Любому провинциальному городку свойственно невольное подражание столице, особенно если городок отстоит от Москвы в каком-то часе езды. Коль гостиница — то обязательно «Метрополь»; коль ресторан, работающий до часу ночи, — то непременно «ночной клуб», коль директор мелкой фирмы, торгующей трусами да бюстгальтерами, — то только «генеральный менеджер». Подражание заметно и в бытовых мелочах, и в жаргонных словечках, завезенных из Белокаменной, и даже в манере растягивать «а-а» на московский манер. И, уж конечно, в одежде: стоит появиться на «Олимпийском» стадионе-рынке новым польско-турецко-китайским шмоткам, как через несколько дней этот товар продается и на местных базарчиках. И всем в радость. Покупателям — потому, что специально в Москву гонять не надо, да и осознание причастности к столичной жизни невольно возвышает в собственных глазах. Продавцам — потому, что на «челночестве» можно заработать хоть какую-то копейку.

Этот небольшой городок Подмосковья ничем не отличался от десятков подобных. Главная площадь с бетонным «чемоданом» горисполкома и нелепым бронзовым памятником вождю перед ним; обшарпанный универмаг, облепленный тускло светящейся рекламой «Camel» и «Samsung»; несколько полуподвальных баров в центре, где к дешевой убойной водке предлагаются бутерброды с засохшей колбасой; бывшие магазины сельпо, носящие ныне гордое название «супермаркетов»… Две церкви, четыре кладбища, один Дом культуры, три микрорайона, заставленные типовыми пяти- и девятиэтажными домами, камвольный комбинат, спиртзавод, железнодорожный вокзал и станция Сортировочная — вот и все местные достопримечательности.

Работы в таком городке, как правило, почти никакой, денег, как следствие, тоже никаких, и потому все время, от рассвета до заката, у большинства населения свободное.

Вот и тратит народ это свободное время сообразно запросам, темпераменту, воспитанию и средствам. Летом — еще куда ни шло: рыбалка, грибы, дача, шашлыки на природе, домино в беседке, семечки у подъезда. Ребята помоложе вечерами на речке собираются, девчонок приглашают, музыку слушают, водку под шашлык пьют, если деньги есть. Зимой — куда хуже: на природу не выберешься, в кабаках каждый день сидеть не будешь, а на «гоцалки» в Дом культуры только глупые малолетки и ходят. Можно, конечно, в Москву съездить, но для этого опять-таки деньги нужны. Вот и остается — или по квартирам сидеть, или по гостям шляться, или бесцельно слоняться по улицам.

А все дороги в таких городках, как известно, ведут к рынкам. Какое-никакое, а бесплатное развлечение: потолкаться в толпе, взять на пробу жменю жареных семечек, поглазеть на столичные шмотки, которые с «Олимпийского» привезли, познакомиться со смазливой девчонкой… И потому рынок в провинции — достопримечательность никак не меньшая, чем Дом культуры или винно-водочный магазин.

…Субботний день девятого января 1999 года выдался в городке холодным, но ясным. Снегопад, начавшийся с утра, закончился лишь к обеду, и уборочные машины скребли асфальт улиц, сгребая снег в огромные грязно-серые кучи у обочин. Под подошвами приятно поскрипывало, и это предвещало, что вечер будет морозным. Кое-где в сугробах торчали выброшенные после Нового года елки, и ветер трепал оставшийся на ветвях серебряный дождик. Больше всего этих елок почему-то было у рынка…

Рынок этот, расположенный в микрорайоне с символическим названием Спиртзавод, считался по местным меркам не большим и не маленьким: десяток рядов железных прилавков с шиферными навесами, огороженных ячеистым забором. Но ассортимент был совершенно столичный: бразильский кофе, швейцарский шоколад, турецкие джинсы, китайские плащи. Впрочем, большинство покупателей ходило сюда не за едой и шмотками: «Пшеничная» неизвестно чьего разлива била все рекорды продаваемости.

Как и в будние дни, в ту субботу районный базарчик жил своей привычной жизнью. Между рядами вяло текли жидкие струйки покупателей — приценивались, высматривали, торговались. У мусорных баков трое бомжей распивали из горлышка флакон одеколона. Неподалеку от входа коченели, переминаясь с ноги на ногу, милицейские сержанты, и нищие бабки, торгующие сигаретами, терпеливо дожидались, пока менты окончательно замерзнут и свалят погреться в ближайший магазин.

А у центральных ворот сидел в инвалидной коляске безногий молодой человек в засаленном пятнистом камуфляже, с меховым треухом у колеса. «ЛЮДИ ДОБРЫЕ! ПОМОГИТЕ ИНВАЛИДУ ЧЕЧЕНСКОЙ ВОЙНЫ СОБРАТЬ НА ПРОТЕЗЫ!» — гласила надпись на картонной табличке, висящей на груди инвалида. Грязный, небритый, с нечесаными волосами, он и впрямь вызывал сострадание, несмотря на то, что был уже заметно пьян.

Инвалид появился у этого рынка сравнительно недавно. Кто он, откуда родом, где воевал и воевал ли вообще — этого в районе Спиртзавод не знал никто, да и не стремился узнать. Было лишь известно, что безногий откликается на имя Митечка, что на рынок его привозит на стареньком микроавтобусе какой-то цыган с трубкой в зубах и еще — что Митечка очень хорошо играет на аккордеоне. Музыкальный инструмент стоял слева от инвалидной коляски, на темно-вишневом футляре, и инвалид время от времени просил прохожих поставить ему аккордеон на обрубки ног или снять его обратно. Раздувались меха, грязные пальцы с черепаховыми ногтями легко порхали по бело-черным клавишам, и Митечка, набирая в легкие побольше воздуха, заводил тенорком жалостливое-жалостливое:

А то, закурив подобранный со снега окурок, брал несколько аккордов в залихватском рваном ритме и, поглядывая на ментовских сержантов, топтавшихся у входа, заводил русскую народную:

Безногому давали немало — обтрепанный меховой треух быстро наполнялся деньгами, но Митечка, оставляя на дне лишь несколько рублевых монеток, прятал деньги в карман камуфляжной куртки. Но чаще предлагали не милостыню — мужики, покупавшие водку в розлив у ближнего прилавка, плескали безногому в захватанный пластиковый стаканчик граммов сто пятьдесят, подносили обкусанный плавленый сырок в лохмотьях серебряной фольги, и инвалид, морщась, пил — кадык его быстро-быстро ходил под небритым подбородком… После этого глаза Митечки увлажнялись, окурок в уголке рта гас, и он, глядя куда-то в сторону, вздыхал тоскливо и тяжело.

Толпа на рынке постепенно густела — из проходных локомотивного депо и Спиртзавода, бывших неподалеку, валил отработавший смену народ. Хозяйки наполняли сумки, сокрушаясь из-за дороговизны продуктов и невыплаты зарплаты. Пьяных заметно прибавилось — продавцы водки не успевали доставать из-под прилавков картонные ящики. Троица бомжей, поняв, что тут больше нечего ловить, скрылась в ближайшей подворотне. Митечка, сыграв на прощание еще несколько душещипательных песен, окончательно отставил аккордеон. Милиционеры у входа наконец отошли в сторонку, и бабки-сигаретницы вздохнули свободней.

День незаметно клонился к закату, на район Спиртзавода опускались прозрачные морозные сумерки. С неба вновь повалили мохнатые снежные хлопья. Вдоль неширокой улицы зажглись мутные фонари, а в небе — такие же мутные звезды.

И казалось, что в этот обычный субботний вечер никому не грозят неприятности.

Но это только казалось…

— …Сынок, обожди, не открывай, чтобы мамка не засекла!..

Сухопарый мужчина с серым, болезненным лицом и такими же серыми волосами, заслышав дверной звонок, схватил со стола початую бутылку «Столичной» и, судорожно оглянувшись по сторонам, сунул ее под стол. Его собеседник и собутыльник, высокий светловолосый парень, с улыбкой смотрел, как уничтожаются следы преступления: засовываются в выдвижной ящик стола граненые стаканы, накрывается газетой тарелка с немудреной закуской…

Светловолосый хотел было напомнить, что выпить в субботний вечер, особенно с родителем, особенно на честно заработанные деньги — дело святое и вряд ли стоит бояться матери, но, взглянув на слишком сосредоточенное лицо отца, только и бросил, поднимаясь из-за стола:

— Да ладно тебе, батя, и так догадается, по запаху…

Прошел в прихожую, посмотрел в глазок…

Отец волновался зря — это была не мать (с чего бы ей так рано с рынка возвращаться?). На пороге стоял Сергей Михайлович — сосед с первого этажа, вежливый, чистенький старичок, отставной летчик-истребитель. В начале пятидесятых в Северной Корее воевал, американские «аэрокобры» в землю вгонял, теперь вот едва концы с концами сводит.

— Илюша, здравствуй, — сказал Сергей Михайлович и, заметив, что молодой хозяин шире открывает дверь, приглашая зайти, отрицательно покачал головой: — Нет-нет, я на минутку… Илюшенька, такое дело… В Москву надо съездить, а не на что… Рублей сто на неделю не одолжишь?

— Какой разговор, Сергей Михайлович! — широко улыбнулся названный Илюшей и тут же полез в карман сорочки, доставая груду смятых купюр. — Сколько вам? Может, не сто, а двести, триста?

— Сто, больше не надо, — виновато улыбаясь, произнес старичок. — Мне пенсию обещают после пятнадцатого принести, так я сразу отдам…

— Да ладно вам, какой разговор…

Закрыв за соседом дверь, Илья вернулся к отцу.

— Это Сергей Михайлович был. — Он взглянул на часы. — Часа полтора у нас еще есть, мать на рынке до вечера стоять будет…

— Тогда наливай, — оживился отец, доставая бутылку и стаканы.

В тот субботний день в малогабаритной трехкомнатной квартирке выпивали отец и сын Корниловы. Оба были высокие, стройные, большелобые, только один пожилой, второй молодой. Отца, бывшего мичмана Черноморского флота, звали Сергеем Ивановичем, сын же носил простое и хорошее русское имя Илья.

Вряд ли даже самый опытный наблюдатель смог бы найти в облике Ильи Корнилова что-нибудь выдающееся. Обыкновенный молодой человек, каких на улицах — сотни: открытое и несколько простодушное лицо, волевой подбородок, прямой взгляд стальных глаз… Уроженец этого городка, он почти ничем не выделялся среди сверстников: обыкновенная школа «с трудовым уклоном», окончание девяти классов, поступление в ПТУ, автоматически переводящее в состояние рабочего класса, и — повестка в военкомат.

Наверное, единственное, что выделяло Илью, — полное непонимание того, что есть страх. С самого детства он никогда и ничего не боялся. Ни в родной спиртзаводской микраге, когда в одиночку мог противостоять целой кодле из враждебного района; ни в «бурсе», то есть ПТУ, когда на дискотеках дрался сразу с двумя-тремя поддатыми старшекурсниками. «Бычок» Ильи — резкий удар лбом в переносицу врага, его коронный хук правой в челюсть снизу вверх, его двойной удар, кулаком и локтем, — все это не раз решало исход битв между своим и чужим двором. Правда, и получать приходилось за это много больше других, но такова уж плата за бесстрашие…

Не боялся Корнилов и на призывном пункте, когда грубо отвечал пьяному капитану-«покупателю», и потому не попал в хорошее место, оказавшись в воздушно-десантных войсках Северо-Кавказского округа, и на карантине, в первый же день послав куда подальше самого грозного прапорщика, и в сержантской учебке, свирепо матеря «дедов», которые после отбоя заставляли зашуганных молодых изображать «дембельский поезд»…

Уже после учебки ему дважды грозил дисциплинарный батальон, или, как его часто называют в армии, «дизель», но тут понаехали «покупатели» из дальних частей, и Корнилова в числе еще нескольких самых неблагонадежных сбагрили в полк, который, как было известно наверняка, скоро направляют в Чечню.

Нет плохих и хороших народов, нет народов-террористов и народов-преступников… Есть преступные начальники, которые втравливают свои народы в кровавую мясорубку, чтобы исподволь наживаться на этой бойне. Да и чеченцы оказались не такими дикими и кровожадными, какими их изображали в газетах, по «ящику» да на армейских воспитательных занятиях.

Но это Илья понял много позже.

А пока пришлось ходить в атаку, стрелять, убивать. Все было почти так же, как и в дворовых драках на Спиртзаводе: не выстрелишь во врага первым — выстрелят в тебя. Уже потом Корнилов дошел до очевидного: его поставили в такие условия, когда не убить было невозможно. Не убьешь ты — убьют тебя. Его и его друзей использовали как дешевое пушечное мясо, но ведь кто-то наверняка крупно нажился на этой войне!

Именно там, в Чечне, у Ильи Корнилова донельзя обострилось чувство справедливости. И чувство это принесло ему немало испытаний, немало горьких минут.

Так было и сразу по возвращении домой, в Москве, когда Илья в одиночку противостоял всесильному милицейскому генералу Свинареву, организовавшему преступный бизнес по торговле человеческими органами, изымаемыми на Грозненском фильтрационном пункте. Так было и в Чечне, куда Илья вскоре вернулся со своим боевым товарищем Сергеем Лазаревым; нанятые бывшим офицером «конторы», расчетливым и умным негодяем, друзья искали сбитый в начале войны вертолет с грузом фальшивых денег и печатных клише. Так было и в небольшом украинском городке Чернигове, куда бывший сержант ВДВ отправился на выручку младшего брала Лехи, против своей воли ставшего наркокурьером…

Что и говорить — потерь у Ильи было куда больше, чем приобретений. И, что печальней всего, терять приходилось самых дорогих и близких. Погиб при загадочных обстоятельствах чеченец Ваха Алхузаров, помогший Корнилову в борьбе с ментовским генералом. В высокогорном селении на юге Чечни нашел свою могилу Сергей Лазарев. А младший брат Леха вот уже полгода покоился под высоким земляным холмиком на городском кладбище. Алеша стал жертвой мести украинских наркобаронов…

Еще в Чечне к Илье намертво прилипла кликуха Дембель. Впрочем, Корнилов и не возражал: Дембель так Дембель, ничего зазорного в этом нет. Заслуженный дембель Российской армии — это не только неуставные аксельбанты на ладно подшитой панбархатом «парадке», хрустящие хромом офицерские сапоги, заточенная в лезвие пряжка ремня, щегольски выгнутая кокарда, цветной альбом со специфическими фотографиями и традиционные драки с патрулями комендатуры и мусорами. Дембель — это звучит гордо; это — особое состояние души, когда кажется, что новая, невоенная жизнь будет сплошь спокойной, радужной и безоблачной, что весь мир теперь принадлежит одному тебе, когда думаешь, что все, оставленное на «гражданке», с нетерпением ждет твоего появления…

Правда, теперь послеармейский пыл Дембеля несколько поостыл. Да и где тут, в забытой богом провинции, развернуться молодому крепкому парню? Главная забота — старикам-родителям помочь да самому как-нибудь прожить. Природа не обделила Дембеля умом, остротой мышления, но жизнь востребовала лишь его физическую силу. Три раза в неделю Илья, кооперируясь с местными мужиками во временную бригаду, ходил на станцию Сортировочная разгружать товарные вагоны. Платили, конечно, не много, но этих денег было достаточно не только для того, чтобы ни от кого не зависеть и посильно помогать родителям, но и устраивать иногда посиделки с приятелями и отцом — вроде теперешней.

— …Что задумался, сынок? — спросил Сергей Иванович ласково, пододвигая наполненный водкой стакан.

— Да так… — вяло поморщился Илья. — О жизни нашей думаю.

— Вот и давай выпьем, чтобы наша жизнь лучше была, — предложил отец.

— От выпивки жизнь лучше не становится, — напомнил сын очевидное.

— Да ладно тебе философствовать! За нас! — Сергей Иванович поднял стакан.

— За тебя, батя!

Стаканы сошлись с мелодичным звоном. Выпив, отец и сын потянулись к закуске.

— Ты мне, сынок, вот что скажи, — хрустя соленым огурцом, начал Сергей Иванович. — Может, я стар, глуп, теперешней жизни не понимаю. Почему народ сейчас так хреново живет? Мать вон целыми днями на рынке стоит, мерзнет, ты ночами на разгрузке вагонов горбатишься, за сутки отоспаться не можешь, я двадцать пять лет флоту отдал, а по нескольку месяцев пенсию не получаю… А эти бизнесмены, богачи херовы, «Мерседесы», как перчатки, меняют! Почему так происходит, а?

— Смотря что за богачи, — вздохнул Илья. — Быть богатым — не значит быть сволочью.

— А я бы их всех до единого перестрелял, дали б автомат — рука бы не дрогнула, — выпалил отец зло. — Все они кровопийцы…

— Батя, скажи честно, — неожиданно перебил Илья, весело сверкнув глазами. — Ты бы от миллиона долларов смог отказаться? Ну, скажем, в наследство. Прикинь — сидим, выпиваем, и тут приносят телеграмму: объявился неизвестный дядя в Америке или тетя-эмигрантка в Париже и наследство тебе отписали.

— Хм, — вопрос застал Сергея Ивановича врасплох, — от миллиона долларов, говоришь? Хм… Да нет, конечно… Что я — идиот, от таких денег отказываться?

— Значит, если бы ты миллион баксов наследства взял, сам бы стал богатым, — продолжал Дембель серьезно, и лишь глаза его предательски смеялись.

— Ну, стал бы…

— Получается, и тебя кто-нибудь захотел бы расстрелять. И тоже бы рука не дрогнула.

Несомненно, отец не ожидал такого поворота. Вновь произнес «хм», но это «хм» прозвучало более растерянно, чем предыдущее. Закурил, нервно щелкнул дешевенькой зажигалкой, закашлялся.

— Так это же наследство… Я ж никого не эксплуатирую, — после минутного размышления выдвинул он аргумент.

— Это понятно, — кивнул Илья, наполняя стаканы вновь. — Просто я другое в виду имел: богатых не любят почти все. А деньги все любят…

Далее отец и сын перешли на конкретных людей, слывших в городке богатыми. Заговорили о «новых русских», причем эта категория граждан представлялась Корнилову-старшему исключительно недалекими персонажами популярных анекдотов с растопыренными веером пальцами, и все как один — на «шестисотых». Незаметно шло время за разговором, и когда бутылка была почти допита, беседа потеряла былую стройность.

— Знаешь, сынок, не люблю я этих бизнеснюг сраных, — горячо втолковывал отец. — Щенки, сопляки на иномарках катаются, а я на старости лет велосипед себе позволить не могу. Иногда в газете читаю: такого-то «нового русского» в джипе взорвали, такого-то бандиты в подъезде пристрелили… И правильно сделали!

— Папа, а тебе что — бандиты нравятся? — искренне удивился Дембель.

— Да уж во всяком случае получше, чем все эти коммерсанты! — запальчиво произнес Сергей Иванович. — По крайней мере простых людей, вроде нас, не трогают. Что с нас взять? А то, что у богатых излишки забирают, — правильно делают.

— Но послушай, — тяжело вздохнул Илья, понимая, что отца все равно не переубедить, — если бандиты у бизнеснюг деньги и забирают… Что — на детские дома эти деньги идут? На богадельни? Или тебе с них пенсию вовремя заплатят? Или соседу Сергею Михайловичу принесут, который на корейской войне два раза в самолете горел, а теперь ста рублей не имеет, чтобы в Москву съездить? Вот если бы…

Дембель не успел договорить — в дверь вновь позвонили.

— Ну, это точно мать, — на выдохе произнес отец. — Прячь стаканы…

Сергей Иванович не ошибся: на этот раз домой вернулась мама Ильи. Молча затащила картонные коробки с товаром, поставила в уголок тележку, на которой обычно и возила товар на рынок… Мать выглядела совершенно убитой, старалась не поднимать головы, и Дембель, помогавший ей в прихожей, заметил, что глаза ее заплаканы.

— Что-то случилось, ма? — спросил он, перетащив коробки на балкон.

— Да нет же…

— А чего лицо красное?

— От мороза, — выдохнула мать и, утерев глаза платком, тихонько всхлипнула.

— Как успехи сегодня? Много наторговала? — продолжал допытываться сын, понимая, что у мамы действительно какие-то серьезные проблемы, о которых она не хочет распространяться.

— Да какое там наторговала! Двести рублей ни за что ни про что содрали! — не выдержала она и, тяжело опустившись на табуретку, расплакалась.

— Кто содрал? Тебя что — ограбили? — забеспокоился сын.

Мама лишь обреченно махнула рукой — мол, хоть и ограбили, что теперь сделать можно!

— Так скажи кто, я сейчас быстро…

Илье стоило немалого труда разговорить мать. Рассказ ее вышел путаным и чересчур эмоциональным. Мол, и так торговли никакой, ни у кого в этом городке денег нет, а тут бандиты, которые «рынок держат», подняли «местовые» аж вдвое. Кризис у них, а доллар, мол, вверх пополз. Вот придется теперь этим уродам аж двести рублей в неделю платить.

Впрочем, больше всего обидело мать даже не это.

— Представляешь, сынок, я этому бандюку в мамы гожусь, а он мне такие слова говорит! — утирая носовым платком воспаленные глаза, сокрушалась она.

— Какие такие слова? — нехорошо прищурился Дембель.

— Ой, сынок, даже повторять не хочу, — тяжело вздохнула мать.

— А ты повтори, — ощущая в себе внезапный прилив холодной ярости, попросил сын.

Мать оглянулась по сторонам, будто бы тут, в квартире, мог быть кто-нибудь посторонний, и произнесла:

— Он меня на «х» послал.

— Что?! — Кулаки Ильи сжались.

— Так и сказал: мол, если тебе, старая, на нашем рынке не нравится, вали на «х» отсюда, а то пинка под зад дадим…

Конечно же, Дембель прекрасно знал и о местных «охранниках»-вымогателях, и о Злобине, и о «местовых», которые взимаются едва ли не с каждого мелкого торгаша. Возмущайся не возмущайся таковы жизненные реалии, и никто не может их изменить. Уйти с одного рынка, чтобы искать счастья на другом, бессмысленно. Все торговые точки платят бандюкам Злого «местовые». Не торговать вообще — с голодухи подохнешь. Какая тут, в городке, еще работа? В ментовку идти — еще глупей: вон полгода назад выискался один правдолюбец, отнес заявление в ГОВД, так через два дня мусора его на патрульной машине сами бандитам отвезли, а те так избили, что до сих пор на рынке не видно.

А из дверей комнаты уже выходил Сергей Иванович — все это время он стоял за дверью, слушая печальное повествование жены.

— Сопляки, засранцы, — шептал он ненавидяще, вынимая из брюк ремень с краснофлотской бляхой, — это старому человеку такие слова…

Илья снял с вешалки куртку.

— Давно это было? — спросил он у матери.

— Ты куда, сынок? — испуганно округлила та глаза.

— Пока никуда… Мама, давно они к тебе подходили?

— Да пока товар сложила, пока сюда привезла… Соседку по дороге встретила, рассказала, душу отвела. Да уже больше часа… Сынок, ты что делать собираешься?

Не отвечая, Илья принялся одеваться, при этом он никак не мог попасть в рукава.

— Правильно, сынок, — неожиданно поддержал Дембеля выпивший отец, воинственно помахивая ремнем с краснофлотской бляхой, — нельзя этим гнидам спуску давать! А за мать — тем более. Я тоже с тобой.

— Куда же вы?! — запричитала мама, понимая, какую ошибку она допустила, поведав о бандитах. — Хотите, чтобы вам руки-ноги поломали?

— Да не волнуйся, ма, просто прогуляемся, — стараясь придать голосу успокаивающие интонации, произнес Илья. — Папа, может, я один схожу?!

— Ты мой сын, и я тебя одного никуда не пущу!

— Не беспокойся, мама, мы быстро… — через силу улыбнулся Дембель.

Зашел на кухню, прикрыл за собой дверь и, выдвинув из стола ящик, извлек оттуда хорошо наточенный нож. Осмотрелся, похлопал себя по карманам и, присев на корточки, сунул его в ботинок острием вниз…

Небольшая слободка Новоселовка, что на южной окраине городка, только-только просыпалась. Закурились из кривых закопченных труб тонкие струйки дыма, прозрачные сосульки, свисающие с ржавых крыш причудливыми сталактитами, заплакали, быстро тая.

