этот раз не очень тяготился молчанием.

Старый охотник чувствовал себя необычно. Он погружен был в трудное и непривычное занятие: он думал. С тяжестью и неуклюжестью мельничных жерновов перемалывал он в своей молчаливой задумчивости все происшедшее. И только, когда эта мучительная работа подходила к концу, он прервал молчание и тихо спросил доктора.

— Так вы, доктор, может быть, из Лхассы, от самого Далай-Ламы притащились сюда?

— Нет, — спокойно ответил тот. — Я из Тадж-Магала близ Агры — из Индии…

— Это там нашли вы папирусы?

— Да, — коротко подтвердил доктор.

— И дозвольте уж узнать, — продолжал допытываться Колгуй, вспоминая рукопись, читанную им в лодке, — какой чорт помог вам разобраться в том, что там было накарежено?

— Сравнительное языковедение, — просто, точно говорил о ночлеге, ответил доктор. — Я не знал, — с улыбкой добавил он, — что вы не дремали в лодке, а успели основательно познакомиться с пергаментом, который вручила вам женщина.

— Да уж поверьте, что я знаю теперь немного меньше, чем вы, доктор. Есть-таки у меня много нового, о чем можно будет поболтать за кружкой пива…

И снова погрузились спутники в молчание и снова зашевелил жерновами своего мозга Колгуй, — впрочем, не надолго, так как путь их уже приближался к концу…

Маленький отряд вернулся в Колу поздней ночью, и надо сказать, что лишь это обстоятельство спасло путешественников от шумной встречи и выражений крайнего изумления по поводу их благополучного возвращения.

Только расставаясь со своим проводником, доктор точно пришел в себя и с большой учтивостью засвидетельствовал Колгую свою признательность крепким и теплым рукопожатием. Это растрогало старого охотника настолько, что он решился, было, снова возобновить разговор о гипербореях.

Однако доктор и на этот раз остался последователем индийской мудрости.

Он не изменил ей и впоследствии. Именно потому-то повесть о Стране Гипербореев и становится теперь известной читателю из третьих рук…

Происходящие сейчас в Китае события имеют не только решающее значение для самого Китая, но представляют крупнейший факт международной современной жизни. То, что происходит теперь в Китае, и в частности, в долине реки Ян-цзы-цзян (Голубой реки), является в буквальном смысле слова мировым событием.

Четырехсотмиллионный китайский народ, составляющий почти четверть всего человечества, стремится к национальной самостоятельности, хочет перестроить свою жизнь на новых началах. Но это стремление встречает противодействие не только со стороны китайцев-реакционеров, приверженцев старины и рутины. Ему противятся и «просвещенные» европейцы. Китай давно уже является добычей мировых хищников, высасывающих из китайского народа сотни миллионов рублей.

Мировой капитал, — в, лице крупных английских, французских, американских и японских капиталистов-банкиров, — прочно обосновался в разных уголках Китая и, в особенности, в Шанхае. Китай был уже близок к полнейшему закабалению иностранцами, но в китайском народе проснулось национальное самосознание, и он под руководством своего революционного вождя Сун-Ят-Сена, предпринял великую освободительную борьбу за национальную самостоятельность.

В настоящее время эта борьба сосредоточилась в самом сердце Китая — в долине великой Голубой реки или Ян-цзы, которая является китайской Волгой и протекает через наиболее населенную часть Китая.

В устье этой реки, близ впадения Ян-цзы в море, раскинулся центр промышленной жизни современного Китая и в то же время опорный пункт иностранцев — город Шанхай.

Шанхай, насчитывающий более двух миллионов жителей, является самым крупным городом Китая. Выгодное положение близ моря и крупное экономическое значение города для Китая справедливо позволяют назвать его «китайским Нью-Йорком».

Шанхай, что по-китайски значит «у воды», находится, собственно говоря, не на самом берегу моря, а в нескольких километрах от побережья. Но морские суда свободно доходят до города по реке Ван-Пу.

Еще лет пятьдесят назад Шанхай был сравнительно незначительным китайским портом, открытым для иностранцев. Но за последние 30 лет. Шанхай быстро вырос и стал одним из крупнейших мировых торгово-промышленных центров.

Шанхай состоит из трех частей: международный квартал или сеттльмент[7], французский город и китайский город.

Международный квартал — это «парадные комнаты» Шанхая; сюда китайцев не пускают селиться. В этих кварталах даже на скамейках бульваров и парков имеются надписи: «китайцам садиться воспрещается»…

Международный квартал и французшая миссия застроены сплошь небоскребами, дворцами, роскошными зданиями банков, торговых контор; улицы залиты асфальтом, всюду электричество.

Роскошные магазины, бесчисленные рестораны, кафе, бары попадаются на каждом шагу. Из открытых окон льются звуки музыки, виднеются танцующие пары, и невольно забываешь, что находишься в сердце угнетенного Китая.

Впрочем, кое-что даже и на роскошных улицах европейской части Шанхая напоминает, что вы — в Китае. Вот по гладкому асфальту улицы, под знойными лучами палящего южного солнца бежит лампацо или рикша, «человек-лошадь», едва прикрытый лохмотьями, весь обливаясь потом. Он везет за собою двухколесный экипаж. Пассажир — гладко выбритый, сытый и упитанный «джентльмэн» — то и дело подталкивает «человека-лошадь» или ногой, или стэком…

Китайское население Шанхая ютится в туземных — прокопченных дымом многочисленных фабрик — кварталах города. Насколько блестящи и роскошны кварталы сеттльмента и французской концессии, настолько грязны и невзрачны рабочие кварталы Шанхая. Извилистые, узкие и сырые улицы… Множество лавчонок, похожих на погреба, грязные харчевни, откуда несется зловоние и чад, мастерские мелких ремесленников, тут же, на глазах у всех, вырабатывающих всевозможные изделия.

И в этих тесных и грязных уличках с утра до поздней ночи снует оборванная, грязная, потная и усталая толпа. Особенно много народу на птичьих базарах. Китайцы необычайные любители птиц, в особенности канареек и дроздов. Каждый китаец при первой же возможности покупает какую-нибудь птицу, а беднота, которая не может доставить себе такое удовольствие, целыми часами толчется на птичьих базарах, около клеток с канарейками и дроздами, и с наслаждением слушает громкую птичью разноголосицу, часто обмениваясь друг с другом словом «хао» (хорошо).

Вдоль берега реки Ван-Пу, притока Ян-цзы, расположены судостроительные верфи и доки. Здесь то и дело раздаются сотни разноголосых пароходных гудков, слышится лязг подъемных кранов, крики и шум. Там и сям высятся фабричные трубы, и в высоких корпусах фабрик и заводов работают десятки тысяч рабочих — мужчин, женщин и, в значительной мере, — детей.

Вся жизнь в рабочих кварталах регулируется фабричным гудком и железным законом машины. По гудку и машине живут тысячи рабочих и создают своим трудом колоссальные богатства, которые иностранцы вывозят к себе на родину.

Вечерний гудок дает сигнал, что трудовой день прошел. Рабочие и работницы толпами выходят из ворот фабрик, заводов и с пристаней. Они направляются «домой». Но «дом» или жилище китайского рабочего напоминает скорее свиной хлев, чем жилище человека. Десять-пятнадцать человек в одной комнате, вот обычная жилищная «норма» китайского рабочего. Даже семейные рабочие, и те живут нередко по две семьи в одной комнате.

Для спанья устроены нары в два яруса. Большинство обедает в харчевнях. Питаются плохо, и обычный обед рабочего — это горсть риса и чашка мутного, желтоватого чаю.

Усталые, изнуренные тяжелым трудом, беспросветной жизнью и вечной голодовкой, многие китайские рабочие курят опиум. Опиум — национальное бедствие Китая.

Хотя разведение мака и выработка из него опиума в Китае и запрещены законом, но англичане, американцы и японцы ввозят в Китай тысячи тонн опиума и отравляют им китайский народ.

Курение опиума, официально тоже запрещенное законом, приняло такие угрожающие размеры, что представляет большую и серьезную опасность для народа. Но так как на торговле опиумом иностранцы наживают огромные барыши, то иностранцы не думают прекращать ввоз его в Китай.

Полунищее рабочее население Китая, лишенное самых элементарных радостей в жизни, отдает последний грош за одну дурманящую, наводящую сладкие грезы затяжку опиума, чтобы на миг, только на миг, забыть всю безотрадность существования и заснуть потом каменным, мертвым сном… Но пробуждение бывает еще тяжелее, чем вчерашний день. Является потребность в новой затяжке. Рабочий втягивается в курение, порции опиума все увеличиваются, — и курильщик превращается в полутруп…

Чем дальше мы будем удаляться от центра, тем беднее будут кварталы Шанхая. Там, где ютится китайская беднота, нет и в помине никакого благоустройства. Ужасающие лохмотья, разъеденные грязью и болезнью лица, голые дети, играющие на кучах нечистот и отбросов… Все это — пасынки города-гиганта, отработанный материал, выброшенный из фабрик, торговых предприятий, пристаней и публичных домов.

«Отработанный кули», перенесший на своем веку не менее миллиона пудов груза, рабочий с оторванной рукой, иссохшая старуха-ткачиха — все они больше не нужны международному капиталу, высосавшему из них всю кровь. Теперь они живут отчасти нищенством, отчасти мелким воровством и случайным заработком…

Но заработки в Китае ничтожны. Дешевизна китайского труда приобрела мировую известность. Еще не так давно кули-бурлак, «в хорошие дни», зарабатывал 3–4 сента (6–8 копеек) в день. Женщина-прислуга нанималась за два-три доллара в год и за ситцевое платье.

Теперь, правда, цены на труд значительно повысились. Квалифицированные рабочие получают иногда до 50 рублей в месяц на русские деньги, но большинство рабочих зарабатывают не более 15–20 рублей в месяц; труд же чернорабочих, грузчиков и прислуги дешев в Китае и теперь. Между тем, за последние годы в Китае жизнь стала значительно дороже. Поэтому большинство китайских рабочих, как и прежде, живут впроголодь.

Тяжелые условия работы на фабриках, в большинстве принадлежащих иностранцам, естественно, порождают у китайского рабочего ненависть к чужеземному предпринимателю, и, за последние 15 лет в Китае и, в частности, в Шанхае, были нередки забастовки.

Забастовки в Китае носят бурный характер. Тысячи рабочих выходят на улицы. Телефоны быстро разносят по городу весть: «забастовка, забастовка!». В сеттльментах появляются усиленные наряды полиции. Реже мчатся по улицам автомобили, меньше встречается гуляющей разодетой публики. Магазины наглухо запираются. Тысячные толпы полуголодных рабочих китайцев проходят по улицам, распевая рабочие песни…

Вот перевод одной из них:

Иноземец пьет кровь наших детей. Эй, кто услышит наш стон?! Наш Китай — это только царство рабов. Кто же поймет нашу печаль?..

Шанхай — промышленный центр Китая. Шанхай замыкает выход из величайшей водной артерии — Ян-Цзы-Цзян, — в бассейне которой живет половина всего населения Китая. Вместе с тем Шанхай — боевой форпост новых сил китайской общественности. Здесь находятся боевые органы китайской печати, отсюда тянутся нити революционных идей, которые должны обновить Китай.

Из Шанхая освободительное движение идет вверх по долине Голубой реки, где густо расположены большие фабричные города, тяготеющие к Шанхаю. Таковы: Су-Чжоу, Чаи-Чжоу, Чжень-Цзян и, наконец, Нанкин с его предместьем Пу-Коу.

Нанкин — это «Южная столица», названный так в противоположность Пекину — «Северной столице», — играл в истории Китая выдающуюся роль. Он был некогда главным городом всего Китая и долгое время был самым многолюдным городом мира.

В половине прошлого столетия он был центром революционного крестьянского движения, столицей тайпингов, основателей «крестьянского царства мира» (тайпин). Предводитель тайпингов, народный учитель Хун, сын крестьянина, задался целью создать чисто «мужицкое» государство, в котором были бы все равны. В государстве тайпингов, по мнению Хуна, не должно было быть больше ни начальников, ни подчиненных, а все должны быть братьями. Обездоленное крестьянство, страдавшее от бюрократизма, от гнета и эксплоатации мандаринов, охотно пошло за Хуном, и город за городом переходил в руки восставших крестьян.

Против тайпингов были двинуты императорские войска, но они были бессильны подавить восстание. Однако, на помощь «богдыхану»[8] и его армии пришли англичане, встретившие в Шанхае тайпингов артиллерийским огнем. Тайпинги, плохо вооруженные, не могли, конечно, победить англичан. В июле 1864 г., после двухлетней осады, Нанкин был взят, защитники города перебиты, а самый город превращен в груду развалин.

Во время осады Нанкина была разрушена и знаменитая «фарфоровая башня» в 165 метров высоты. Эта башня считалась чудом архитектурного искусства. Туристы англичане еще и теперь роются в грудах мусора, лежащего на том месте, где стояла башня, и отыскивают осколки фарфоровых плиток, которыми была облицована башня.

После подавления восстания «тайпингов», Нанкин захирел. Но за последние двадцать лет он снова стал оправляться, и теперь в нем насчитывается около полмиллиона жителей.

Нанкин является крупным центром кустарного производства всемирно-известной хлопчато-бумажной материи, которая и называется, по имени города, «нанкин» или нанка. Ткань эта получила широкое распространение с XVIII в., когда европейцы стали вывозить ее из Китая.

Лучшие китайские шелковые материи вырабатываются также на фабриках Нанкина.

Здесь фабрикуются известные китайские чернила и самая тонкая «китайская бумага». Здесь — немало типографий, в которых печатаются дорогие, роскошные издания.

До самого последнего времени Нанкин считался центром китайской науки и искусства. Сюда ежегодно приезжали тысячи студентов для сдачи государственных экзаменов.

Нанкин особенно ненавистен иностранцам. Он более всех противился буржуазному нашествию. В марте текущего года, за несколько случайных выстрелов в иностранные суда, Нанкин был залит кровью и завален трупами. Как и в 1864 г., Нанкин представляет теперь груду развалин, и его бедное население ютится в шалашах и лачугах.

Выше Нанкина, вплоть до Ханькоу и Учана, долина Голубой реки усеяна большими, промышленными городами. Вся эта область Китая представляет настоящий густо населенный муравейник.

Через Нанкин проходит железная дорога из Пекина в Шанхай, а через Ханькоу идет железнодорожная магистраль Пекин — Кантон. Таким образом, Нанкин и Ханькоу — места скрещения великого водного пути Ян-Цзы, — идущего с запада на восток и оканчивающегося у Шанхая — и железных дорог, пересекающих Китай с севера на юг. Вследствие этого, без сомнения, Нанкин и Ханькоу явятся главными пунктами ожесточенной борьбы китайских революционных армий с монархическими генералами северных провинций, поддерживаемых международным капиталом.

Трудно предвидеть исход великой борьбы китайского народа с реакционными силами самого Китая и с иностранными угнетателями. Но надо надеяться, что китайские трудящиеся массы, осознав свои интересы, смогут оказать дружный отпор притязаниям иностранных империалистов и заставят их считаться с волей и желаниями китайского народа.

Его звали Бао-Пу. Он был лампацо — «человек-лошадь» — из Шанхая. В этом городе, как и всюду на Востоке, способ передвижения, это рикша — легкая колясочка-двуколка, в оглобли которой впрягается китаец-лампацо. В Шанхае насчитывается свыше двадцати тысяч таких людей-лошадей.

