Бабы пряли на солнышке, куры рылись возле порогов – тишь да гладь, да божья благодать.

И вдруг все бросились врассыпную, завидя издали дядю Мази, городского сторожа, с арканом наготове.

Куры разбежались по курятникам, словно поняли, что метит он и на них.

Надо сказать, что дядя Мази получал от муничипьо[1] пятьдесят чентезимо[2] за каждую беззаконно роющуюся на улице курицу и три лиры за свинью.

Конечно, он предпочитал свиней, и как только завидел поросенка кумы Сайты, растянувшегося вверх пятачком на солнышке перед дверьми, закинув аркан – и готово дело.

– Владычица-заступница! Да что вы делаете, кум Мази, креста на вас, что ли, нет!.. – завопила кума Сайта. – Ради Христа, не штрафуйте меня, дядя Мази! Не разоряйте бедную женщину! Чем я вам платить буду?..

– Что поделаешь, родная моя! Я – подневольный человек: такой приказ вышел от головы. Не хочет он больше, чтобы свиньи по улицам валялись. Если оставлю вам поросенка – сам без хлеба останусь…

Кума Санта бежала за ним следом, как безумная, рвала на себе волосы и причитала:

– Ах, дядя Мази! Дядя Мази! Вы не знаете, верно, что я за него четырнадцать тари дала на ярмарке в Иванов день и берегла его, как зеницу ока. Оставьте мне поросенка, за упокой души ваших папаши с мамашей! Ведь на новый год за него два золотых дадут!

А дядя Мази, наклонив голову, как бык, только об одном думал, осторожно ступая по рытвинам с поросенком за плечами: «Не угодить бы ненароком в канаву!»

Тогда кума Сайта, видя, что дело дрянь, здоровым пинком в зад свалила его с ног.

Как увидели его бабы барахтающимся в грязи, так каждая из них расплатилась и за себя и за всех пойманных свиней вместе, – швыряли камнями и таких тумаков ему надавай, не приведи бог!

Но вовремя подоспел с саблей через плечо дон Личчу Папа!

– Именем закона!..

Закон присудил куму Санта к штрафу и уплате судебных издержек. В тюрьме бы еще насиделась баба, если бы не «вступился» барон, который видел всю эту кутерьму из окошка своей кухни.

Он уверил судей, что тут не может и речи быть о сопротивлении властям, потому что в этот день у дона Личчу Папа не было на голове форменной фуражки с золотым галуном. Но все-таки барон в конце концов соглашался с головой и говорил:

– Всех этих кур и свиней, конечно, следует убрать подальше от жилья, – противно глядеть: улицы превратились в сущий хлев.

А когда прислуга «заступника» – барона лила из окошек помои на головы; прохожих, никто пикнуть не смел.

Только горевали, что куры, запертые в курятниках, чахли, а свиньи, которых теперь за ноги привязывали к кроватям, исхудали, словно побывали в чистилище; кроме того, прежде они пожирали всякую пакость, валявшуюся по улицам, а теперь куда ее девать?

– Был бы у меня мул, собственными руками бы все сгреб и увез к себе в усадьбу: дороже золота мне этот навоз! – так вздыхал дядя Вито, у которого недавно свел со двора за долги; последнего мула сам Личчу Папа… Он отлично знал, что думскому сторожу – одному кум Вито мула ни за что не отдаст. Нос откусить скорее даст, чем позволит забрать мула. И Личчу; Папа пришел со сторожем вместе, а потом сидел перед судьями за отдельным столиком.

Когда кум Венерандо стал высчитывать, сколько должен ему за аренду Вито Грилли, у бедного кума Вито язык прилип к гортани.

– Если ваша земля никуда не годится, и вернулись вы с поля с пустыми руками, никто не виноват.

И Венерандо, желая, чтобы должник заплатил ему без всяких разговоров, привел еще с собой адвоката. А когда дело кончилось в его пользу, пошел, ковыляя как утка, в своих сапожищах – довольный-предовольный.

Кум Вито спросил было, правда ли, что теперь у него так и отнимут последнего мула, – да куда тут…

– Молчать! – закричал судья, который в это время, сморкаясь, переходил к другому делу.

– Если бы и вы пришли с адвокатом, вам бы позволили говорить, – утешал беднягу: Вито кум Орацио.

…На площади перед думой злосчастного мула продавали с публичного торга.

– Пятнадцать тари, – кричал пристав, – за мула Вито Грилли! Кто больше?

Кум Вито стоял тут же на ступеньках лестницы и молчал. Что мог он сказать? Что мул старый – ни для кого не новость, что служил он хозяину верой и правдой шестнадцать лет… Но когда мула, наконец, куили и повели прочь, у кума Вито помутилось в глазах.

– Что же теперь будет?! И так аренда все до копейки пожирает… А без мула-то! Куда я без мула-то пойду!?..

И он принялся орать, как оглашенный, на кума Венерандо:

– Негодяй! Человека по миру с сумой пускаете!.

И затеялось бы новое дело, если бы не подоспел дон Личчу: Папа, с саблей на боку, в фуражке с золотым галуном.

– Молчать! Именем закона! Молчать!

– Закон для богачей одних! – кричал, как пьяный, потрясая уздечкой, кум Вито, направляясь домой.