Новоселовка считалась в городке местом недобрым, разгульным, подозрительным, а в темное время суток — и небезопасным. Так уж повелось, что издавна в этой слободке селился всякий сброд: самогонщицы, мелкая шпана, дешевые вокзальные потаскухи, освободившиеся из ИТУ рецидивисты, перекупщики краденого, хронические алкоголики и прочая сомнительная публика. Несколько лет назад тут появилась цыганская семья, затем еще одна, затем еще… Цыган не любили, но побаивались: спаянность и корпоративность этого племени известны всем, и потому даже самые буйные обитатели Новоселовки старались не конфликтовать с пришлыми «рома»…

Пригород постепенно отходил ото сна. Взошедшее январское солнце осветило длинный, похожий на сельсовет дом из белого силикатного кирпича и огромный двор, заваленный всякой рухлядью. Из-под желтого от мочи и помоев снега торчали бесформенные куски проржавевшего железа, сложенные штабелями полусгнившие доски, груды битого кирпича, растрепанные рулоны рубероида. У полуразваленного забора, рядом с воротами, стоял чуть припорошенный снегом темно-зеленый микроавтобус «Фольксваген-транспортер». Капот «транспортера» был поднят, и небритый плюгавый мужчина в старой замасленной куртке, с гнутой запорожской трубкой в зубах ковырялся в моторе, то и дело чертыхаясь.

Наконец, приведя машину в порядок, он гулко хлопнул крышкой капота и, сплюнув на грязный снег, двинулся в сторону дома. Обладатель изогнутой трубки уже поднялся на крыльцо, но в это время дверь открылась и на пороге появилась женщина. Толстая, неопрятная, в длинной плиссированной юбке, трещавшей на массивных бедрах, в турецкой кожаной куртке, с ведром помоев в руках, она выглядела на редкость отталкивающе.

— Доброе утро, Яша, — низким голосом пропела она мужчине, демонстрируя в улыбке десяток золотых зубов.

— И тебе доброго утра, Галя, — буркнул Яша, давая ей проход. — Собирайся, пора… Батраков накормила?

— Ага, — не оборачиваясь, ответила Галя, выливая помои с крыльца прямо на снег. — Ой, Яша, как посчитаю, сколько этим дармоедам каждый месяц скармливаю, так плохо становится!

— Ничего, пользы от них больше…

В то морозное январское утро на крыльце новоселовского дома беседовали муж и жена Федоровы. Яша, Галя, их двое племянниц и четверо детей-погодков были первыми цыганами, поселившимися в этом пригороде. В слободке о них говорили разное. Одни утверждали, что из Калуги, откуда переехали Федоровы, их якобы выгнали по распоряжению цыганского барона, потому что Яша крупно проворовался у своих. Другие свидетельствовали, что Федоровы уехали по доброй воле, поскольку сильно конфликтовали с калужскими ментами. Третьи уверяли, что у этих людей в городке объявились какие-то дальние родственники, которые обещали отписать им в наследство большую квартиру с условием переезда из Калуги… Как бы то ни было, но сразу же по приезде в Новоселовку Федоровы купили подвернувшийся по случаю длинный дом из силикатного кирпича, лучший в слободке, где и поселились всей своей шумной вороватой оравой.

Во многих традиционных цыганских семьях мужчины, как правило, целыми днями бездельничают. Любая работа для них оскорбительна, любое ремесло их унижает. Деньги в дом обычно приносят женщины, добывая их исконным национальным промыслом: мелким мошенничеством, гаданием, воровством, попрошайничеством и спекуляцией. Яша Федоров с самого начала дал понять, что замечательная народная традиция не работать — явно не для него. Едва обустроившись, Яков деятельно занялся собственным бизнесом, столь же своеобразным, сколь и прибыльным.

Год назад во дворе Федоровых был замечен инвалид — безрукий мужичок неопределенного возраста со спитым, пепельного цвета лицом. Инвалида этого периодически встречали и у здания железнодорожного вокзала, где он клянчил деньги, представляясь «беженцем из Таджикистана». Затем инвалид исчез и вместо него появились трое чумазых детишек лет восьми-десяти, два мальчика и девочка. Детишки день-деньской шастали по улочкам города, приставали к прохожим, гундося традиционное: «Простите великодушно, мы люди не местные… от поезда отстали, мамка заболела… подайте на билет!..» Затем один мальчик куда-то пропал и вместо него появились две пропойного вида старухи, матерившиеся по утрам на всю Новоселовку. Одна старуха-сквернословка целыми днями сидела на паперти Екатерининской церкви, держа на коленях нечто, напоминавшее закутанного младенца. Другая нищенка, с лицом, покрытым отвратительными красными струпьями, была поставлена у Петропавловского собора, что на главной улице, места людного еще и потому, что собор этот располагался напротив популярной в городке рюмочной «Холодок». Спустя три месяца старуху «с ребенком» у Екатерининской церкви сменил молоденький слепой в допотопных синих очках, с облезлой овчаркой на поводке. На шее собаки висела аккуратная картонка с трогательной надписью: «Подайте на лечение поводырю — четвероногому другу». А чумазые беспризорные детишки тем временем переместились в электрички, идущие на Москву: шлялись по вагонам с протянутой рукой, выводя заученно: «Подайте Христа ради, мамка умерла, похоронить не на что…»

И инвалиды, и старухи, и детишки и были теми самыми «батраками» цыгана Яши, о которых он беседовал с женой. «Батраки» эти были его полнейшей и безраздельной собственностью, такой же, как дом или микроавтобус: всю выручку они отдавали хозяину, получая взамен кров, скудную пищу и иногда — по стакану дешевой водки.

Бизнес Федоровых процветал.

Это лишь кажется, что нищим подают немного. «Птицы помалу клюют, а сыты бывают», «С миру по нитке — нищему рубашка» — в справедливости этих старых истин Федоровы убеждались каждый день, подсчитывая отнятое у «батраков» подаяние.

Эти несчастные попадали к новоселовским цыганам разными путями. Чаще всего обманом, шантажом, примитивными посулами их завлекали в слободку, где Яша предусмотрительно отбирал у бездомных инвалидов документы (если таковые имелись). Иных Федоровы выменивали или покупали у коллег-цыган в других подмосковных городах и в столице, где «рома» промышляли таким же бизнесом. Несколько дней новички содержались дома на всем готовом, после чего следовала фраза: «Пожрали? Отдохнули? Отогрелись? Водяры на халяву напились? Теперь отрабатывать придется…» Строптивцев били, держали в холодном сарае с крысами, не давали спать, морили голодом — как правило, через неделю ломались даже самые стойкие.

Да и куда было податься бездомным, бесправным инвалидам бомжеватого вида, без документов, без денег, без знакомств, да еще в чужом городе? Они неминуемо попали бы в спецраспределитель МВД за бродяжничество и нарушение паспортного режима, если бы пошли в ближайший райотдел милиции.

И все было бы хорошо для Яши, если бы не злобинские бандиты. Уже спустя три месяца после начала бизнеса в Новоселовку приехал известный всему городку темно-синий «Форд-Скорпио» со Сникерсом и его друзьями. Несомненно, бандиты уже подсчитали, какой доход приносят Яшины «батраки», и потому сразу же после угрюмого «здрасте» объяснили, что город — удельная вотчина Злого и за работу в этом городе надо платить. Темпераментный Яков хотел было впасть в амбицию, заявив, что он-де цыган и русские бандитские разборки ему по хрену, однако был срезан неопровержимым аргументом: «Если не согласен — в твоем таборе одним инвалидом станет больше… В мусорню не ломанешься, потому как придется о своем бизнесе сраном рассказывать, а это уже статья УК… Жить надоело, свобода наскучила, а?..»

О том, что бандиты в этом городке способны на многое, в том числе и на запугивание непокорных коммерсантов с помощью ментов поганых, цыган Яша знал хорошо. И, трезво оценив собственные шансы в незнакомом городе, призадумался. Подумав для приличия несколько дней, согласился, тем более что злобинские «крышники» пообещали выпутывать и самого Якова Федорова, и его «батраков» из неприятных протокольных ситуаций Административного кодекса вроде «нарушения паспортного режима» или «попрошайничества». К тому же разум — гибкий утешитель: мол, если почти весь город платит бандюгам, что мне, бедному цыгану, остается?!..

…Вытерев промасленные руки грязной ветошью, Яша присел на крыльцо, выбил о перильце трубку, набил табаком, закурил.

— Галя, ты их уже накормила? — бросил он жене, глядя, как та вытирает мокрые от помоев руки о платье.

— Ага, — низким голосом отозвалась она, — сейчас выведу…

Минут через десять дверь дома раскрылась и на пороге появился первый «батрак». Это был седовласый благообразный старик приятной внешности, одетый в поношенные офицерские галифе и старенькое, но чистое пальтишко. Левой руки у старика не было, и пустой рукав пальто был аккуратно заправлен в боковой карман. На одном лацкане пальто тускло отсвечивали три медальки: «За боевые заслуги», «За взятие Берлина» и «50 лет Вооруженных сил». На другом краснел орден Отечественной войны со сбитой эмалью на звездочке. Этот «батрак» являл собой законченный типаж «Всеми забытый ветеран». Если бы не отсутствующая рука, его портрет вполне можно было бы поместить на поздравительную открытку «С Днем Победы!». Цыган Яша, природный психолог, отлично просчитал, что человеку, лишившемуся руки на войне, будут подавать куда больше, чем чумазым детишкам с их набившим оскомину причитанием «мы люди не местные…». Впрочем, старик имел к Отечественной войне такое же отношение, как и сам Федоров. Награды, этот необходимый реквизит в попрошайничестве, были куплены Яковом неделю назад на городском рынке у какого-то грязного ханыги взамен прежних — медалей «За отвагу», «За оборону Севастополя» и ордена Славы 3-й степени, которые лжеветеран умудрился пропить за первые же два часа «работы».

— Подойди-ка сюда, Гриша, — поманил пальцем цыган и, заметив в глазах старика неподдельный страх, успокоил ласково: — Не бойся, бить больше не буду…

Гриша, еще не веря в то, что его действительно не будут бить, сделал несколько шажков вперед — ордена-медали звякнули на лацканах.

— А теперь повтори, что ты должен говорить на вокзале, — приказал Яков.

— Что… офицер, ветеран, воевал, а теперь жить негде, квартиру отобрали…

— Где именно воевал? — заметно раздражаясь, уточнил цыган.

— На войне… денщиком…

— Тьфу, бля, дебил! — негодующе пыхнул трубкой Яша. — Я тебя чему учил? Ты должен говорить, что прошел всю войну, от Сталинграда до Берлина, был у Рокоссовского личным адъютантом, горел в танке, стал Героем Советского Союза, а теперь тебя невестка из дому выгнала, жить негде… Еще раз!

— Горел в танке адъютанта Рокоссовского, которого невестка из дому выгнала, — убитым голосом произнес бестолковый нищий — несомненно, хозяин предложил усвоить непривычно много информации.

— Галя, — приподнявшись со ступенек, крикнул Федоров, — по дороге Гришей займешься, если наизусть не запомнит, будет голодным и без водяры сидеть. А если ты, Гришка, еще раз ордена-медали пропьешь — вторую руку тупой ножовкой отпилю. Понял?

А из дома уже выходил другой «батрак» — высокий мужичок неопределенного возраста, одетый в грязную болоньевую куртку, явно с чужого плеча. В отличие от «ветерана» Гриши, наград у него не было. И руки были на месте, а то как бы он прижимал к груди грязный бесформенный сверток, напоминающий запеленатого младенца?

Отпустив старика, цыган принялся инструктировать обладателя болоньевой куртки. Перво-наперво приказал прикрыть младенцу лицо полой одеяла, чтобы не было видно, что это не ребенок, а большая гуттаперчевая кукла. Затем предложил повторить «легенду».

— Люди добрые, помогите беженцу из Таджикистана, басмачи из дому выгнали, жену убили, сыночку на молоко не хватает… — заученно заскулил «батрак».

— Неплохо, неплохо, — одобрительно кивнул цыган Яша, — только пожалостливей надо…

Минут через десять у темно-зеленого микроавтобуса собралось человек семь «батраков». Инвалиды и здоровые, старые и не очень, мужчины и женщины, они неуловимо походили друг на друга выражением лиц. Тупая покорность судьбе читалась в глазах каждого. Яков уже заводил двигатель «транспортера», когда Галя выкатила на крыльцо инвалидную коляску с молодым безногим мужчиной в засаленном пятнистом камуфляже, в меховом треухе на коротко остриженной голове, с картонной табличкой на груди: «ЛЮДИ ДОБРЫЕ! ПОМОГИТЕ ИНВАЛИДУ ЧЕЧЕНСКОЙ ВОЙНЫ СОБРАТЬ НА ПРОТЕЗЫ!» На руках безногого громоздился темно-вишневый футляр с аккордеоном. Это был Митечка — один из самых прибыльных «батраков» семьи Федоровых. Митечку и его аккордеон быстро погрузили в микроавтобус, и через минуту темно-зеленый фургон медленно выкатил на заснеженную новоселовскую улицу.

Первым пунктом остановки стал железнодорожный вокзал, где Яша поставил «ветерана» Гришу. По всей вероятности, перспектива остаться без еды и водяры подействовала на безрукого впечатляюще, потому как «легенду» он по дороге к «точке» заучил твердо.

— Дорогие россияне, братья и сестры, помогите Герою Советского Союза! — набрав в себя побольше воздуха, принялся причитать старик спустя минуту после того, как занял место у главного входа. — Я на войне кровь проливал, у Рокоссовского адъютантом служил, в танке горел, а теперь вот невестка из дому выгнала, Христа ради живу…

Мужичок в болоньевой куртке, с муляжом младенца в руках, занял привычное место в людном подземном переходе напротив универсама «Московский». Правда, тут с «беженцем из Таджикистана» случился небольшой казус. Едва он примостился на ступеньках, к нему сразу же подошел уличный мент-старшина и потребовал документы. К счастью, темно-зеленый микроавтобус еще не отъехал, и Яша решил вопрос быстро и даже без денег.

— Гражданин начальник, можно вас на два слова! — пыхтя своей запорожской трубкой, приветливо позвал он милиционера.

Они спустились на несколько ступенек подземного перехода, и «таджикский беженец» уловил лишь несколько слов, сказанных Федоровым: «…родственник ко мне приехал… кормить нечем… документы пока у Жоры-Сникерса… сами спросите, если что…» Несомненно, имя-пароль «Сникерс» произвело на старшину очень серьезное впечатление, пробормотав что-то невразумительное, милиционер поспешил отстать от «беженца».

И Яша, сев за руль «транспортера», покатил дальше.

Гнусная старуха пропойного вида, с лицом, покрытым отвратительными красными струпьями, была сброшена у Петропавловского собора.

Другая старуха, не менее гнусная, без струпьев, но с обгрызенными костылями, была поставлена на паперти Екатерининской церкви.

Слепой в синих очках с облезлой собакой-поводырем занял не менее прибыльное место у входа на Колхозный рынок.

Двое чумазых детишек в рваных курточках были выпущены на заснеженной улице Горького, напротив гостиницы «Метрополь». После двух часов приставаний к прохожим детишки должны были самостоятельно добраться до железнодорожного вокзала, сесть в московскую электричку и пройтись по вагонам, а к вечеру вернуться на прежнее место.

Даже жена Галя — и та была задействована в попрошайническом бизнесе: Яков отвез ее к автовокзалу, где мадам Федорова обычно предлагала прохожим «погадать, всю правду сказать».

А инвалидная коляска с безногим Митечкой была поставлена у небольшого рыночка в микрорайоне Спиртзавод. В руках Митечки оказался аккордеон, и Яша, поправив на груди инвалида табличку, строго наказал:

— Если опять бандиты появятся, веди себя тихо, не скандаль, чтобы на мою голову неприятностей не было. И на своей гармошке почаще играй, частушки какие-нибудь повеселее, позабористей… Ну?

Митечка ненавидяще посмотрел на цыгана, но перечить не стал. Растянул меха, вдохнул полные легкие морозного воздуха…

завел тенорком инвалид самопальную частушку, и Яша, одобрительно улыбнувшись, направился к своему «Фольксвагену-транспортеру».

А Митечка, спев еще несколько частушек, отставил аккордеон, зло посмотрел на отъезжающий микроавтобус и, сплюнув на ноздреватый снег, выдохнул из себя:

— Сука ты сука… Попался бы ты мне три года назад…

Люди, хорошо знавшие Илью Корнилова по прозвищу Дембель, были убеждены: если этот человек принимает серьезные решения, то они почти всегда бывают единственно правильными. Врожденное чувство справедливости, присущее Илье, и было тем компасом, по которому Дембель сверял свою жизнь…

Рассказ матери о субботних событиях на рынке ржавым гвоздем засел в голове Ильи. Простой, неиспорченный рабочий парень, полтора года проведший на неправедной войне, он никак не мог взять в толк: по какому праву какие-то сопляки с природным спрямлением мозговых извилин матерят женщину, которая по возрасту годится им в матери? И почему какие-то там бандиты, пусть даже крутые-крутые, не только требуют «местовые», но из-за кризиса постоянно повышают суммы?

Всю неделю Дембель угрюмо молчал, размышляя и сопоставляя. Да и говорить-то, собственно, было некогда: по нечетным числам он ходил на станцию Сортировочная, разгружал с мужиками товарные вагоны, после чего беспробудно спал почти сутки. А субботним утром шестнадцатого января, в день очередного сбора бандитами «местовых», он неожиданно заявил матери:

— Ма, давай я сегодня с тобой на рынок пойду!

— Да что ты, Илюшенька! — всплеснула руками мать, сразу же поняв, чего ради сын хочет идти на рынок. — Ты что, с бандитами разобраться хочешь?

— Да нет, просто на работу твою посмотреть, — обезоруживающе улыбнулся Дембель. — Помнишь, когда я в четвертом классе учился, нас на твою камвольную фабрику на экскурсию водили? Так вот и теперь вроде как на экскурсию схожу.

— Сынок, ты ведь с Сортировочной своей еще не отоспался, устал, поди, полежал бы перед телевизором, — попыталась было урезонить Илью мать.

— Лучше на свежем воздухе постоять, пользы больше, — отмахнулся сын.

Понизив голос до заговорщицкого шепота, мать привела последний аргумент, долженствующий, по ее мнению, оставить сына дома:

— Я даже тебе с батей разрешаю водочки выпить… Только дома останься! Прошу сынок, ради меня. А?

— У батьки и так язва, хватит ему пить, — Дембель был непреклонен в своем решении, — да и мне что-то не хочется… Давай вытаскивай с балкона товар, вместе повезем!

Возражать не приходилось — уже через час Илья, стоя за железным прилавком, топтался по снегу, дул на покрасневшие от мороза пальцы, смотрел на снующих покупателей, то и дело покрикивая:

— Покупай, подешевело, было рубль, стало два! Кофе бразильский, жвачка американская, затычки немецкие! Товарищ милиционер! — закричал он милицейскому сержанту, который важно прохаживался меж рядов. — Купите себе «Олвэйз» с крылышками! По вашим глазам вижу, что вы именно это ищете!

Сержант остановился как вкопанный. Взглянул на наглеца из-под форменной цигейковой шапки с кокардой, нахмурился грозно…

— Ты это… чего шумишь?

— Прошу вас, гражданин начальник, купите себе прокладки для критических дней, с вас недорого возьму! — улыбался Илья так щедро, как это умел делать только он один.

— Я те не баба какая… — только и смог возразить милиционер, не зная, что можно сказать в столь щекотливой ситуации.

— Так ведь и видно, что не баба, а большой начальник! — лучился доброжелательностью Дембель. — Думаете, это только женщинам надо? В сапожки кирзовые вместо стелек положите, ножкам милицейским не так холодно ходить будет… Налетай, подешевело, гигиенические прокладки «Кэффри» и «Олвэйз» с крылышками! Для патрульно-постовой службы МВД большая скидка! — закричал веселый продавец на весь базар и, мигом забыв о сержанте, выхватил взглядом из толпы двух подвыпивших работяг с бутылкой самопальной «Столичной». — Мужики, если вы «Орбит» без сахара ищете, то это у меня есть, самый лучший на рынке!

— Да на хрена нам твоя «Орбита», — буркнул один, — сырка бы какого плавленого или огурцов соленых…

— A-а, ничего вы в бухле не понимаете. — Выйдя из-за прилавка, Илья подошел к работягам поближе. — Вмажете в подъезде без закуски, потому как шапкой занюхивать будете… домой придете, а женки ваши запах учуют, по голове настучат и ночью не дадут. А если упаковку «Орбита» без сахара пожевать — никакого перегара.

— А чо, правду мужик говорит, — неожиданно воодушевился второй работяга. — Сколько, говоришь, твоя «Орбита» стоит?

Мать Корнилова блаженствовала и, казалось, совсем забыла о недавних тревогах: какой сынок вырос, какой помощник! Еще четырех дня нету, а выручка двойная против обычного! Соседи-торговцы кивали одобрительно: молодец, чутко душу покупателя понимает, умеет товар лицом показать!

Проторговав с шутками-прибаутками до пяти вечера, Дембель устало вышел из-за прилавка. Подошел к воротам главного входа, расстегнул верхнюю пуговицу куртки, закурил.

Взгляд Ильи упал на безногого в инвалидной коляске… Этот молодой мужчина в пятнистой камуфляжной куртке, с какой-то неразборчивой надписью на картонке, прикрепленной к груди, показался Дембелю знакомым. И, наверное, если бы не железная щетина на щеках инвалида, не его потухшие, пьяноватые глаза, не растрепанные грязные волосы, Корнилов узнал бы его.

Но инвалид, столкнувшись со взглядом Дембеля, повел себя очень странно. Раскрыл рот, слабо вскрикнул, точно увидел привидение, на мгновение зажмурился, вновь открыл глаза… Спустя секунду он, лихорадочно работая ручными рычагами-педалями, быстро развернулся к Илье спиной и, даже позабыв о своем аккордеоне, со всей скоростью, на которую способна инвалидная коляска, покатил в сторону мусорных контейнеров, темневших неподалеку.

Конечно, Корнилов догнал бы коляску, если бы не окрик матери:

— Сынок, подойди сюда!

— Что, ма!

— Мне тут пятьсот рублей дают, а я никогда таких денег не видела… Посмотри, фальшивые или нет!

Со странной купюрой пришлось разбираться целых десять минут — бегать к соседям-торговцам за консультациями, смотреть на свет. И вскоре Корнилов позабыл и о безногом, показавшемся ему знакомым, и о его странном бегстве за мусорку…

На спиртзаводской рынок уже пали сиреневые сумерки, когда по торговым рядам пролетело: бандиты за «местовыми» пожаловали! И впрямь: как раз напротив главного входа, под уличным фонарем, стоял знакомый всему рынку грязно-синий «Форд-Скорпио». Рядом с машиной негромко беседовали о чем-то своем трое: кряжистый молодой человек в короткой кожаной куртке, зверовидный атлет с перебитым носом и молоденький розовощекий блондин.

— Так, ма, отойди-ка в сторонку, — попросил Илья таким тоном, что мать даже не посмела возразить.

Отошла к пустому прилавку, втянула голову в плечи и, опасливо стрельнув глазами в сторону бандитов, которые уже двинулись по рядам, мелко-мелко перекрестила широкую спину сына.

Торговцы притихли. Покупатели, которых к вечеру стало меньше, потекли к выходу. Даже местные алконавты, постоянные клиенты известной на рынке торговки Жихаревой, продающей водяру в розлив, и те, подхватив пластиковые стаканчики с любимым пойлом, поспешили покинуть базарчик.

Стало непривычно тихо. Лишь снег угрожающе хрустел под рифлеными подошвами бандитских кроссовок-«вездеходов» да бандюки негромко переговаривались с продавцами относительно сумм.

Илья же хранил полную невозмутимость. На всякий случай застегнул на все кнопки куртку (чтобы за полу не ухватили, если драться придется), привычно размял кулаки, нащупал под прилавком обрезок водопроводной трубы, предусмотрительно подобранный по дороге на рынок, и незаметно сунул его в рукав…

Вскоре к его прилавку подошел полный блондин с наглыми кабаньими глазками и неестественно большой золотой печаткой на безымянном пальце. Безразлично скользнул взглядом по нехитрому товару, по маме Ильи, стоявшей в сторонке, по молодому человеку за прилавком, затем посмотрел в какую-то растрепанную тетрадку…

— Двести, — буркнул он, протягивая руку.

— Чего двести? — улыбаясь с преувеличенной доброжелательностью, уточнил Дембель.

— Рублей, пока рублей, а не баксов, — утешил блондин. — Быстрей давай, времени мало…

Мать сунула руку в карман — она уже приготовила деньги, надеясь, что успеет сунуть их рэкетиру раньше, чем сын полезет выяснять отношения, но Дембель опередил ее.

— Или ты, гнида, сейчас свалишь на хер… — начал Корнилов и, заметив округлившиеся от неожиданного обращения глаза блондина, закончил веско: — Или твоя грязная харя стечет по асфальту…

— Ты… чо это, барыга, в бубен давно не получал, да? — лишь выдавил из себя блондин, обескураженный такой невежливостью. — Да ты, бля, бычара позорная, сей…

— Ну что, я тебя предупреждал, — спокойно перебил его Корнилов.

Вышел из-за прилавка и, демонстративно заложив руки за спину, со всей силы саданул лбом в переносицу бандита. Блондин отлетел в сугроб. Сперва лицо его сделалось белым, как гипс, а затем — кроваво-красным, как обложка советского паспорта.