Бао-Пу был разбужен предрассветным холодком, повеявшим со стороны моря. Бао-Пу, как и большинство лампацо, проводил ночи под открытом небом. Он не имел квартиры и ночевал вместе с повозкой где-нибудь на берегу канала в китайском квартале Шанхая.

Бао-Пу было тридцать пять лет. Он занимался своим ремеслом уже пятнадцать лет и выглядел стариком. Лампацо скоро стареют, и человек-лошадь в тридцать пять лет почти всегда становится инвалидом; он не может бегать рысью и должен уступить место более молодым и сильным. Беспрестанный бег сильно изнашивает человека.

Бао-Пу в последнее время начал прихварывать. Все чаще и чаще, когда он бежал рысью, у него захватывало сердце, а в ушах поднимался шум.

Эту ночь он провел очень плохо. Во рту у него было сухо, а спину, ноги и руки страшно ломило. Всю ночь ему снились разные сны. Под утро ему пригрезилась родная деревня, золотистые рисовые поля, дымящиеся под знойными лучами, и широкая Голубая река — его родная Ян-Цзы. Ему снилось, что он бежит по крутому, отвесному берегу реки, и за ним гонится полицейский-индус в чалме, с толстой белой палкой в руке… Бао-Пу уже ощущал во сне удары палки полицейского по спине, в испуге оступился и стремглав полетел под утес…

В этот момент он проснулся. Он ясно ощущал боль в спине и с трудом поднялся с повозки, служившей ему постелью.

Бао-Пу ощупал за пазухой кошелек с коперами[9], и, впрягшись в повозку, направился в одну из узких уличек. Здесь уже расположились длинным рядом торговцы пельменями, пирожками и прочей незатейливой снедью, которой питается бедное население Шанхая.

Бао-Пу долго прицеливался к пирожкам, и, наконец, выбрал дюжину вареных пельменей. Он ел их не спеша, отхлебывая жадными глотками мутное, клейкое варево из глиняной чашки, ловко захватывая серое, скользкое тесто пожелтевшими от времени тоненькими костяными палочками.

Съев пельмени, Бао-Пу пустился рысью по направлению к кварталу французской концессии. Боль в пояснице не проходила, что-то ныло в груди, но Бао-Пу не придавал этому значения.

Бао-Пу остановился против одной гостиницы. Он был первым, и поэтому надеялся заполучить пассажира. Скоро подъехали еще несколько рикш. Часа через два из гостиницы стали выходить иностранцы, сытые и упитанные. Один из них сделал знак, и Бао-Пу лихорадочно подкатил к подъезду, перевернул подушку сиденья, обтер ее грязной тряпкой и погладил приглашающим жестом. Лицо его сияло. Он перебирал окостеневшими голыми ногами, как настоящий чистокровный рысак, который не может устоять на месте, скребет землю и рвется в галоп… Этот заработок принадлежит по праву ему, не даром же он простоял перед гостиницей около трех часов, чтобы быть первым в цепи рикш…

Но европеец брезгливо взглянул на грязного и старого Бао-Пу и махнул рукой. Подкатил другой лампацо — молодой парень с янтарного цвета телом, и европеец сел к нему в повозку. Бао-Пу, огорченный, снова стал на свое место.

Между тем, из гостиницы то и дело выходили хорошо одетые люди, и Бао-Пу по первому их знаку подкатывал к подъезду. Он старался улыбаться сладко этим европейским чертям, вытягивал вперед голову, открывал рот, где торчали черные сгнившие зубы, и с собачьей покорностью смотрел им в глаза. Но никто не хотел брать старого лампацо.

Так прошло время до обеда. Бао-Пу был в отчаянии и хотел было уже переменить стоянку, как вдруг из гостиницы вышла молодая дама в белом платье и сделала знак зонтиком.

Бао-Пу рванулся к подъезду. Дама не посмотрела на лампацо и уселась в по-возку. Бао-Пу впрягся в оглобли и приготовился бежать. Дама дотронулась носком башмака до голой спины Бао-Пу, и он тронулся вперед. Бешено стиснув скорченными пальцами деревянные оглобли каретки, он бежал по улицам Шанхая, стараясь не задеть автомобилей и пешеходов. На поворотах дама слегка касалась носком башмака его оголенной спины, указывая направление. У входа во Французский парк дама сделала знак остановиться и вышла, уплатив за проезд.

Бао-Пу положил медяки в кошелек, бывший у него за пазухой. Бессильно, тяжело дыша, опустился на траву, у ограды. Боль в груди усиливалась. Подъехал другой порожний лампацо; он присел близ Бао-Пу, извлек из-за пазухи глиняную трубку и стал набивать ее табаком. Бао-Пу вынул из кармана нанковых штанов медную трубку и тоже стал курить. Табак был скверный и вонючий, но Бао-Пу с наслаждением делал глубокие затяжки.

Оба лампацо обменялись несколькими фразами. Вокруг них рыскали по всем направлениям автомобили и рикши, проходили китайцы-торговцы с разными товарами. Лампацо все продолжали сидеть, попыхивая трубками и изредка обмениваясь каким-нибудь ничего не значащим словом.

Выкурив трубку, товарищ поднялся и поехал, а Бао-Пу остался один. Он хотел было тоже подняться, но сильная боль в груди заставила его опуститься снова на траву. Он закашлялся, схватился за грудь и выплюнул почерневший сгусток крови.

Однако, нужно было искать седоков. Бао-Пу сделал усилие, поднялся, впрягся в оглобли и нетвердой походкой поехал по улицам. На одной из улиц его остановил толстый англичанин. Он уселся в повозку и коснулся стэком спины Бао-Пу.

Бао-Пу напряг все свои силы и побежал рысью. Он бежал минут пятнадцать. В груди его клокотало. В глазах появились красные и зеленые круги. Ноги подгибались, а англичанин на каждом повороте улицы дотрогивался стэком до спины Бао-Пу, и показывал ему, куда ехать дальше.

Бао-Пу с ужасом чувствовал, что силы покидают его. Он стал замедлять бег. Но жирный англичанин, нетерпеливо поглядывая на часы, тыкал его стэком, заставляя бежать как можно быстрее. Толчки учащались, и, наконец, англичанин ударил Бао-Пу особенно больно. Рикша оглянулся. Англичанин велел остановиться у подъезда одного банка. Он сошел с повозки и бросил Бао-Пу серебряную монету.

Бао-Пу на-лету подхватил ее, зажал в руке и взялся за оглобли, чтобы отъехать от подъезда. Он сделал шаг вперед, но пустая повозка показалась ему почему-то тяжелее, чем с седоком. Он еще раз напряг силы и вдруг почувствовал, что в груди у него стало горячо, горячо… Голова закружилась, во рту стало солоно…

Бао-П у хотел присесть на повозку, как вдруг изо рта хлынула кровь… Он упал. Глаза его увидали голубое небо. Ему казалось, что лежит он у себя в далекой деревне, на рисовом поле…

…Бао-Пу видит себя маленьким мальчиком. Он пришел вместе с матерью на рисовое поле. Мать оставила его одного, а сама собирает рис. Он лежит и смотрит на небо. Вдруг неведомая черная птица начинает кружиться над ним, хочет схватить его — и из груди Бао-Пу раздается страшный хрип…

Вокруг упавшего Бао-Пу собралась толпа китайцев. Откуда-то появился по-лицейский, он растолкал китайцев, велел двоим из них положить корчившееся в конвульсиях тело Бао-Пу на его собственную повозку и везти за ним.

Пока китайцы поднимали Бао-Пу на повозку, он еще раз прохрипел, открыл на секунду глаза, судорожно вытянулся, разжал руки, — и из правой руки со звоном упала серебряная монета.

Бао-Пу умер. Толпа китайцев внешне-бесстрастно смотрела, как укладывали тело Бао-Пу на повозку.

Наступал вечер. С улицы Фу-Тшеу-Род[10] неслись звуки фокстрота… Европейцы только еще начинали веселиться…

Вечерело. Заходящее солнце золотило верхушки лесов и бросало прощальные лучи синеющему вдали морю. Я находился в деревне у подножья Чатырдага.

— Знаешь что? — сказал я своему другу, молодому татарину Мамуту, — сегодня будет чудная лунная ночь. Двинем на Эклизье Бурун, заночуем в лесу, а солнце встретим на вершине.

— Вай, вай, а кто будет дрова завтра возить? — задумчиво спросил Мамут и, поправив никогда не снимаемую с головы каракулевую шапочку с плоским дном, ударил меня по плечу. — Айда! Я видел, в кофейню прошел Нурасов, не пойдет ли он с нами?

Я очень обрадовался, услыхав это имя. Нурасов часто бродил по Крыму, был большим знатоком края и его народного творчества, он знал много прекрасных сказок и старинных песен, но рассказывал их и пел только при необычайных обстоятельствах.

С Мамутом мы направились к кофейне, чтобы захватить провизии и несколько бенгальских свечей для освещения пещер.

Нурасов радостно приветствовал нас — и с охотой согласился встретить восход солнца на вершине Чатырдага.

Все трое мы оказались хорошими ходоками и еще до коротких крымских сумерек подошли к опушке большого леса. Под могучим буком решили отдохнуть и набраться сил для предстоящего подъема. Охваченные какой-то особенной тишиной крымского леса, поудобнее разлегшись, мы молчали, предаваясь своим думам.

Вдруг живой и суетливый Мамут вскочил, прищелкнув языком. Быстро сбрасывая с себя куртку, он поглядывал на вершину бука, под которым мы расположились. Саженях в трех от земли, на развилине большого сука, как раз над нами, я заметил гнездо. Я знал слабость Мамута: он не мог равнодушно видеть птичьи гнезда, лазил за ними по деревьям — иной раз с риском свернуть себе шею, — и всегда после такой охоты приходил с новыми дырками в штанах. Если Мамут находил в гнезде яйца, он клал их в рот и затем ловко спускался с дерева.

Когда Мамут карабкался по стволу высокого бука, я тихо беседовал с Нурасовым. Вдруг раздался крик, треск ломающихся веток — и не успели мы вскочить, как на наши спины свергнулся Мамут. С перекошенным от страха лицом и точно помешанный — стал он кататься по земле.

Я подбежал к нему. Нурасов охал, растирая ногу. Из рукава Мамута выскользнула перепуганная ящерица и исчезла в листве.

— Ах, ты, паршивая дрянь! — воскликнул Мамут, быстро хватая камень и с остервенением швырнув его по направлению скрывшейся виновницы происшествия.

Потом, устыдившись, он сел в отдалении на корточки, что-то обдумывая, и, наконец, медленно подошел к нам и, виновато глядя в сторону, тихо произнес:

— Я не пошла дальше, в плохой день вышла.

— Не лазил бы по деревьям — ничего бы и не было. Товарищ Нурасов, что вы? — спросил я.

Лежа на спине, Нурасов поднимал ушибленную ногу.

Мы стали обсуждать вопрос о продолжении путешествия. Нурасов не хотел возвращаться.

Слово было за Мамутом — он всегда был хорошим товарищем в экскурсиях и потому согласился итти дальше.

— Айда! — сказал он.

— А как мы пойдем — по дороге? — спросил Нурасов.

— Зачем по дороге? Прямо — быстро будет.

Двинулись напрямик. Глубокая тишина нарушалась лишь шумящей под ногами листвой. Начались крутые подъемы. Ноги в обуви скользили по влажной листве. Итти было труднее и труднее. Я решил снять сандалии, чтобы не скользить назад. Чем дальше, подъем был круче, и лес гуще. Когда мы остановились передохнуть, на луну набежали тучки.

— Скажи, пожалуйста, какой день вышла, — ворчал Мамут, — я, может, на базар ходил меньше, чем на Чатырдаг, а вот какой дорога попался.

Мы не возражали Мамуту, соглашаясь с ним, что дорога была ужасная. Но все же пошли дальше. Мои босые ноги все глубже и глубже погружались в листву, и не скажу, чтобы ощущение было из приятных. Нет-нет, да и прошмыгнет что-то по ноге, только нервно подпрыгиваешь. Мамут шел зигзагами, очевидно, отыскивая тропу. Наконец, он радостно крикнул:

— Товарищи, сюда! Сколько искал и нашла, — при этом он щелкнул языком.

Оттого, что была найдена твердая дорожка, наше настроение поднялось. Луна ярко светила на безоблачном небе. Это обещало назавтра хорошую погоду.

Среди последних скал, перед подъемом на самую Яйлу, мы уютно расположились на ночовку. Ночь теплая, небо синее, звезды яркие… Хорошо!

Когда чуть забрезжил рассвет, и легкая утренняя прохлада взбодрила тело, мы поднялись на Эклизье Бурун.

Много я путешествовал, подымался на вершины Кавкаэских гор, но панорама с Эклизье Бурун прекраснее всего виденного. Мы сели над грандиозным обрывом. Солнце показало свой глазок над морем, и яркий луч узенькой полоской прорезал морскую синеву от горизонта до берега. С каждым мигом полоска ширилась, и скоро все море засверкало серебром и золотом.

Над лесами Бабугана плыли туманы. Точно завороженные, мы боялись нарушить величественную тишину зарождавшегося дня. Вдруг сильный шум над головами заставил нас вздрогнуть, — это пролетел горный орел. Солнце поднялось выше. Горьковато-сладким ароматом был напоен воздух Яйлы.

Какая ширь! Далеко за горами, километров за шестьдесят, у Евпаторийского берега, ярко блестит край моря. У Феодосийских гор, точно розовый одинокий остров в туманной дымке, высится над морем мыс Меганом. Направо голубеют Бахчисарайские горы, примыкающие к Иосафатовой Долине. Так как Чатырдаг представляет собой отдельный огромный массив и для глаза нет более высоких впереди стоящих гор, — панорама с вершины его грандиозна.

— Уста[11] Аркадий, посмотри, вон там, за Чючельским перевалом, как бы дымок виден, — прервав молчание, тихо произнес Нурасов, достал кисет, свернул папироску и бросил кисет ко мне на колени.

Мамут, прислонившись к скале и прочно упершись ногами в выбоину, подремывал.

— Мамут! — крикнул Нурасов, — гнездо!

Мамут посмотрел на нас широко раскрытыми глазами, потом лицо его расплылось в виноватую улыбку, и он, в виде вопроса, бросил:

— Ну, айда дальше?

— Дальше, так дальше, — согласились мы, хоть жаль было расставаться с синими далями.

— Мамут, — сказал я, поднимаясь, — как бы нам выйти к пещере «тысячеголовых» так, чтобы не наткнуться на чабанов[12] с их овчарками?

— Вай, вай, Аркадий, ты уже совсем не веришь, что Чатырдаг лучше свой дом знает Мамут.

Мы пошли уступами, точно по гигантской лестнице, к пещере, которая манила меня загадочным названием и массой человеческих костей, заброшенных туда когда-то развернувшейся в этих диких местах драмой. Мне захотелось захватить из пещеры череп на память.

— Нурасов, вы знаток Крыма, скажите, не слыхали чего-нибудь о пещере «тысячеголовых»? — спросил я.

— Слыхал, да позабыл, — угрюмо ответил тот. — Никто не знает, сколько пещер на «Палат-горе».

Мы стояли недалеко от края огромной воронки.

— Вот смотрите! Я брошу камень, а вы наблюдайте, когда он достигнет дна.

Смотрю. Через 14 секунд слышен глухой удар.

