Вернувшись с военной службы, Туридду Макка, сын тетки Нунции, важно прогуливался каждое воскресенье на площади в форме стрелка и в красном берете. Девушки пожирали его глазами, отправляясь к обедне укутанные с носом в мантильи, а мальчишки кружились вокруг него, как мухи. Он привез также с собою трубку с таким изображением короля верхом на лошади, что тот был точно живой, а зажигая спички, Туридду чиркал ими сзади по штанам, приподнимая ногу кверху, словно он собирался ударить кого. Но несмотря на все это, Лола, дочь дяди Анджело, не показывалась ни у обедни, ни на гулянье, потому что обручилась с одним человеком из Ликодии-перевозчиком, у которого было целых четыре мула в хлеву. Сначала, когда Туридду узнал это, – черт возьми! – он хотел выпустить ему кишки из живота, этому человеку из Ликодии, однако не сделал ничего и дал исход своему гневу, прогуливаясь по ночам под окнами красавицы и распевая все песни презрения, какие он только знал.

– Верно Туридду, сыну тетки Нунции, делать нечего, – говорили соседи, – что он проводит ночи в пении, точно одинокий воробей!

Наконец он повстречался Лоле, которая возвращалась из путешествия к Мадонне-Хранительнице и не побледнела и не покраснела при виде его, как будто это вовсе ее не касалось.

– Рад видеть вас! – сказал он ей.

– Ах, кум Туридду, мне сказали, что вы вернулись первого числа этого месяца.

– А мне сказали еще многое другое! – ответил он. – Это правда, что вы выходите замуж за перевозчика, кума Альфио?

– Если на то Господня воля! – ответила Лола, подтягивая концы платка под подбородком.

– Господню волю вы вертите, как вам нравится! Вот на то Господня воля, что мне пришлось вернуться издалека и найти эти приятные новости, Лола!

Бедняга пробовал еще храбриться, но его голос стал глухим, и он шел за девушкою следом, покачиваясь так, что кисточка берета хлопала его то справа, то слева, по плечам. Ей, по совести, было жалко видеть его печальное лицо, но она не была расположена утешать его приятными словами.

– Послушайте, кум Туридду, – сказала она наконец: – отпустите меня к подругам. Что стали бы говорить в деревне, если бы увидели меня с вами?..

– Это верно, – ответил Туридду. – Теперь, когда вы выходите замуж за кума Альфио, у которого четыре мула в хлеву, не следует подавать повода к сплетням. Моя мать же, бедняжка, должна была продать нашего гнедого мула и крошечный виноградник на большой дороге, пока я был солдатом. Прошло счастливое время, и вы не думаете больше о том, как мы разговаривали через окно во дворе, и вы подарили мне платок прежде, чем я уехал; один Бог знает, сколько слез я пролил в него, уезжая так далеко, что там не знают даже названия нашей деревни. А теперь прощайте, Лола, пришел конец нашей дружбе.

Лола вышла замуж за перевозчика; в первое же воскресенье она вышла на гулянье и уселась, сложив руки на животе, чтобы выставить на показ все крупные золотые кольца, подаренные ей мужем. Туридду, не переставая, прогуливался с равнодушным видом взад и вперед по улице с трубкою во рту, держа руки в карманах и поглядывая на девушек; но внутри его грызло сознание, что у мужа Лолы столько золота, и что она не обращает на него внимания, когда он проходит мимо. – Я хочу отплатить этой собаке на самых ее глазах! – бормотал он.

Против кума Альфио сидел дядя Кола, виноградарь, который был, по слухам, богат, как свинья, и имел незамужнюю дочь дома. Туридду так повел себя и столько наговорил, что поступил к дяде Кола в батраки и стал часто ходить к нему в дом и наговаривать девушке нежные слова.

– Почему вы не ходите к Лоле говорить эти хорошие вещи? – отвечала Санта.