— Ы-ы-ы… — закрыв лицо руками, тоненько заскулил он, и Илья, заметив, что между пальцами блондина течет кровь, справедливо рассудил, что с переломанной переносицей тот уже не боец, и мгновенно развернулся в сторону второго вымогателя, спешившего к месту происшествия.

Удар! Дембель, умело поставив блок, перехватил руку нападавшего и, вывернув ее до суставного хруста, бросил негодяя на противоположный прилавок. Хрустальный звон разбиваемых бутылок, испуганные вскрики продавцов, шелест разлетающихся по сторонам баночек с кофе и сигаретных блоков аккомпанировали падению тела. Однако вымогатель сумел быстро подняться… Позорное падение после удара какого-то торгаша, да еще на глазах регулярно обираемого рынка, подтолкнуло его к решительным действиям, и он со злым собачьим рычанием бросился на обидчика.

Однако Корнилов был готов к такому повороту событий — мгновенно достав из рукава обрезок водопроводной трубы, Илья нанес несильный, но очень болезненный удар по локтевому суставу, и вымогатель, схватившись за руку, только и сумел выдохнуть:

— Сука ты, бля-а…

Корнилов уже шагнул поближе, чтобы добить мерзавца, уже занес над его головой обрезок трубы, но в этот момент страшный удар обрушился на его голову, обрезок выпал из рук, и Дембель, теряя сознание, успел заметить над собой мерзкую зверовидную рожу с перебитым носом…

Илья был без сознания лишь пару секунд, затем услышал, как истошно заголосила мать, как продолжали испуганно кричать соседи-торговцы, как зло выплевывал матюки бандит, получивший болезненный удар по локтю… Дембель знал: если сию же секунду он не поднимется, не найдет в себе силы дать отпор тому подонку с перебитым носом, может случиться непоправимое. Ведь рядом была мама, и вряд ли стоило гадать, что могут предпринять отмороженные негодяи!

Земля уходила из-под ног, перед глазами плыли огромные сферические пятна, но Дембель, стиснув зубы, попытался встать на ноги… Наглая рожа с перебитым носом маячила в каком-то метре от него — щурилась, лыбилась, демонстрируя в победной ухмылке крепкие желтоватые зубы.

— Иди-ка сюда, козлик, — поманила рожа пальцем, — иди, дорогой… Если мало, еще воспитаю…

Окончательно поднявшись на ноги, Илья сделал шаг вперед.

— Ой, бля, страшно подумать, сколько мы с тебя за моральный ущерб возьмем! — продолжала лыбиться рожа, медленно приближаясь. — Марамойка гребаная, ты на кого хавало раскрыл, а? Здоровье лишнее есть, или…

Обрезок трубы лежал под ногами, но опуститься на корточки означало одно — подставиться под удар. Боковым зрением Корнилов успел заметить бутылку пива, стоявшую на прилавке слева. Схватив ее за горлышко, он со всей силы саданул ею о прилавок и, словно не замечая желтоватой пены, облившей его джинсы, с «розочкой» наперевес двинулся на кривоносую рожу.

Конечно, если бы не тот удар, предательски нанесенный сзади, Илья без труда справился бы с бандитом. Но в голове по-прежнему шумело, ноги подкашивались, картинка перед глазами двоилась, рассыпаясь на множество фрагментов, и в какой-то момент Дембелю показалось, что перед ним не одна рожа, а несколько.

Короткий замах — «розочка», описав правильный полукруг, прошла далеко от кривоносой физиономии, и Корнилов, потеряв равновесие, свалился на чей-то прилавок, ударившись лбом о железное перекрытие. Илья ожидал, что в этот момент противник добьет его окончательно, однако удара не последовало — бандит лишь отошел на несколько шагов, наслаждаясь беспомощностью врага. Сплюнул себе под ноги и, обернувшись в сторону притихших торговцев, спросил торжествующе:

— Ну, а вы ему почему не поможете? Чего не заступитесь? А? За вас ведь бьется, страдалец херов…

Ответа не последовало — торговцы, все как один, отвели взгляды, мол, наша хата с краю. А мать Ильи не ответила лишь потому, что была в глубоком обмороке…

Подойдя к поверженному врагу, кривоносый взял его за шиворот, с трудом приподнял, ставя на ноги напротив себя. Отошел в сторону, явно примериваясь, как бы ударить половчее…

Он уже занес руку для удара, уже готов был выдохнуть из себя победное «й-йе-ех!..», но неожиданно для всех потерял равновесие и медленно завалился на левый бок. В тот момент Илья видел свет лишь в багровых тонах, но все-таки успел различить позади кривоносого бандюка силуэт камуфлированного парнишки в инвалидной коляске — того самого… В руке парнишки мелькнула пустая бутылка, послышался тупой удар, перекрываемый звоном бьющегося стекла. Спустя секунду вымогатель, нелепо раскинув руки, лежал в боковом проходе, и на губах его пузырилась розоватая пена.

А инвалид, ловко подкатив к Корнилову, вытянул руки, словно готовясь принять на себя падающее тело.

— Илюха, только не падай… — прошептал он.

Уже на грани потери сознания Дембель узнал-таки неожиданного спасителя. Это был Дмитрий Ковалев — младший сержант, командир отделения соседнего, третьего взвода, третьей роты, гвардейского дважды орденоносного Балабановского полка, где в «чеченский» период своей армейской жизни служил сам Корнилов…

Илья окончательно пришел в себя лишь через полчаса. За это время торговцы, желая искупить свое трусливое бездействие во время драки, помогли собрать товар, спешно погрузили его на тележку и даже перевезли тележку во двор соседнего дома, от греха подальше. Туда же, не дожидаясь, пока бандиты придут в себя, перебрались сын с матерью и безногий Митечка. Один из торговцев даже сунул Дембелю поллитровку водки — мол, компресс на голову приложи, полегчает, а лучше всего продукт не переводи — вмажь граммов триста и сразу здоровым станешь.

Впрочем, Илья оклемался без компресса и трехсот граммов. То ли удар оказался не столько сильным, сколько болезненным, то ли у Дембеля был крепкий череп, но теперь, сидя на скамеечке заснеженной детской площадки, он лишь поглаживал ладонью голову, морщась.

— Не больно, сынок? — причитала мать.

— До свадьбы заживет, — вздохнул Дембель и благодарно взглянул на инвалида: — М-да, Митек, если бы не ты… Откуда ты тут взялся?

— А я тебя еще днем заприметил, — кивнул ему бывший сослуживец.

— Я тебя тоже, только не узнал сразу. Митек, да как же ты в наш городок попал, а? — прикуривая, спросил Корнилов. — Каким ветром занесло?

— Долго рассказывать, — вздохнул инвалид. — Потом как-нибудь, при случае… Дай-ка и мне сигаретку.

Ковалев закурил, закашлялся — на глаза его навернулись слезы.

— Валить отсюда надо, вот что, — сказал он после непродолжительной паузы.

— Чего валить? Нам никто не мешает, мы вроде тоже никому…

— С минуты на минуту те бандюки оклемаются, нас искать пойдут, — справедливо предположил инвалид, поглаживая рычаги своей коляски. — Ты хоть знаешь, с кем сейчас дрался? Знаешь, кто за ними стоит? Тот, с перебитым носом, — Сникерс, а работает он на самого Злобина… Говорят, вроде как заместитель его.

— Какая разница? — хмыкнул Илья зло. — Хоть на главпахана России! Это же не люди… Уроды!

— Ладно, хватит, — в голосе Ковалева появилась деловитость. — Ты, Илюха, и вы, мамаша, домой езжайте, а я…

— А ты что? Опять на базар, милостыню просить? — неожиданно для однополчанина взорвался Дембель и, поняв, что взял слишком круто, тут же осекся: — Извини, Митя, но никуда я тебя не отпущу. Да и торгаши на рынке, если что, на тебя покажут — ты, мол, дружка ихнего по голове бутылкой саданул!

— Да куда же ты, сыночек, — благодарно глядя на инвалида, Елена Николаевна Корнилова утерла раскрасневшиеся глаза платочком. — Чего ты на том рынке забыл? Иди лучше с нами…

Дембель лишь мельком взглянул на Ковалева, но заметил, как дернулось его лицо при слове «иди».

— Нет, Илюха, вези меня лучше на прежнее место, — вздохнул инвалид. — За мной сейчас приедут. Не хочу, чтобы у вас еще и из-за меня неприятности начались, — закончил он, но Дембель понял незамысловатый подтекст этой фразы: «не хочу быть для вас обузой».

Илья хотел было возразить, но в этот момент в заснеженный дворик, тихо урча, въехал темно-зеленый микроавтобус «Фольксваген-транспортер», и лицо инвалида враз посерело. Поравнявшись с детской площадкой, микроавтобус остановился. Водительская дверка открылась, и на утоптанный снег спрыгнул плюгавый чернявый мужик в грязной куртке, с гнутой запорожской трубкой в зубах.

— Так, Митя, чего не на работе? — не доходя до троицы, крикнул он.

— Дим, что это за чмо, представитель малых кочевых народов? — наклонившись к уху однополчанина, спросил Дембель.

— Да цыган Яша…

— Какой еще цыган? Конокрад? Или из ансамбля «Ромэн»?

— Мой хозяин, — свистящим полушепотом ответил безногий, стараясь не смотреть в сторону Федорова.

— Что значит «хозяин»? Он что — рабовладелец? Плантатор?

— Почти… Слышь, Илюха, хватит с тебя неприятностей… Отойдите лучше, — втягивая голову в плечи, прошептал Ковалев.

Дембель ничего не ответил — он уже знал, как поступит с этим «хозяином». Поднялся со скамеечки и, подчеркнуто небрежно сунув руки в карманы, вразвалочку направился к зеленому фургону.

— Чего надо? — угрюмо осведомился он, не доходя до цыгана Яши несколько шагов.

— Слышь, мужик, отвали! А то… — с явной угрозой пыхнул трубкой цыган.

Они стояли на узкой, протоптанной в глубоком снегу тропинке. При всем желании Яша не мог обойти Корнилова: шаг вправо, шаг влево — и цыган неминуемо увяз бы.

Яша приблизился к Илье, но тот спокойно шагнул ему навстречу. Глаза их встретились, и цыган, не в силах вынести прямого взгляда неожиданно возникшего противника, отвел взор.

— Отойди, пожалуйста, — с неожиданной вежливостью попросил Яша. — Мне своего инвалида забрать надо. Поздно уже. Домой пора.

— Нет, это ты отойди, — невозмутимо ответил Корнилов. — И так отойди, чтобы я больше тебя никогда не видел. Ясно?

Дембель решительно шагнул вперед — и Яша попятился.

— Слышь, мужик… Ты чего это, а? — спросил цыган испуганно. — Я же тебе русским языком сказал: своего человека забрать хочу…

— Дорогой, — наступал на него Илья, — я тебе тоже русским языком говорю… — Сделав выразительную паузу, он продолжил агрессивно, делая ударение на каждом слове: — Если я. Еще. Хоть раз. Увижу тебя. Рядом с Димкой. Я тебе яйца оторву, в рот затолкаю и сожрать заставлю. Без соли и перца. Уловил мою мысль?

Яша ничего не ответил, лишь втянул голову в плечи, как человек, ожидающий неминуемого удара. Молча развернулся, сел за руль своего фургона, обиженно хлопнул дверкой, завел двигатель… Лишь отъехав метров на десять, цыган остановил свой «Фольксваген-транспортер» и, слегка приоткрыв дверку, выкрикнул в морозный сумрак:

— Это я тебе яйца оторву, гондон ты рваный! Еще пожалеешь, что на меня хавало раскрыл!

И тут же, хлопнув дверкой, резко дал по газам — «транспортер» едва не понесло на темнеющие на углу мусорные контейнеры.

— Тьфу, бля, — Илья зло сплюнул на снег. — Мало того, что козел, так еще и трус. Хозя-а-аин…

Проводив темно-зеленый фургон взглядом, Дембель пошел обратно.

— Ладно, Дим, чего тут торчать, холодно… Поехали к нам, а?

Нет ничего лучше ощущения домашнего уюта.

За окном — лиловый сумрак, злой зимний ветер гремит наружным жестяным подоконником, наметает на унылые безлюдные улицы ледяную крупу, раскачивает антенны на крышах. А тут, дома, благодать и спокойствие: свистит на кухне закипевший чайник, расплывчатым салатным пятном ложится на стены и потолок тень абажура и пожилая женщина с усталыми ласковыми глазами суетится вокруг накрытого стола, то и дело спрашивая:

— Димочка, может быть, еще чайку выпьете? Может, пирога еще возьмете?

От всего этого Дима Ковалев отвык столь давно, что кажется — и не было подобного никогда: ни заботы, ни зеленого абажура, ни горячего чая с домашним пирогом. Кажется, не реальность это, а добрый-добрый сон из прошлой жизни, к которой больше не будет возврата. И невольно хочется ущипнуть себя, чтобы удостовериться: не сон это, а нормальное человеческое бытие…

Сидя за столом в своей инвалидной коляске, Дима смущался. И не только потому, что отвык от такого внимания к себе. Грязный, небритый, не видевший бани несколько месяцев, он чувствовал себя в этой скромной, но чистой квартире очень скованно.

На пороге комнаты появился Илья с целлофановым свертком в руках.

— Так, Митя, я ванну набрал, сейчас тебя помыться отнесу, в чистое переоденешься, — энергично произнес он. — А твои старые шмотки, уж извини, выбросить придется.

С этими словами Дембель положил рядом с бывшим однополчанином новую одежду: белье, джинсовую рубашку, куртку и, немного засмущавшись, брюки.

— Белье чистое, рубашку я только два раза надевал, потом выстирал, а куртка и брюки от покойного братана Лехи остались, — вздохнул Корнилов. — Старенькие, но стираные. Ладно, хватит чаевничать — потом у меня в комнате посидим, чего-нибудь покрепче выпьем. Тебе как, мыться помочь или сам справишься?..

Спустя минут сорок Ковалев, раскрасневшийся после горячей ванны, сидел в комнатке Ильи, довольно щурясь. Люди, еще недавно видевшие этого молодого человека у входа на рынок с аккордеоном в руках, вряд ли бы теперь узнали в нем профессионального нищего. Вымытый, выбритый, благоухающий туалетной водой, он выглядел теперь непривычно свежо и молодо. Да и взгляд инвалида изменился: не было в нем теперь былой затравленности, не было страха и боли…

— Ну что, Дима, надо бы за встречу выпить, — улыбнулся Дембель, извлекая из бара бутылку подаренной на рынке водки и микроскопические стопочки. — Ты водку-то пьешь?

Ковалев с трудом подавил в себе тяжелый вздох.

— Я все пью. И даже чаще, чем следует… Знаешь, на рынке этом долбаном день-деньской сижу, на аккордеоне играю, народ-то сочувствует… Боюсь, не спиться бы мне с такой жизнью…

— Знаешь, Дима, — Илья разлил спиртное по стопочкам, — каждый нормальный человек считает свою жизнь такой, какой ее видит. И у тебя, и у меня в прошлом всякое было: и хорошее, и хреновое. Если хорошее не замечать, а видеть только дерьмо, значит, и жизнь твоя такая. И наоборот… Наша жизнь всегда такая, какой ты ее сам представляешь.

— А будущее? — взвесив в руке стопочку с водкой, надрывно спросил Ковалев. — Какое у меня, безногого, будущее может быть? Как мне на кусок хлеба заработать? Где жить? Кто за меня замуж пойдет? Да и вообще — кому я такой на хер нужен? Правильно говорят умные люди: имеем — не ценим. Вот в девяносто четвертом призвали меня и в Северо-Кавказский округ отправили. Ясно для чего — на пушечное мясо, в Чечню, «единую и неделимую» защищать. Помню, в Грозном впервые в жизни раненых на войне увидел, двух танкистов. У одного кожа с черепа содрана, у другого — ступня расплющена. Как я им сочувствовал! Это потом уже задним умом дошел — завидовать я им тогда должен был! — Дима, заводясь, уже размахивал стопочкой, расплескивая водку. — Кожу на голове зашить можно, кости по осколкам собрать… Мне бы так. А новые ноги не вырастут. Эх, бля, да чего уж там… — горестно закончил он.

— Ладно, об этом как-нибудь потом поговорим, — поморщился Дембель и, сделав небольшую, но вескую паузу, продолжил: — Ты тем танкистам раненым завидуешь, а ребята, которых «грузом 200» в Россию отправили, тебе бы позавидовали. По мне, так лучше быть без ног, но живым. Главное, что ты жив. Ну что, Димка… Давай, за встречу.

Друзья, подняв стопки, чокнулись и, выпив, закурили.

— Знаешь, я когда тебя сегодня днем увидел, думал, что обознался, — жадно затягиваясь, сказал Ковалев.

Илья оживился — теперь самое время переменить тему, поговорить о чем-то другом, лишь бы не растравливать товарищу душу. Пусть — о бандитах, пусть — о нашем тяжелом времени, пусть — о жизни в этом городке, но только не об инвалидности Димы.

— И почему же ты так подумал? — хмыкнул Корнилов.

— Так ведь наш ротный говорил, что вроде бы весь ваш первый взвод чечены на блокпосту в капусту покрошили… Взводного вашего, Андрюшку Шаповалова, Игорька из Калуги, ну, который по лыжам кандидатом в мастера спорта был, Валерку из Ростова, Эльдара из Казани… Кто там еще с тобой-то служил?

— Много было, — помрачнел Илья. — Земля им пухом… Как теперь помню — девятого мая девяносто шестого года это случилось… А из нашего взвода один лишь я остался. И не чечены это были…

— А кто?

— Долго рассказывать, потом как-нибудь. Ладно, давай за пацанов выпьем, что оттуда не вернулись… вечная им память!

Выпили молча, не чокаясь, не глядя друг другу в глаза — как и принято за погибших друзей.

Сигарета, зажатая между пальцами Ильи, тихо тлела, и ее полупрозрачный дымок, напоминавший какое-то фантастическое растение, курился над столом.

— Ладно, а к этому грязному цыгану Яше… рабовладельцу хренову, как попал-то? — спросил Дембель, впечатывая окурок в пепельницу.

— Как все, — равнодушно ответствовал Дима. — Сам в рабство продался…

— Постой, постой… — Корнилов не верил своим ушам. — Как это — продался?.. Сейчас же не Древний Рим, конец двадцатого века… Как это живой человек сам себя в рабство-то продать может?

— Живой человек с голодухи да с отчаяния еще и не то может, — ответил Ковалев с неожиданным ожесточением. — Знаешь, ноги-то как я потерял? Взводный наш отправил меня да еще двух молодых в брошенный дом — проверить, что и как. Проверили — все нормально, два обгоревших трупа, а наших, не наших — неизвестно. На обратном пути на «зверей» напоролись. Одного молодого сразу убили, а мы с другим, Васькой из Зеленограда, в камнях залегли. Патронов — по рожку на брата, сам понимаешь, невыкрутка. Чечены тоже залегли. Дело к вечеру, а в горах, как сам знаешь, рано темнеет. Решили — отсидимся до темноты и к своим пробиться попробуем. То, что сзади на нас нападут, не ждали — за спиной скала метров пять и почти отвесная.

— Ошиблись? — догадался Илья.

— Конечно, ошиблись… Чечены-то горные тропки как свои пять пальцев знают. Пара человек осталась напротив нас, постреливали, головы поднять не давали, а остальные в обход двинулись. Ваську гранатой накрыли — сразу в клочья. И понял я — все, не хрена больше ловить. Патронов штук пять осталось. А там внизу пересохший канал был. Решил я по дну его уходить. Только поднялся — мне по ногам длинной очередью и рубанули… Братан, извини, разнервничался… Водки немного плесни, а?!

Илья молча налил собеседнику спиртного, и Дима, мгновенно осушив стопочку, вновь потянулся к сигарете.

— Закусил бы, — посоветовал Илья строго.

— Да обожди, дай рассказать, — отмахнулся инвалид, и Дембель понял: сейчас Диму ни в коем случае нельзя перебивать. Сейчас у Ковалева, может быть, первая за всю послеармейскую жизнь возможность выговориться, излить душу…

— И дальше что было? — Корнилов подался корпусом к собеседнику.

— Ну, что было… Когда очнулся — не знаю. Помню только, что боль в ногах адская. Кровь подсохла, корка в раны впивается — жуть! Оказалось — завезли меня те чечены в какой-то горный поселок. На хрена я им, раненный, понадобился, чего на месте не пристрелили — до сих пор не пойму. Попробовал подняться — какое там! Думал, сдохну на месте. Так и лежал часа два, стонал. Потом, помню, пришел какой-то их командир — черный, бородатый, как черт, с зеленой повязкой на голове. «Федерал, мент или наемник?» — спрашивает. Я сказал, чечен тот документы мои посмотрел и молча вышел. Если бы наемником был — убил бы на месте, у них это просто. А так… Знаешь, Илюха, раньше я этих горцев хуже зверей диких считал, а раненный, в плену, убедился — есть и среди них люди порядочные. Накормили, воды дали, даже врача прислали — нашего старлея-медика, тоже пленного. Там таких много было… Что потом — не помню, в забытьи все время лежал, если бы не тот старлей, не выжить бы мне.

— И долго ты у них в плену был? — спросил Илья.

— Не знаю. Не помню. Часов у меня не было, календаря тоже. Уже потом посчитал — месяца четыре, не меньше. А то и полгода.

— Ноги там отняли? — осведомился Илья и тут же укорил себя за неуместность вопроса.

Но теперь Ковалев хранил на лице полное равнодушие.

— Там. А по-другому и нельзя было. Лекарств нет, аппаратуры нет, единственный госпиталь — в двадцати километрах по горной дороге, да и тот только для чеченов да саудовских арабов, что на их стороне воевали… А у меня все кости раздроблены. Короче, выбор небольшой: или гангрена и смерть в муках, или ампутация, но жизнь. Ну, тот старлей-военврач мне ножки-то и оттяпал. Наркоз знаешь какой? Две бутылки водки, пара папирос с анашой — и все. На следующий день очнулся — чувствую, горят у меня ступни. Каждую клеточку ощущаю, даже, казалось, пальцами ног шевелить могу. А как посмотрел на одеяло, где оно ноги должно прикрывать, заплакал: пусто… — Сунув в рот погасший окурок, рассказчик судорожным движением прикурил. — Ну, а потом конец войне, а значит — пленными меняться надо. Чечены-то хитрые: тех пленных, что посильней, без ранений, дальше в горы погнали, на строительство тоннеля в Грузию да на будущие обмены, а таких доходяг, как я, вернуть решили. На хрена им безногие и безрукие? Даже денег и шмоток на дорогу дали. Знаешь, я как вспомню того бородатого командира, Исой его звали, так даже прослезиться хочется. Кто я ему? Враг, оккупант. Может, я его брата убил, может, отца… Сам знаешь, как это: стреляешь, а в кого — хрен его знает. А он мне, по сути, жизнь спас. Помню, еще на прощание триста тысяч старыми сунул, свитер, полушубок… Иди, говорит, Дима на Родину, и скажи своим русским, что мы такие же люди, как и все. Только вот воевать с нами не надо.

— И что на Родине? — задумчиво спросил Илья, хотя уже приблизительно знал — что.

— Приняла меня Родина с распростертыми объятиями, и в каждом объятии было по нокауту, — выдохнул из себя инвалид. — Полк-то наш уже давно вывели, меня, как я понял, в погибшие записали. Документы мои где-то потерялись, денег почти не дали. Короче, набрали таких, как я, калек полный «борт» и отправили сперва во Владикавказ, а потом в Ростов, в военный госпиталь. Проторчал я там полтора месяца. Жрать нечего, холод, тоска, грязь… Инвалиды наши, у кого руки целы, по ночам на картинки дрочат, хрипят, скулят, жопами по простыням елозят. И водки ни грамма. Хотел даже руки на себя наложить — в последний момент санитары из петли вынули… Ну а вынув, избили хорошенько: мол, ты удавишься, а нам потом под суд? И понял я: когда младший сержант Ковалев был здоровый и сильный, был он Родине нужен. А когда, защищая Родину, лишился младший сержант Ковалев ног — на хрен он кому сдался.

— Ладно тебе, Дима… Никогда не надо путать Родину и государство, — укорил Илья и, спохватившись, поинтересовался: — А дальше-то что?