— Не удивляйтесь, — сказал Нурасов, — это — одна из больших воронок крымской Яйлы. Глубоко на дне ее течет речка. Один старик, которому можно верить, говорил мне, что лет сорок назад в эту воронку попала горная арба, запряженная двумя быками. Испугавшись чего-то, быки шарахнулись в сторону и полетели в эту пропасть. Их трупы и части арбы вынесло у деревни Аян. Ведь там начинается Салгир, который вытекает как бы из большой пещеры. Кто знает, не будь воронок на вершинах Крымских гор — этих естественных грандиозных бассейнов — не было бы, вероятно, и садов на южном берегу.

Вдали вдруг раздался дружный лай.

— Мамут, овчарки! — вскрикнул я.

— Вай, вай, скажи, пожалуйста! Садись, бери камень.

Мы вышли на открытое место, где, как нарочно, камней валялось очень мало. Овчарки — огромные, кудлатые звери с оскаленными зубами — приближались.

— Бросай камень по земле и далеко, — сказал Мамут и сам швырнул кусок полевого шпата.

Передняя овчарка бросилась за камнем, стараясь схватить его зубами, то же сделали и остальные. Нурасов подавал камни, а мы с Мамутом, изнемогая, швыряли их. Чабана нигде не было видно. Отступать нам было некуда. Мозг пронизывала мысль о расправе этих чудовищ над нами.

Вдруг Нурасов заметил чабана, стоявшего, точно статуя, вдали на камне, прислонив руку ко лбу от солнца. Мамут что-то ему заорал, в то время как я бросил последний камень, поданный Нурасовым. Раздался пронзительный свист чабана, и разъяренные овчарки остановились в трех метрах от нас, точно вкопанные. Затем, поджав хвосты, молча побежали к хозяину. Мамут же изощрялся в ругательствах.

Обессиленные, поплелись мы к пещере «тысячеголовых». Опасность миновала, и сразу изменилось наше настроение. Я первый прыснул от смеха, взглянув на виноватую физиономию Мамута.

— Скажи, пожалуйста, какой день вышла, — сказал он, улыбаясь.

Мы спускались в глубокий овраг с низкорослыми буками.

— Этот овраг имеет отношение к пещере «тысячеголовых», — объяснял Нурасов.

Я насторожился.

— Здесь скрывались всадники, выслеживавшие добычу.

— Какую добычу? — спросил.

— Насколько я припоминаю, дело было так. Незадолго до покорения Крыма, турецкие бои решили изгнать отсюда всех не-магометан.

К Алуште подошло турецкое военное судно с отрядом войск. Тогда преследуемые бросились в горы и леса. Большая группа их укрылась в пещере с источником. В пещеру ведет узкое отверстие, а за отверстием открывается солидное помещение, вбирающее сотни людей. Скрытая среди кустарников, она представляла для беглецов очень хорошее убежище.

У скрывшихся в пещере устроен был наблюдательный пункт, где они поочередно дежурили, следя за тем, чтобы пещера не была открыта турецкими разведчиками. Однажды турки показались на Чатырдаге. Беглецы тотчас же скрылись в пещеру, но забыли загнать собачонку. Когда всадники были недалеко от пещеры, собачонка залаяла на незнакомцев и быстро убежала в пещеру, чем и обнаружила вход в нее. Не решаясь туда войти, разведчики собрали сухой травы, заложили ею вход в пещеру и подожгли. Выхода не было, и все скрывавшиеся задохнулись…

Народная молва исчисляет погибших в тысячу человек, отчего и пещера названа «Бим-баш-хоба», т.-е. «тысячеголовой».

Мы осмотрели пещеру. Костей в ней оказалось немного, а черепов совсем не было.

— Ну, куда же теперь? — спросил я спутников.

— Знаешь, — сказал Мамут, — было много горька, надо сладка. Я такую пещеру знаю, что никто не знает. Недалеко. В прошлом году чабан Бекир нашел.

Я взглянул на Нурасова.

— Что ж, пойдем, — сказал он.

Пройдя с версту по дороге, мы свернули в сторону, где большие скалы громоздились одна на другую. Мамут забежал вперед, и вскоре его стройная фигура появилась на одной из скал.

— Вот здесь! — торжественно указал Мамут на небольшое отверстие в скале, над которым навис огромный камень, очевидно, совсем недавно сползший с соседней скалы.

— Ты был в этой пещере? — спросил Нурасов Мамута.

Мамут выразительно щелкнул языком.

— Бек гузель![13]

Так как место было очень уединенное, то мы решили лишнюю одежду и большой походный мешок Нурасова оставить под соседней скалой, а с собой взять лишь фляжку с водой. Фляжку я поручил Мамуту, так как у меня был за спиной свой небольшой мешок. Достали две бенгальских свечи. На всякий случай, по совету Мамута, мы связали наши длинные цветные пояса вместе и образовали толстый шнур длиною метров шесть.

Юркий Мамут полез в пещеру первый, я — за ним. Нурасов, плотный мужчина, едва пролез в довольно узкое отверстие.

За отверстием шла ровная площадка, затем пещера расширялась и опять переходила в узкий проход, спускавшийся вниз. Ноги скользили по наклону, приходилось держаться руками, чтобы не скатиться в пропасть.

Достигнув дна пещеры, представлявшей большой зал, зажгли бенгальский огонь, и глазам представилась чарующая, незабываемая картина. С влажного пола поднимались сталагмиты в форме причудливых башен-часовен с узорчатыми верхушками. Казалось, склонившись в различных позах, застыли фигуры фантастических животных и птиц. Сверху, тяжелыми складками драпировок, словно кружево готических шпилей, спускались такие же сталактиты. Получалось впечатление чего-то сказочно-волшебного.

Догорала последняя свеча — надо спешить обратно. Но это оказалось сложнее, так как подмокшая обувь скользила. Пришлось пустить в ход пояса, связанные вместе. Снаружи пещеры ясно слышались сильные удары грома.

Гроза в горах часто появляется неожиданно и так же быстро проходит. Когда мы подошли к отверстию, казавшемуся изнутри особенно узким, то увидели, что снаружи шел дождь. Расположились на площадке у выхода. Я достал из мешка консервы, хлеб, брынзу, и, весело закусывая, мы стали делиться впечатлениями, поблагодарив Мамута за его помощь. Затем Нурасов согласился рассказать нам кое-что о Бахчисарае…

— За Бахчисараем, в степи, жил татарин. Всего было у него много, но никогда не было покоя. Жена, мать и две сестры только и делали, что плакали громко, навзрыд, по самому ничтожному поводу.

Недалеко от сакли татарина был глубокий колодезь, а над ним росла большая развесистая ракита. Как-то утром, когда солнце всходило, и туман поднимался над полями, пошла жена татарина по воду, взяв большой глиняный кувшин с узким горлышком. Подошла к колодцу, достала воды, подняла кувшин на плечо и задумалась:

«А что, если бы мой сын взлез на ветку этого дерева, сорвался и упал в колодезь?..»

И так живо татарка представила себе эту картину, что стала плакать. Руки ее дрогнули, кувшин соскользнул с плеча, и, упав на камни, разбился вдребезги. Еще громче стала плакать татарка. На рыдания прибежала мать. Услышав от дочери, как мог бы погибнуть внук, и увидя, что кувшин разбит, стала плакать и старушка. На ее рыданья прибежала, в свою очередь, сперва одна сестра татарина, потом другая. Узнали, в чем дело, и вместе стали рыдать. Местность огласилась сплошным воплем.

Бросил татарин работу на огороде и прибежал узнать, в чем дело, — узнав, плюнул и сказал, что он больше с такими глупыми женщинами жить не может. Заявил, что уходит из дому и вернется лишь в том случае, если встретит людей глупее их.

Пошел татарин в Бахчисарай[14]. Путь был долгий, день жаркий. Подошел он к ханскому дворцу и присел отдохнуть у фонтана. Из калитки дворца показалась служанка-караимка. Увидала незнакомое лицо и спросила с любопытством:

— Скажите, ага, вы не здешний?

— Нет.

— А откуда?

— С того света, — отвечал татарин, желая отделаться от дальнейших расспросов.

— Ах! — воскликнула служанка и убежала. Через несколько минут она вернулась.

— Иди скорее, первая жена хана требует.

Стряхнув с себя пыль, вошел татарин во дворец. Повели его в покой ханши. Он оставил у входа свои каревле (кожаные туфли) и, на цыпочках, по персидским коврам подошел к жене хана.

— Ты давно с того света? — спросила она.

— Вчера, повелительница.

— А не видал ли там нашего сына Османа? (Осман был ее первенец, умерший в детстве).

— Как же, Аллах наградил меня этим счастьем, — смекнул хитрец, отвесив низкий поклон. — Я видел его, он приказал тебе кланяться.

— А где он? В раю?..

— Нет, не совсем, а так, с краю…

— Ах, великий Аллах! Почему же это? — горестно воскликнула ханша.

— Пресветлая повелительница, мудрейшая из женщин Крымского ханства! Не огорчайся, не за грехи твои Осман не в раю. Дело в том, что высокие особы должны иметь там свой сарай (дворец), а у Османа нет денег.

— Ах, вот в чем дело! А не знаешь ли, сколько надо денег?

— Говорили, шестьдесят золотых.

— Когда же ты пойдешь обратно?

— Не скоро, повелительница, у меня нет теперь там дел.

— Слушай, я дам тебе шестьдесят золотых для Османа и пять золотых тебе за труды. Отправляйся сейчас и передай золото. Я не могу допустить, чтобы мой первенец не был до сих пор в раю.

— Слушаю, повелительница, и все в точности исполню…

Ханша велела принести резную кипарисовую шкатулку с перламутровыми украшениями и отсчитала шестьдесят пять золотых. Взял хитрец золото и выбежал из дворца, забыв даже надеть свои каревле.

Вскоре звук рога оповестил, что хан вернулся с охоты. Раскрылись ворота дворца, и на белом иноходце въехал хан.

Только что он соскочил с коня, к нему подбежала жена.

— Знаешь ли ты, что Осман еще не в раю?!

— Осман не в раю! Что ты говоришь? — удивился хан.

— Видишь ли, был человек с того света и сказал, что у Османа нет денег, и я…

— И ты дала деньги! Где этот негодяй?

Хан вскочил в седло и бросился со двора на улицу Бахчисарая.

— Не видал ты человека, бежавшего от дворца? — спросил хан первого встречного.

— Какой-то незнакомец недавно пробежал в ту сторону, — ответил встречный.

Между тем, татарин, получив деньги, бежал как мог. Когда Салачик[15] остался позади, он свернул на проселочную дорогу. Предчувствуя погоню, беглец приложил ухо к земле — слышен конский топот. Что делать? Видит он — пашет татарин, снял шапку и вытирает пот с лысой головы. Подошел к нему хитрец, поздоровался и говорит:

— Ай, яй, яй, что делается в Бахчисарае!

— А что такое?

— Вышел ханский указ — вешать всех лысых.

— О, Аллах! — воскликнул пахарь и быстро надел шапку.

— Да, скверно, скверно, — продолжал обманщик. — Велено по окрестностям собирать лысых. Вон, на горизонте, я вижу верхового. Наверное, за этим и едет.

— Что же мне делать, добрый человек? — испуганно спросил пахарь, — по-советуй, пожалуйста.

— Вот что могу посоветовать: иди скорей к тому тополю и взлезь на него, а я буду пахать.

Вскоре подъехал хан на взмыленном коне.

— Селям алейкум!

— Алейкум селям![16]

— Не заметил ли ты человека, быстро идущего из Бахчисарая?

— Видал, повелитель. Он сидит на том тополе.

Мигом очутился хан у тополя.

— Слазь, нечестивый!

— Я не лысый! — со слезами в голосе отвечал татарин с верхушки дерева.

— Что такое? Не лысый? Слезь сию же минуту!..

— Ой, могущественный и мудрейший повелитель, я не лысый!

— Да постигнут тебя все муки ада! Слазь, я приказываю! — закричал рассвирепевший хан.

— Гордость Крыма, да прославит Аллах твое имя! Я не лысый, — твердил несчастный.

— А, шайтан! Эй, пахарь, ступай сюда!

— Что прикажешь, светлейший?

— Держи коня, — сказал хан и, передав коня, стал карабкаться до первого сука.

С верхушки дерева слышался отчаянный вопль:

— Я не лысый!..

В это время хан зацепился за сук, подтянулся и, обессиленный, сел на первую ветку.

— Хан! Оставь его в покое! — крикнул татарин, державший коня. — Это не тот, кого ты ищешь. Чтобы исполнить поскорее приказ твоей жены, я поспешу к Осману и воспользуюсь твоим скакуном…

С этими словами татарин стегнул коня.

Растерялся хан. Посмотрел на сидящего наверху «нелысого», спрятавшего голову за ствол тополя, и грузно, на животе сполз по стволу к земле. Минуту постоял, стряхнул с одежды приставшие кусочки коры и тихонько пошел к Бахчисараю.

В сумерках подошел к своему дворцу и только переступил калитку — бросилась к нему жена.

— Ах, как я волновалась! Зачем ты так быстро уехал?

— Мой друг, нельзя быть такой жестокой, — спокойно ответил хан. — Ты послала человека в такой дальний путь… и пешком, я его догнал и дал своего скакуна.

— О, мудрейший! — воскликнула ханша, низко склоняясь.

Хан быстро пошел к соколиной башне, откуда долго слышался его рассерженный голос.

Между тем хитрый татарин подъезжал на уставшем коне к своему дому. Навстречу ему, с трудом сдерживая слезы, выбежали жена, мать и сестры.

— Я вернулся, — заявил татарин, — так как нашел людей много глупее вас…

— А мы поумнели! — хором ответили женщины.

Я был в восторге. Моя коллекция крымских сказок увеличилась.

— Мамут, дай фляжку, — сказал я.

— Фляжку? — и он стал осматриваться вокруг себя. — Вай, вай, на дворе забыл.

Дождь шел редкий, и сквозь тучи прорывались лучи солнца.

Мы решили, наконец, покинуть пещеру.

Мамут первый стал, было, просовываться, но это ему удавалось плохо.

— Он растолстел в пещере, — смеялся Нурасов.

Отойдя от отверстия, Мамут испуганно посмотрел на нас.

Я бросился с Нурасовым к выходу… и струйка жути поползла по спине.

Висевший над отверстием камень сполз и так сузил выход, что самый худой из нас не мог пролезть. Мы стали обдумывать, как быть. Ведь мы — в глухом месте Чатырдага, замурованные, без воды, с небольшим куском хлеба! Мамут возился у отверстия, ожесточенно скребя о камень своим чабанским ножом.

Всеми способами пробовали мы отодвинуть край каменной глыбы, сузившей отверстие, но при этом рисковали ухудшить положение, так как нависший камень от сотрясения мог еще больше осесть.

Сгрудившись у входа, прижавшись друг к другу, мы изнемогали от жажды после проклятых консервов и дрожали, пронизываемые ледяным холодом сталактитовой пещеры.

Вечером мы кричали — кто как мог, но никто нас, конечно, не слыхал.

Наступила ночь. Нурасов и Мамут заснули. Мне было не до сна. В таком положении я был впервые в жизни, несмотря на мои многолетние скитания в пещерах Крыма.

Вдруг вблизи послышался шорох и писк.

«Крысы!» — мелькнуло у меня в голове. С детства я испытывал непреодолимое отвращение к этим длиннохвостым животным. Я приподнялся — животные с шумом разбежались. Вскоре их писк послышался вблизи снова. Всю ночь я простоял, отгоняя хищников. Забылся лишь на рассвете.