– Лола – большая барыня! Лола теперь замужем за коронованным королем.

– Я не стою коронованного короля.

– Вы стоите сотни таких, как Лола, и я знаю одного человека, который совсем не глядел бы на Лолу, когда видит вас, потому что Лола не достойна подавать вам башмаки.

– Когда лиса не могла достать винограда…

– Она сказала: как ты прекрасен, моя прелесть!

– Эй! прочь руки, кум Туридду.

– Вы боитесь, что я съем вас?

– Я не боюсь ни вас, ни вашего Бога.

– Э, да мы знаем, что ваша мать из Ликодии. У вас буйная кровь! Ох! я, кажется, съел бы вас глазами.

– Ешьте глазами, если нравится – крошек не останется. А пока поднимите мне эту связку.

– Для вас я поднял бы весь дом!

Чтобы не покраснеть, она бросила в него попавшейся ей под руку стамескою и только чудом не попала в него.

– Поторопимся, болтовнею сухих веток не свяжешь.

– Если бы я был богат, то хотел бы иметь такую жену, как вы, Санта.

– Я не выйду замуж за коронованного короля, как Лола, но приданое найдется и у меня, когда Господь Бог пошлет мне кого-нибудь.

– Мы знаем, что вы богаты! Это мы знаем!

– Если знаете, то поторопитесь. Отец идет, и мне не хогелось бы, чтобы он застал меня во дворе.

Отец начинал хмуриться, но девушка делала вид, что не замечает этого, потому что кисточка на берете стрелка щекотала сердце отца, и постоянно танцевала перед глазами дочери… Когда отец выставил Туридду за дверь, дочь открыла окно и проболтала с ним весь вечер, так что все соседи только и говорили об этом.

– Я схожу с ума из-за тебя, – говорил Туридду. – Я теряю сон и аппетит.

– Вздор.

– Я хотел бы быть сыном Виктора Эмануила, чтобы жениться на тебе!

– Вздор.

– Клянусь Мадонною, что я съел бы тебя, как хлеб!

– Вздор.

– Ох, клянусь честью!

– Ох, мать моя!

Лола, подслушивавшая их каждый вечер из за вазы с базиликом, то краснея, то бледнея, позвала однажды Туридду.

– Итак, кум Туридду, к старым друзьям больше не заглядывают?

– Да! – вздохнул юноша, – счастлив тот, кто может заглянуть к вам.

– Если вы желаете заглянуть ко мне, то вы знаете, где я живу! – ответила Лола.

Туридду стал заглядывать к ней так часто, что Санта заметила это и захлопнула окно перед его носом. Когда стрелок проходил, соседи указывали на него с улыбкою и покачивали головою. Муж Лолы объезжал ярмарки со своими мулами.

– В воскресенье я пойду исповедоваться, потому что ночью мне приснился синий виноград, – сказала Лола.

– Не ходи, не ходи! – упрашивал Туридду.

– Нет, теперь скоро Пасха, и мой муж захочет узнать, почему я не была на исповеди.

– Ах! – шептала Санта, дочь дяди Кола, ожидая на коленях своей очереди перед исповедью в то время, как Лола делала стирку своим грехам. – Клянусь душою, что не пошлю тебя в Рим на покаяние!

Кум Альфио вернулся со своими мулами, нагруженный деньгами, и привез жене в подарок на праздник красивое, новое платье.

– Вы правы, что привозите ей подарки, – сказала ему соседка Санта, – потому что, когда вас нет здесь, жена украшает ваш дом!

Кум Альфио был из тех людей, которые держат ухо востро и, услыша такие слова про жену, побледнел, точно его пырнули ножом. – Черт возьми! – воскликнул он. – Если вы ошибаетесь, то я не оставлю вам в целости глаз, чтобы плакать, ни вам, ни всей вашей родне!

– Я не привыкла плакать! – ответила Санта. – Я не плакала даже, когда видела этими самыми глазами, как Туридду, сын тетки Нунции, входил ночью в дом вашей жены.