— А дальше… Дали мне эту самую инвалидную коляску, насовали каких-то бумажек, денег на дорогу выписали и домой отправили. А в Новокузнецк, где я живу, как сам понимаешь, только через Москву можно ехать. Выкатился я с вокзала на своей коляске, а дальше что делать — не знаю. Ну, приеду я домой, герой безногий, и что потом? Мать померла, когда я еще в сержантской учебке был, отец-шахтер в забое погиб, породой завалило. Одна сестра младшенькая, Оксанка, и осталась. Малолетка — только в прошлом году школу закончила. Вот и прикинул я, что буду ей, молодой и красивой, обузой. Ей-то небось и к подружкам хочется, и с кавалерами на танцы сходить, и на природу… А так придется с братом-героем дома сидеть, ухаживать, на колясочке возить. Денег-то у нее теперь не густо, наверное… Она-то в чем виновата? Чего я должен ей жизнь ломать? Пусть лучше считает, что брат ее Дима геройски погиб от пули супостатов, защищая конституционный строй. И похоронка на меня наверняка давно получена, и слезы по мне уже все отплаканы… И знаешь, Илюха, как подумал обо всем этом, тоска на меня в Москве нашла, точно как в ростовском госпитале. Думал еще на вокзале: раскачу колясочку свою инвалидную — и под поезд. А потом передумал… Короче, осмотрелся я, нашел дешевую забегаловку, заехал туда и нажрался в хлам. От души нажрался. В первый раз от души. Наутро в подсобке той тошниловки протрезвел — слава богу, поварихи, добрые тетки, там ночевать оставили. Протрезвел и понял: если вновь флакон водяры не засосу — кранты, подохну. Деньги, к счастью, были — вот я на них в Москве первую неделю и гудел.

— А в наш городок, к цыгану этому, как занесло? — мягко спросил Корнилов, разливая по стопочкам спиртное.

— Вот я и говорю — как все, — отреагировал Дима. — Деньги кончились, документы, что у меня были, то ли потерял, то ли украли. Знаешь, когда с того света вернулся и живешь в угаре, не до бумажек… И подвернулся мне в той тошниловке, где я бухал, какой-то молодой молдаван. Есть, говорит, для тебя хорошая работа. Согласишься — все тебе будет: и крыша над головой, и хлеб с маслом, и даже стакан водяры перед сном. Ну, выбора у меня, понимаешь, вновь никакого — выпил я с тем молдаваном, ударили по рукам. Отвезли меня на какую-то квартиру, накормили-напоили, побрили, вымыли и даже похмелили. Протрезвел, смотрю — а на хате той инвалидов, что в ростовском госпитале в девяносто седьмом: кто безрукий, кто безногий, на колясочке, вроде моей, кто слепой… Старики какие-то грязные, детишки неумытые, цыганки с тряпичными куклами, дауны с оплывшими мордами. И все о каких-то «точках» между собой базарят — у рынков, мол, подают лучше, а в метро теперь — хуже. А лучше всего, мол, в электричках. Как засек я слово «подают», так все и понял. Да и молдаван мне в тот же день объяснил, что за работа: милостыню клянчить. Короче, послал я его на хрен, руками до хохотальника не дотянулся, хоть в рожу сытую плюнул… Били меня, Илюха, не поверишь — в синий цвет. С коляски сбросили, отнесли в темный подвал, на сутки заперли. На следующий день опять тот молдаван приходит — мол, если не согласишься, это еще цветочки, а ягодки впереди. Короче, пришлось согласиться… Поставили меня на какой-то улице в Сокольниках, прямо на разделительной полосе, у перекрестка. Надели камуфляж, повесили на грудь картонку — мол, помогите на протезы собрать. Стоишь, бывало, в своей коляске на разделительной, слева-справа машины мчатся… А как остановятся на светофоре, подъезжаешь к самой крутой и молча руку вытягиваешь. Там я главную хитрость нищенства и постиг: никогда в глаза человеку не глядеть. Смотреть надо в переносицу — вроде у тебя честный и открытый взгляд. И стоишь, стоишь с протянутой рукой, смотришь этому крутому в навороченной тачке меж глаз. А «новый русский», что в тачке своей сидит, сразу что-то вроде невольного стыда испытывает: мол, у него «мерс» за сто штук баксов, и любовница длинноногая, и коттедж на Рублевке, но ведь он за это кровь мешками не проливал, а тут безногому парню на протезы не хватает. Давали, конечно, хорошо. Один чудак даже сто баксов сунул. Заныкал я эти деньги — думаю, хрен с ним, самое время куда-нибудь в другое место податься. Да нашел мой хозяин ту нычку.

— Бил? — нехорошо прищурясь, спросил Корнилов.

— Нет. На хате приподнял сзади с коляски — и на пол бросил. И так раз пять подряд. А на пол перед этим битого стекла насыпал. И сказал — еще один раз за подобным засечет, руки ампутирует, буду «самоваром»… Это которые без рук, без ног, уши вместо ручек, а хер вместо краника. И ампутировал бы — кто я для них? «Батрак» — так они меж собой нас и называют… Три месяца я на молдаван вкалывал как проклятый. Всего насмотрелся, всего наслушался. Кто бы мог подумать, что нищенство — и наука, и искусство, и бизнес! Опытный хозяин больше двух недель на одном месте «батрака» держать не будет — если уж человек примелькается, ему никто и рубля рваного не подаст. Вот и перекидывали нас из одного района в другой. Иногда нищих меняют, в карты проигрывают или продают — как меня, например.

— Кроме тебя, инвалиды войны там были? — спросил Дембель.

— Вроде до меня были, но сам я не видел. Хозяин мой как-то обмолвился, что собирается поездить по приютам, госпиталям да домам престарелых — новых «батраков» вербовать. Да не успел — то ли неприятности у него начались, то ли еще что, только продал он меня цыганам в Подольск. Но и там я долго не задержался: приехал этот самый Яша Федоров и выменял меня на пацаненка-беспризорника и задний мост к «КамАЗу». Точно вещь какую-то…

— Удрать не пытался?

— Без денег? Без документов? На этой коляске? Да и куда бежать — домой, к Оксанке? Думаешь, я ей нужен?

— Да уж… — Илья с трудом подавил в себе глубокий вздох. — Далеко не убежишь…

— Нашел я себе одну отраду: музыку, — при этих словах взгляд Димы неожиданно просветлел. — Я ведь когда-то в своем Новокузнецке музыкальную школу по классу аккордеона закончил, даже на Доске почета висел. Вижу — у Яши на антресолях футляр с аккордеоном пылится, попросил — дай, мол, может, вспомню чего. Ну, сыграл пару мелодий, вроде полегчало. А цыган, сукин сын, и это себе на пользу обратил. Играй, говорит, что-нибудь жалостливое или частушки какие, люди-то тебе больше давать будут. Знаешь, Илюха, а я и не против. Одно дело — когда просто с протянутой рукой в коляске сидишь, а другое — когда народ песнями веселишь. Вроде и не за убогость тебе деньги дают и водяру наливают, а как гонорар артисту…

Корнилов молча разлил остаток водки. Приподнял стопочку, аккуратно взвесил в руке, взглянул на собеседника исподлобья…

Глядя на Диму, вряд ли можно было сказать, что на долю этого молодого, симпатичного парня выпало столько испытаний, сколько хватило бы и десятку. Война, плен, инвалидность, унижения, скитания, рабство… А сколько таких Ковалевых после чеченской войны по всей России — безруких, безногих, с подорванной психикой, опустившихся, спившихся парней, которым бы жить и жить: жениться, растить детей, работать, учиться…

Дембель мотнул головой, отгоняя печальные мысли. Конечно, он не в состоянии помочь всем… Но можно сделать добро хотя бы для одного. И если он не поможет Димке, то никогда себе этого не простит.

— Ладно, Митя, давай это допьем и больше не будем, — предложил Корнилов устало.

— Почему? — Ковалев был настроен на продолжение пьянки.

— Потому, что на жизнь надо смотреть трезво, какой бы хреновой эта жизнь ни казалась.

— Ни хрена ты, Илюха, не понимаешь, — поморщился бывший однополчанин, поглядывая в сторону бара, за стеклом которого вызывающе блестела латунная пробка еще одной поллитровки.

— А чего тут понимать?

— Я, когда пьяный, о своей жизни паскудной не думаю. А как протрезвею — думать начинаю. И так мне хер-рово от этих дум…

— Это потому, что ты сам ничего не пытался изменить. И никто тебе не помогал. А теперь мы с тобой вдвоем, и обязательно попробуем что-нибудь сделать, — успокоил Дембель. — Вот что, Дима: поживи-ка пока у нас, отоспись, оклемайся, в себя приди… Сегодня суббота, — Корнилов принялся загибать пальцы, — завтра воскресенье… В понедельник я тебя в военкомат отвезу. Военком у нас, майор, классный мужик и очень толковый, я его хорошо знаю. Объясним, что и как, может, пособит чем. А если и не пособит, то хоть присоветует. Да и какая-никакая, а — власть.

…Спустя полчаса бывшие однополчане лежали в кроватях. Скупой свет луны пробивался сквозь незашторенное окно, и лицо Ковалева в этом мертвенном свете казалось неестественно бледным.

— Илюха, спишь? — шепотом спросил Дима.

— Нет. Думаю.

— О чем?

— Да так, вообще… О жизни нашей.

— Ты бы лучше о себе подумал. — Ковалев приподнялся на локте.

— А что мне о себе-то думать? Со мной все ясно.

— Со Сникерсом, с бандитом этим, на рынке ты зря заелся.

— И что теперь?

— Теперь жди неприятностей.

— Да ладно тебе, Дима… Неприятности никогда не приходят сами по себе. Неприятности приходят тогда, когда начинаешь к ним готовиться…

Люди, знавшие Василия Николаевича Злобина даже шапочно, всегда подмечали за ним несомненное качество: умение внушать невольный страх окружающим. Да и сам Злой, человек проницательный и неглупый, к сорока двум годам вполне отдавал себе отчет в чувствах, которые испытывают другие при общении с ним. И, как циник и практик, прекрасно понимал, какие выгоды из этого можно извлечь.

Человек, вызывающий страх, вызывает и неосознанное уважение. Эта истина столь же верна, как и другая: если человека боятся и, значит, уважают, его вряд ли станут обманывать: последствия обмана могут стать самыми непредсказуемыми для вруна. Есть и третья истина, не менее верная: бей своих, чтоб чужие боялись. И во многом благодаря этим нехитрым аксиомам Василий Николаевич и достиг вершины криминального Олимпа в городке.

Еще каких-то пять-шесть лет назад он, главный тренер местной средней детско-юношеской школы олимпийского резерва, был человеком вполне заурядным. Ну, заслуженный мастер спорта по вольной борьбе; ну, призер Олимпийских игр и многократный чемпион Союза; ну, герой фотостенда «Лучшие люди нашего города» в местном парке культуры и отдыха. Да в Москве этих заслуженных мастеров и призеров — как собак нерезаных, они рано стареют от перенапряжений спортивной юности, спиваются, охранниками в гаражных кооперативах да вахтерами в мелких фирмах работают. А что касается фотостенда — так там и доярки с фрезеровщиками висят; старый стенд, советских еще времен. Да и место главного тренера СДЮШОР — отнюдь не подарок: ответственности много, денег мало. А ведь Злобин уже познал вкус лучшей жизни: поездки за счет Спорткомитета по странам и континентам, аплодисменты после побед на пропахших потом ристалищах, золотой блеск медалей и медь победных фанфар…

Увы, карьера в большом спорте скоротечна, и Злой, сделав в этой карьере все, на что был способен, окунулся в жизнь, от которой давно отвык. В этой жизни не было ни халявных поездок в капстраны, ни вспышек репортерских фотокамер, ни интервью «Советскому спорту», ни благ, распределяемых Спорткомитетом за высокие достижения. Зато были переполненные автобусные остановки, гудящие по утрам злым людом, ежедневная рутинная работа в холодном спортзале да тоскливые вечера в однокомнатной холостяцкой квартирке. А кроме того, Василий Николаевич обнаружил странную вещь: ему вдруг перестало хватать зарплаты. Давным-давно, до звездных времен на помосте, он, конечно же, получал зарплату, как и все, и даже сильно нуждался в ней, а потом все больше и больше стал от нее отвыкать. Спортсмену его уровня во времена Союза зарплата не была особо нужна: привез из Сингапура пару-тройку видеомагнитофонов или из Венгрии полтора десятка «фирменных» джинсов, загнал через комиссионный магазин — и живи до следующей спортивной победы за рубежами Отечества. А теперь — полный голяк: соотнося получаемое жалованье и предстоящие траты, Злобин, привыкший к совершенно иному образу жизни, ощущал себя так, будто бы его задавил противник сверхтяжелой весовой категории.

Февраль 1994-го стал для бывшего чемпиона этапным. Однажды бухгалтер, сослуживец по СДЮШОР, на какой-то коллективной пьянке расплакался: одолжил соседу деньги на постройку гаража, тот обещал через месяц отдать и уже третий месяц не возвращает, сволочь эдакая. Сильно поддатый Злой великодушно пообещал помочь — мол, давай я с ним поговорю как мужик с мужиком. Незадачливый кредитор-бухгалтер лишь рукой махнул — куда там! — но Василий Николаевич настаивал на своем… На следующий же день, взяв у сослуживца адрес и расписку негодяя соседа, он отправился к должнику. То ли внушительные габариты бывшего супертяжа-вольника впечатлили злостного неплательщика, то ли Злой нашел единственно правильную интонацию беседы (устрашающую), но деньги были возвращены безропотно и даже с извинениями. Движимый самыми лучшими чувствами, Злобин отнес всю сумму бухгалтеру — забери, дорогой, и больше не одалживай кому попадя. Однако сослуживец проявил неожиданное благородство: мол, если бы не ты, Вася, я бы и вовсе не видал этих денежек. Так что давай пополам разделим, по справедливости, соглашайся… Вася подумал и согласился. А согласившись, быстро дошел до очевидного: выколачивание долгов — занятие куда более благородное и прибыльное, чем работа тренером.

Злостных неплательщиков долгов в этом городке было великое множество — соответственно и людей, желавших эти долги получить. Мелких коммерсантов, страдающих от происков конкурентов, от невозврата предоплат за непоставленные товары да от уличных хулиганов, поджигающих по пьяни коммерческие киоски, — еще больше. Все это представляло огромное поле для будущей деятельности… Но, естественно, один Злобин не потянул бы на себе весь городок.

Основа любой деятельности — достоверная информация и надежные кадры исполнителей.

Со вторым проблем не было: средняя детско-юношеская школа олимпийского резерва, где трудился Василий Николаевич, ежегодно выпускала по нескольку десятков молодцов, кроме профессионального мордобоя, ни к чему более не приспособленных. Поразмыслив, Злой посвятил в свои планы четырех наиболее подходящих молодых спортсменов и, естественно, не ошибся: перспективы кататься по убогим улицам на вызывающе роскошных иномарках, гулять в кабаках с длинноногими девицами всерьез впечатлили неокрепшие мозги юных лоботрясов.

После нескольких удачных акций по выбиванию долгов Злобин, естественно, принявший на себя руководство бригадой вымогателей, решил и вторую проблему — с оперативной и стратегической информацией. Сперва на корню были куплены нищие уличные милиционеры (это способствовало более стремительному накоплению первоначального капитала). Заработанные деньги не транжирились понапрасну, но вкладывались в дело: аккуратный подкуп серьезных чинов в ГОВД, горпрокуратуре, исполкоме и особенно в налоговой инспекции (доступ к базе данных последней структуры давал возможность отслеживать всех мало-мальски богатых людей). Сфера деятельности злобинских парней стремительно расширялась…

В прежние времена город не знал ничего подобного. Нет, преступность, конечно, была, но какая-то тихая, домашняя: мелкие молодежные банды, объединяемые по принципу принадлежности к тому или иному микрорайону; шайки татуированных карманных воров, промышлявших на рынках, вокзалах да на похоронах; залетные «гастролеры»-грабители… Но все это не шло в сравнение со злобинскими бандитами — ни по организованности, ни по дисциплине, ни по масштабам деятельности. Посланцы московских структур, солнцевской или долгопрудненской, внушавших в столице суеверный трепет, в этот нищий райцентр не наведывались: брать нечего, да и от дома далековато. «Чеченской мафии», пугавшей в те времена столичных обывателей свирепостью и безжалостностью, тоже не наблюдалось. И отсутствие здоровой конкуренции сделало свое дело: уже к концу 1996 года злобинские бандиты держали в своих руках почти весь городок.

Спектр интересов «организованной спортивности» не отличался оригинальностью: выбивание долгов, наказание несговорчивых конкурентов, рутинные «крышные» комбинации плюс вполне легальный бизнес вроде деятельности собственных торгово-закупочных фирм и собственного же «охранного агентства» (по официальной лицензии которого работали профессиональные вымогатели).

Жизнь потекла размеренно и спокойно. Мелкие коммерсанты работали, безропотно отстегивая бандитам за «крышу». Бандиты, в свою очередь, не наглели — наоборот, по возможности честно выполняли взятые на себя «охранные» обязательства (умный Злобин стремился не допускать беспредела). И именно потому прикормленные менты редко интересовались «спортсменами» — за все время существования структуры лишь трое молодых борзяг залетели в места не столь отдаленные, да и то по собственной дурости.

К тому же еще в начале 1997 года дальновидный Василий Николаевич осторожно вышел на московских мафиози из самых что ни на есть заоблачных криминальных высот, которые за определенные отчисления «на общак» клятвенно подтвердили, что этот городок — вотчина Злого.

Но Злобин, человек волевой, опытный, понимал: всю эту кодлу зарвавшихся, ожиревших провинциальных бездельников, мнящих себя крутыми-раскрутыми, следует постоянно держать в узде страха. Только отпусти вожжи — такое начнется…

И именно природная способность внушать людям ужас позволяла бывшему тренеру СДЮШОР оставаться на вершине криминальной пирамиды.

Василий Николаевич никогда не кричал на своих пацанов, даже если те были заведомо не правы.

Да и к чему кричать?

Не в милиции ведь…

Достаточно было лишь взглянуть провинившемуся в глаза — внимательно, пристально, не мигая. Десять секунд напряженного взгляда Злобина — и даже обладателю самых крепких нервов становилось не по себе. Минута — и собеседник почти физически чувствовал, что глаза Злого вспарывают его внутренности, будто крестьянская рогатина — брюхо медведя.

Многим пацанам из окружения Злобина памятен случай полугодовой давности.

Свирид — начинающий бандит из «бригады» Сергея Кривицкого по кличке Кривой — закрысил на «подшефном» автосервисе вшивые пятьдесят баксов. Во избежание неприятностей Кривой, вскрывший крамолу, самолично отвез провинившегося на квартиру Василия Николаевича. Злой не бил Свирида, не кричал на него, даже не задавал никаких вопросов, а лишь долго, минут пять, смотрел ему в глаза. Молодой боец не выдержал нервного напряжения — лопнул какой-то сосуд, и залило глаза кровью. Все сперва засмеялись, а потом поняли; неспроста ведь Злобин устроил этот аттракцион принародно. «Бей своих…»

Вот и теперь, сидя на кухне своей роскошной квартиры и слушая рассказ Сникерса о событиях на спиртзаводском рынке, Злобин сосредоточенно молчал, поглядывая на собеседника исподлобья.

— Я бы того торгаша в землю по уши вбил, — оправдывался Жора униженно, — да сзади кто-то бутылкой по тыкве саданул. Потом Антип и Прокоп по рядам прошлись, у барыг интересовались — кто это, мол, такой смелый нашелся. Молчат, суки, морды воротят… То ли ссут, то ли действительно не видели. Темно уже было…

Злой никак не отреагировал на повествование «бригадира». Лишь в глазах Василия Николаевича засветилось тусклое волчье мерцание.

Минуты полторы собеседники молчали — взгляд Злобина буравил Жорин мозжечок. Злой видел: Сникерс не врет, так оно в натуре-то и случилось. Что ж, с кем не бывает — расслабились пацаны, жиром оплыли, забыли, что сбор дани «за охранные услуги» иногда сопряжен с опасностью для здоровья. Конечно, ничего страшного в этом происшествии нет, все исправимо, хотя, если разобраться, небольшой удар по престижу и репутации… И потому Жора должен понимать, что даже такая мелкая оплошность чревата неприятностями со стороны хозяина.

— Значит, торгаши излупили? — наконец подал голос Злобин и медленно перевел взгляд на кухонный шкафчик.

Сникерс вздохнул с видимым облегчением: не гипнотизирует взглядом, не пригвождает зрачками к стене — значит, все обойдется.

— Да, — с полным осознанием собственной вины подтвердил он.

— А кто?

— Пробиваем.

— Хм. — Хозяин пододвинул гостю пачку сигарет и пепельницу — это свидетельствовало о том, что он не сердится. — Хм… Сегодня вас торгаши излупили. Завтра алкаши побьют. Послезавтра детишки среднего школьного возраста. Слушай, Жора, а что ты вообще у меня делаешь? Может быть, не своим делом занялся? Может, тебе лучше гайки на заводе крутить, а?

— Наши пацаны этих Корниловых уже ищут, — попытался оправдаться Сникерс.

— Ну, найдете вы его… И вновь по хохотальнику получите, — мстительно предположил Злобин.

— Да ладно тебе, Злой, чего издеваешься, — произнес Жора, чуточку набычившись. — На понятия по полной программе поставим, за моральный ущерб снимем, все такое…

— Ну, и как же ты его собираешься на понятия ставить? — издевательски улыбнулся Василий Николаевич.

— Он-то ведь местный…

— И что с того?

— Значит, никуда не денется. Старуха его на рынке торгует, места лишится — банан будет сосать. Куда у нас на работу устроиться можно? Да там ведь на рожах написано — пролетарии, бычье голимое, натуральное быдло. Но ведь хата у них наверняка есть, может, гараж или «жигуль» какой-нибудь сраный. В смысле — будет чем ответить… — Опасливо взглянув на собеседника, Жора наконец позволил себе закурить.

Поднявшись из-за стола, Василий Николаевич неторопливо прошелся по кухне, напоминавшей своими размерами небольшой конференц-зал. Подошел к окну, взглянул в перспективу тихой заснеженной улочки и, опустив жалюзи, встал за спину собеседника.

Сникерс невольно вздрогнул — как человек, ожидающий предательского удара сзади. Конечно, в его ситуации следовало бы повернуться к хозяину лицом, чтобы не показаться невежливым, но это означало вновь встретиться с взглядом Злобина.

Василий Николаевич хищно ухмыльнулся — едва заметно, одними уголками рта. Этот человек, давно привыкший видеть в окружающих карточную колоду своей игры, прекрасно понял, что заставляет собеседника продолжать сидеть к нему спиной…

— Ну, и в какие же сроки ты этих пролетариев на понятия собираешься ставить? — вкрадчиво спросил он.

— Дней десяти хватит, — прикинув, выдавил из себя Сникерс.

— Неделя, — жестко поправил Злобин. — Неделя, не больше. И то много… Я бы такими делами занимался по вторникам, после обеда. Ты что — малолетка, не знаешь, как хату или гараж забрать?

— Знаю…

— Вот и занимайся. Короче — я сказал, ты слышал. Это все?

После этого вопроса Жора вновь вздрогнул, и Злобин подумал, что Сникерс не обманет его и на этот раз.

— У наших цыган проблемы. «Батрака» ихнего, самого козырного, увели.

— И кто? — Обойдя стол, Злой наконец-то уселся напротив собеседника, и тот вздохнул облегченно.

— Яша мне звонил, по описаниям похож на того самого торговца. Корнилов его фамилия, — ответствовал Жора, судорожно затягиваясь сигаретой.

— Вот видишь… Знаю сам, что увели, даже знаю как. Мне уже сообщили. За один вечер две серьезные неприятности. И все от одного и того же козла. Короче, вот что я подумал: неделя — слишком много. Даю пять дней. Сегодня воскресенье?

— Угу, — угрюмо подтвердил Сникерс.

— В пятницу у меня дома должны лежать бумаги на все движимое и недвижимое имущество этого красавца. Паспорт БТИ, обменный ордер или дарственная, гендоверенность на тачку, если у него она есть. Вот так-то, дорогой…

Последняя фраза означала, что аудиенция закончена. Жора, с трудом подавив в себе вздох удовлетворения, поднялся из-за кухонного стола.

Хозяин провел его до прихожей, протянул руку на прощание.

— Ну давай, Жорка, действуй, — произнес он, вновь впиваясь в Сникерса вурдалачьим взором…

Утро в понедельник выдалось морозным и ясным. Ночью прошел обильный снегопад, и сугробное сияние, переливаясь под солнцем разноцветными искрами, слепило глаза. Золотой шар завис над плоской крышей девятиэтажки, и его лучи жидким золотом плавились в оконных стеклах противоположных домов. Воздух был чист, прозрачен, казалось, с крыши самого высокого дома в городке запросто можно увидеть Москву. Под ногами и велосипедными колесами инвалидной коляски приятно хрустел ледок, припорошенный снегом, и хруст этот бодрил, ласкал слух…

Толкая впереди себя коляску с инвалидом, Илья прикидывал: не получится в местном военкомате, придется ехать в Москву. Сколько там, в столице, всевозможных фондов, сколько организаций да комитетов: воинов-интернационалистов, защиты прав военнослужащих, защиты инвалидов войны, солдатских матерей, Красного Креста и Полумесяца… Ничего — он добьется для Димки достойной жизни, он выбьет для него законное, он не даст его в обиду, он дожмет всех этих чиновных гадов!