Занялось утро. Густой туман, точно издеваясь, заползал в узкое отверстие пещеры. Мои товарищи по несчастью проснулись. Все мы, измученные, с мертвенно-бледными лицами, стояли у входа и охрипшими голосами взывали о помощи. Мамут пронзительно свистел, не отнимая пальцев от рта.

Туман рассеялся. Солнце все залило своим светом, но нас это не радовало. Обессиленные, подавленные, с запекшимися губами, стояли мы у входа, не отрывая глаз от щели, через которую входил свет и доносился клекот орла.

Теперь вместе с жаждой нас мучил и голод. Отломив кусок хлеба, мы разделили его поровну. Жадно и долго жевали. Забытая Мамутом фляга с водой валялась снаружи у входа в пещеру, и вид ее еще более усиливал жажду и заставлял произносить тысячи проклятий по адресу Мамута.

Нурасов, отошедший вглубь пещеры, позвал нас к себе.

— Осторожно, осторожно, — сказал он, когда мы приблизились к нему. — Здесь можно промочить губы.

Чиркнули спичкой: на земле, у стенки пещеры, в углублении — какая-то мутная жидкость. Нурасов уже порядочно отпил и теперь все время отплевывался. Став на колени и прильнув губами к лужице, я с жадностью глотнул. По запекшейся гортани потекла невероятная мерзость — горько-солено-сладкая. Мамут, тоже втянувший в себя влагу, непристойно ругался по-татарски.

Мы побрели к выходу. Сохраняя бережно оставшийся небольшой кусочек хлеба, я завернул его в носовой платок и сунул в карман.

В мозгу сверлило одно: «пить!». Я направился вглубь пещеры.

— Куда вы? — чуть слышно спросил Нурасов.

— Может, каплю воды найду, совсем изнемогаю, — ответил я.

Нурасов побрел за мной.

Опираясь руками о стены пещеры, мы стали спускаться. Шли, казалось, очень долго. Тишина и темнота кругом.

— Нурасов! — громко, как только мог, окликнул я.

Многократным замогильным эхом отозвался мой голос в различных углах громадной пещеры. Меня охватил страх одиночества и безнадежности. Вспомнил, что в кармане должна быть зажигалка. Вытащил, но как ни старался извлечь огонь, — ничего не выходило. Злобно швырнул зажигалку вглубь пещеры. Задержавшаяся у стены рука как будто увлажнилась. Я жадно облизал ее и стал быстро отступать назад.

— Осторожно, я здесь, — полушопотом произнес Нурасов. — Чего кричишь? Воду нашел?

— Нет!

— Тогда пойдем дальше, — сказал Нурасов.

Издали донесся крик Мамута, оставшегося у входа.

— Кем да! Кем да![17], — не переставая, кричал и свистел Мамут.

— Что такое? — спросили мы, приближаясь к нему.

— Смотри, там человек сидит, — указал Мамут куда-то за угол пещеры.

Я прильнул к отверстию, но ничего не видел.

Тогда место мое занял Нурасов. Он стал заглядывать со всех сторон, точь-в-точь как хищник в клетке зверинца. Я следил за выражением лица Нурасова. Он пристальней всмотрелся, и, безнадежно махнув рукой, бросил в сторону Мамута:

— Дурак!

— Что он видел? — спросил я Нурасова.

— Пень с веткой принял за человека!

Изловчившись, я увидел у откоса остаток дерева, действительно, с первого взгляда, похожего на очертания согнувшегося человека. Прилив энергии ослабевал. В горле совсем пересохло, с болью проглатывалась слюна. Нурасов, сидя у стены, вытряхивал из кисета остатки мелкого табаку и, протянув ко мне руку, попросил зажигалку.

— У меня нет, я ее выбросил, — сказал я.

Мамут тоже отрицательно покачал головой.

Короткие крымские сумерки сгущались. С шумом мимо отверстия пролетел орел, вытянул шею и зорко заглянул к нам. Сделав резкий поворот крылом, он умчался вдаль. Вдруг снаружи у отверстия посыпалась земля и мелкие камушки. Показалась заостренная морда с блестящими маленькими глазками.

Сидевший на корточках, ближе к выходу, Мамут быстро отскочил.

— Барсук, — процедил сквозь зубы Нурасов.

Мгновенно животное отпрыгнуло прочь и исчезло.

Повеяло холодом. Я прижался в угол, чтобы не дуло. Издали доносился тоскливый вой шакалов. Жажда мучила нестерпимо, в висках стучало, в ушах шумело. Голова склонилась на грудь. Я стал забываться и уноситься куда-то от действительности. Наступила полная темнота. И вдруг неожиданно вскричал опять Мамут:

— Ай, ай!

— Чего кричишь? — очнувшись, спросил я.

— Кусал за пальца, вай, как болит!

— Кто кусал? — бросил из другого угла Нурасов.

— Шайтан знаит, кровь идет! — было ответом.

— Может, сколопендра? — спросил Нурасов. — Я одну большую видел здесь вчера, но от ее укуса кровь не идет, а ощущается жжение.

— Ой кусил, ой кусил! — продожал стонать Мамут.

Вдруг шорох и писк заставили нас насторожиться.

— Крысы, — прошептал Нурасов и придвинулся ко мне.

Всматриваясь в темноту, я заметил огоньки, похожие на светлячков. Вскочил. Зашумели и Мамут с Нурасовым. Крысы слегка подались к стенке, но не убежали. Мамут швырнул в них дорожной сумкой. Вместо того, чтобы уйти вглубь пещеры, крысы бросились в нашу сторону и с визгом заметались у наших ног. Заметались и мы, стараясь ногами отшвыривать обнаглевших животных. Нурасов неистово орал, потому что одна крыса полезла на него. Борьба хоть и продолжалась несколько минут, но обессилила нас окончательно. Наконец, наши враги куда-то скрылись.

Снова расползлась немая тишина, нарушаемая лишь ворчаньем Мамута.

— Аркадий, коробочка сирник вар? — спросил Мамут. — Сирник нашел, в дырка карман попала.

Я вспомнил, что имею обыкновение на всякий случай класть в бумажник кусочки спичечной коробки, о который воспламеняют серу.

— Держи, — сказал я, — но не испорть спички! — и ощупью передал Мамуту кусок коробки. Чиркнул он раз, другой, и спичка загорелась. Нурасов потянулся с папиросой в зубах и с жадностью готовился закурить. Вдруг над нашими головами заметалась летучая мышь. Нервно пригнул голову Мамут, рука его дрогнула и спичка потухла. Нурасов резко и сильно выругался…

Усталость моя была так сильна, что, несмотря на близость крыс, я быстро заснул.

Проснулся, — казалось, через несколько минут, — от шума и резкого писка. Писк, с каким-то прикриком, не прекращался.

— Чего она пищит? — забиваясь глубже в угол, спросил я.

— Чорт ее знает, — прошипел Нурасов. — По голове лазила, я и вскочил.

Писк крысы усиливался.

Вдруг одна из крыс с писком бросилась на меня и полезла по ноге. С чувством ужаса и отвращения откинул я ногу, — и после этого не смыкал глаз.

Сбоку посапывал Нурасов, Мамута поблизости не было.

— Мамут, где ты?.. — спросил я.

Молчание.

— Мамут! — еще громче позвал я.

— Сыпи, сыпи, — отозвалось где-то у потолка.

— Где ты?

— На камень сижу.

Несмотря на скверное самочувствие, я улыбнулся. Припомнил, что от стены пещеры отходит узкий выступ, и представил себе Мамута, сидящего на камне, как курица.

— Разве тебе там удобно? — спросил я.

— Пускай Аллах такой удобства Нуредину даст! (Нуредин был злейший враг Мамута).

— А если неудобно, зачем там сидишь? — допытывался я.

— Зачем, зачем? — крыса боялся!..

В голосе Мамута было столько злобы, что я прекратил разговор. Опять наступила тишина…

У меня сквозь нараставшую жажду пробивалось чувство голода. Голова точно разламывалась от боли на части.

Чем-то завернув голову, лежал у моих ног Нурасов. Мамут сидя спал у стены, обхватив руками каменный выступ, на котором сидел ночью.

Первое мое движение было — к карману с хлебом. Хлеба не было.

«Должно быть, выпал», — подумал я и, пошарив по полу рукою, нащупал крошки и нашел прогрызенный платок. Отчаяние охватило меня.

Вскоре проснулись мои спутники. Лица бледные, зеленые, глаза красные, губы запекшиеся.

Мы снова у выходного отверстия, которое стало как будто еще уже.

«Камень оседает», — мелькнуло у меня.

Моя мысль передалась Нурасову и Мамуту, — и лица их исказились новым ужасом. Все поняли: неминуема смерть в пещере…

Начиналось утро. Забежавший в пещеру ветерок сперва как будто освежил и уменьшил приступ жажды, но вскоре она усилилась, нарастая.

Пошатываясь, я пошел вглубь пещеры.

— Куда вы? — спросил Нурасов.

— Пойду к той выбоине, может, несколько капель набежало, — ответил я.

За собой я услышал тяжелые шаги Нурасова. Стараюсь итти быстрее. Неведомое чувство ненависти к Нурасову, который, как и я, изнывает от жажды, шевелится во мне. Призываю к порядку свою волю и уменьшаю шаг.

— Где-то здесь, — сказал Нурасов, ощупывая рукой стену пещеры.

Но выбоина оказалась совершенно пустою, без капли влаги. Начали соскребывать со стенок выбоины маленькие пластинки ила и с жадностью сосали их.

— Продвинемся дальше, — прошептал Нурасов.

Ноги скользили по резко углублявшемуся и сузившемуся ходу пещеры. «Хоть бы не покатиться вниз», — подумал я, и в тот же момент послышалось падение грузного тела Нурасова.

— Держите, держите! — крикнул он.

Я подался вперед, одной рукой ища опоры в стене, другой — нащупывая Нурасова, но он был где-то впереди и, судя по шуму, быстро скользил вниз, взывая о помощи. Чувствую, что волосы мои вздымаются дыбом.

«Скорей за Мамутом», — решил я и стал подаваться назад, сбросив на ходу сандалии. С неимоверными усилиями добрался до ровной площадки.

Вопли Нурасова все еще были мне слышны. Но странно, — они слышались как бы со стороны входа. Свист и крики раздавались явственнее, и это придавало энергии.

Я старался бежать по площадке, падал, снова подымался и снова бежал. Еще поворот, и я — в полоске света, идущей от входа. Мамут с искаженным лицом, с выражением радости и надежды махал руками:

— Собак, собак!

Действительно, совсем близко послышался лай собаки. Я закричал, что было силы, как бы умоляя ее не прекращать лая. Но собака понюхала воздух, поскребла лапами и медленно вышла из пещеры. Наши усиленные крики и топот не помогли, собака, раз оглянувшись, скрылась из виду. Схватившись за голову, я со стоном опустился на землю.

— Нурасов скатился, — произнес я.

— Ни буйся! Ни буйся! Чабан будит, — успокаивал Мамут.

«Что делать? — думал я в отчаянии. — Итти с Мамутом за Нурасовым напрасно: обессиленные, мы не сможем его вытащить, а чабан, может быть, подойдет, когда нас не будет»…

Недалеко вновь залаяла собака. Собрав последние силы, мы снова стали кричать. Надежда охватила радостной волной. Сквозь выходное отверстие пещеры мы увидели на выступе соседней скалы появившегося чабана. Собака замолкла. Наши крики, вероятно, так были слабы, что не достигали слуха чабана, и он равнодушно осматривал местность, опираясь на свою гурлыгу[18]. Что же делать? Что, если чабан не заметит нас и уведет собаку? Мы погибнем…

Я быстро снял с себя белую рубаху и стал махать ею у отверстия. Собака со злобным лаем бросилась к пещере.

Подошел и чабан. Мамут что-то затараторил чабану.

— Фляжку! скорей фляжку! — тормошил я Мамута.

Чабан просунул фляжку в отверстие. Я схватил ее… Захлебываясь, сделал несколько больших глотков… Мамут подхватил флягу из моих рук, а я словно опустился в какую-то бездну…

Когда я очнулся от забытья, то тревожно спросил Мамута:

— Мне казалось… был чабан?

— Якши, якши! Чабан будит, кирак будит! — весело ответил Мамут.

Минуты ожидания казались вечностыо. Но вот появилось несколько чабанов с кирками. С большим трудом они расширили отверстие для выхода. Камень словно не хотел отдавать своей жертвы.

Наконец, мы были свободны.

Нурасова нашли в сталактитовой зале, куда он скатился. Распростершись, он лежал там в глубоком обмороке.

Совершенно не помню, как мы очутились в хижине чабанов, где провели несколько дней. Солнце, воздух и простор отогнали ужасы пещеры, но каждому из нас она оставила о себе памятку: у Мамута — шрам на пальце от укуса крысы, у меня — периодические галлюцинации по ночам, а у Нурасова — солидный клок седых волос на его, раньше совсем черной, голове…

Полуденное солнце немилосердно жгло средне-американскую песчаную пустыню. По этой земле кактусов, песка и почерневших скал, где нет ни дорог, ни тропинок, шло двое людей, гнавших перед собой навьюченного мула.

Их снаряжение и, прежде всего, самое их присутствие в этой стране уже достаточно объясняло их профессию. Это были искатели золота, неутомимые искатели приключений. Но ни один из них не носил еще на себе резкого отпечатка этих настоящих «крыс пустыни». Вместо темного загара, который принимает кожа человека при долголетнем пребывании его в этой дикой местности, лица золотоискателей были красны и покрыты пузырями от странствования в течение нескольких недель под солнцем и ветром пустыни, а ладони рук покрылись от непривычной работы водянистыми мозолями.

Один из путников, Джимми Хиггинс, более плотного сложения, ковылял позади своего товарища, тупо смотря себе под ноги. Черты его лица были отталкивающе грубы. Короткая густая черная борода начиналась чуть не от самых узко поставленных глаз. Шедший впереди него Пат Морган — тоже американец — был худощав и жилист. Во все время пути его глаза оставались настороженными, и иногда он оборачивался, бросая беспокойные взгляды назад.

Тонкий, как пыль, белый песок пустыни покрывал густым слоем и людей и мула. Золотоискатели уже давно находились в пути и едва двигались от истощения. В течение двух последних часов они не обменялись между собой ни единым словом, — да и к чему было тратить силы на бесполезные проклятия! Каждый чувствовал, что только молчанием можно было как-то прикрыть взаимную злобу. А были достаточные основания, чтобы не показывать друг другу нараставшую ненависть…

Шедший впереди Пат Морган, наконец, потерял самообладание, когда Джимми Хиггинс остановился, чтобы заняться своими израненными ногами.

— Хорошенького спутника навязал я себе на шею. Слышишь ты, Хиггинс! А ведь вначале казалось, что тебе все нипочем. Какая глупость была итти с тобой через Сонору. Нет, будь я на твоем месте, я бы постарался как можно скорее убраться из этой местности. Когда Эван Нолан…

— Попридержи глотку, Морган! Чтобы никаких имен! — прервал его Джимми, вскакивая с земли и сжимая кулаки, — уж второй раз ты произносишь это имя!

— Иначе говоря, ты признаешь, что ты убил Нолана?.. — возразил Морган с раздражающим хладнокровием.