– Ладно, – ответил кум Альфио. – Я очень благодарен вам.

Теперь, когда ревнивец вернулся, Туридду не болтался больше днем по улице и переваривал свое горе в трактире с товарищами; в канун Пасхи перед ними стояло блюдо с колбасою. Когда вошел кум Альфио, Туридду понял по одному тому, как он устремил на него глаза, что тот пришел по делу, и положил вилку на блюдо.

– Что прикажете, кум Альфио? – сказал он ему.

– Я ни о чем не прошу, кум Туридду. Я уже давно не видал вас и хотел поговорить с вами-вы знаете о чем.

Туридду протянул было ему стакан, но Кум Альфио оттолкнул его. Тогда Туридду встал и сказал:

– Я готов, кум Альфио.

Тот охватил его шею руками.

– Если вы согласны придти завтра в фиговую рощу, то мы сможем поговорить об этом деле, кум.

– Подождите меня на рассвете на большой дороге, и мы пойдем туда вместе.

При этих словах они обменялись поцелуем вызова. Туридду сжал зубами ухо перевозчика, что означало торжественное обещание явиться.

Товарищи молча оставили колбасу и проводили Туридду до дому. Бедная тетка Нунция ожидала его ежедневно до позднего вечера.

– Мама, – сказал ей Туридду: – помните, когда я ушел в солдаты, вы думали, что я больше не вернусь? Поцелуйте меня крепко, как тогда, потому что завтра утром я ухожу далеко.

Еще до рассвета он вытащил большой нож, спрятанный им в сене, когда он уходил в солдаты, и отправился в путь по направлению к фиговой роще.

– Боже мой! Куда вы идете такой взволнованный? – всхлипывала Лола в испуге, когда муж собрался уходить.

– Я пойду здесь неподалеку, – ответил кум Альфио: – но для тебя было бы лучше, если бы я не вернулся.

Лола в рубашке молилась у кровати, прижимая к губам четки, привезенные ей отцом Бернардино из Святой Земли, и читая столько «Богородиц», сколько могло поместиться на них.

– Кум Альфио, – начал Туридду, пройдя часть дороги рядом со своим спутником, который молчал, надвинув берет на глаза. – Как Бог свят, я знаю, что неправ, и дал бы убить себя. Но перед тем, как уйти из дому, я видел свою старуху, которая встала, под предлогом накормить кур, чтобы повидать меня перед уходом, точно сердце подсказывало ей правду, и, как Бог свят, я убью вас, как собаку, чтобы не плакала моя старушка.

– Прекрасно, – ответил кум Альфио, снимая с себя жилет, – будем оба драться на смерть.

Оба хорошо владели ножом. Туридду получил первый удар и ловко принял его в руку; вернул он удар метко и попал прямо в пах противнику.

– Ох, кум Туридду! Вы, видно, серьезно намереваетесь убить меня!

– Да, я же вам сказал это. После того, как я видел свою старуху с курами, она все время стоит у меня перед глазами.

– Откройте глаза хорошенько! – крикнул ему кум Альфио. – Я верну вам полную меру.

Стоя совсем согнувшись, чтобы придерживать левой рукою рану, причинявшую ему страдания, и почти касаясь локтем земли, он быстро схватил пригоршню песку и бросил в глаза противнику.

– Ох! – зарычал ослепленный Туридду: – я пропал.

Он старался спастись, с отчаянием отпрыгивая назад, но кум Альфио настиг его и нанес ему второй удар в живот и третий в горло.

– Вот тебе и третий! Это за дом, который ты мне разукрасил. Теперь твоя мать оставит своих кур.

Туридду, метнулся несколько раз туда-сюда среди смоковниц и упал, как безжизненная масса. Кровь, пенясь, клокотала в его горле, и он не успел даже произнести: – О, мать моя!