Осознание собственной правоты удваивало силы, и Дембель, бросив в сугроб недокуренную сигарету, произнес напористо:

— Митя, давай так: ты в военкомате молчи, раньше времени не высовывайся. Говорить буду я.

— И что ты там скажешь? — обернувшись к Илье, недоверчиво спросил Ковалев.

— Как что? Мол, человек честно воевал, конституционный порядок защищал, в плену был, теперь вот инвалид, помочь надо… Ну, потерялись твои документы, так ведь запрос сделать недолго! Вот пусть и делают — им за это деньги Минобороны и платит. Должна же быть в этой жизни хоть какая-то справедливость?

— Ты что, после Чечни еще веришь в справедливость? — с сомнением хмыкнул Ковалев и заерзал на истертом дерматине сиденья.

— Верю, — серьезно ответил Дембель, выкатывая инвалидную коляску на расчищенную от снега дорогу.

— А я не верю.

— Но должна же она все-таки быть на белом свете! Как без нее!

— Мало ли что должно быть…

Неожиданно с улицы послышался звук автомобильного двигателя — друзья не придали этому никакого значения: мало ли машин в такое время по улицам ездит? Однако спустя каких-то полминуты в заснеженный дворик медленно вкатил грязно-синий «Форд-Скорпио» — тот самый. Едва заметив подъехавший автомобиль, Дима вздрогнул.

— Илюха, разворачивайся! — тревожно крикнул он.

— Какой на хрен разворачивайся… Догонят, — буркнул Дембель, сплевывая сквозь зубы. — Ну, бля, и дебил же я: ни ножа с собой не взял, ни заточки… И эти суки как знали, что в такое время появимся!

А из открывшихся дверок машины уже выходили трое. Это были те самые сборщики «местовых» с рынка: крепко сбитый молодой мужчина в короткой кожаной куртке, молоденький розовощекий блондин с заплывшими, как у кабана, глазками и зверовидный мужик с мощным атлетическим торсом и перебитым носом.

Кривоносый, шедший чуть впереди, явно главенствовал. Двигался он вразвалочку, сунув руки в карманы. Не доходя до приятелей несколько метров, обладатель перебитого носа остановился и, сплюнув в сугроб, произнес значительно:

— Ну чо, бля, приплыли?!

Илья понял: шансов дать отпор у него никаких. Впереди — коляска с безногим Димой, и это обстоятельство начисто лишает возможности для маневра. Слева — глубокий сугроб, справа — бетонная стена дома. Правда, позади — собственный подъезд, но ведь не бросит же он, Дембель, «инвалидку» с боевым товарищем!

А бандиты тем временем подошли к коляске вплотную. Кривоносый, презрительно покосившись на Диму, медленно поднял взгляд на Корнилова и, ощерившись в самодовольной улыбке, повторил:

— Приплыли, значит, бычары?

И, не дожидаясь ответа, мгновенно приподнял Ковалева с коляски за шиворот и швырнул его в снег.

Илья ответил также мгновенно — в подобных случаях реакция Дембеля всегда была непроизвольной, рефлекторной. Кулак Корнилова просвистел над пустой коляской и впечатался в скулу кривоносого… Тот, явно не ожидавший подобной резвости, неуклюже завалился на спину. И в это же мгновение двое других бандитов с животным рычанием набросились на Илью…

Розовощекий блондин, ловко перепрыгнув через кривоносого, продолжавшего барахтаться в сугробе, с неожиданным проворством толкнул легкую инвалидную коляску на Дембеля. Илья неминуемо бы упал, если бы вовремя не отскочил вправо, к шершавой стене дома, и коляска, прокатившись по инерции несколько метров, завязла в сугробе. А блондинистый негодяй, вовремя сориентировавшись, метнулся к Корнилову. Бандит не отличался быстротой реакции, не ожидал мгновенного отпора… Занеся над головой кулак для удара, он оставил незащищенной голову и потому пропустил несильный, но очень болезненный улар ребром ладони в кадык.

— Кх-х-ха… — выпучив глаза, выдохнул он из себя и тут же осел на снег.

Несмотря на первый успех, положение Дембеля было скверным. Кривоносый уже поднялся и, угрожающе сунув правую руку в карман куртки, медленно пошел на Илью. Третий бандюк, доселе не принимавший участия в драке, осторожно двинулся по дорожке в сторону подъезда, явно намереваясь зайти Корнилову за спину. Да и блондин уже приходил в себя: тяжело присел на корточки, протер снегом лицо…

— Ну ты, бля, герой! — вымолвил кривоносый, демонстративно медленно извлекая руку из кармана.

— Илюха, беги! — услышал Дембель сдавленное; Дима, приподнявшись в снегу на руках, силился подползти к месту драки.

— Герой, герой, ничего не скажешь! — повторил кривоносый и наконец извлек руку из кармана — в лицо Ильи смотрела правильная округлая дырочка ствола «ПМ». — Ну, дальше будем геройствовать?! Или как?

Дембель понял: все кончено. Без оружия да еще с беспомощным Димой он ничего не мог противопоставить вооруженным ублюдкам.

— Ну чо — зассал? — Кривоносый, явно довольный собой, угрожающе повел стволом. — То-то. Давай в машину. Только грабки-то свои подними… Выше, етить твою мать! — внезапно сорвался в истеричный фальцет обладатель «Макарова».

Возражать не приходилось — оружие не оставляло сомнений в серьезности намерений нападавших. И Илья, медленно подняв руки, двинулся в сторону «скорпа». Но, подойдя к лежавшему в снегу Мите, Дембель, продолжая держать руки поднятыми, осторожно опустился на корточки.

— Димка, ты как?

— Встать! — заорал кривоносый, явно заводя себя. — Встать, сука! Стрелять буду! С этим Мересьевым и без тебя разберемся! К машине иди, удрота! Прокоп, чо стоишь?! — продолжал он яриться, обращаясь к блондинистому. — Объясни этому козлу!

Быстро подскочив к Илье сбоку, Прокоп изо всей силы саданул его кулаком в голову, мстя за недавний удар ребром ладони в кадык. Дембель, не готовый к такому повороту событий, неуклюже свалился на снег рядом с Димой. И тут же на него посыпался град новых ударов: подонок бил лежащего Илью ногами, явно целясь в голову.

— Хватит, больше не надо, — осадил Прокопа кривоносый, — а то убьешь на хер совсем, он нам еще живым понадобится… Вставай, падаль! — Подойдя к лежавшему на снегу Илье, предводитель ткнул его в плечо носком ботинка. — Вставай и к машине иди!

Корнилов с трудом поднялся. Голова гудела, как колокол. Взор застилала кровавая пелена. Во рту сделалось солоно и мерзко — видимо, в падении Илья немного прикусил язык. Сплюнув на снег ярко-красную слюну, Дембель медленно поднялся и, не обращая внимания на бандитский «ПМ», поднял Диму на руки.

— А ну, брось его! — заорал кривоносый, продолжая заводить себя. — Брось, сука!

— Не брошу, — медленно, свистящим полушепотом процедил Дембель и тут же ощутил в себе решимость оставаться с Димкой до последнего. Пусть его, Илью, теперь бьют, пусть в него стреляют, пусть даже убьют…

Все равно он не бросит друга.

— Да ладно тебе, Сникерс, — примирительно произнес Прокоп, довольный тем, что ему удалось наказать обидчика. — Нравится ему эту падаль таскать — пусть тащит. Или тебе самому незападло этого безногого на себе в машину волочь?

Пошатываясь и держа Диму под мышки, Илья направился к «скорпу». Вороненый ствол по-прежнему плясал в руке Сникерса.

А у соседнего дома, на почтительном расстоянии, уже собиралась небольшая толпа любопытствующих. Несколько старушек с мусорными ведрами, несколько серых мужичков пропойного вида, двое сопливых пацанов («Ух ты!..» — восторженно вскрикнул один, заметив в руке бандюка настоящий пистолет). Все они видели, как трое здоровых ублюдков бьют инвалида, как провожатый безногого пытается защитить его от побоев… Однако никому и в голову не пришло не то что заступиться — выразить возмущение.

— Чо стали, гондоны? — обернувшись к любопытствующим, крикнул Сникерс, размахивая стволом. — Чо тут вам — кино или цирк? А ну валите на хер!

Толпа мгновенно растворилась по подъездам, лишь какая-то ветхая старуха так и осталась стоять, тараща глаза.

А Прокоп, приоткрыв заднюю дверку, уже заталкивал друзей в салон.

— Быстрей, бычара! — Ствол «Макарова» угрожающе уперся в бок Дембеля.

Илья уже усадил Диму, уже пригнул голову, чтобы усесться рядом, но в этот самый момент заметил знакомую фигурку, бегущую по направлению к бандитской машине. Силуэт, рельефно вырисовываясь на фоне иссиня-белых сугробов, быстро приближался. Это был отец, Сергей Иванович.

— А ну, засранцы! — задыхаясь от бешенства, зашелся в хрипе отец, и Илья сумел рассмотреть в его руке широкий флотский ремень с краснофлотской бляхой, отливавшей на солнце латунью. — Да я вас…

— Во — еще один защитник объявился! — непонятно почему развеселился Сникерс.

— Папа, у них «ствол»! — крикнул Илья, но тут же получил очень болезненный удар локтем в глаз; мир рассыпался на мириады осколков, и Дембель на мгновение ослеп, однако нашел в себе силы выкрикнуть: — Уходи, папа! Не надо!..

Следующий удар чем-то тяжелым в темя окончательно вырубил Корнилова.

А потому Дембель не видел, как Сникерс, шагнув отцу навстречу, профессионально саданул его кулаком в солнечное сплетение; не видел, как отец, захлебнувшись воздухом, осел на снег; не видел, как кривоносый негодяй, предусмотрительно сняв с папы шапку, несколько раз ударил его по голове рукоятью пистолета…

Спустя минуту грязно-синий «Форд-Скорпио», описав во дворе правильный полукруг, выехал на пустынную улицу. А Сергей Иванович Корнилов — окровавленный, с разбитой головой — так и остался лежать на снегу рядом с пустой инвалидной коляской…

Свернув с черной асфальтовой ленты загородного шоссе, бандитский «Форд-Скорпио» неторопливо покатил по разъезженной колее узкого проселка. Под колесами хлюпала снежная жижа пополам с грязью. Дождевые капли, брызги, жидкое ледяное крошево, дымный туман растекались по плоскостям машины плотными струями. Слева и справа, сколько хватало взгляда, таяли в белесой дымке заснеженные равнины с черными проплешинами озимой пахоты. Это были поля окрестных колхозов. Над равнинами и проплешинами, над разбитым проселком суконным одеялом висело низкое небо: ртутное, ноздреватое, с лимонно-желтым контуром месяца, едва различимым промозглым январским утром. Впереди темнел небольшой поселок — несколько десятков убогих домиков с низкими крышами. Поселок этот, отстоявший от шоссе чуть больше чем в километре, казался совершенно необитаемым: ни машин, ни людей. Даже собак — и тех не было слышно.

— Ну и забрались… — угрюмо пробормотал Антип, сидевший за рулем.

— Как забрались, так и выберемся, — спокойно резюмировал Сникерс, подпиравший плечом слева Илью, и спросил Прокопа, сидевшего от пленника справа: — Старики его уже там?

— Час назад завез, как ты и сказал. И деда с бабой, и нотариуса нашего.

Спустя минут десять грязно-синий «Форд» остановился рядом с покосившимся от ветхости забором, и Антип, выйдя из машины, двинулся открывать калитку. За забором чернела древняя бревенчатая халупа. Хатенка — приземистая, с подпорками у покосившихся стен, с разваленной печной трубой на продавленной крыше, с мутными стеклами, затянутыми радужной бензиновой пленкой, — выглядела настоящей избушкой на курьих ножках. Трудно было представить, что теперь, в эпоху спутниковой связи, Интернета и виртуальной реальности, еще сохранились жилища времен Московской Руси.

Раскрыв дверку «скорпа», Сникерс весело кивнул Прокопу:

— Выгружай клиента!

Розовощекий блондин легонько подтолкнул Илью под локоть.

— Выходи, бычара… Только без фокусов, тут твои старики радом. Чтобы их за твое плохое воспитание наказывать не пришлось.

Возражать, а тем более сопротивляться было бессмысленно. Корнилов знал: эти подонки не остановятся ни перед чем. Не зря ведь розовощекий с таким значением напомнил о родителях! Да и руки Дембеля, заведенные за спину, туго стягивала толстая бельевая веревка… Не ногами же драться с этими тремя отморозками!

Стоя по щиколотку в снежно-водяном месиве, Илья ненавидяще погладывал на бандитов. А те явно не спешили: кривоносый, вразвалочку поднявшись на крыльцо, неторопливо закурил. Дембель хотел было пройти под навес, но Сникерс, угрожающе шагнув навстречу, прикрикнул с угрозой:

— Стоять, сука, где поставили!

Талая вода натекала в ботинки, мерзко хлюпая в мокрых носках. Илья чувствовал, как леденеют промокшие ноги, отнимаются пальцы, стынут колени, как мертвящий холод поднимается в живот, в сердце, как заливает его нутро до ознобной дрожи…

Но хуже всего было напряжение ожидания, чувство полнейшей неизвестности: а дальше что?

Что станется с мамой и папой? Что сделает цыган Яша с Димкой? И вообще — чем закончится вся эта история? И закончится ли она когда-нибудь?

Настоящее выглядело безнадежным, будущее — туманным, а потому и вовсе беспросветным. Оставалось лишь самоуспокаиваться, да и то — мысленно…

Ничего, еще не все потеряно. Он, Илья Корнилов, пока жив, и это самое главное. Он еще повоюет. Он еще накажет этих гадов. И за мать, и за отца, и за Димку… Да и за себя тоже.

— Ну что, хватит прохлаждаться, пора дело делать. В хату давай. — Бросив окурок в лужу, Сникерс направился к дощатой двери. — Осмотрись, оцени хатенку… Теперь вам тут жить придется.

Хлюпая тонкими ботинками по талому снегу, Корнилов двинулся в сени, Прокоп последовал за ним. В ноздри Ильи сразу же пахнуло сыростью, плесенью, сапожной ваксой и почему-то хозяйственным мылом.

А Сникерс уже открыл перед, пленником дверь в комнату, и тот, пригнув голову, чтобы не задеть лбом низкую притолоку, шагнул внутрь…

Первое, что увидел Илья, — мать. Точней, даже не ее, а ее глаза: большие, влажные, в тонкой паутине морщинок. Заметив сына, Елена Николаевна тоненько вскрикнула, испуганно прикрыв рот ладонью, и тут же отдернула руку, словно прикоснувшись к горячему утюгу.

Мать сидела на грубо сколоченной табуретке рядом с окном. Лежащие на коленях руки, полусогнутая спина, опущенные уголки рта — все выдавало ее отчаяние и безысходность.

Отец, сидевший у дальней стены, выглядел поспокойней — по крайней мере, на первый взгляд. Конечно же, и окровавленная марлевая повязка на его голове, и чугунный кровоподтек под глазом, и ссадина на подбородке объяснили Дембелю многое… Впрочем, спокойствие Сергея Ивановича было обманчивым. Лицо — суровое, с жесткими продольными складками у рта — на какой-то момент утратило в глазах Дембеля четкость, черты стали расплываться, губы жалко задрожали — батя заплакал! Сухо, беззвучно и оттого еще более страшно… Но быстро взял себя в руки: провел ладонью по лицу, судорожным движением протер глаза и сразу сделался серьезным и строгим к себе: наверное, ему было очень стыдно за свою секундную слабость.

Удивительно, но ни мама, ни папа при появлении Ильи не проронили ни слова — даже не сказали привычного: «Здравствуй, сынок!», даже не спросили, как он себя чувствует, где был почти сутки… Видимо, слишком запугали их бандиты, слишком много бед посулили, если старики сделают что-то не то…

Обстановка халупы целиком соответствовала внешнему виду. В домишке была лишь одна комната — она же спальня и кухня. Потрескавшиеся бревенчатые стены, древняя никелированная кровать с металлическим панцирем и с массивными шишечками, но без матраса, засиженные мухами окна, продавленный топчан… Слева от входа желтела облупленная раковина с висевшим над ней цинковым умывальником. Справа нелепо высилось нагромождение лежавших вповалку кухонных шкафчиков.

А за большим дощатым столом, стоявшим посередине комнатки, сидела дебелая тетка с высокой жестяной прической и старомодными роговыми очками с бифокальными линзами. Такие деловитые бездушные тетки встречаются только в официальных государственных учреждениях: прокуратуре, суде, военкомате или домоуправлении. Судя по всему, тетка эта и была в домике главным действующим лицом и прекрасно осознавала значительность отведенной ей роли.

— Так, все в сборе? — неожиданным басом произнесла она и, увидев утвердительный кивок кривоносого бандита, откашлялась в кулак. — Меня зовут Цысик Вера Антоновна, я государственный нотариус городской нотариальной конторы номер четыре. Как мне объяснили, вы хотите совершить добровольный обмен одной жилплощади на другую и желаете заверить этот имущественный акт нотариально. Итак, — щелкнув золочеными замочками атташе-кейса, тетка положила на стол растрепанный ворох бумаг, — итак… Корнилов Сергей Иванович… Это вы?

Отец Дембеля неуклюже привстал.

— Я, — ответил он деревянным голосом.

— Корнилова Елена Николаевна…

— Я это… — сипло прошептала мама Ильи.

— И Корнилов Илья Сергеевич, — тетка быстро взглянула в сторону Дембеля.

Тот промолчал.

— Илья Сергеевич Корнилов — вы?

— Говори, сука, когда тебя спрашивают! — внезапно повысил голос кривоносый и выразительно взглянул на родителей Ильи.

— Ну, я… — неохотно ответил Дембель.

— Так… Ваши паспорта, техпаспорт БТИ, выписка из домовой книги, ордера, счета, телефонная книжка. — Поправив очки, тетка углубилась в бумаги, хотя было ясно, что делается это для проформы. — Все прописаны по адресу: улица Спиртзаводская, дом 29, квартира 8. Квартира ваша приватизирована, задолженности по коммунальным платежам, телефону и прочим услугам погашены… Ага, сегодня утром. Все правильно… Остальное для исполкома, меня не касается. Короче, вы хотите поменять свою жилплощадь, трехкомнатную квартиру, находящуюся по адресу улица Спиртзаводская, дом 29 квартира 8, на этот дом, принадлежащий гражданину Злобину Василию Николаевичу и находящийся по адресу: поселок Малиновка, дом 5?

— Д-д-да… — обреченно прошептала мать.

— Нельзя ли погромче? — официальным тоном уточнила нотариус Цысик.

— Д-д-да, хот-тим… — повторила мама и, достав из кармана платочек, тоненько всхлипнула.

— Вы, Сергей Иванович?

— Да, — коротко ответил отец и отвернулся к стене.

— Вы, Илья Сергеевич? — Тетка обернулась в сторону Дембеля.

Конечно же, ни продажная тетя-нотариус, ни те, кто привез ее в эту халупу, не сомневались в ответе Ильи. Да и родители его, наверное, тоже не сомневались. Слишком много было поставлено на карту, слишком дорогой ценой мог быть оплачен отказ.

— Так вы согласны?

Илья тяжело молчал, и молчание это давило на его родителей, давило невыносимо. Казалось, даже воздух в комнатке — и тот затвердел, словно смоляной натек на сосне.

— Так согласны или нет? — чуть повысила голос нотариус.

— Нет, — ответил Корнилов твердо. — Я не согласен. Я не согласен уходить из собственного дома. Я не согласен дарить родительскую, квартиру какой-то сволоте. И подписывать ничего не собираюсь.

Дембелю показалось: произнес он эти слова, и время остановилось. Никто не ожидал такого поворота событий… Тяжелая, звенящая тишина отдавалась в ушах Ильи.

— Что? — не поверил своим ушам кривоносый, стоявший позади пленника, и, стараясь скрыть растерянность, уточнил: — Ты… что сказал?

— Ничего я подписывать не буду, — повторил Корнилов спокойно.

Дембель стоял к дверям спиной, ощущая тяжелый взгляд кривоносого. Он знал, чувствовал: еще мгновение — и на голову его обрушится удар кулака и пригвоздит его к полу, и будут его бить ногами, рукоятями пистолетов и табуреткой, и бить будут до смерти… Или до тех пор, пока он не согласится. Но знал он и другое: он ни за что не поставит свою подпись под документом. А даже если придется ему, Илье, тут умереть, он не будет валяться в ногах, не будет скулить и унижаться, не будет просить пощады.

Медленно обернувшись назад, Корнилов обвел Сникерса и Прокопа взглядом. Оба бандюка стояли у стены, вперившись в пленника, как волки в подранка.

— Сынок… — неожиданно протянула мать тоненько, — ну подпиши ты эти бумажки… Все равно никакой правды в жизни не добьешься! На кой ляд нам та квартира, если с тобой что-то случится?! Ты о нас-то с отцом подумал? Как мы без тебя жить будем?!

При этих словах Сникерс неожиданно улыбнулся — жестко и надменно.

— Слышь, ты, — он с подчеркнутой угрозой шагнул к пленнику, — слышь, чо твоя мамаша сказала? Умные слова, между прочим. Подпиши по-хорошему — и слезем с тебя. И больше трогать не будем. И вообще забудем, что такие на свете есть. Да и без хаты вы не останетесь: чем тут не жилье? Свежий воздух, садик, огородик… Считай, почти коттедж! Подписывай!

Для Ильи было очевидно: кривоносый, главенствующий тут, не слишком уверен в себе. Запинается, подбирает слова, с трудом пытается сохранять спокойствие, но в то же время нагнетает жути — явно от собственной беспомощности. Да и у розовощекого мутные глазенки забегали — не ожидал, гнида, что все так обернется. Очкастая тетя-нотариус и вовсе рот раскрыла от удивления — видимо, в ее богатой практике такое случилось впервые. Что ж, все правильно: все эти бритоголовые бандюки, новые хозяева жизни, — герои лишь тогда, когда не встречают сопротивления, когда ощущают, как страх парализует волю жертвы. Но если человек твердо стоит на своем, если он уверен в своей правоте, если находит в себе мужество сражаться до последнего… Такой человек перестает быть жертвой, он остается человеком.

Дембель вдруг ощутил в себе прилив уверенности. Будут его бить, не будут — хрен с ним, с битьем! За победу он готов платить любую цену, пусть даже и самую высокую…

— Не подпишу, — улыбнулся Илья неожиданно для всех, — я уже сказал…

Нотариус Вера Антоновна негодующе зашелестела бумагами. Впрочем, Сникерс быстро устранил возникшее было замешательство.

— Так, вот ты, — толстый палец бандита, описав в воздухе полукруг, указал на Елену Николаевну, — ты сейчас подпишешь.

Та с готовностью поднялась с табуретки.

— Где писать? Сейчас, сейчас, только Илюшу не бейте…

— Мама, не смей! — закричал Илья и тут же получил сильнейший удар кулаком в затылок — не удержав равновесия, Дембель отлетел к столу и, ударившись лбом о столешницу, растянулся на полу.

Жутко заголосила мать, баритон отца резанул воздух чем-то матерным и коротким, но крик Сникерса перекрыл все:

— Тихо, бычары! Я сказал! Молчать! Шуметь будете — сына по частям в посылочных ящиках перешлем… А ну заткнитесь, козлы, всех на хер завалю! — явно заводил себя кривоносый.

Кровь с рассеченного лба заливала глаза Дембеля, однако он, перевернувшись на бок, успел заметить: в руке Сникерса угрожающе чернел пистолет Макарова. Ствол был направлен в сторону мамы…

— Слышь, Жора, хватит сопли жевать, — вдруг вмешался Прокоп. Голос его звучал тихо, тускло и даже испуганно — видимо, говоривший боялся, что впавший в истерику Сникерс оборвет его на полуслове. — Пусть старые подпишут и валят отсюда. А с гондоном этим мы сами поговорим… Ведь в законе не написано, что они одновременно должны подпись ставить!

То ли интонации Прокопа прозвучали успокоительно, то ли предложенное решение показалось разумным, но кривоносый успокоился так же внезапно, как и завелся. Опустил пистолет, повертел в руках, сунул его в карман и, сплюнув на пол, бросил маме Ильи:

— Пиши!

— Мама, не делай эт-т-то… — хотел было крикнуть Дембель, однако Прокоп, быстро присев на корточки, зажал ему рот ладонью.

Нотариус Цысик как ни в чем не бывало протянула Елене Николаевне авторучку.

— Вот здесь… И на этих листках. И вот тут: «претензий по обмену не имею». Число, подпись. Подписано собственноручно… Спасибо. А теперь вы, Сергей Иванович. И вот здесь тоже. Вот эти бумаги остаются у вас, а вторые экземпляры я забираю с собой. Остальное через исполком, без меня…

— Все сделали? — осведомился Сникерс, когда формальности были завершены. — А теперь валите отсюда. Слышь, Прокоп, скажи Антипу, пусть до шоссе их подкинет, до города сами на попутке доберутся. Да, и вот еще что: на переезд вам неделя времени. Чтобы через семь дней духу вашего в квартире не было! Не свалите вовремя — хуже сделаем! И так слишком много даем…

Мать и отец бочком двинулись к выходу. Не доходя до двери, Елена Николаевна остановилась рядом с Ильей, осторожно присела на корточки.