— Я ничего не сказал, а только заметь себе: если у тебя есть какие-нибудь задние мысли, то лучше ступай своей дорогой и притом как можно скорее.

— Задние мысли? Да мне-то что до этого? — натянуто рассмеялся Морган, желая успокоить расходившегося спутника. — Я сижу в луже так же глубоко, как и ты. Можешь не бояться, что я тебя выдам.

Несмотря на это заверение, Хиггинс на всю дорогу погрузился в упорное, тягостное молчание. Хиггинс не терпел никаких шуток на эту тему.

Всего каких-нибудь три недели тому назад он, Морган и некий Нолан составляли неразрывное трио. Эван Нолан был старым, опытным золотоискателем, и именно благодаря ему они напали на золотоносную жилу. В противоположность большинству подобного рода предприятий, они наткнулись буквально на золотое дно, которое дало им более тридцати тысяч пэзо, что составляло около двенадцати тысяч американских долларов.

Но алчность искателя счастья пересилила в Хиггинсе здравый смысл. Во время намеренно вызванной им ссоры, он покончил со старым Ноланом, а его долю забрал себе. Морган предложил ему свою помощь на случай могущих возникнуть недоразумений, связанных с возвращением без Нолана, и в результате золото последнего было поделено между двумя оставшимися.

Зарыв тело старого золотоискателя в русле высохшего ручья, компаньоны отправились в обратный путь. Они сговорились утверждать, что золото они нашли уже на пути к дому — и много спустя после того, как какая-то неизвестная болезнь унесла их третьего товарища. Золотоискатели не сомневались, что такое объяснение будет принято вполне правдоподобным, и было мало вероятия, что знавшие Нолана отправятся на розыски его тела. Но люди, связанные преступлением, обычно относятся друг к другу с большим недоверием. Они знают, что убийца не остановится ни перед каким вторичным преступлением, если оно может оградить его от опасности, а свидетель преступления уже сам по себе представляет постоянную опасность.

Потеря источника воды и неизвестность, удастся ли найти новый, не могла поднять настроение обоих путников, и чувствовалось, что каждый косой взгляд может привести к открытому столкновению.

Под вечер перед ними вдали обрисовалась гряда низких холмов, прерываемая там и сям темными пятнами чахлой растительности. Где-нибудь в ущельях между холмами мог оказаться ключ. Лишь бы только это было недалеко! Область пустыни лежала, наконец, позади.

С пустыми фляжками, изнемогая от жажды и утомления, оба путника ускорили шаги. Когда купавшееся в кровавом закате солнце готово было исчезнуть за темной, туманной завесой пыли, его лучи блеснули на один миг на зеркальной поверхности небольшого озера. Спотыкаясь и увязая в раскаленном песке, люди и животное устремились к нему.

Достигнув воды, путешественники легли на землю и яростно принялись утолять свою жажду. Мул вошел в воду и тоже стал пить, но, со свойственной его породе манерой, делал это очень медленно и осторожно. Вода была темной и мутной, — видимо, незадолго до этого какой-нибудь ковбой приводил свое стадо сюда на водопой. Но, несмотря на возможность найти лучшую воду дальше, позади холмов, — в конец изнуренные путники решили остановиться здесь же.

— Я предлагаю отдыхать завтра весь день, чтобы немного собраться с силами, — заметил Морган.

— Само собой понятно, — отвечал Хиггинс. Теперь, когда жажда была утолена и имелся в виду горячий ужин, его настроение стало менее вызывающим, хотя он был сварлив попрежнему.

Золотоискатели разгрузили мула и закопали на несколько дюймов в землю тяжелый парусиновый мешок, содержавший сорок фунтов золота в самородках и песке, чтобы какие-нибудь неожиданные посетители не могли найти его. Затем они приготовили ужин, который и уничтожили с волчьим аппетитом. За последние два дня это была их первая горячая пища. Через полчаса они расстелили на теплом песке свои одеяла и завернулись в них на ночлег…

На утро — от длинного и непривычного пути — золотоискатели проснулись разбитыми, с тупой болью во всем теле, и решили остаться здесь до следующего дня.

После завтрака они наполнили фляжки, выстирали фланелевую одежду и развесили ее в тени окаймлявших озеро сухих деревьев.

Сидя за кружкой кофе, Хиггинс заметил:

— Может быть, мне удастся раздобыть пару кроликов там, за холмами.

Он встал, стянул покрепче пояс, повесил через плечо фляжку и пошел.

Однако, далеко он не ушел, так как не испытывал ни малейшего желания надолго упускать из виду своего компаньона. Не то, чтобы он боялся, что Морган даст тягу вместе с золотом, — подобная затея кончилась бы для того плохо, — но Хиггинс знал его, как продувного интригана, рассчитывавшего каждый свой шаг и всегда избегавшего расставленных ему ловушек. Хиггинс просто боялся этого человека «себе на уме», который, подчеркивая дружбу, в то же время уже не раз упоминал о совершонном преступлении. Желание добыть свежего мяса вылетело у Хиггинса из головы. Его охватил холодный страх, — тот страх, который чаще, чем алчность и ненависть, доводит людей до преступления.

У Хиггинса появилось смутное предчувствие, что Морган в ближайшей же населенной местности выдаст его суду или, не дожидаясь долго, потребует себе за молчание все имеющееся золото.

За себя Моргану, конечно, нечего бояться. Он выложит на суде такую историю, что его лично даже не заподозрят и в косвенном соучастии в убийстве Эвана Нолана.

«Вот, если бы… совсем убрать этого Моргана с дороги..» — Уже одна мысль об этом вырвала у Хиггинса вздох облегчения. Ведь он уложил Нолана за половинную долю золота, но, конечно, это было куда проще, чем справиться с оставшимся компаньоном, который вечно настороже. За историю со старым золотоискателем он тогда не боялся, а молчаливое одобрение Моргана только прибавило в нем бодрости. Но здесь, помимо всего, он находился в непосредственной близости к жилью, и труп человека с поврежденным черепом, несомненно, даст повод к прозрачным догадкам…

Чтобы не сбиться с дороги, Хиггинс не отходил далеко от стоянки, как вдруг какой-то звук поразил его слух. Он осмотрелся кругом, но ничего не увидел. Только поднявшись на верхушку холма, он понял причину: на расстоянии приблизительно полутора километров он увидел беловато-серую массу, которая, далеко растянувшись в разные стороны, двигалась по равнине. Это было овечье стадо. Блеяние овец и заставило Хиггинса прислушаться. А темный предмет, почти все время стоявший на месте, — это, наверно, был пастух.

Поэтому Хиггинс не удивился, когда, бросив взгляд в сторону, он увидел не дальше сотни метров от себя небольшой шалаш, стоявший у озера. Он знал также, что в таком шалаше можно найти все, что служит пастуху для поддержания жизни в степи, — консервы, овощи, сало, бобы, даже табак. Кроме того, в этих краях пришелец является всегда желанным гостем, и он может, даже в отсутствие хозяина, взять себе все, что ему нужно.

Все это Хиггинс знал. И вдруг им овладело страстное желание затянуться хоть раз табачным дымом. Это было то, чего ему нехватало уже в продолжение десяти дней. Сейчас он сильнее, чем когда-либо, ощутил недостаток в успокаивающем действии табака. В течение каких-нибудь пяти минут он достиг хижины. Как и можно было ожидать, после недолгих поисков по жестянкам и ящикам, он увидел большой запас табаку. Хиггинс свернул папиросу и зажег ее. Пока он курил, его глаза испытующе осматривали внутренность хижины. В углу ее стояло некоторое подобие кухонного шкафа. На одной из полок Хиггинс увидел маленькую банку из толстого стекла, наполненную каким-то белым порошком. Он взял ее в руки и посмотрел на этикетку. На ней стояли обычные атрибуты смерти — череп с двумя скрещенными костями, внизу же было только одно слово — «стрихнин».

Это не было чем-то необычайным. Пастухи употребляют этот яд для борьбы с хищными животными. Пока Хиггинс задумчиво рассматривал склянку, какое-то странное выражение появилось в его глазах. Интересно, сколько животных или людей может убить порошок этой маленькой склянки?.. Сколько людей?..

Он поставил склянку на место и вытер внезапно выступивший на лбу холодный пот. Затем осторожно высунул голову из шалаша и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, взял опять склянку, осторожно высыпал на кусок бумаги приблизительно чайную ложку порошка, завернул и спрятал яд в карман блузы. Затем вышел из хижины.

Хиггинс не обнаружил особого желания скорее вернуться к озеру на свою стоянку. Приблизившись на некоторое расстояние к лагерю, он увидел вдали мула, мирно жевавшего траву. Осторожно он продолжал свой путь, стараясь, будучи сам незамеченным, выследить своего компаньона. Но Моргана нигде не было видно. Наконец, Хиггинс увидел его в четырехстах шагах от лагеря. Расстояние было слишком значительно, чтобы определить, что делает там Морган, но Хиггинс предположил, что тот, по обыкновению, собирает какие-нибудь редкие камни или, может быть, рогатых жаб или ящериц. Эта страсть Моргана была ему известна. Однажды он видел, как тот голыми руками задушил большую змею. «Опасный, но хладнокровный мошенник, этот Морган».

Хиггинс облегченно вздохнул: «Значит, Морган попрежнему считает его находящимся на охоте. Это хорошо».

Стараясь остаться незамеченным, Джимми проскользнул к стоянке. При первом же взгляде он убедился, что мешок с золотом остался нетронутым. Также и фляжка Моргана была на прежнем месте, — верный признак того, что, хотя Морган и отлучался, но не намеревался отсутствовать долго. Хиггинс взял фляжку в руки и встряхнул, она была полна по крайней мере наполовину.

До сих пор план Хиггинса был довольно неопределенным, но присутствие фляжки дало направление его замыслу. Он быстро откупорил фляжку, высыпал туда порошок, закрыл и повесил ее на прежнее место. Вся операция потребовала не более двадцати секунд. Его даже поразила легкость, с какой шло все дело. Работа закончена, оставалось только ждать. Но его охватило нетерпение… Только бы Морган возвращался скорее… Западня поставлена, но Хиггинс, разумеется, не испытывал никакого желания присутствовать при том, как его компаньон будет пить отравленную воду и, может быть, еще разгадает его хитрость. Нет, он предпочитал явиться позднее, с наступлением темноты, и найти Моргана уже мертвым. Тогда он позовет пастуха, который в качестве свидетеля мог бы показать, что Морган умер от какой-то болезни. Да, так он и сделает. Конечно, куда проще попросту покончить с человеком, но это — тогда, когда нет соучастника или свидетеля… Хиггинс пробрался обратно на дорогу и, спрятавшись, в закрытом со всех сторон месте, стал ждать. День уже склонялся к вечеру, до темноты оставался какой-нибудь час. Несмотря на жар, шедший от раскаленного песка, Хиггинс дрожал, как в лихорадке. Оставаться в подобном случае наедине с самим собой часто бывает хуже всего…

Когда Хиггинс, под предлогом охоты за кроликами, покинул лагерь, Морган отдался течению своих мыслей, — как он распорядится своей частью золота. Шесть тысяч долларов были, конечно, кругленькой суммой, но с двойной долей можно уже пожить приятной жизнью богатого человека — и притом довольно долгое время. Но как достичь обладания всей суммой?

Конечно, он мог бы припугнуть Хиггинса и заставить его отдать все наличное золото просто за молчание, но он опасался итти этим путем, так как Хиггинс уже показал один раз, что он умеет весьма ловко и быстро обращаться с револьвером. Так или иначе, но Хиггинс был не из тех, кто отступает при простой угрозе. Нет, он должен придумать что-нибудь получше. Мысль убить из-за угла он отбросил сейчас же. Это было и недостойно его, да и опасно. Возможно, будет снаряжено следствие, и будут поставлены такие вопросы, на которые трудно ответить. Он слишком считается с законом страны, нечего прямо лезть головой в петлю.

Морган прикидывал в уме всякие возможности и не мог притти ни к какому решению. Но он верил в капризы судьбы. Благоприятное обстоятельство попадется ему в руки. Искатель приключений встал и пошел бродить по песчаной, покрытой скудной растительностью равнине, где он частенько находил интересующие его вещи: ископаемых, образцы редких зоологических пород, своеобразные растения пустыни. Морган не был чужд образования, и к тому же это был человек, идущий в жизни с открытыми глазами.

Через час Морган пустился в обратный путь. Недалеко от лагеря его слуха коснулся легко определимый шипящий звук. Огромная гремучая змея, от яда которой почти нет спасения, извивалась недалеко от него. Морган захватил полную горсть песку и бросил в пресмыкающееся. Змея быстро свернулась, и вслед затем послышалось угрожающее бряцание хвостовых гремушек.

Для Моргана в змеях было всегда что-то очаровывающее. Он любил дразнить их, а затем наблюдать с почтительного расстояния за их бессильным бешенством. Он знал, что гремучая змея бросается только на расстоянии, не превышающем, приблизительно, двух третей ее собственной длины. Пока Морган наблюдал раскрывающуюся пасть и двигающуюся чешуйчатую голову змеи, он поражался силой ничтожного количества яда, умещавшегося между зубами, в двух крошечных полостях. Две капли такого яда, попавшего в кровь человека, приостанавливают сердечную деятельность и — при отсутствии немедленной помощи, тут же на месте — приводят к быстрому смертельному исходу.

Внезапная мысль блеснула у наблюдателя: «Вот где оно, это благоприятное обстоятельство!». Ведь часто случается, что человек умирает, укушенный гремучей змеей. И ничего не может быть естественнее такой смерти именно в этой местности, где гремучие змеи так многочисленны. Если бы Хиггинс был укушен одной из них!.. Если бы…

Но Морган был не таков, чтобы полагаться на слепой случай. Он бегом двинулся к ближайшему дереву и сломал толстую длинную ветвь. Ножом он быстро очистил ее от листьев и небольших веток и оставил на конце развилину в виде буквы «у». Затем он вернулся к змее, наставил развилину палки как раз позади безобразной, широкой головы гада и прижал ее к земле. С торжествующим смехом он достал шнурок и привязал его за хвост гада.

Таким способом он мог прямо перетащить змею в лагерь. Опасности для него лично это не представляло, так как змея совершенно беззащитна, пока она не свернулась в клубок. Нижняя часть ее тела вместе с хвостом, скользя по песку, оставляла длинный след.

Придя в лагерь, Морган развернул одеяло Хиггинса, уложил змею между складками и опять свернул одеяло так, что ускользнуть она не могла. Змея лежала в одеяле свернутой в кольца, но у нее не было достаточной свободы движения, чтобы предательские погремушки могли дать о себе знать. Когда Хиггинс развернет свое одеяло, будет уже темно. Он, наверное, не заметит змеи и, лишенный помощи, умрет после первого же укуса.

Когда солнце исчезло на западе, Морган стал готовить себе ужин. Было уже поздно, и Хиггинс мог вернуться каждую минуту. Но когда ждешь, пока жертва попадет в расставленную петлю, время тянется бесконечно.

Морган взошел на маленький песчаный холм, находившийся вблизи, и прислушался. Он прождал с полчаса, — Хиггинс не шел.

Уже было довольно темно, когда Морган возвратился к стоянке. Спичка, которой он хотел поджечь костер, выпала из его руки, дрожавшей от нервного напряжения. Так как спичек у него было немного, то он опустился на колени и, наклонившись к земле, стал шарить кругом руками.