Что закон для богачей – это узнал и кум Арканджело с тех пор, как поссорился с попом из-за своего же собственного домишки, который тот хотел купить у него насильно.

– С ума сошли, – с попом ссориться, кум Арканджело! – говорили люди. – Разорит он вас и по миру пустит.

Поп, когда разбогател, стал делать к своему: дому, пристройки со всех сторон. Теперь расширил он окно, которое выходило на крышу: к куму Арканджело, и говорил, что желает купить его дом, чтобы выстроить здесь новую кухню и превратить окно в дверь.

– Сами видите, дорогой кум Арканджело, не могу же я без кухни. Подумайте хорошенько.

Но кум Арканджело желал жить и помереть где родился и домишки не продавал. Хоть и ночевал-то он тут только по субботам, работая в другой деревне, но эти камни; его знали и любили, и когда он вспоминал родное гнездо, сгибая спину на полях Каррамоне, оно и виделось ему: только так: окошки без стекол, покосившаяся дверь.

– Ладно! Ладно! – думал поп. – Не хочешь добром, дубовая голова, будем действовать по-другому.

И на крышу кума Арканджело рекой долились помои, посыпалась дождем всякая дрянь.

Стала крыша хуже всякой сточной канавы. Когда кум Арканджело начинал кричать и ругаться, поп орал еще громче его.

– Горшка герани из-за тебя не могу держать, что ли, на подоконнике? Цветка полить не смею!..

Но у кума Арканджело голова была упрямее ослиной, и он решился прибегнуть к закону.

Пришли судья, писарь и дон Личчу Папа посмотреть, как поп поливает свою герань, которой уже на окошке не было… С тех пор у попа была только одна забота: убирать цветы, когда по зову кума Арканджело приходили представители закона. Судья не мог ведь целый день сторожить; его посещения, к тому же, обходились недешево куму Арканджело. А поп посмеивался…

Бились над вопросом: нужно ли приделывать к подоконнику попа железный жолоб с трубами для стока? Все глядели на окошко и на крышу, с очками на носу мерили, примеряли, словно дело шло о баронской крыше.

Но поп разыскал какой-то старый и непонятный никому закон об окошках, выходящих на чужие крыши, и обратил его в свою пользу! Кум Арканджело стоял, открыв рот, и никак не мог сообразить, чем провинилась его крыша перед попом. Сна лишился бедняга, кровью платил судебные издержки и вдобавок должен был взять работника, потому что сам только и знал теперь, что бегал за хвостом судьи.

Как на грех, зимой стали падать одна за другой его овцы, и люди перешептывались:

– Бог наказывает! Не лезь в ссору; со служителем святого престола.

– Берите дом! – сказал наконец кум Арканджело попу.

И так обнищал он, что веревку – повеситься – не на что было купить бедняге! Хотел уж вскинуть суму: на плечи, и айда с дочкой пасти овец в Каррамоне, – так опротивел ему проклятый домишко.

Но тут прицепился еще барон – другой сосед кума Арканджело. Его окошки тоже выходили на злосчастную крышу; поп хотел перестроить кухню, а барон кладовую, и бедный Арканджело уже не знал, кто же теперь возьмет его дом.

Но те миром поделили домишко, и барон получил львиную долю, потому что был «родовитее» и его окружала орава прислуги.

Нина, дочка кума Арканджело, разливалась рекой, словно, сердце ее было гвоздями приколочено к этим камням.

Отец утешал, что в пещерах Каррамоне – без соседей, без попа, они будут жить, как князья.

Ну, а от баб ничего не укроется, – они знали хорошо, о чем плачет бедная Нина, и, подмигивая друг другу, перешептывались:

– В Каррамоне-то, когда будет стеречь овец кум Арканджело, вечером далеконько будет ходить сынку барона.

Когда дошло это до ушей отца, кричал он, как полоумный:

– Бесстыжая! Кто тебя после этого, замуж возьмет!

А Нина в ответ отрезала:

– Идите куда знаете, а я остаюсь в деревне!

Барчук обещал ее содержать…

Кум Арканджело счел такой хлеб для дочери за позор и хотел позвать дона Личчу, чтобы увести ее насильно.

Но судья, пожимая плечами, сказал:

– Она совершеннолетняя и может распоряжаться своей жизнью, как хочет.

– Ах, может распоряжаться! – закричал отец. – И тоже могу! – И тут же, встретив неподалеку гулявшего с папироской в зубах барчука, хватил его по башке своей пастушьей дубиной.

На этот раз он получил от суда бесплатного адвоката.

– Хоть один раз мне правосудие гроша не будет стоить! – сказал кум Арканджело.

Адвокат пытался доказать, как дважды два – пять, что куму Арканджело и в голову не приходило убивать барчука, а ударил он барчука по голове той самой дубиной, которой «учил» непослушных баранов, – и по таким же соображениям.

Поэтому и осудили его всего на пять лет. Нина осталась со своим барчуком, барон перестроил кладовые, а поп поставил на место лачуги Арканджело дом на загляденье – с балконом, с зелеными ставнями.

Название городского или сельского управления в Италии.

Итальянская мелкая монета, равная одной сотой лиры.