— Сынок… — прошептала она почти беззвучно, и мелкие слезы покатились по морщинам щек. — Сыночек… Сделай, что они тебе говорят, подпиши эти окаянные бумаги! Ну что тебе стоит! Вместе домой поедем. А квартира… И тут как-нибудь проживем.

— На хер, на хер, я сказал! — массивный Прокоп без труда поднял пожилую женщину за шиворот. — Давай, старая, не нужна тут больше…

Елена Николаевна обреченно закрыла лицо руками. Плакала она почти неслышно, боязливо, лишь узкие плечи ее тряслись.

Сергей Иванович с трудом подавлял в себе желание наброситься на подонков. И набросился бы, если бы не боялся этим навредить сыну.

— Вы ведь вчера сказали, что, как только бумаги подпишем, сына получим, — стараясь не смотреть Сникерсу в глаза, напомнил он.

— Правильно, был такой базар, — кривоносый окончательно обрел уверенность в себе, и голос его звучал спокойней, — только наследничек твой должен был документики подписать. А он, вишь, не хочет. Так что, батя, сам виноват, что такого урода на свет произвел. Да и не воспитал как следует. Придется с ним тут повозиться…

— Ничего, подпишет, — подхватил Прокоп. — Получите его в целом виде. А ты, старый козел, смотри, больше по мусорням не бегай и заявы не пиши. Тоже мне — писатель, бля, Пушкин гребаный. Ну, ты, в общем, в курсах после вчерашнего… Знаешь, о чем я.

Отец и мать вышли из дома. Меньше чем через минуту со двора донеслись шелест автомобильного двигателя и хлюпанье колес по талому снегу — Антип повез родителей на шоссе. Сникерс и Прокоп переглянулись многозначительно:

— Ну чо — сами начнем или Антипа дождемся?

Нет ничего проще, чем давать обещания самому себе. Бросить курить с понедельника. С первого числа следующего месяца начать бегать по утрам. С первых же свободных денег раздать все долги. Наточить все ножи в доме. Не пить в гостях больше трехсот граммов, а если больше, то только под закуску.

Но благими намерениями, как известно, вымощена дорога в ад. Как бы заманчиво ни выглядели такие обещания, они чаще всего остаются невыполненными. И уж лучше не давать самому себе клятв, не насиловать совесть заверениями, чтобы не было потом стыдно за бесцельно произнесенные слова…

…Всякий раз, отправляясь к Васе Злобину, Сникерс обещал себе твердо: все, хватит, на этот раз он не будет отводить глаз под тяжелым взглядом своего бывшего тренера, не будет пугаться его васильковых, чуточку навыкате зенок, а если и почувствует себя в разговоре со Злым неуютно, то ни за что не станет этого демонстрировать.

Да и чего бояться?!

Он, Жора Глинкин по кличке Сникерс, — нормальный пацан и никакого западла Васе за свою жизнь не сделал. Скорее, наоборот, только добро. Он служит ему верой и правдой. И по первому слову Злобина готов перегрызть глотку любому. Только «фас» скажи… Было уже такое несколько раз — и пустынная дорога в сторону заброшенной свалки, и окровавленный труп «жертвы дорожно-транспортного происшествия». И не только такое.

Сказал ему Вася: позарез нужно забрать хату на Спиртзаводской — он, Жора, исполнил. Сказал: время поджимает, а потому надо соорудить несговорчивому клиенту безукоризненное дорожно-транспортное происшествие — он, Жора, поручил это Прокопу с Антипом. Ничего, справятся, хоть и новички в этом деле… Сказал Вася: бросать все и мчаться с обменными бумагами к нему домой — вот он, Жора, и примчался.

Только в глаза злобинские по-прежнему смотреть не может, как ни клялся себе по дороге не отводить взгляд…

Вот уже минут десять Сникерс сидел на кухне злобинской квартиры. Сидел набычившись, курил сосредоточенно и наблюдал, как хозяин деловито просматривает нотариальные документы. Злой выглядел спокойным, ленивым и чуточку рассеянным и лишь изредка постреливал глазами в сторону гостя — то ли пытался определить, не скрыл ли тот от него что-нибудь важное, то ли так, по давней привычке. Ведь теневой хозяин города, человек умный, жесткий, волевой и проницательный, наверняка знал, какие чувства испытывают люди под его взглядом…

Ощущая на себе давление поганых, вурдалачьих глаз Злобина, Сникерс чувствовал, как по спине его пробегают холодные мурашки. Он вспоминал о своем недавнем обещании не отводить взгляда и стыдился этой клятвы. Знал, что нет его вины перед Васей, и все-таки не поднимал головы. Но знал и другое — выйдя из этой квартиры, он, Жора, в который уже раз будет укорять себя за малодушие.

Закончив просмотр документов, Злой равнодушно бросил растрепанную пачку бумаг на стол.

— Вроде чисто сделали… Так что, говоришь, герой этот отказался свою подпись ставить?

— Я ж тебе по «ручнику» час назад говорил. — Сникерс осторожно поднял голову, взглянул на собеседника, но тут же уставился в стол. — Грит, мол, руки развяжите, тогда подпишу. Ну, мы ведь не знали, что он задумал. А он, гнида такая, сразу головой о стену. Зассал, видно, когда про шприц с бензином услышал.

Злобин кивнул ободряюще — мол, продолжай, что дальше-то было.

— Слышь, Вася, никак в толк взять не могу: а чего это ты решил его… Ну, типа как завалить. Мы б с ним до вечера по полной программе поработали — что угодно бы подписал, хоть продажу папы с мамой.

— Как сказать, как сказать, — снисходительно кивнул Злой. — Ты ведь сам говоришь — мол, слишком упорный попался. А потом — хотя бы и подписал, дальше-то что? Это его стариков по полной программе кошмарить можно. А этот — молодой, горячий… Мало ли чего от него потом ожидать? Что ему в голову прийти может? Так уж получается, что мы его в угол загнали. Как ни крути, а раздавить его проще… Да и дешевле. Ладно, — Василий Николаевич тяжело поднялся из-за стола. — Так что — говоришь, Прокоп с Антипом им занимаются?

Сникерс взглянул на часы.

— Да, по дороге на старую свалку. Место хорошее, пустое, кроме бомжей, там никого нет. Водяры в него литр закачают — и вперед. Наверное, уже сделали. Обещали мне сразу звякнуть, как в город вернутся.

— Вот и хорошо. — Аккуратно сложив бумаги, Злой сунул их в папку. — Конечно, Жора, можно было бы и убедить этого героя подпись поставить. Да только времени у меня мало на убеждения. Мне теперь деньги нужны. Чем раньше, тем лучше. Сколько ты его старикам времени дал, чтобы хату освободить?

— Неделю…

— Много. Три дня на все про все — самый раз.

— Так что — переиграть?

— Да, съезди к ним сегодня… Как Прокоп с Антипом вернутся. А можешь и без них. Или позвони — так даже лучше. Потом в риэлторскую фирму заскочишь, хату на продажу выставишь — я уже звонил, там в курсах. А меня, Жора, большие дела ждут…

Последняя фраза о больших делах, которые ждут одного лишь Злого, неприятно резанула слух Сникерса. Хоть бы приличия ради сказал: «нас большие дела ждут»… Так нет — только о себе любимом.

Проглотив обиду, Жора спросил:

— Какие такие дела?

— Много будешь знать, плохо будешь спать, — хмыкнул Вася, но тут же, осознав, что загнул слишком круто, снизошел до пространного объяснения: — Понимаешь ли, Жора, сижу я тут и думаю: чего мне в жизни не хватает? Деньги у меня вроде есть. Бабы — только свистни, любая ноги раздвинет. Известности на троих хватит, если все мои кубки и медали в скупку цветных металлов сдать — еще одну такую хату купить можно.

Сникерс лишь непонятливо, хмыкнул.

— Если есть деньги — чего еще можно желать?

— Э-э-э, Жора, такой большой вырос, а простых вещей не понимаешь. Смотри: сколько тебе денег надо, чтобы счастливым себя почувствовать? Как говорили классики: сколько тебе, Шура, надо для полного счастья? Только быстро — я тебе даже минуту на размышление не даю. Ну?

Вопрос застал Жору врасплох.

— Ну, не знаю… Миллиона долларов, наверное, во как хватило бы!

— Так я и знал, — досадливо покачал головой Злобин. — Миллиона… Ну, и на что ты этот миллион бы потратил? На баб, кабаки, шмаль, попсовую тачку, чтобы на ней в этом нищем городе перед малолетками понты колотить, на поездки за бугор… Правильно?

— А что — плохо? — неожиданно для собеседника огрызнулся Сникерс.

— Плохо, Жора. Очень плохо. Во-первых, миллион рано или поздно кончится. Это только кажется, что миллион долларов — очень большие деньги. Во-вторых, даже имея неразменный миллион баксов, который никогда не кончается, ты так или иначе будешь прогибаться перед тем, у кого два миллиона.

— А тот, у кого два? — поинтересовался Жора.

— Перед тем, у кого три… И так далее.

— Я не понял… Так чего же тебе, Вася, надо? Сто миллионов?

— Ста тоже мало. В идеале я хотел бы иметь все богатства мира, — без тени усмешки пояснил Злобин. — Чтобы никогда ни перед кем не прогибаться. Чтобы чувствовать себя независимым. Чтобы давить любого и не думать, во что мне это обойдется. Но все богатство мира, как ты понимаешь, никому и никогда получить невозможно. А потому лучше ограничить себя чем-то более реальным. В масштабах нашего города, например…

— Так ведь у нас в городе… — начал было собеседник, но договорить не успел.

Василий Николаевич прекрасно понял его мысль и осек недосказанное резким кивком:

— Ну, и что у нас в городе? Что у нас в городе-то про Васю Злого говорят? Бандюга, рэкетир, вымогатель, гнусный тип. Спортсменов своих на торгашей напускает, долги вышибает, бизнеснюгам «крышу» ставит. И все… Знаешь, Жора, когда ты доживешь до сорока… Если доживешь, конечно… — Злобин многозначительно посмотрел на собеседника. — Так вот: если доживешь, то дойдешь до простой вещи — бандитом быть хреново. Очень хреново. Это только кажется, что хорошо. Мол, крутые пацаны, никого не боятся, полные карманы лавья имеют и на всех при этом плюют. На самом-то деле перед бандитом рано или поздно открываются только две перспективы: или по зонам котелками греметь, или под могильным камнем лежать. Это пока у всех нас в городе дела хорошо идут: прокуратура прикормлена, мусора при виде моей тачки отворачиваются, городская власть за мной на цырлах бегает, «контора» не донимает. А прикинь, что получится, если власть завтра переменится? Придут к Васе Злобину хмурые дяди в потертых кожанках и спросят: а джип твой на какие деньги куплен? А на хату где деньги взял? А по три раза в год в Коста-Браво да в Лимассол на что ездишь? То-то… Пора эти игры подвязывать. Пора становиться нормальными, законопослушными гражданами. Сам посуди: имея хороший, налаженный бизнес, можно куда больше получать, чем теперь.

Сникерс слушал, не перебивая. Конечно же, в чем-то он был с Васей согласен, в чем-то не очень, а в чем-то и вовсе нет. Но о своем несогласии по понятным причинам не заикался…

— Так вот, — продолжал Злой, — есть у меня один классный вариант. Не только для меня — для всех нас, — добавил он вскользь, и Сникерс понял: дополнение это сделано именно для него. — Через месяц-полтора в городе аукцион — камвольный комбинат и спиртзавод с молотка пускают. Денег у города после кризиса нет и не ожидается, производство выгоды не приносит, одни убытки, вот и решили отдать промышленность в частные руки. Ничего другого в нашем болоте нет и не предвидится, сам понимаешь, кто выиграет, тот в дальнейшем и станет хозяином города.

— Так ты что — в коммерсанты податься решил?

— Коммерсанты — такие же люди, как и все. Только очень богатые, если с умом к своей коммерции подходят.

— И… что ты делать собираешься?

— С чем?

— Да хотя бы с тем же камвольным? — Удивлению Сникерса не было границ.

— Кредиты. Совместное предприятие. Экспорт. Прокачка валюты за бугор. Легальный бизнес. Репутация доброго дяди, мецената и филантропа. В далекой перспективе — мандат в Думе, — снизошел до объяснения Злой.

Жора задумался, продольная жила толстой веревкой вздулась на жирном лбу. Информация казалась слишком неправдоподобной, слишком оглушающей, чтобы поверить с первого слова. Бывший заслуженный мастер спорта, бывший чемпион и призер, а ныне главбандит города в роли местного промышленного магната?

Это невозможно. Это невозможно, потому что… невозможно, и все!

Такова была первая, мгновенная мысль. За ней последовали и другие. Если Злой действительно решил в бизнесмены податься, что будет с остальными пацанами, особенно с ним, Жорой? И какой «черный нал» Вася собирается отмыть для аукциона? Ведь это… ах-хренеть можно, какие деньги!

— Тебе с пацанами тоже работку придумаем, — уловив ход размышлений собеседника, небрежно обронил Злой. — Так вот, к чему я веду: деньги мне позарез нужны, и именно сейчас. И чем больше, тем лучше. Потому я и с хатой на Спиртзаводской так спешил. Но ведь мне эти деньги еще и отмыть предстоит…

— Как? — не выдержал Сникерс.

— Есть несколько «прачечных», — улыбнулся Злой. — В Москве. Есть хороший банк, который любой нал сможет кредитом оформить. Есть и казино. Мол, это я выиграл, вот вам бумаги официальные, так что все чисто. Но об этом потом. — Взглянув на часы, хозяин засуетился: — Слушай, времени совсем мало, через полчаса у меня встреча одна… С тем патлатым хмырем из исполкома, Лысенко.

— С тем очкастым пидаром, что ли? — уточнил Жора.

— С ним, — подтвердил Вася. — Он мне теперь очень нужен. Как информатор. Так что, Жорик, извини, будем прощаться.

Сникерс грузно поднялся из-за стола. Он явно не ожидал такого скомканного прощания, и вовсе не потому, что Злой предпочитает общество какого-то представителя сексуальных меньшинств компании его, Жориной. Ведь сегодняшняя работа по отъему квартиры стоила денег… Ну, не доли, не процента, конечно же, а хоть каких-нибудь премиальных на пиво, баб, сауну и сигареты. А Вася, сукин сын, еще и лицо такое делает, будто бы не он что-то пацанам должен, а они ему!

В этот момент Жора почти готов был твердо взглянуть Злому в глаза. И уже завертелась на языке фраза: «А когда нам отстегнешь?»

Но, едва подняв голову, Сникерс тут же отвел взор: васильковые, чуть навыкате глаза Злого плеснули в него такой ядовитой кислотой, что Жора почти физически ощутил ожог…

Нет ничего тоскливей, чем улицы провинциального городка поздним зимним вечером. Безмерный океан тьмы слабо подсвечивается огнями уличных фонарей да фарами редких автомобилей. Замерзшие деревца на обочинах тычут вверх обледеневшие ветви, хрустит под ногами тонкий ледок, холодная изморось сочится с ноздреватого неба…

Электрические часы на фасаде гостиницы «Турист», что напротив спиртзаводского рынка, показывали двадцать два часа сорок минут, когда из темноты узкого переулка медленно выплыл мужской силуэт. Путник шел неторопливо, тяжело, то и дело останавливаясь, чтобы отдышаться. Видимо, силы его были на исходе, и потому каждый шаг давался с трудом. Дойдя до перекрестка со светофором, мигающим желтым, он остановился, оглянулся по сторонам и, потерев ладонями виски, медленно побрел через дорогу. Перейдя улицу, путник встал под фонарем, рядом со стеклянной витриной магазина, и, едва взглянув на свое отражение, протянул:

— Ни хера ж себе!..

Матовое стекло отразило разбитый лоб, свинцовый кровоподтек под глазом, коротко остриженные волосы в запекшейся крови, разодранную на рукавах куртку и донельзя грязные джинсы…

— М-да, Илюха, — сказал путник самому себе, — побили тебя нынче. А ведь могло быть и хуже. Ничего — теперь моя очередь…

…После бегства от бандитов, столь же случайного, сколь и удачного, Дембель благоразумно решил дождаться темноты. Тем более что огромная заброшенная свалка за длинным оврагом была для этого местом идеальным. Списанный железнодорожный вагон, невесть как попавший сюда, давал возможность укрыться от ветра, мокрого снега и случайных наблюдателей. Глубокий овраг, поросший кустарником, позволял в случае появления бандюков уйти быстро и незаметно. Впрочем, Прокоп с Антипом даже не пытались преследовать беглеца; проще крупинку сахара в мусорном ведре отыскать, чем тут, на заброшенной свалке, человека. Да и стреляли они на шоссе лишь от осознания собственного бессилия…

Как бы то ни было, но уже в половине седьмого вечера Дембель вышел на трассу, ведущую в город. И хотя до городской черты было далековато, километров пятнадцать, Илья решил не ловить машину. Во-первых, ни один нормальный водитель не взял бы в кабину избитого, перемазанного грязью попутчика. Во-вторых, стационарный ментовский пикет у въезда в город частенько проверял в темное время суток весь въезжающий транспорт, и странный вид пассажира наверняка бы обратил на себя внимание.

Долгая ходьба окончательно отняла силы у Дембеля. Путь, который бывший десантник ВДВ мог бы запросто пройти с полной боевой выкладкой часа за полтора, занял почти четыре. Каждые двадцать минут Корнилову приходилось останавливаться и отдыхать, да и при виде редких встречных прохожих он, не желая привлекать к себе внимания, шарахался в сторону.

И вот теперь, за полтора часа до полуночи, предстояло решить, что делать дальше.

Отправляться домой было чистым безумием, там его наверняка ждали.

А потому оставалось три варианта.

Первый — позвонить родителям, успокоить, мол, жив-здоров, ничего со мной не случилось, только пусть батя куда-нибудь на ночлег определит. Второй — связаться с какими-нибудь приятелями, придумать более-менее правдоподобное объяснение, кто его избил (рассказывать правду Илье не хотелось) и тоже попроситься на ночлег, привести себя в порядок, но связаться со стариками завтра. А третий — никого ни о чем не просить, переночевать где-нибудь в бойлерной или на чердаке, умыться, почиститься и вновь-таки с утра связаться со своими.

Каждый вариант имел свои плюсы и минусы, и Илья, подумав, остановился на первом. Корнилов знал: за гостиницей «Турист» есть таксофон, с которого можно звонить бесплатно (жетона у Ильи все равно не было). Вновь перейдя дорогу, он двинулся по темному переулку.

Увы, тут его ожидало первое разочарование. Домашний телефон не отвечал. Сперва Илья сильно разволновался — не случилось ли чего, а потом понял: если бандиты еще сегодня утром оформили обменные документы, стало быть, счет за телефон оплачен и номер временно отключен до заселения новых хозяев.

Поразмыслив, Дембель решил действовать по второму варианту — связаться с кем-нибудь из приятелей.

Тех, к кому можно было пойти ночевать, было трое: дядя Миша, старшой бригады грузчиков со станции Спиртзавод-сортировочная, где Илья дважды в неделю зарабатывал свой тяжелый хлеб; бывший одноклассник Игорь Суханов по кличке Сухой, веселый и беспутный бабоукладчик, промышлявший каким-то сомнительным мелким бизнесом; и бывший сосед Эрик, косматый, как Фидель Кастро. Эрик несколько лет проработал нефтяником-вахтовиком в Тюмени, вернулся человеком зажиточным, до кризиса держал несколько торговых палаток у гостиницы «Метрополь», но потом закрылся. Все трое — нормальные вроде мужики, сколько перепито с ними, сколько «за жизнь» переговорено!

Неужели на одну ночь не пустят?

Илья набрал номер дяди Миши. К телефону долго никто не подходил, и когда Дембель уже хотел было бросить трубку, та отозвалась знакомым басом:

— Алло…

Корнилов изложил суть дела коротко, тем более что легенда была относительно правдоподобной. Мол, подрался с какими-то борзыми козлами, те наседали, приехали менты, пришлось по быструхе сматываться. Сейчас он, избитый, на улице, домой в таком виде возвращаться не хочет, чтобы родителей не пугать. Так можно ли на одну ночь…

— Извини, не могу я, — перебил дядя Миша. — Родственники ко мне из Рязани приехали, места нет, на полу спят.

— Тогда извини за беспокойство… — пробормотал Дембель, нажал на рычаг и принялся накручивать номер бывшего одноклассника Сухого.

Игорек жил один в двухкомнатной квартире на окраине города, доставшейся ему после смерти тетки. Правда, далековато — в получасе ходьбы отсюда… Но ведь лучше потратить полчаса на дорогу, чем ночевать невесть где!

— А, Илюха?! Привет! — По слишком жизнерадостным интонациям абонента Корнилов сразу же определил, что Суханов пьян, и весьма. — Чего не звонишь так долго? Слушай, а я тебя только что вспоминал! У меня сейчас как раз две барухи сидят, на пачку чая заскочили. Голодные, как коровы в нищем колхозе. Ты где?.. У «Туриста»? Бери пару пузырей, а то у нас уже все закончилось, закуски какой-нибудь, лови такси и ко мне!

И, словно в подтверждение слов Сухого, из трубки донесся всплеск глупого женского смеха.

— Да нет, я тебе по другой причине звоню, — осторожно перебил Дембель и быстро, в двух словах, объяснил, что ему надо.

— Все равно приезжай! — возбужденно кричал в телефонную трубку собеседник. — Хоть без водки, без закуси… Вместе в «ночник» сгоняем. Так что — ждать?

Вне сомнения, бывший одноклассник пребывал в глубоком запое, и запой этот длился уже как минимум несколько дней. Бывают же у людей в наше время поводы, чтобы радоваться жизни!

Конечно же, Илья мог запросто отправиться к Игорьку в гости: и водочки попить, и с голодными телками покувыркаться. Однако теперь ему, избитому, голодному и окровавленному, было не до спиртного и не до женщин. Сейчас Дембелю больше всего хотелось отдохнуть, привести себя в порядок и, главное, дать о себе знать родным… Да и сохранить трезвость мысли в его положении было нелишним!

— …Так тебя ждать?

Переложив трубку в другую руку, Илья ответил с досадой:

— Извини, не могу… Как-нибудь в другой раз.

Оставался лишь бородатый Эрик…

Но и тут Корнилова ожидало разочарование.

Один длинный гудок, второй, третий…

— Алло…

— Эрик, привет, это я, Илюха…

Дембель был немногословен. Мол, так и так, подрался на улице с какими-то неизвестными козлами, внезапно менты подвалили, гнида какая-то по «02» вызвала, пришлось удирать. Да, сильно побили, весь в кровище, у «Туриста» теперь…

— А я тут при чем?

По напряженной интонации абонента Корнилов понял, что получит отказ, но все-таки, не теряя надежды, продолжил:

— Эрик, можно к тебе сейчас подъехать? Переночую, в порядок себя приведу… Всего одну ночь!

Ответ собеседника удивил, разочаровал и разозлил Дембеля:

— А может, ты покалечил кого? Или, еще чего доброго, убил? Хочешь, чтобы меня менты потом по кабинетам затаскали — с чего это я тебе помочь решил? А потом еще и срок намо…

— Тогда иди на хер, тварь! — пожелал звонивший. — Буржуй недорезанный…

Швырнув трубку на рычаг, Илья отошел от таксофона и, с трудом сдерживая переполнявшую его злобу, двинулся прочь.

Ситуация вырисовывалась безрадостная. И даже не потому, что перспектива ночевки на чердаке или в подвале сильно пугала бывшего десантника ВДВ. Получалось, что Илье, человеку, который родился и вырос в этом городе, в трудную минуту не к кому обратиться за помощью… У одного — родственники, другой блядует напропалую, третий, сука, и вовсе человеку помочь боится!

Сплюнув в ноздреватый сугроб, Илья направился в сторону ярко освещенного фасада гостиницы «Турист». Электрические часы на бетонном козырьке входа показывали пять минут двенадцатого. Теперь, меньше чем за час до полуночи, Корнилову предстояло отыскать подходящее место для ночлега. Или котельную, или бойлерную, или хотя бы отапливаемый подъезд…

Очень хотелось курить. Но ни сигарет, ни денег у него не было, и от осознания собственной беспомощности и нищеты на душе становилось еще гаже.

Внезапно в полусвете застекленного фойе гостиницы мелькнула тень — хрупкий девичий силуэт на мгновение заслонил настольную лампу, стоявшую на стойке администратора, и меньше чем через минуту выпорхнул на ступеньки.