Что-то зашевелилось. Какая-то неясная масса двигалась на расстоянии вытянутой руки перед его глазами. Морган быстро поднял голову, — поздно! С быстротой молнии это «нечто» ринулось на его затылок, как раз к тому месту, где находится сонная артерия. Он по-чувствовал легкий укол, как будто тонкая игла вонзилась ему в кожу. Он быстро протянул руку, но не стоило даже прикасаться к скользкому телу, чтобы определить, что это было. Уже по специфическому запаху он узнал гремучую змею.

С криком, в котором была скорее тоскливая агония, чем ужас, Морган вскочил на ноги. Он понял, что это была подруга пойманной змеи, которая приползла по следам первой и укусила его. Ведь о таких случаях он слышал. Какой же он глупец, что тащил первую змею по земле! Если бы только ранка от укуса была там, где он мог бы достать ее ртом, — он высосал бы ее. — А-а! Хиггинс может это сделать, — Хиггинс, которому он уготовал такой же конец!

И Морган кричал, кричал без перерыва имя своего компаньона… Главное, — никаких лекарств, ни капли алкоголя, который он мог бы выпить! Может быть, крепкий кофе может, по крайней мере, поддержать жизнь до прихода Хиггинса, который высосет яд из раны. Он схватил молотый кофе и наполнил им кофейник до половины.

До озера было добрых пятьдесят шагов. Фляжка, висевшая на дереве, была рядом. Он сорвал ее с ветки, откупорил с такой же быстротой, с какой это делал Хиггинс незадолго до этого, и вылил содержимое фляжки в кофейник. Воды хватило на две с лишним чашки. Морган встал на колени перед костром и дрожащими руками пытался зажечь его, но пальцы отказывались повиноваться. Ядовитые зубы пришлись как раз в непосредственной близости к жизненному центру. Словно ледяная рука вцепилась ему в сердце. Прерывистое дыхание выходило с хрипом, как будто какая-то петля стягивала горло.

А затем… потемнело в глазах…

Хиггинс из своего убежища слышал крики и едва верил своим ушам. Удивительно, что человек еще может кричать, приняв такой сильный яд, как стрихнин! Вскоре, впрочем, крики стихли. Хиггинс почти отказывался верить, что крики принадлежали Моргану, так как расстояние до лагеря было не менее километра. Прежде чем отправиться в путь, он переждал еще некоторое время, весь дрожа от волнения.

Веселый треск костра уже не приветствовал его. Все потонуло в глубокой темноте, и только изредка доносилось жевание мула. Очевидно, случилось что-то необычайное, раз Морган даже не развел огня. Хиггинс боялся ловушки и шел вперед осторожно.

Может быть, Морган открыл предательство, не пил ничего и теперь лежал где-нибудь в засаде, чтобы пристрелить его. Держа револьвер в одной руке, другой Хиггинс бросил камень по направлению к тому месту, где должен был находиться костер… Никакого движения… Полная тишина… Тогда Хиггинс решительно двинулся вперед.

В глубокой темноте виднелась на земле неясная, темная фигура. При свете спички Хиггинс уставился в искаженное, распухшее лицо своего — уже мертвого — компаньона. Он не мог припомнить, чтобы у Моргана при жизни был такой толстый затылок. Странно, что стрихнин мог вызвать такое опухание, да, впрочем, разве он обязан кому-либо об этом рассказывать? Внезапная потребность в каком-нибудь возбуждающем средстве охватила его. Жалко, табаку он не запас… Крепко сваренный кофе окажет ему услугу.

С трудом удалось ему разжечь костер. Взяв закоптевший кофейник, Хиггинс увидел, что он еще полон до половины. Наверное — остаток от ужина. Кофе скоро должен быть готов. Хиггинс поставил кофейник на огонь, а сам пошел тем временем к месту, где было зарыто золото. Разрыв песок, он перенес мешок поближе к огню и бросил его на землю. Мешок он спрячет в более надежном месте, где сам он легко его найдет, после того, как минуют всякие могущие возникнуть подозрения. А сейчас он выпьет кофе, приведет пастуха и, в случае чего, тот будет свидетелем с его стороны. Пастух заявит суду, что Морган погиб от какой-то болезни…

Кофе вскипел. Хиггинс снял его с огня и налил себе в кружку горячей жидкости. Единым духом он выпил содержимое и снова наполнил кружку, поставив кофейник опять к огню. Странно, что кофе сегодня такой крепкий и горький! Пока он держал вторую чашку в руке, его взгляд упал на валявшуюся пустую фляжку Моргана. Разве умерший выпил всю воду? Разве…

Резкая боль внезапно разодрала ему желудок. Странное головокружение заставило неожиданно пошатнуться. Кружка с кофе вылетела из рук. С величайшим трудом он попытался выпрямиться. Его зубы выбивали частую дробь.

Он вновь обвел глазами валявшуюся пустую фляжку, кофейник и распухший затылок Моргана… Далее — он уже не сомневался. Он понял, что Морган выпил не все содержимое своей фляжки…

* * *

Через два дня мексиканский пастух Мигуэль, ведя стадо на водопой, наткнулся на два трупа, из которых один был страшно распухшим. Рядом со свернутым одеялом лежала гигантская гремучая змея, которая каким-то образом потеряла свои погремушки. Но пастух был осторожен. Расправившись со своим старым смертельным врагом, он стал развертывать одеяло и почуял второе пресмыкающееся, с которым он поступил так же, как и с первым. Двое мужчин, приведенных им ночью из гациенды (усадьбы), похоронили трупы и обнаружили мешок с сорока фунтами золота, которое они и поделили между собой честно — на троих…

Входя в хижину, Долговязый Джексон сказал:

— Если этот несносный разлив не кончится через сутки, вся долина окажется под водой, и мне придется тогда перетаскивать тебя отсюда в лодку. Я только что осмотрел ее.

Из темного угла за печкой — Бранниган поднял свое косматое лицо и задумчиво уставился на солнышко впавшими, но все еще блестевшими глазами.

— Я этого и боялся, Долговязый, что после продолжительной оттепели и таких дождей разлив будет сильный. Ведь снегу нынче в лесу было очень много. Мне бы хотелось, Долговязый, чтобы ты вытащил меня отсюда и дал мне немного полежать на солнышке, около двери, если только ты сможешь поднять меня.

Произнеся такую длинную речь, Бранниган устало опустил голову на свернутое одеяло, служившее ему подушкой. Он был тяжело болен воспалением легких, так болен, что Долговязый Джексон не мог оставить его, чтобы сходить в поселок за доктором. И только теперь, благодаря неусыпным заботам Джексона, он начал медленно возвращаться к жизни.

— А тебе не будет холодно у дверей? — с беспокойством спросил Джексон.

— Нет, нет! — запротестовал Бранниган. — Мне нужно солнышко, я хочу слышать, как весна наливает почки. Это для меня лучше всякого лекарства, Долговязый!

Долговязый Джексон сомнительно проворчал что-то, придерживаясь того странного суеверия невежественных людей, что свежий воздух вреден для больных. Однако он уступил и растянул на полу около двери одеяло, перенес на него худое тело своего товарища, закутав его, как ребенка, и удобно подложив ему под голову несколько скатанных шкур. Затем он сам вышел наружу, уселся перед дверью на чурбан, служивший для колки дров, и принялся набивать свою трубку сырым, черным табаком, одинаково пригодным для куренья и для жеванья.

Лицо Браннигана, вбиравшее в себя солнечные лучи с такой же жадностью, с какой впитывает воду пересохшая земля, посвежело, и на нем появилась легкая краска. Его глаза, утомленные видом четырех серых стен хижины, теперь жадно оглядывали лес, окаймлявший кругом небольшое расчищенное пространство.

— Как бы там ни было, наш холм — самое высокое место на десять миль кругом, — сказал Долговязый Джексон, выпуская клубы табачного дыма и посасывая сырой табак, — а хижина построена на вершине его. Не похоже на то, чтобы ее залило водой, если даже разлив и не спадет за эти сутки. Но оно все-таки как-то спокойнее, когда знаешь, что лодка наготове.

— Да, это самое высокое место далеко кругом, — пробормотал сонным голосом Бранниган, купаясь в лучах солнца, — и сдается мне, что не мы одни знаем об этом, Долговязый. Не угодно ли тебе взглянуть вон на тех кроликов?

Джексон посмотрел и невольно положил трубку рядом с собой на бревно. Лес внизу холма — холм был такой пологий, что скат его был мало заметен — буквально кишел кроликами, носившимися взад и вперед по снегу. (Между деревьями снег еще лежал).

— Должно быть, вода быстро прибывает, — сказал Джексон, — кролики никогда не собираются такими кучами. Это они пришли к тебе в гости, Том!

— Я думаю, что к нам не замедлят явиться и другие гости, покрупнее кроликов, — сказал Бранниган. Его глаза и голос утратили сонное выражение, сменившееся теперь радостным возбуждением: куда приятнее было лежать здесь, чем на темном ларе в углу хижины… — А что это такое вот там внизу, за теми большими березами? — прибавил он с живостью. — Никак, это медведь, Долговязый!

— Два медведя, — поправил его Джексон. — Пока здесь были только кролики, это бы еще куда ни шло, но медведей мы сегодня вовсе не приглашали. Личинок сейчас мало, и медведи в эту пору года голодны. Эге, да у реки еще пара их! Пожалуй, мне лучше принести ружье.

— Погоди немножко, Долговязый, — взмолился Бранниган. — Они так напуганы наводнением, что причинят нам вреда не больше этих кроликов. Да и какая польза стрелять сейчас медведей, когда их шкуры никуда не годны? Оставь их, — посмотрим, что они будут делать. Ведь им больше некуда спастись от наводнения.

— Пусть бы лезли себе на деревья, — проворчал Джексон. Однако он снова уселся на бревно. — Правда твоя, Том, — продолжал он после минутного размышления, — не к чему портить хорошие шкуры, стреляя сейчас медведей. Если они еще не совсем одурели от страха и сообразят, что голодны, они могут пообедать кроликами. Пожалуйте сюда, Михаил Потапыч! Вы можете прихватить с собой жену свою и прочих родствеников.

Как бы в ответ на его приглашение, медведи подвинулись немного ближе, недовольно повизгивая и оглядываясь назад через плечо, а сейчас же следом за ними, там, где солнечные лучи пробивались между голыми ветками деревьев, видна была рябь быстро поднимавшейся воды. С другой стороны — налево от хижины и позади нее — стояла зеленая стена елей и сосен, и бросаемая ими тень скрывала подступавшую воду.

Когда перепуганные медведи приблизились, кролики уже окружали кольцом опушку просеки, причем задние ряды их все время напирали на сопротивлявшиеся передние, которые, боясь открытого места и человеческой фигуры, сидевшей перед хижиной, не желали выходить из-под прикрытия деревьев и прыгали назад через головы тех, которые толкали их вперед. Но еще больше неподвижной человеческой фигуры пугали кроликов повизгивавшие медведи и молчаливая, преследующая их, вода.

Очень скоро все кролики оказались выгнанными на просеку, где принялись беспокойно носиться взад и вперед, все время шевеля своими длинныии ушами. Те из них, что были посмелее, даже подбежали шагов на сорок к хижине и с любопытством уставились на долговязого Джексона.

Вдруг из-за хижины, легко ступая, высоко подняв голову и подозрительно обнюхивая воздух раздутыми ноздрями, вышли две молоденькие лани и круто остановились, переводя глаза с Джексона на медведей и с медведей опять на Джексона. Поколебавшись с секунду, они, очевидно, решили, что Джексон менее опасен, и подошли к человеку на несколько шагов ближе, робко поглядывая на Браннигана.

— У нас здесь не Северная Долина, Договязый, а Барнумский зверинец, — сказал Бранниган тихо, чтобы не вспугнуть ланей.

— А вот и еще один незванный гость, Том! — сказал Джексон, когда кролики опять в ужасе рассыпались по просеке, а из густого кустарника, который уже начала окружать вода, появилась большая рысь.

Слишком испуганная подступавшей водой, чтобы обращать внимание на кроликов, рысь оглянулась кругом своими круглыми, светлыми, злобными глазами. Увидев Джексона, она ощетинилась, вскарабкалась на ближайшее дерево и притаилась за веткой.

Бранниган даже не взглянул на перепуганную рысь, так как был всецело занят двумя ланями, покорившими его сердце своей доверчивостью. Сейчас же за дверью, так близко от него, что он мог достать до нее рукой, висела полка, на которой стояла жестяная тарелка с несколькими холодными гречневыми оладьями, оставшимися от завтрака. Он взял пару оладий и бросил их ланям.

Как ни осторожно было его движение, нервные животные отскочили назад, недоверчиво фыркнув. Однако через несколько минут, убедившись, что в движении рук Браннигана не заключалось ничего для них враждебного, они нерешительно подвинулись вперед и принялись обнюхивать оладьи. Сперва они обнюхивали с самым пренебрежительным видом. Но вот одна из них решилась попробовать кусочек.

Прошло минуты две, и обе оладьи были с жадностыо съедены. Затем лани подошли еще немного ближе, и их большие кроткие глаза ясно говорили, что они хотят получить еще кусочек. Бранниган достал третью оладью, чтобы разделитъ и ее между обеими ланями.

Солнце закрылось облаком, и в воздухе сразу резко похолодело. Долговязый Джексон оттащил Браннигана от дверей и бесцеремонно захлопнул их. Но так как Бранниган решительио запротестовал против того, чтобы его опять уложли на ларь, Джексон соорудил для него из скамеек и ящиков грубую постель за столом, где он в первый раз мог пообедать сидя. После обеда солнце снова выглянуло, и Бранниган настоял на том, чтобы дверь опять была открыта.

— Ого! — воскликнул Джексон, распахнув дверь. — У нас здесь даже не зверинец, Том, это ноев ковчег, вот что!

Обе лани, дрожа от страха, жались к стенам хижины у самой двери, не спуская глаз с огромного тощего медведя, который сидел на задних лапах на бревне Джексона. Больше половины просеки было залито водой. Около бревна сидели еще пять медведей, смотря со страхом на воду и повизгивая. Совсем близко от них сидела рыжая лисица, окидывая всех своими проницательными глазами с видом высокомерного равнодушия.

По ту и другую сторону от медведей и лисицы, но стараясь держаться насколько возможно дальше от них, толпились двумя плотными массами кролики.

Еще дальше, по колена в воде, стояло с полдюжины оленей, не решавшихся приблизиться к медведям.

В ветвях одного из деревьев — раскидистого каменного клена, который только один уцелел около хижины, — притаились рысь и дикая кошка, подозрительно поглядывая и сторонясь друг от друга.

Один из медведей, очевидно, не мог усидеть на месте от беспокойства и, переменив свое положение, подошел поближе к хижине. Обе лани фыркнули при его приближении и попятились назад, прямо в дверь, прижав Джексона к косяку.

— Не обращайте на меня внимания, барышни, — сказал Джексон с легкой усмешкой. — Проходите себе мимо и присаживайтесь.

Испуганные лани, знавшие инстинктом диких животных, что надо бояться всяких тупиков, все же поверили ему на слово. Она топнули своими изящными копытцами, словно бросая робкий вызов медведям, и попятились в самую глубину хижины, где с любопытством оглянулись кругом и принялись щипать сено, которое было навалено на ларь и служило постелью.

— Я вовсе не желаю, чтобы они все обрушились на нас, — сказал решительно Джексон, — как не желаю и запирать дверей: я хочу видеть, что там происходит. Я построю баррикаду.

И он построил из скамеек и ящиков поперек двери загородку высотой до пояса, а затем постлал для Браннигана постель на столе, так что больной мог, лежа, смотреть поверх загородки.

— Не лучше ли подтащить лодку поближе к дверям, чтобы мы могли заодно и за ней приглядывать? — предложил Бранниган.

— Твоя правда, — согласился Джексон. — Если кто-нибудь из этих старых хитрых медведей заметит лодку, он пустит ее на воду, и уплывет в ней, а нам придется потом расхлебывать кашу.

Он перешагнул своими длинными ногами через баррикаду и хладнокровно прошел между животными.

Дикая кошка и рысь, сидевшие в ветвях над его головой, навострили уши и оскалили зубы, злобно ворча. Кролики еще теснее стали жаться друг к другу, и вся масса их то поднималась, то опускалась, так как каждый силился забиться за своего соседа. Медведи угрюмо подвинулись к самой воде, а медведь, сидевший на бревне, проворно спрыгнул с него вниз и присоединился к остальным товарищам с громким протестующим «уф!». Только лисица не тронулась с места, продолжая сохранять прежний равнодушный вид. Ее природное чутье подсказало ей, что этот человек не обращает на них внимания. Олени тоже, повидимому, не были особенно встревожены появлением Джексона и только зашевелили своими длинными ушами, вопросительно поглядывая на него. Джексон втащил лодку, опрокинул ее вверх дном и положил перед дверью.

К середине второй половины дня стало ясно, что вода перестала подниматься. Очевидно, она где-то нашла себе сток, и теперь можно было не опасаться, что хижину снесет водой.

Утомленный возбуждением, Бранниган заснул. Джексон — с характерной способностью колонистов ничего не делать, когда нечего было делать, сидел час за часом за своей баррикадой и курил.

И час за часом ничего не случалось. Когда спустилась ночь, он запер дверь и особенно тщательно укрепил ее.

Бранниган, проснувшись утром, чувствовал себя настолько лучше, что не только мог теперь сидеть, но даже сам без посторонней помощи добрался до двери.

Когда колонисты открыли дверь, оказалось, что все животные собрались перед самой хижиной, ища себе приюта на ночь. Пространство под опрокинутой лодкой было битком набито кроликами. Но настроение более крупных животных, за исключением оленей, заметно изменилось.

С тех пор, как вода перестала подниматься, хищные животные забыли свой страх и вспомнили, что они голодны.

Зоркие глаза Джексона заметили, что лисица уже успела проявить себя. Она смирнехонько сидела на задних лапках у самой воды и облизывалась. Но ее выдавала красноречивая куча костей и окровавленного меха.

Пользуясь темнотой, она пробралась к кроликам, бесшумно схватила одного из них за горло и утащила с собой, прежде чем кто-нибудь из остальных заметил это. Теперь она могла преспокойно ждать, пока спадет вода.

Рысь спустилась со своего дерева и притаилась около ствола, бросив взгляд сперва на медведей, а потом на кроликов. Затем она повернула свои свирепые желтые глаза к Джексону, стоявшему в дверях, и беззвучно оскалила зубы. В следующий момент она устремилась вперед, припав животом к земле, и прыгнула на ближайшего кролика. Кролик громко завизжал, а плотная масса его товарищей вся зашевелилась, топча друг друга.

Сердито ворча, рысь прыгнула со своей добычей обратно к дереву, взбежала по стволу и присела в развилине ветки, чтобы пообедать, все время бросая при этом злобные, подозрительные взгляды на дикую кошку, сидевшую на соседней ветке.

Поощренный ее примером, один из медведей тоже бросился на несчастных кроликов. Ловким ударом лапы он сразу сшиб двоих, оттащил их в сторону, подальше от Джексона, и затем удобно улегся, чтобы съесть свою добычу.

После второго нападения кролики как будто опомнились. Двое или трое бросились к двери. Они вспрыгнули на опрокинутую лодку, с минуту испуганно смотрели на Джексона, затем пронеслись мимо него через баррикаду, ища себе убежища в дальнем углу под ларем. Согласно своему прежнему намерению, Джексон сделал попытку задержать их; но попытка была очень вялая, он, в конце концов, только покачал головой.

— Этим глупым маленькнм короткохвостикам совсем неполезно сидеть рядом с медведями и дикими кошками, — сказал он, оправдываясь.

Конечно, Джексон при случае готов был и сам подстрелить кролика, но сегодня его сердце было растрогано при виде беспомощных созданий, преследуемых и лисой, и медведями, и рысью.

Только что успел Джексон замолчать, как остальные медведи тоже зашевелились — и огромные, черные, угрожающие — отправились на добычу. Тогда кролики в отчаянии устремились беспорядочным потоком через лодку и баррикаду прямо в хижину. Джексон схватил ружье и опять встал в дверях, небрежно отодвигая ногой в сторону вливавшийся поток пушистых быстрых фигурок, но уже не делая попыток выгнать их.

Медведи настигли задний ряд беглецов, схватили каждый по кролику и поспешно отступили назад, все еще опасаясь молчаливой серой фигуры стоявшего в дверях Джексона. Через две минуты кролики были уже внутри хижины, покрыв собой весь пол и прыгая друг через друга.

Рассерженные этим неожиданным вторжением, лани фыркнули и начали отбиваться от кроликов своими острыми изящными копытцами. Они успели убить несколько штук, прежде чем остальные догадались убраться с дороги. Какой-то предприимчивый кролик прыгнул прямо в нижний ларь, а за ним сейчас же последовали другие, пока весь ларь не оказался битком набитым кроликами.

— Приятно тебе будет сегодня спать между ними, Том? — спросил насмешливо Джексон.

— Ты сам будешь спать с ними, Долговязый! — возразил со своего места Бранниган. — Не я их впускал. Это твои гости. Я, как больной, буду спать в верхнем ларе.

Долговязый Джексон почечал себе голову.

— Что меня смущает, — сказал он, сразу становясь серьезным, — так это медведи. Если они вобьют себе в голову явиться сюда и пообедать у нас, мне придется задержать их. У меня осталось всего четыре заряда, а медведей шесть штук. У них есть по кролику, но что значит маленький кролик для Голодного медведя! Вот самый рослый и тощий из них направляется сюда… Брысь! — завопил он бешено. — Брысь!. Ах ты… — И он прибавил целый ряд отборных ругательств дровосеков.

Очевидно, смущенный этим приемом медведь поспешно попятился назад и отвернулся.

Бранниган смеялся так, как он давно уже не смеялся.

— Твой язык лучше всякого ружья, Долговязый, — сказал он.

— Да, это сохранило нам на время лишний заряд, — скромно признался тот, — но не думаю, чтобы это могло удержать их, если они еще больше проголодаются. Ну, так и есть, они опять идут. Я лучше подстрелю одного, авось это их напугает.

Он поднял ружье, но Бранниган резко остановил его.

— Да закрой дверь, старый мешок! — крикнул он. — Просто закрой дверь, вот и все.

— И то правда. Как это раньше не пришло мне в голову, — согласился Джексон, раскидав ящики и без церемонии захлопнув тяжелую дверь перед мордой ближайшего медведя, который уже поставил передние лапы на лодку и задумчиво смотрел на кроликов.

От топившейся печки и испарений, поднимавшихся от всех животных, воздух в хижине становился невыносимо спертым.

Но привыкшие к духоте колонисты терпели его, пока совсем не стали задыхаться. Тогда Джексон подошел к маленькому окошечку, которое никогда не открывалось, и выбил оконную раму лезвием своего топора. Он глубоко вдохнул в себя воздух и отодвипулся от окна, но затем быстро нагнулся к нему и даже высунул голову.

— Вода спадает! — крикнул он.

К полудню вода исчезла, и вместе о ней псчезли медведи, рысь, дикая кошка и лисица. Подождав еще с час, чтобы убедиться, что голодные животные далеко убрались, Джексон открыл дверь и начал выгонять кроликов.

Сначала они решительно отказывалиоь уходить, так что он принужден был брать их за уши и выбрасывать прочь. Но вот, точно кто-то сообщил им, что их враги исчезли. Тогда они все начали выбегать в дверь, но делали это нисколько не торопясь, как бы мимоходом. Скоро они разбежалиоь в разные стороны среди деревьев. За ними выбежали и обе лани и скылись в лесу, только раз оглянувшись назад.

— А без них стало как-то пусто, — пробормотал Бранниган.

— Да, — проворчал Джексон. — Видно, что не тебе придется убирать за ними. Может быть, ты и пожелаешь еще раз прилашать таких же гостей, Том, а с меня и этих довольно…

Недавно в глубокой старости — около 90 лет от роду — скончался доктор Швейнфурт, известный германский исследователь-путешественник, теперь отчасти позабытый, но в свое время стяжавший себе громкую славу. Это был первый европеец, проникший в неисследованную тогда область, которая простирается между Нилом и Конго, т.-е. в самый центр Африки.

После первой экспедиции по берегу Красного моря, Швейнфурт в 1867 г. выехал из Хартума, поднялся вверх по Нилу до слияния Бура и Хазала и вступил в болотистую местность, которая тянется по правому берегу этого крупного притока Нила. Он сначала проник к племени диур, а затем в область племени ньям-ньям, к людоедам, одно название которых является звукоподражательным словом, вызывающим представление о еде. Путешественнику, однако, посчастливилось быть хорошо принятым, вероятно, потому, что он был так худ, что не годился на жаркое.

Идя дальше, он дошел до области племени монбуттар, и, к удивлению своему, встретил между верхними притоками Нила и Конго народ, достигший собственными силами довольно высокой степени культурности. Вождем этого племени был могущественный властелин, содержавший постоянное войско, собиравший подати с подвластных народностей и монополизировавший добычу слоновой кости и разных местных продуктов, составлявших предмет торговли.

Властелин важно восседал на троне, и его своеобразный костюм, — высокая цветная шапка, расширенная кверху, ожерелья, браслеты и подвески, украшавшие небольшой серп, который он в качестве скипетра держал в руке, его маленькая бородка, — все это напоминало одного из египетских фараонов, но фараона, будто вычерненного ваксой.

Племя монбуттар тоже принадлежало к людоедам, и Швейнфурт с удивлением удостоверился в том, что потребители человеческого мяса были более культурны, чем их соседи — не людоеды.

Вождь монбуттаров имел при себе шута-пигмея из племени акков, и Швейнфурт, которому показали нескольких представителей этой своеобразной расы лилипутов, ростом от 1 метра 30 сант. до 1 метра 40 сант., мог убедиться в том, что рассказы греческого историка Геродота о карликовых народностях или пигмеях в Центральной Африке оказались не баснями, а действительностью.

Швейнфурт описал свои приключения в объемистом сочинении под заглавием: «В центре Африки», имевшем в свое время большой успех. Впоследствии он исследовал еще и Аравию, и только к старости прочно осел в Берлине, где и умер.

В 1909 г. погиб при невыясненных обстоятельствах спутник Пири к северному полюсу — проф. Росс Марвин, посланный Пири в разведывательную экспедицию с двумя эскимосами. Вернувшись благополучно к базе экспедиции, эскимосы сообщили, что Марвин утонул при попытке перепрыгнуть через небольшую прорубь.

Недавно другому полярному путешественнику — Кнуту Расмуссену — удалось выяснить, что Марвин был убит одним из спутников-эскимосов. Убийца его недавно сознался в своем преступлении. По словам эскимоса, Марвин, в припадке сильного раздражения на товарища этого эскимоса, приказал последнему остаться на месте, что равносильно было голодной смерти. Тогда эскимос, желая спасти товарища, выстрелил в Марвина и убил его.

Французский лейтенант Этьен трижды пересек на автомобиле Сахару. Первый раз он отправился с братом в феврале 1926 года на 20-сильном Рено, затратив на пробег 113 часов. Второй раз он пересек Сахару в декабре 1926 г., проделав путь от Орана до Бурема в 11 дней. Наконец, 7 января этого года, он на 6-сильном Рено, взятом прямо с завода, отправился в Марсель и оттуда морем в Оран. На африканский берег он прибыл 8-го. Затем он направился к югу и 15-го благополучно прибыл в Ньями на Нигере, покрыв расстояние в 2,600 клм!

Опыт Рено показал, что даже на обыкновенном пассажирском автомобиле можно в настоящее время, без особенных приготовлений, выполнить переезд через Сахару, долго считавшуюся почти недоступной.

Указанный путь караваны проходят дольше чем в месяц!

Б. В.

Одной из жертв поисков Северо-Западного прохода была английская экспедиция Франклина, которая вышла в составе двух судов в 1845 году и пропала без вести. И только недавно удалось обнаружить следы этой экспедиции.

Вернувшийся из полярных исследований К. Расмуссен добыл некоторые сведения о ее гибели. Он нашел одного эскимоса, рассказывавшего, что его отец видел уцелевших членов Франклиновской экспедиции. Отец этого эскимоса, охотясь с другими соплеменниками на земле Вильгельма, нашел однажды совершенно истощенных путешественников, которых они приютили и которые объяснили им, откуда они явились. Эскимосы разыскали также и один из кораблей, полный трупов, и бот с шестью мертвецами. Все признаки указывали, что англичане умерли не от голода, а от неизвестной болезни.

Рассказавший это со слов отца эскимос показал Расмуссену также места погребения последних участников экспедиции.

Количество экспедиций, отправляющихся то к северному, то к южному полюсам, с годами нисколько не убывает. Невольно приходит на ум, — не являются ли расположенные там страны единственными, еще не исследованными человеком?

Но для успокоения будущих Колумбов можем сказать, что на земном шаре есть еще очень и очень много незнакомых человеку территорий.

На первый взгляд может показаться странным, что такие неизведанные местности имеются в большом количестве в Северо-Американских Соединенных Штатах. Так, по имеющимся данным, нога европейца еще ни разу не ступала в местность Монт-Рошез. А в Канаде от внимания путешественников ускользнули пространства земли, поверхностью равные почти половине Франции.

В Мексике мы видим то же самое. Огромные пространства, населенные индейцами, еще ждут отважных путешественников. Юкатан обещает дать богатый материал той экспедиции, которая в широком масштабе займется его изучением. Непроходимые леса скрывают здесь древние города, и умелые раскопки могут дать археологам много интересного.

Гватемала и Коста-Рико, когда-то населенные культурными народами, в настоящее время покрыты развалинами, требующими самого внимательного и длительного изучения специальной экспедицией.

Оставаясь в пределах Нового Света, можно указать еще на внутренние области Бразилии, где вблизи истоков Амазонки, по слухам, живут племена «бледнолицых» индейцев, что несомненно говорит об их европейском происхождении.

В течение последних веков многочисленные путешественники не раз делали тщетные попытки связаться с этими загадочными племенами. Возможно, что все рассказы об их существовании являются лишь пустой сказкой, вымыслом досужей фантазии путешественников. Но и отрицать эти утверждения, пока в Бразилии имеются неисследованные области, величиною с Бельгию и Голландию, взятые вместе, — мы не можем.

С подобными же слухами — о существовании «бледнолицых» индейцев — мы встречаемся и на острове Минандао, расположенном на юге от Филиппин. Те прибрежные племена, которые вступили в сношения с испанцами, а позднее и с американцами, упорно твердят о существовании в глубине острова бледнолицых людей, страшных своей силой и свирепостью.