Илья остановился, попытался сфокусировать взгляд… Молоденькая девушка, простучав по бетону ступенек острыми каблучками, спускалась на тротуар, прямо навстречу Корнилову. Приятная округлость лица, восковая кожа, большие печальные глаза… Вязаный шарфик выбился из-под воротника дешевой искусственной шубки, и Дембель заметил, как в электрическом свете на груди ее сверкнул золотом маленький православный крестик.

Корнилов узнал девушку сразу: это она несколько дней назад справлялась у спиртзаводского рынка о каком-то инвалиде. Он еще у нее жетончик спрашивал…

«Вы тут инвалида безногого не встречали? Вроде бы на коляске…» — вспомнился ее голос, тихий и печальный.

Но тут же на это воспоминание наложилось и другое: вечер, маленькая комнатка, бутылка водки, задушевная беседа с Димкой Ковалевым и его горестное:

«Ну, приеду я домой, герой безногий, и что потом?.. Одна сестра младшенькая, Оксанка, и осталась. Малолетка — только в прошлом году школу закончила. Вот и прикинул я, что буду ей, молодой и красивой, обузой… Чего я должен ей жизнь ломать? Пусть лучше считает, что брат ее Дима геройски погиб от пули супостатов, защищая конституционный строй…»

И тут догадка электрическим разрядом пронзила мозг: ведь тот самый инвалид, которого она ищет, и есть Димка! Стало быть, она — сестра его Оксана, стало быть, ей откуда-то известно, что не погиб старший брат, что искать его следует именно в этом городе…

И еще припомнилось: сегодняшнее хмурое утро, подвал, металлическая кровать, к которой он, Дембель, привязан бельевой веревкой, густой запах плесени и хлорки и страдальческий голос Мити из-под койки: «Илюха, я здесь…» Он, Дембель, силился вспомнить что-то очень важное. Но, видно, не судьба была вспомнить это именно сегодняшним утром.

— Девушка! — резко повернувшись, бросил в темноту Дембель.

Она остановилась, будто наткнулась на невидимое препятствие, и, судорожно обернувшись, заметно прибавила шаг; несомненно, жуткий вид Ильи внушил ей самые худшие опасения. Зацокали по сухому асфальту каблучки, хрупкая фигурка на секунду мелькнула в конусе фонарного света и тотчас же скрылась во мраке.

Корнилов рванулся следом.

— Девушка, постойте!

Как ни тяжело было Дембелю, но спустя несколько минут он нагнал ее.

— Девушка, не убегайте… Вы случайно не Димки Ковалева сестра?

Она беспомощно вскинула руки, будто не веря в возможность такого вопроса и даже отталкивая его от себя. Лицо ее тут же затекло молочной бледностью.

— Вас, наверное, Оксана зовут? — продолжал Илья напористей, уже понимая, что не ошибся. — Так вы точно Димку Ковалева искали?.. Помните, я вас на рынке пару дней назад встретил, жетончик просил, а вы мне еще фотографию показывали? Я тогда о другом думал, да и Димку-то узнать не мог — до армии мы все другими были… Так ты Оксана Ковалева или нет?..

Утренняя трасса была совершенно пустынной. Темная асфальтовая лента шоссе безразмерной макарониной заглатывалась капотом вишневой «девятки». Ленте этой не было видно ни конца ни края. Плавный подъем, упирающийся в белесое ртутное небо, такой же плавный спуск — и вновь плоская, как стол, равнина, перечеркнутая асфальтовой стрелой. Морозный воздух растекался по корпусу машины густым эфиром, и пролетающие за окнами заснеженные кроны деревьев казались выплывающими из миража.

За рулем вишневой «девятки» сидел Жора Глинкин, более известный как Сникерс. Он вел машину собранно, внимательно, однако рельефные продольные складки на жирном лбу свидетельствовали о серьезной работе мысли.

Мыслей было немного, пока всего две. Одна — приятная, другая — не очень.

Вчера Сникерс так и не дождался звонка Антипа и Прокопа, и это было скверно. В восемь вечера, вернувшись из привокзального кабака домой, Жора принялся попеременно названивать и одному, и другому, однако пацаны словно сквозь землю провалились. Мать Прокопа — бывшая учительница младших классов, до сих пор свято верившая, что сын работает детским тренером, — ответила с беспокойством, что сынок как уехал рано утром, так до сих пор его и нету. А телефон Прокопа и вовсе не подавал признаков жизни.

Все это было по меньшей мере странно. Ведь они обещали управиться за час-полтора и сразу же звякнуть на Жорин мобильник. Получалось — или что-то у них не сложилось (в это верилось с трудом), или наоборот — задавили несговорчивого клиента слишком быстро и теперь, желая снять стресс, зависли где-нибудь на хате с веселыми телками и расслабляются по полной программе (такая версия выглядела куда предпочтительней).

Вторая мысль была приятней и, заслонив собой первую, окончательно овладела Жорой.

Вчера вечером Сникерс, набравшись смелости, позвонил в соседний городок тому самому человеку, которого видел альтернативой Злому. Бизнес Шашеля — а именно под такой кличкой тот был известен — являлся почти зеркальным отражением бизнеса Злобина. Небольшой районный центр, «охранная фирма» с соответствующей лицензией, запуганные подшефные коммерсанты, все как один — мелкие торгаши, «местовые» на рынках, плавающие таксы «налогов на охрану», рутинные «крышные» комбинации, полное отсутствие конкуренции со стороны соперников… Правда, в отличие от Злобина, не имевшего даже приводов в милицию, Шашель дважды побывал в местах не столь отдаленных, о чем свидетельствовали завлекательные фиолетовые картинки на торсе и фалангах пальцев авторитета. Сникерсу даже случалось бывать с ним в сауне, и вытатуированные на груди Шашеля символы тяжелой романтической жизни — все эти тигровые оскалы, цепи, звезды, церковные купола и кинжалы — впечатлили его. Да и пацанов своих Шашель набирал не из «организованной спортивности»: городок, в котором этот человек был некоронованным монархом, еще в советские времена снискал славу крупнейшего криминогенного центра.

С Шашелем (известным и под именем Сергей Гладилин) Сникерс встречался раз десять. Несколько раз приходилось сопровождать Злого, навещавшего городок Шашеля с дружественными визитами, дважды или трижды Злой сам принимал соседа. В этих визитах было нечто от ритуальных поездок друг к другу состоятельных русских помещиков екатерининской эпохи: кто кого переплюнет в крутизне! Правда, в отличие от бар былых времен теперешние хозяева жизни не встречали друг друга цыганскими хорами, учеными медведями да тройками с валдайскими бубенцами. Пьянство в кабаках, блядство в саунах да изредка стрельба в окрестных лесах по консервным банкам и составляли основу культурной программы и у Злого, и у Шашеля. Но всякий раз — и у себя дома, и в гостях — Сникерс, как правило, оказывался рядом с Гладилиным.

Сергей Шашель, лобастый, с тяжелым носом, лет тридцати пяти, производил на Жору впечатление человека рассудительного, обстоятельного и очень неглупого, хотя и немного медлительного. Тонкие, всегда поджатые губы, резкие черты лица, выпирающий подбородок — все это свидетельствовало о воле к власти, о желании и умении подчинить себе других. Даже Сникерс, не обладавший природной проницательностью, чувствовал: Шашелю мало власти в своем городке, он хотел бы расширить удельную криминальную вотчину и, как следствие, источники извлечения доходов…

Удивительно, но вчера по телефону Гладилин разговаривал с Жорой так, будто давно ожидал этого звонка. И желание Сникерса приехать к нему в городок ничуть не удивило авторитета.

«Ты от Злого звонишь или сам по себе?» — последовал естественный вопрос.

«Злой тут не при делах. Я сам», — твердо сказал Жора.

Тогда Шашель поинтересовался осторожно: «У тебя ко мне что-то конкретное?..»

«Да», — твердо ответил Сникерс, и этого «да» было более чем достаточно.

Обогнав длинную фуру, Жора притопил педаль газа и, зафиксировав скорость на восьмидесяти километрах в час, задумался.

Конечно же, начало беседы с Гладилиным он уже отрепетировал. Главное — ничего не таить, всё называть своими словами, без обиняков. Злой, мол, оказался не тем, за кого мы его принимали. А может быть, просто скурвился — время и деньги и не таких меняют. Пацаны в него так верили, а он теперь нас всех через хер кидает. Коммерсюгой стать хочет, в бизнес законный влезть. А нам-то что делать? На заводе гайки крутить?!

Проговорив дебютные предложения шепотом, Жора попытался определить, убедительно ли будут звучать его слова для Гладилина, но не определил. Ведь у того возникнет естественное подозрение: уж не провокация ли это со стороны Злого? Не подослан ли он, Сникерс, чтобы прозондировать, чем дышит сосед и можно ли на него положиться? С одной стороны, дружба, конечно, дружбой, а с другой — всегда надо держать ухо востро. И потом, чуть что — предъява: я тебя, дорогой Вася, сука ты такая, за человека и даже за друга считал, а ты мне гондонов своих подсылаешь…

Вот и получалось, что ему, Жоре, следовало убедить Шашеля в серьезности своих намерений. А для этого нужно предложить нечто более конкретное, чем неудовлетворенность планами Злого.

Но Сникерс уже знал, каково будет его предложение…

Не далее как вчера вечером Злобин, говоря о собственных планах, обмолвился о нале, который предстоит отмыть. Дескать, чтобы вкладывать деньги в «камволку» и спиртзавод, налик, который у него есть, необходимо легализировать. Отмыть наличность, с Васиных слов, можно только в Москве, через какую-то «прачечную»: то ли банк у него на примете имеется, через который деньги в качестве кредита можно оформить, то ли казино, где выпишут липовый выигрыш, то ли еще что-то… Весь злобинский нал, несомненно, хранится где-то в городе: или в квартире, или на даче. Стало быть, так или иначе наличность придется везти в Москву. И тут без разницы, кто это сделает: штатные инкассаторы банка, охранники казино или сам Злой. Скорее всего последнее — вряд ли Злобин, человек очень подозрительный, доверит кому-нибудь постороннему все свое состояние. Но ведь не один же он повезет такую серьезную сумму в столицу! А единственные кандидаты в сопровождающие — он, Сникерс, да еще Кривой и Толстый — такие же, как и Жора, «звеньевые».

Так почему бы не предложить Шашелю…

Унылые лесные пейзажи справа и слева от шоссе сменились заснеженными равнинами, не менее унылыми. Мелькнул дорожный указатель, извещавший, что до конечного пункта следования осталось пятнадцать километров.

Отыскать местожительство Шашеля не представляло большого труда. Да и дорогу Жора помнил отлично — облупленная кирпичная стела с названием соседского городка, небольшой поселок из трех десятков коттеджей, поворот направо по единственной заасфальтированной дороге, третий дом слева.

Все правильно — вон и бордовая черепичная крыша из-под снега просвечивается, вон чугунный узор ограды, вон декоративные сине-зеленые елочки, точно такие, как в Москве, на Красной площади…

Интересно, во сколько же Шашелю эта крутизна обошлась?!

Притормозив, вишневая «девятка» свернула с трассы на узкую асфальтовую дорожку, заботливо расчищенную от снега, и, не доезжая метров пятнадцать до дома под черепичной крышей, остановилась.

Заглушив двигатель, водитель закурил и, слишком глубоко затянувшись, закашлялся.

Он нервничал, и весьма.

Одно дело — выстраивать умозрительные планы. А совсем другое — предпринять шаг, от которого, по большому счету, зависит вся дальнейшая судьба Сникерса.

Жора нервно покрутил ручку стеклоподъемника, потянул носом морозный воздух и, стряхнув пепел наружу, произнес, обращаясь к воображаемому собеседнику:

— Слушай, Серега, такое дело… Я к тебе насчет Злого. Короче, он тут не при делах, я к тебе сам по себе приехал, Вася не в курсах…

На этот раз собственные интонации понравились Жоре. Дозированная просительность, предельная доверительность, подчеркнутое осознание высокого статуса предполагаемого собеседника… Шашель наверняка оценит.

Сникерс взглянул на часы — до встречи, назначенной на девять утра, оставалось семнадцать минут. Но, несмотря на несомненные выгоды будущей встречи, Жора колебался. Никто не может сказать, поверит ему Шашель, не поверит… Не исключено, что Гладилин, не желая портить отношения со Злым, равным ему по рангу и возможностям, наберет его номер и сдаст ренегата тепленьким, как в упаковке. Голова глупого Сникерса ляжет костяшкой на счеты дружественной политики, а Гладилин и Злобин поклянутся во взаимной вечной братской любви… до первого удобного случая безнаказанно урыть друг друга.

Жора извлек ключ из замка зажигания, вышел из салона, покручивая ключ с брелоком на пальце. Успокоение, столь нужное для скорой беседы, не приходило. Наоборот, сомнения усиливались.

Щелчком бросив окурок, он присел на корточки, чтобы завязать шнурок на ботинке. Мелкая лужица на асфальте отражала небо — теперь, когда неожиданно распогодилось, небо выглядело светлым, васильковым и безоблачным, как ранней весной. И, кстати или некстати, в голову Сникерса пришло внезапное сравнение: точно такого же цвета, как это бездонное небо, глаза Злого. Страшный, давящий взгляд, от которого у него, Жоры, пробегают по телу мурашки. Только из-за одного этого вурдалачьего взгляда можно продаться Шашелю, и продаться так, чтобы больше никогда, ни при каких обстоятельствах не видеть жутковатых, словно налитых весенней водой глаз Васи…

— Ладно, хрен с тобой, — пробормотал Жора, усаживаясь за руль. — Семь бед — один ответ.

Меньше чем через минуту вишневая «девятка», подъехав к металлическим воротам, призывно посигналила…

— …Обожди, давай у киоска остановимся — жвачки купишь, клыки свои золотые залепишь…

Темно-зеленый «Фольксваген-транспортер», свернув за угол дома, плавно притормозил у заснеженной палатки, торгующей обычной мелочевкой: шоколадками, презервативами, печеньем, пивом да «Орбитом» без сахара.

Подойдя к киоску, цыган Яша протянул несколько мятых бумажек.

— Жвачки на все. Ага, вон той, зеленой…

Сунув упаковку жевательной резинки в карман куртки, Яша направился к микроавтобусу. Уселся за руль, взял с приборной доски гнутую запорожскую трубку, с удовольствием закурил и протянул упаковку жене.

— Жуй!

Жевательная резинка предназначалась для Гали вовсе не потому, что Яша боялся за кислотно-щелочной баланс во рту жены. «Орбит» покупался с единственной целью — для маскировки ее золотых зубов…

История с Галиными золотыми зубами столь же занимательна, сколь и поучительна.

Подобно многим женщинам своего круга, Галя вышла замуж довольно рано, в четырнадцать лет. Как и принято в традиционных цыганских семьях, брак не регистрировался официально (что позволяло теперь многодетной Яшиной жене числиться матерью-одиночкой и получать соответствующее ежемесячное пособие). Однако жизнь молодоженов не заладилась с самого начала. То ли молодая супруга отличалась нечастой для женщин ее племени строптивостью нрава, то ли Яша Федоров был редкостным тираном и самодуром, но в первой же семейной ссоре грозный муж выбил молодой жене шесть зубов — два верхних и четыре нижних. С одной стороны, беззубая жена — это совсем неплохо. Беззубая жена служит живым укором теще и тестю, воспитавшим такую дрянь, и грозным предупреждением другим молодым женам — мол, вот что вас ждет, если не будете мужей слушать. Но с другой стороны, проваленный рот женщины, которую вынужден видеть каждый день и с которой к тому же делишь брачное ложе, выглядел антиэстетичным даже для цыгана Яши. Да и шепелявость Гали, вполне естественная, донельзя раздражала Федорова. А потому, спустя несколько месяцев после той памятной ссоры, Яша, расщедрившись, повел жену к протезисту. Новые зубы получились знатные, куда лучше прежних. Коронки переливались на солнце, отбрасывая озорные зайчики даже в самые темные и загаженные углы дома, где тогда жили Федоровы. Соседки-цыганки завидовали смертельно — наверное, любая из них не прочь была бы лишиться от руки мужа зубов собственных, чтобы взамен получить от него такие вот, драгоценные.

Однако золотое сияние Галиного рта сильно мешало в благородном промысле попрошайничества и уличного приставания. Нередко Яша отправлял супругу на улицы клянчить милостыню, но кто же подаст даже копейку женщине, рот которой блестит, как все сокровища Оружейной палаты?

Решение, столь же дешевое, сколь и эффективное, было найдено быстро. Перед тем как отправляться на хорошую «точку», Галя минут пятнадцать жевала «Стиморол», «Дирол» или «Орбит» пополам с пористым черным шоколадом. Полученная темная масса, размятая в пластины и наклеенная пальцем на коронки, отлично маскировала золотой блеск. После работы жвачка снималась и отдавалась беспризорным детишкам-«батракам» — дожевывать.

Простоять на улице семь-восемь часов с инородным предметом во рту — дело нелегкое, особенно с непривычки. Ненароком можно шоколадную жвачку со слюной проглотить или выплюнуть — тем более что профессиональная попрошайка часто и помногу курила. На этот случай в Галином кармане всегда лежали запасная упаковка «Орбита» и шоколадная плитка. Впрочем, Галя Федорова настолько поднаторела в своем ремесле, что почти не пользовалась дежурной заначкой.

Вот и теперь, сунув в рот две пластинки «Орбита» и откусив от обгрызенной шоколадной плитки, Галя принялась усиленно пережевывать смесь пищевой резины и какао-бобов. Энергично подвигав челюстями минут пять, она сплюнула коричневатую массу в ладонь, расплющила ее пальцем в тоненькую пластинку, разделила пластинку на две ровные части и аккуратно наклеила на золотые коронки — сперва на нижние, затем на верхние.

— Мне сегодня опять у церкви стоять? — деловито осведомилась она у Яши, когда микроавтобус притормозил у Петропавловского собора.

— Нет, тут мы Клавку поставим, — не оборачиваясь, буркнул Федоров, с удовольствием высасывая дым из гнутой запорожской люльки.

Клава, безмолвная и кроткая тетенька с фигурой дистрофичного подростка, совершенно неопределенного возраста, была последним приобретением семьи Федоровых — цыган Яша обменял ее в Серпухове на набившую всем оскомину прыщавую старуху, дав сверху пятьдесят долларов и ящик водки. И, как полагал Федоров, приобретение было выгодным: Клавка клянчила не «на себя», как большинство нищих этого городка, а «на ребенка», и клянчила мастерски. Ребенок у нее и вправду был: выйдя из «Фольксвагена-транспортера», нищенка аккуратно взяла с дерматинового сиденья грязный одеяльный сверток. Из-под полы выглядывало одутловатое личико младенца — судя по виду, ему было не больше полугода. Странно, но малыш не орал, не заходился в крике. Всю дорогу из Новоселовки он крепко сдал.

— Клавка, молоко свое не забудь, — напомнила Галя, протягивая через опущенное стекло дверцы бутылочку с грязной, обглоданной соской. — Только сама не пей, время от времени малышу соску давай, а то проснется, орать начнет.

Столь трогательная забота о малыше объяснялась просто: в молоко, которым профессиональная нищенка поила младенца, добавлялось несколько капель водки или макового настоя. «На ребенка» обычно подают хорошо, особенно у Петропавловского собора, особенно в общецерковные и храмовые праздники, как, например, сегодня. Но если младенец начинает вопить, желающих помочь его несчастной маме наблюдается куда меньше. Детский крик вызывает раздражение и отторжение сердобольных граждан. А потому лучше сделать так, чтобы дите спало, не мешая гундосить привычное: «Подайте Христа ра-ади… Муж из дому выгнал, жить негде, сыночек второй день ничего не ел…»

А то, что алкоголь и маковый настой, принимаемые малышом регулярно, неизбежно превращали его в инвалида, нимало не волновало ни Клаву, ни тем более Яшу с Галей. Бизнес есть бизнес. Да и малыш был не родным — Яша брал его напрокат у родителей-ханыг, живших на окраине Новоселовки, и такса пятьдесят рублей в сутки устраивала обе договаривающиеся стороны.

Дождавшись, пока Клавка с ребенком разместится на ступеньках собора, Яша покатил дальше.

Следующим пунктом назначения стал подземный переход напротив универсама «Московский», самого большого и посещаемого в городке. Сидевший рядом с Галей благообразный старик в поношенных офицерских галифе и стареньком пальтишке, левый рукав которого, пустой, был заправлен в карман, с кряхтением отправился на привычное место. Медальки, приколотые прямо на пальто, жалобно звякнули, и нищий, положив перед собой пустую картонную коробку, начал хорошо поставленным голосом:

— Дорогие россияне, братья и сестры, помогите Герою Советского Союза!.. На Курской дуге воевал, в танке горел, у Рокоссовского личным адъютантом был, а теперь вот жить негде…

— Слышь, Гриша, только лишнего про свои подвиги под Сталинградом не физди! — строго приказал из кабины Федоров и, развернувшись перед универсамом, поехал к следующей «точке».

За какие-то полчаса «Фольксваген-транспортер» почти опустел.

Ветхая старуха на костылях, с траурным платком на голове заняла привычное для себя место у Екатерининской церкви.

Слепой мужичок в непроницаемо-синих очках, с облезлой собакой на поводке и трогательной надписью на картонке: «ПОДАЙТЕ НА ЛЕЧЕНИЕ ПОВОДЫРЮ — ЧЕТВЕРОНОГОМУ ДРУГУ», был высажен на не менее прибыльном месте, у входа на Колхозный рынок.

Двое чумазых детишек в рваных болоньевых курточках были выпущены у кладбищенских ворот. Яша даже не счел нужным инструктировать малолетних «батраков» насчет дальнейшего: сами знают, не маленькие уже. Да и сегодняшняя программа ничем не отличалась от вчерашней или полугодовой давности: поприставать к посетителям места скорби, поклянчить «дядя, дай пять рублей» на похоронах, если таковые будут, но не увлекаться, чтобы не опоздать на московскую электричку. С плачем и слезами пройтись несколько раз по вагонам, повторяя «подайте немного на хлеб, папку менты в тюрьму забрали, а мамка нас из дому выгнала», не попадаясь транспортной милиции, добраться до столицы, там пересесть в электричку, идущую обратно, и к половине восьмого вернуться на железнодорожный вокзал.

К девяти утра в темно-зеленом микроавтобусе остались только водитель да двое пассажиров: златозубая Галя и безногий Митечка на коляске-каталке…

После памятных всем событий Яша не решался ставить коляску с чеченским ветераном у спиртзаводского рынка. Интуиция, которая обычно не подводила Федорова, подсказывала: место на Спиртзаводе для этого «батрака» потеряно навсегда. Слишком уж громким получился скандал, слишком уж много ненужных глаз видело тут безногого…

Мало ли что?

Но место у спиртзаводского рынка было хорошим, прибыльным, и потому Яша определил сюда жену Галю.

— Куклу не забудь, — негромко бросил он, выходя из «Фольксвагена».

— Ага…

Взяв с сиденья грязный бесформенный сверток, немного напоминающий завернутого в одеяло младенца, цыганка привычно заспешила к ячеистой сетке, ограждавшей торговые ряды от тротуара. В отличие от профессиональной нищенки Клавы Галя никогда не брала напрокат настоящих детей, как бы дешево это ни стоило. Искусный муляж — запеленутая в одеяло кукла — в глазах сердобольных лохов ничем не отличался от младенца живого.

— Менты если подойдут, скажешь, что документов с собой нет, у Жоры Глинкина дома оставила, — напомнил Яша, — у Сникерса… Ты, главное, его имя сразу называй — отстанут.

— Да знаю…

— И за зубами своими следи… Жвачку языком проверяй почаще.

— Хорошо, хорошо…

— И смотри, если под ребенка много давать не будут, сунь куклу в пакет и работай, как обычно, на «позолоти ручку, всю правду скажу». Ну, успехов тебе, дорогая, — напутствовал Яша, чмокая жену в толстую щеку.

Последним пунктом утреннего маршрута Федорова стал людный перекресток рядом с гостиницей «Метрополь». Перекресток перед «Метрополем» был новой «точкой», куда цыган прежде не ставил своих «батраков». Но, по мнению современного рабовладельца, теперь, когда в лучшей местной гостинице периодически останавливались иностранцы (на окраине города уничтожались старые химические склады Министерства обороны, и приезжие буржуи по каким-то международным соглашениям входили в ликвидационную комиссию), шансы на хорошее подаяние, а возможно и в валюте, резко возросли.

Аккуратно выкатив коляску с Митечкой, Яша поставил ее у стены, поправил на груди Ковалева картонную табличку, призывающую помочь инвалиду чеченской войны собрать на протезы.

— Водочки хочешь? — с неожиданной ласковостью спросил цыган, попыхивая трубкой.

— Кто же ее не хочет?.. — угрюмо обронил инвалид, не глядя на хозяина.

— Сейчас, сейчас… — засуетился Яша, направляясь к ближайшей забегаловке, торгующей спиртным в розлив.