Многочисленны и разнообразны задачи, стоящие перед географами и этнографами. Что мы, например, знаем о племени пигмеев в Верхнем Конго? Кто скажет, какой народ воздвиг гигантские статуи на острове Пасхи? Кто познакомит нас с нравами и обычаями племен, населяющих Новую Гвинею и Соломоновы острова?

Все эти вопросы еще ждут разрешения, открывая широкое поле для открытий и наблюдений пытливых исследователей.

Случай на Салинасе встревожил все население Верхней Калифорнии.

— Как! — возмущались поселенцы. — Шайка бандитов осмелилась напасть на фермеров, произвела убийства, грабеж и поджог, оставшись безнаказанной? Это не может быть терпимо. Что же делают шерифы Адамс и Роуланд? Они сидят, по видимому, в своих конторах и спокойно покуривают сигары в то время, когда в стране готова погибнуть культура, насаждаемая европейцами с таким трудом!..

Правда, стражники из Лос-Анжелоса, во главе с шерифом Роуландом, исколесили район набега, но они не нашли ничего. Лишь убедились, что стада убитых колонистов были переправлены бандитами в Мексику.

Слухи, слухи и слухи, неизвестно где рождавшиеся и распространявшиеся с поразительной быстротой, еще больше усиливали тревогу.

Как бы в ответ на них, разнесся новый слух, подтверждаемый со всех сторон и поставивший на ноги шерифов — о новых набегах на поселенцев в окрестностях Сан-Жуана, Сан-Бенито и в некоторых других местах округа. Эти нападения были произведены на фермы поселенцев, еще недавно отнявших эти земли от туземных владельцев.

— Но в таком случае, — кричали поселенцы, — нам нужно садиться на корабли и убираться восвояси. Ведь каждый клочок земли, приобщенный колонизацией к культурному хозяйству, может показаться этим туземным бродягам нарушением их прав!

— Правда! — восклицал один журналист из Сан-Франциско, — пусть наши войска и шерифы покажут на острие штыка права этим зарвавшимся выродкам. Руководители бандитских выступлений должны быть обнаружены и повешены. Пусть помнят об этом шерифы!..

Однако, хотя объездчики шерифов с неослабевающей энергией рыскали по округу, открыть ядро разросшейся, повидимому, шайки не удалось. Наоборот, появлялись симптомы, указывающие, что сами шерифы находятся под неусыпным надзором «бандитов», и что каждое движение властей немедленно становится известным их штабу.

С помощником шерифа Джонсоном разыгралась пренеприятная история, которая едва не стоила этому рьяному полицейскому служаке всей карьеры и которая возмутила, — и в то же время насмешила, — поселенцев. О туземном населении нечего и говорить: последний голый мальчишка, бегающий по улицам города, распевал историю помощника шерифа, Джонсона.

Рано утром Джонсон сел в почтовую карету в Лос-Анжелосе. Все было спокойно. Лошади тащились ленивой рысцой, и пассажиры дремали под монотонные покрикивания почтальона. Всего в карете с Джонсоном было семь пассажиров.

Путешествие в почтовых каретах было наиболее спокойным и безопасным. Никогда еще не было случаев нападения на почту, и Джонсон, оглядев внимательно соседей и не найдя ни одного знакомого лица, — это все были, повидимому, иностранцы, — незаметно для самого себя заснул.

Его разбудил резкий толчок.

— Синьор, выходите! — прозвучал голос над самым ухом Джонсона. Тот в испуге открыл глаза и хотел выругаться, но… дуло пистолета было направлено в упор на него.

— Что вам надо? — пролепетал помощник шерифа.

— Только одно: чтобы вы не задерживали нас, — любезно проговорил исполин в маске. — Мы имеем мало времени, а сопротивление бесполезно!..

Джонсон беспрекословно позволил бандиту связать его руки и вышел из кареты. Воображению его рисовалась многочисленная шайка, но каково же было его изумление!.. Джонсон меньше всего был расположен смеяться, и только это не позволило ему оценить всю курьезность представившейся картины.

На траве, в ряд, один за другим, со связанными руками и ногами, сидели пассажиры злополучной почтовой кареты. Один из бандитов, — их было трое против семи пассажиров, — подошел к помощнику шерифа и, вежливо приподнимая шляпу, проговорил:

— Очень рад видеть вас, гражданин шериф! Мы не ждали этой встречи и с удовольствием свидетельствуем вам свое почтение. Не посетуйте, пожалуйста, что мы освободим вас от лишнего груза. С казенными долларами очень опасно путешествовать, синьор… К тому же, мы боимся, что Штаты не смогут дать им того применения, какое найдем для них мы.

Стиснув зубы от ярости, Джонсон молчал.

Затем грабители повернули пассажиров лицом к земле и рядышком уложили беспомощного шерифа.

Обратясь к почтальону, спокойно покуривавшему на козлах сигару, предводитель бандитов проговорил сурово:

— Вы были, кабаллеро, в безопасности и будете в безопасности! Но, если вы тронетесь с этого места раньше, чем через двадцать минут, вы будете убиты на следующем перегоне!..

Вскочив на коней, грабители ускакали.

Когда сконфуженный Джонсон, вернувшись в Лос-Анжелос, докладывал своему начальнику Роуланду о «неприятном происшествии», тот вскипел:

— Да как же вы, синьор, да еще помощник шерифа, дали себя обобрать трем смельчакам, когда вас было семеро — против троих?

— А откуда я знал, что шестеро моих соседей и не были самые-то бандиты? — смущенно оправдывался храбрый Джонсон…

«Лава», историческая повесть С. Голубых. Государственное Издательство. М. 1927 г. 324 стр. Ц. 1 р. 90 коп.

«Действительность увлекательнее всякого вымысла». Эти слова Эдгара По оправдываются в нашей литературе. У всех еще в памяти волнующие книги Д. Фурманова — «Чапаев», «Мятеж» — целиком взятые из действительной героики гражданской войны, являющиеся ее документальным — литературно-художественно оформленным — воспроизведением. С. Голубых в повести «Лава» продолжает линию Фурманова. Его повесть — живая запись о живых событиях и людях первых месяцев гражданской войны в Сибири. Не отличаясь особенными литературными достоинствами, книга дает живую и увлекательную картину беспримерного похода разрозненных красногвардейских отрядов на полторы тысячи верст по Уральским горам. Красные отряды проходят область, охваченную восстанием казачества и белогвардейцев, в непрерывных боях с бандами знаменитого атамана Дутова, беспрестанно формируясь и разбивая противника, превращаясь постепенно из случайного соединения боевых единиц в спаянное, крепкое, дисциплинированное ядро мощной Красной Армии.

Вместо иллюстраций, книга снабжена портретами наиболее активных участников беспримерного похода. Это придает ей особую выразительность живого документа о героическом прошлом нашей революции.

Книга скорее дошла бы до массового читателя, если бы цена ее не была так высока.

Еще остатки разбитых белогвардейских банд бродили по тундре и тайге, когда группа охотников, собравшись в гор. Усть-Каменогорске, расположенном в заснеженных горах Алтая, решила издавать свой журнал. Первые номера этого журнала — «Охотник Алтая и Средней Сибири» — печатались на ручном типографском станке, случайно уцелевшем после разгрома белыми единственной в городе типографии.

Оберточная бумага и деревянные клише — вот что только было в распоряжении редакции этого журнала. В 1924 году появляется белая бумага и металлические клише, а спустя год — Сибирское краевое издательство (Сибкрайиздат), взяв журнал в свое ведение, переводит его редакцию в Ново-Сибирск — столицу Сибири, где журнал выходит под новым названием «Охотник и Пушник Сибири», уже в красочной обложке.

В нынешнем году журнал перешел в ведение Сибкрайохотсоюза, изменив формат.

Сотрудниками журнала являются охотники и так называемые промышленники (сибирские крестьяне, занимающиеся охотой, как промыслом), в большинстве своем научившиеся грамоте во время революции.

Местное население: орочаны, гольды, буряты и др. также принимают участие в этом журнале. Пишут они о своем быте, о таежной жизни, о природе. Письма в журнал идут из отдаленнеиших уголков Сибири: с Камчатки, из тундры, с гор Алтая, с отрогов Яблонового хребта, с Амура, с Уссури, из Забайкалья.

На каждое такое письмо редакция дает свои советы и указания.

В редакцию «Всемирного Следопыта» доставлены на отзыв следующие книги издательства «Земля и Фабрика»:

Дж. Лондон. «Железная пята». Роман. Собр. соч. т. XXIII, 264 стр., 1 р. 70 к. — «Путешествие на Снарке». Повесть. Собр. соч. т. XV, кн. 1-я. 196 стр., 1 р. 30 к.

«Массена». Роман Никольсена. 176 стр., 1 р. 25 к.

«Герои нок-аута». Боксерские рассказы П. Жеребцова. 144 стр., 85 к.

«Песок и винтовка». Приключенческий рассказ П. Скосырева. 100 стр., 60 к.

«Доменная печь». Повесть Н. Ляшко. Собр. соч. т. VI, 128 стр., 1 р. 15 к.

«Забытые». Рассказы С. Подъячева. Собр. соч. т. IV, 244 стр., 2 р. 30 к.

«Шпитаты». Рассказы (его же). Собр. соч. т. V, 228 стр., 2 р. 15 к.

«Лечитесь солнцем». И. Саркизов-Серазини. (3 изд.), 208 стр., 85 к.

Библиотека Сатиры и Юмора (каждая книжка 32 стр., 15 к.): «Грозное местоимение». А. Аверченко. — «Легенда о происхождении одесситки». П. Дорошевич. — «Елки-палки» (о хулиганстве). — «Веселое приключение» М. Зощенко.

Задача Д. Н. Заморова (Ленинград)

Посвящ. мастеру И. Л. Рабиновичу[20]

Окончание партии

Н. Д. Григорьев — Глазачев[21]

К левой диаграмме. Двухходовка тов. Заморова довольно сложна и способна причинить немало затруднений читателям, еще неискушенным в решении задач. Есть однако, один ключ к пониманию идеи, всей сути этой задачи. Надо только спросить себя, что стали бы делать черные, если бы сейчас был их ход. В самом деле, ладья c5 связана бел. слоном а7 и т. о. шевельнуться не может. Черн. ферзь тоже не может покинуть теперешнего своего места, т. к. иначе бел. конь даст мат на с2 или на c6. Если черн. слон берет сейчас ладью, то бел. конь берет пешку с матом. В случае движения пешки е3–e2 для черн. ферзя 2-й ряд закрывается, и белые дают мат конем на с2. Не может двинуться и черн. конь с 5-го ряда, т. к. должен защищать поле е6 от удара бел. коня с7. Черн. король в положении диаграммы вообще хода не имеет. Как же черным играть (при условии, конечно, что сейчас ход за ними, а не за белыми)? Очевидно, лишь конем с крайней линии. Отсюда и вытекает, что задача для белых будет решена, если только им удастся найти такой 1-й ход, при котором и все положение в общем сохраняется, и ход черн. конем с крайней линии позволяет им (белым!) дать где-нибудь мат черн. королю. Конечный же вывод таков: 1-й ход белых, решающий задачу, должен быть «выжидательно-подготовительным».

Нью-Йорк. Междунар. матч-турнир закончился полной победой чемпиона мира, разбившего всех своих противников и не получившего на протяжении всего состязания ни одного поражения (несмотря на то, что каждый с каждым из участников играл по 4 партии). Общие результаты таковы: I. Капабланка +14, II. Алехин 11½, III. Нимцович 10½, за призерами встали Видмар 10, Шпильман 8, Маршалл 6.

2-е Всес. соревнования профсоюзов, проведенные ВЦСПС с 18 по 31/III в Москве в Доме Союзов, закончились следующим образом: в главном турнире, в чемпионате профсоюзов СССР I приз и звание всес. чемпиона профсоюзов завоевал А. Ф. Ильин-Женевский (рабпрос, Ленинград) +8½, II — Н. Д. Григорьев (рабпрос, Москва) 8, III — Н. М. Зубарев (совторгслуж., Москва) 7, IV — Касперский (совторг., Минск), Рагозин (пищев., Л-д) и Тесленко (ж.-д., Харьков) по 6, далее — Глазачев (водник, Архангельск) и Лесман (металл., Л-д) по 5½, Баум (строит., М.) 4½, Фрейдберг (мет., Харьков) 3½, Семенов (химик, Л-д) 3 и Грязнов (текстильщ., Серпухов) 2½; в финале побочного турнира, где было 35 участников, игравших сначала в 5 группах, из 10-ти человек на первые места вышли Юрьев (текст., Л-д) +7, Панов (совторг., М.) и Шумилин (ж.-д. Хабаровск) по 6½, Жилин (совторт., Л-д) 5½ и Гоглидзе (совторг., Тифлис) 5.

Совет шахсекций союзн. республик заседал в Москве с 28 по 31/III. Советом принят ряд важных решений по вопросам организационному, всес. квалификации и др. Совет признан высшим всес. шахм. органом, работающим от съезда до съезда (ближ. всес. шахсъезд решено созвать в Москве в августе тек. г.). Для текущей работы Советом выделено новое Исполбюро в составе: предс. Н. В. Крыленко, Отв. секр. В. Е. Еремеев, члены: С. С. Левман (ВЦСПС), т. Воронин (Украина), т. Шукевич-Третьяков (Белоруссия), Н. Д. Григорьев и В. Н. Руссо.

МОСКВА. Bcec. чемпионат рабпроса дал победу Н. Д. Григорьеву +3, за которым встали В. А. Макогонов (Баку) 2½, Д. Д. Григоренко (Харьков), А. Ф. Ильин-Женевски (Л-д) и Н. И. Сивков (Курск) по 1½.

В чемпионате Москвы, после ожесточенной борьбы, продолжавшейся 2 месяца, победа досталась мастеру Н. М. Зубареву, получившему т. о. звание чемпиона Москвы 1927 г.

Задача Мейера. Белые дают мат в 2 хода: 1. с7–с8 К! и дальше, смотря по защите черных, 2. Са6× или 2. Сс6×.

Верное решение прислали Быховский и Зильберман (Нежин), Е. Васюков (Мелитополь), Витевский (Горловка), Г. И. Голтвянский (Макеевка, Донбасс), Н. Грозман, Л. Данилов (станица Усть-Лаба), А. Ендовицкий, Д. Н. Заморов, Ф. Заславский, Н. Я. Карельский (Краснодар), уч. Р. Манденов (Тифлис), Н. Ф. Мельников (Сталинград), Анат. Механиш, И. А. Мошенский (Черкассы), В. Опелев, Д. Д. Рагозин (Свердловск), Е. М. Соловьев, уч. Е. И. Умнов (Ростов/Дон), Н. Н. Хельгрен (Пенз. г.), В. Шадрин и В. Алексеев (Елабуга), И. И. Шустер-Шерешевский.

Этюд Селезнева. Белые выигр.: 1. d7! Крс7 2. d8Ф+! Кр:d8 3. 0–0–0+ (рокировка в длинную сторону) и после отступления черн. короля белый берет черн. ладью и уже легко выигр. В высшей степени остроумное, изящное произведение, которое, к тому же, не так легко решить, как это кажется. По крайней мере, верное решение прислал один лишь уч. Е. И. Умнов (Ростов/Дон).

Не решает этюда ни 1. Лc1 Лb5 2. d7 Лd5, ни 1. Лd1 Лh2! 2. d7 Лh1+ с последующим разменом ладей и 4. … Крс7, ни сразу 1. 0–0–0 из-за 1. … Ла2! 2. d7 Ла1+ и т. д.