Яшино желание угостить «батрака» водкой объяснялось тем, что спиртное делало Митю, обычно сумрачного, подавленного и угрюмого, веселым и языкастым. Выпив даже граммов сто пятьдесят, Ковалев залихватски пел под аккордеон частушки, что сказывалось на подаянии.

— Держи… — вынырнув из приоткрытой двери забегаловки, словно чертик из табакерки, Яша протянул Ковалеву пластиковый стаканчик, наполненный водкой до самых краев, и бутерброд с килькой.

Митя взвесил стаканчик в руке, залпом выпил, утер рот рукавом камуфляжа, оторвал от бутерброда корочку хлеба, медленно пожевал…

— Сейчас за аккордеоном сбегаю, — забрав у инвалида стаканчик, произнес цыган. — Только ты почаще, почаще играй… И больше ни в какие скандалы не лезь — себе же хуже сделаешь!

— …Где я его только не искала: и тут, у рынка, и на вокзале, и у церквей, и на улицах, и даже на кладбище… У кого только не спрашивала! А мне говорят: да, вроде видели какого-то безногого в инвалидной коляске, с табличкой на груди, что ему протезы нужны, и по приметам сходится, да только всякий раз, когда на то место прихожу, нету Димки, и все…

На дворе царила оттепель. Солнце скользило по оконному стеклу. Пылинки плясали в острие луча, пронзавшего тесный гостиничный номер, и Оксана, сморгнув некстати набежавшую слезинку, утерла лицо рукавом. Слеза эта явно навернулась не от яркого солнечного света, но Илья, сидевший напротив, сделал вид, будто ничего не заметил.

— Я ведь думала его дня за два, за три найти. Город-то маленький… И почему мне так не везет? — вздохнула девушка. — Наверное, судьба у меня такая…

— Судьба — это обстоятельства и характер, — напомнил Корнилов очевидное. — И то и другое можно изменить… Если только очень захотеть. Городок у нас действительно маленький, места, где обычно стоят нищие, я наперечет знаю… Димка рассказывал. Его-то цыгане не всегда в одно и то же место ставят. Просто нам надо разделиться и искать. Давай одевайся!

Оксана почувствовала себя в тисках чужой воли. И — странное дело! — она сразу, без оглядки доверилась Илье, которого и знала-то меньше суток. И согласилась, что судьбу действительно можно изменить, а брат Митя рано или поздно отыщется.

А Дембель продолжал напористо:

— Давай сделаем так: я в центр поеду, потом на вокзал, на Колхозный рынок и на кладбище, а ты у нашего базарчика посмотришь, потом у Петропавловского собора и Екатерининской церкви, это недалеко, всего две остановки на автобусе. А через три часа встретимся. Не найдем сегодня — завтра повторим. Не получится завтра — пойдем послезавтра. Ничего, Ксюха, кто ищет, тот всегда найдет, — успокоительно улыбнулся он. — Только мне еще одно дело надо сделать… — Он закусил нижнюю губу. — Стариков моих как-нибудь предупредить, что со мной все в порядке…

— Так ведь домой-то тебе нельзя, — с опаской произнесла девушка. — Ты же сам говорил: там наверняка те бандиты в засаде дожидаются… Послушай, а может, ты мне адресок дашь, я сбегаю, скажу, что у тебя все хорошо, или записку отнесу… Давай!

— А вот этого делать не надо, — отказался Илья, ему не хотелось подставлять сестру Димы. — Записка может до них и не дойти. Телеграмму бы дать, да такую, чтобы только мои старики ее поняли… Ладно, бог даст, найдем сегодня Димку и придумаем что-нибудь. Ну, пошли?

На ступеньках гостиницы Илья и Оксана разделились. Дембель отправился на автобусную остановку, а девушка — к перекрестку. Путь ее лежал на спиртзаводской рынок…

На рынке кипела жизнь.

Редкие покупатели, неторопливо прохаживаясь по вещевым рядам, приценивались к товару. Продавцы клялись-божились, что отдают вещи задаром, дешевле, чем сами покупали. Покупатели придирчиво перебирали китайские платки, турецкие блузки и сирийские свитера, требуя в случае покупки законную скидку. Продавцы жаловались на курс доллара, налоги, мерзавцев в правительстве и последствия кризиса, но цену все-таки скидывали.

В продуктовых рядах народу было чуть побольше. Угловатые металлические прилавки под шиферными навесами, заставленные банками с кофе, пачками печенья, упаковками чая, колбасными кругами, таранкой, пивом да «тайдами» с «тампаксами». Правда, и тут покупали не много — больше было любителей бесцельно пошататься в толпе. Сдержанный людской гомон заметно усиливался по мере приближения к прилавку, с которого известная всему микрорайону толстая тетка Жихарева полулегально торговала спиртным в розлив…

Пройдя базарчик по главной аллее насквозь, Оксана вернулась к главному входу. Димы нигде не было. У металлических ворот, где, по словам Корнилова, обычно стояла его инвалидная коляска, теперь сидела, положив на колени закутанного в одеяло ребенка, толстая цыганка в длинной плиссированной юбке и чудовищно грязном свитере грубой вязки. Изо рта цыганки торчала жеваная, уже погасшая «беломорина».

Вспомнив рассказ Ильи о цыгане Яше, у которого брат-инвалид вроде был «батраком», Оксана остановилась в нерешительности. По всей вероятности, эта женщина, сидевшая у входа на рынок, знает цыгана Яшу. Но как обратиться к ней, не вызывая подозрений?

— Девочка, дорогая, подойди ко мне на минуточку! — приветливо пробасила цыганка, и Оксана, с испугом оглянувшись по сторонам, поняла, что зовут именно ее.

И сделала шаг к ней.

— Дорогая, золотая, бриллиантовая моя, ближе подойди, не бойся! — Диминой сестре показалось, что во рту цыганки сверкнуло золото, но спустя секунду блеск потух.

— Что?

— По глазам твоим вижу, ищешь кого-то, по глазам вижу, что несчастлива, — продолжала цыганка, поспешно закрывая полой одеяла лицо ребенка и сплевывая погасшую «беломорину» себе под ноги.

— Да… а откуда вы знаете, что ищу?

— Галя все знает, Галя под землю на метр видит, Галя тебе обо всем всю правду скажет. Дай мне любую денежку, какую только не жалко… А я тебе за это погадаю, всю правду скажу.

Оксана замешкалась. Связываться с этой нечистоплотной мегерой ей вовсе не хотелось. Но вдруг она действительно что-то знает о Диме или хотя бы о цыгане Яше? Вдруг она действительно… искренне предлагает помощь? Да и сочувственно произнесенное «по глазам твоим вижу, ищешь кого-то» сильно подействовало на Оксанино воображение. Наивная восемнадцатилетняя девушка не смогла понять очевидного: ее растерянный вид, поглядывание по сторонам выдавали в ней человека, который действительно кого-то ищет, но найти не может. А кого может искать на рынке молоденькая девушка? Только мужчину: отца, брата, жениха или мужа…

— Дай денежку, не пожалеешь, вовек не забудешь, — продолжала молоть мегера. — Дай, сколько для Гали не жалко…

Вынув из внутреннего кармана шубки потертый дерматиновый кошелек, Оксана достала десять рублей и несмело протянула гадалке.

— Столько хватит?

Гадалка сложила купюру вчетверо, мгновенно зажала ее в кулаке, подула на руку… Несколько ловких движений, разжала пальцы — ладонь оказалась чистой.

— Ищешь ты трефового короля, — заговорщицкой скороговоркой начала она, — была у него дальняя дорога в казенный дом, да долгой и несчастливой оказалась эта дорога. Пиковый король стоял у него на пути, бубновый валет скрытые козни строил, две черные дамы по бокам от него вижу… да только король червей сильней их всех окажется… — Прервавшись, цыганка вновь просительно взглянула в глаза девушки. — Дай еще денежку, а? Я тебе о том, что было, рассказала, а теперь скажу о том, что есть. Только не жалей для Гали! Вон у тебя пятьдесят рублей из кошелька торчит. Дай!

Сказала и, полоснув девушку гипнотическим взглядом, протянула руку с облупленным алым лаком на ногтях. Та покорно дала банкноту. Ведь все сходилось — и «дальняя дорога в казенный дом», и то, что дорога эта действительно оказалась несчастливой…

— Живет твой трефовый король на чужой стороне… Галя видит, Галя знает, Галя никогда не обманывает… — Цыганка на мгновение зажмурилась, словно хотела получше представить «трефового короля». — Ой, что я вижу! Одни пиковые карты вокруг. Аж в глазах рябит. Одни враги у него и смерть за плечами висит… Ох, трудно теперь королю треф, ох, тяжело! И никакого просвета не видно… Дай денежку, я тебе дальше скажу, что будет! Дай, сколько не жалко, — наворожу, и все хорошо закончится!

Оксана вновь расстегнула застежку бумажника…

— Дай, дай Гале, не жалей! Всю жизнь потом Галю вспоминать добрым словом будешь, всю жизнь судьбу благодарить, что ее на пути-дорожке встретила! Галя все знает, Галя все видит, Галя ворожить умеет… Все у трефового короля образуется. Вернется из казенного дома по светлой дороге, богатым будет, счастливым будет…

И вновь стеганула Оксану взглядом, как палкой.

Удивительно, но каких-то пяти минут, которые девушка провела рядом с вымогательницей, оказалось достаточным, чтобы воля ее была полностью парализованной. И потому, когда грязная рука с ногтями, крашенными ярко-алым лаком, как бы невзначай выхватила у девушки кошелек, она не сразу поняла, что произошло…

— Мои деньги! — вскрикнула Оксана, когда кошелек исчез в складках Галиной юбки.

— Иди, дорогая, иди, жди своего короля, — негромко затараторила цыганка, поднимаясь со своего места и забирая лежавшего рядом запеленатого ребенка. — Я тебе всю правду сказала, что было, что есть, я тебе наворожила, чтобы все хорошо закончилось. Иди и никому не рассказывай, что я тебе говорила. Не рассказывай, иначе ворожба не сбудется, наоборот, только хуже станет!

— Но вы… все мои деньги забрали! — повторила девушка, медленно осознавая, что денег у нее больше не осталось ни копейки, и вскрикнула тоненько: — У меня больше ничего нет! Мне домой не на что уехать! Мне жить не на что!

А цыганка, прижимая к груди завернутого в грязное одеяло младенца, уже спешно пробиралась через толпу. Оксана, вне себя от досады и обиды, последовала за ней. Миновав людный участок у входа на рынок, Галя, расталкивая прохожих массивными плечами тяжеловеса, торопливо двинулась в сторону мусорных контейнеров. Еще метров тридцать-сорок — и она окажется в бесконечном лабиринте пятиэтажек-«хрущевок», зайдет в первый попавшийся подъезд, и ищи потом… Оксана прибавила шагу. Оглянувшись через плечо, цыганка небрежно сунула сверток с ребенком под мышку и, подобрав полу длинной юбки, побежала.

До ближайшей пятиэтажки оставалось не более десяти метров, когда в проходе между домами неожиданно вырос знакомый мужской силуэт. Девушка вскрикнула: это был Илья…

Оксана даже не удивилась тому, что он оказался в нужном месте и в нужное время, — таково было ее безграничное доверие к Дембелю, таково было ощущение надежности, которое он внушал…

— Дорогая, зачем ты от той девушки убегаешь?! — Решительно шагнув навстречу Гале, Дембель крепко взял ее под локоть.

Цыганка попыталась было вырваться, но тщетно — незнакомец сдавил руку словно стальными клешнями.

— Чего надо? — окрысилась ворожея, безуспешно пытаясь вырваться.

— Ничего… Постой пока тут, — приказал Корнилов, улыбаясь мертвой улыбкой; скулы его заострились и побледнели.

Спустя несколько секунд запыхавшаяся Оксана подбежала к Корнилову и цыганке, плененной им.

— Илья?

— Ксюш, чего это она от тебя удирала так быстро? — щурясь против солнца, поинтересовался Дембель с подчеркнутым спокойствием.

— Она деньги мои украла! Все, что были! — запричитала девушка безо всякой надежды получить деньги обратно.

— Врет она все! — с вызовом в голосе затараторила цыганка, прижимая одеяльный сверток к бесформенной груди. — Первый раз эту девушку вижу, никаких денег я не брала, ничего не знаю!

— Слышь, ты, Земфира гребаная… Деньги давай! — В голосе Ильи послышались металлические нотки. — Деньги верни. Я тебя просто так не выпущу! Не дергайся, тетя, не дергайся — в городе красные!

Галя решила пойти ва-банк. Сплюнула жвачку и, раскрыв рот пошире, набрала полные легкие воздуха.

— Люди добрые, помогите! Бедную беженку грабят, последнее отымают!

— Деньги верни, скотина! — Рука Ильи еще сильней сжала локоть цыганки.

— Люди добрые, этот бандит несчастную женщину ограбить хочет! — продолжала надрываться Галя и, неожиданно обернувшись к Оксане, сделала страшные глаза: — Скажи своему хахалю, чтобы меня отпустил… А то сглажу!

И быстро-быстро забормотала бессвязную чушь:

— Два валета налево, два валета направо, две десятки над головой, две шестерки в ногах… три луны в небе взошли, три собаки с цепи сорвались, полынь горькая в поле расцвела, дама пик бьет короля червей, дама пик всех сильней…

— Илья… — на выдохе прошептала девушка с явным испугом.

— Люди добрые! Помогите! Спасите! — Поняв, что молодой человек вряд ли поверит в «сглаз», Галя заголосила еще истошней: — Убивают! Грабят! Насилуют! Милиция! Что же вы стоите, молодой человек, милицию скорей позовите! Пожилую женщину, такую, как ваша мать, ограбить и изнасиловать хотят, а вы стоите!

А неподалеку уже собирались первые любопытствующие, привлеченные скандалом. Пожилая тетенька с помятым молочным бидоном в руке, кряжистый мужик в дешевой турецкой кожанке, несмотря на утро, уже явно выпивший, вертлявый юноша в ондатровой шапке, с красными, словно накрашенными губами…

А цыганка, продолжая бить на сочувствие охочей до зрелищ публики, причитала с интонациями трагической актрисы:

— Люди добрые, чего же вы стоите! Меня грабят, насилуют, кошелек хотят отобрать, последние деньги, ребенка кормить нечем! Шла себе тихо, сыночка в ясли несла, никого не трогала, а тут эти вымогатели налетели…

Кряжистый отреагировал первым. Приблизившись к Корнилову, он осторожно, словно боясь нарваться на мгновенный отпор, тронул его за плечо.

— Слышь, мужик, отпусти бабу. На хрена она тебе сдалась?

Илья взглянул на подошедшего через плечо.

— Чего?

— Бабу, говорю, отпусти.

— Она у меня деньги украла! — в сердцах выкрикнула Оксана в сторону густеющей толпы.

— Эта шалава подзаборная все врет, не брала я у нее никаких денег!

— Мужик, иди куда шел, — посоветовал Дембель сердечно.

— Милицию надо позвать! — осенило тетеньку с помятым молочным бидоном.

— А вон и менты! — Повертев головой, красногубый юноша заметил идущий по другой стороне улицы наряд милиции и закричал, замахал руками: — Товарищи милиционеры, сюда, быстрей!

К счастью, товарищи милиционеры были слишком далеко, чтобы услышать этот призыв.

А нахальная цыганка, ощущая все возрастающую поддержку, извлекла свой последний козырь:

— Мне и так жить не на что! Я беженка, из Чечни, сюда с трудом пробралась…

— Из Чечни, говоришь? — высек Дембель зло.

— Везде русских людей обижают! — вконец обнаглев, заявила цыганка.

— И где же ты в Чечне жила, а? В каком городе? — Илья был донельзя рассержен такой наглой ложью.

Любопытствующих становилось все больше. Однако никто не спешил помочь обираемой «беженке из Чечни». То ли потому, что по крайней мере половина собравшихся уже видела сегодня этого «русского человека» рядом со спиртзаводским рынком, то ли потому, что не терпелось узнать, чем все это закончится…

— Так где ты в Чечне жила? — с ледяными интонациями повторил Дембель.

— В этом… как его… — не учившаяся в школе Галя замешкалась, она явно не знала ни единого населенного пункта Ичкерии.

— В этом — в чем?

— Контуженная небось… Совсем память отшибло! — предположил из толпы некто.

— Да это жена того самого цыгана с трубкой, который на машине нищих по городу развозит! — заявил кто-то очень осведомленный.

— Житья от них нет… Честное слово! — отозвалась тетенька с помятым молочным бидоном.

Симпатия к «незаслуженно обиженной беженке» мгновенно сменилась насмешкой, о поддержке, даже моральной, больше не могло быть и речи. Для Корнилова это означало одно: чтобы возвратить деньги, необходимо окончательно повергнуть расположение толпы в свою сторону.

Неожиданно Дембель отпустил Галин локоть. Но ненадолго: видя, что цыганка пытается скрыться, Илья ловко выхватил из ее рук сверток с «ребенком» и, сбросив в лужу талой воды одеяльные лохмотья, поднял над головой большую куклу.

— Так какого ребенка ты в ясли несла, беженка ты моя? — спросил он.

Увидев, что ребенок — никакой не ребенок, а всего лишь детская кукла, публика отреагировала на редкость весело.

— И от кого это она таким чадом забрюхатела, а? — давясь от смеха, спросил красногубый юноша.

— Наверное, цыгану своему с резиновым хером изменяет, вот от кого! — предположил кряжистый мужик в турецкой кожанке.

— Что делается, что делается! — искренне поразилась тетенька с молочным бидоном. — А я-то думала — действительно несчастная женщина, ребенка кормить нечем… Сама ей час назад два рубля дала. А она…

— В милицию надо сдать, — посоветовал сочный мужской бас, — пусть ей за попрошайничество и приставание по полной программе вкатают!

— Думаешь, она с мусорами не делится?

А Дембель, бросив ненужную куклу себе под ноги, резко завернул Галину руку ей за спину, да так сильно, что цыганка взвизгнула от боли.

— Где деньги?

Положение мошенницы было проигрышным, даже она сама осознала это отлично. Сунув свободную руку куда-то в бесчисленные складки юбки, цыганка медленно, словно нехотя, извлекла потертый дерматиновый кошелек.

— Твой? — резко обернувшись к Оксане, спросил Корнилов.

— Ага…

— Держи.

Девушка выхватила кошелек из рук ворожеи так, будто боялась ожечься.

— Деньги пересчитай, — последовала команда.

Оксана зашелестела купюрами.

— Ой, как же я забыла… Она у меня еще до того, как кошелек забрать, шестьдесят рублей выцыганила!

— Где остальное? — Резкость движений Корнилова не оставляла Гале никакой надежды.

— Ой, руку не крути, больно же! В юбке, в левом кармане… Сверток целлофановый.

— Достань.

Спустя несколько секунд Галя, страшась, чтобы не случилось чего похуже, протянула Илье сверток. Пакет был тяжелый — видимо, за счет металлической мелочи, которую сердобольные граждане надавали «несчастной беженке» под ребенка.

— Ксюха, забери, — кивнув девушке, приказал Корнилов.

Та засмущалась.

— Так ведь она мне только шестьдесят рублей должна…

— Все забирай.

— Илюша, нехорошо брать чужое. Я свои шестьдесят рублей возьму, а остальное…

— А я сказал — все! — с командными интонациями произнес Дембель.

Галя немного осмелела — недавняя пострадавшая оказалась слишком совестливой, и это могло сыграть на руку цыганке.

— Грабите? — чуток повысила голос Галя.

— Экспроприируем, — отозвался Илья.

— А вот за это ответишь, — с неожиданной агрессией окрысилась та.

Глаза Дембеля загорелись озорным весельем — он уже знал, чем именно заткнет хлебало этой грязной мегеры.

— Короче, так. Если чего не нравится — к Сникерсу своему обращайся. Я от него. Все, Кармен, вали отсюда, и чтобы я тебя больше тут не видел…

Через несколько минут Илья и Оксана, даже не оглядываясь на любопытствующих, по-прежнему окружавших место происшествия, двинулись в ближайший дворик. Дорожка, протоптанная в подтаявших сугробах, была узкой: Корнилов шел впереди, девушка — за ним. Взгляд Оксаны прожигал затылок Ильи. Несомненно, Димина сестра искренне осуждала последний поступок Дембеля…

Небольшой стильный коттедж на окраине города в то ясное морозное январское утро выглядел настоящим сказочным домиком. Алела из-под снега черепичная крыша, чугунная решетка отбрасывала на подтаявшие сугробы неестественно огромные тени, плакали под пригревшим солнцем причудливые сталактиты сосулек…

В старых, любимых с детства сказках в таких вот домиках живет или добрая фея, или хороший волшебник, которых можно попросить исполнить самое заветное желание.

Но это впечатление было обманчивым. В коттедже под черепичной крышей, обнесенном чугунной решеткой, жил не волшебник и не фея, а обыкновенный человек — правда, в понимании многих, достаточно всемогущий. И Сникерс, сидевший в рабочем кабинете этого человека вот уже полтора часа кряду, очень надеялся, что он пойдет ему навстречу и исполнит его желание — самое заветное на момент беседы…

Сергей Гладилин встретил Жору довольно приветливо. Несколько ни к чему не обязывающих вопросов о текущих делах, предложение выпить с дороги чаю или чего-нибудь покрепче, ритуальная фраза «чувствуй себя как дома»…

Но на самом деле визит гостя удивил и насторожил Шашеля. По крайней мере, еще перед встречей Гладилин сделал для себя некоторые предварительные выводы, и теперь по мере продвижения беседы к кульминации все больше и больше убеждался в собственной правоте.

Сникерс напросился на разговор сам, подчеркнув при этом, что представляет не интересы Злого, а свои собственные (в противном случае Шашель не согласился бы на встречу с человеком заведомо младшим по рангу и положению). Стало быть, отношения с Васей у него не ахти — это раз.

Гость приехал один, без пацанов, а это значит, что разговор будет строго конфиденциальным. Да и слова о том, что Жора хочет предложить нечто конкретное, говорят о многом…

Сведя первое и второе воедино, нетрудно догадаться, какого рода будет это самое предложение: по всей вероятности, правая рука Васи Злобина намерена сдать своего благодетеля с потрохами.

Что ж, все правильно — предают только свои…

Сперва разговор не клеился. Сникерс чувствовал себя явно не в своей тарелке. Мял толстыми пальцами шнуровку куртки, нервно затягивался сигаретой, грыз заусеницы, ерзал в кресле. Но Шашель и не торопил его — если уж приехал сюда, то сам рано или поздно начнет…

И Жора начал — правда, голос его сперва звучал очень тускло.

— Такое дело, Сергей… — с полным осознанием своей роли просителя произнес он, потупив взор. — Я к тебе сам по себе приехал, Вася не при делах, у него в жизни свой интерес, у меня свой.

— Вот как? — деланно удивился хозяин. — А я думал, интересы у вас общие…

— Так-то оно так… Да не совсем. Злой-то уже не тот, каким мы все его знали.

— Вы же всегда вместе были. Чем он тебе разонравился? — насторожился Гладилин, еще раз убеждаясь, что не ошибся в своих предположениях относительно причины визита.

— Ну, как тебе сказать…

— Да уж говори как есть. — Казалось, хозяин совершенно не выказывает заинтересованности в разговоре, слушая собеседника лишь из вежливости.

— Понимаешь, — продолжил Сникерс отрепетированно, — когда мы начинали, то все равными были. Пусть еще бедными, не при деньгах, но равными. Все одним делом занимались. У нас были проблемы — Вася помогал. У Злого дела вкривь-вкось шли — мы на такие дела всем скопом наваливались и решали.

— Теперь, что ли, дела разными стали? — прищурился Шашель.

— Да нет…

— Так что?

— Да скурвился он! — неожиданно для Гладилина выпалил гость зло.

— Вот как? Жора… Ты за слова-то свои отвечаешь?

— Да, — твердо сказал Жора. — Отвечаю.

— И в чем эта скурвенность проявляется? — сочувственно продолжал Гладилин.

— Да во всем! — Перед мысленным взором Сникерса вновь появилось давешнее видение — прозрачно-голубые, словно налитые талой весенней водицей вурдалачьи глаза Васи, давящие, как хорошая могильная плита. И тут говорившего прорвало: — Нас всех ни в хрен не ставит! Денег не платит! Мы ведь у него типа как наемники, на зарплате сидим, так и ту не дает! Обещает одно, а делает другое! И вообще — всех, кто ему когда-нибудь помогал, через хер кидает! Кому он обязан тем, что теперь имеет? Кто его к власти привел? Родился таким крутым, что ли? А как с нами поступает, а? Вот, послушай…

Жора говорил быстро, горячо и сбивчиво. Доказывал праведность своих слов, живописал, называл имена и клички конкретных людей, которые Шашелю ровным счетом ни о чем не говорили, даже пытался анализировать некоторые слова и поступки Злого.

Было понятно: Жора исступленно бился за свое будущее. Он понимал — мосты сожжены и обратного пути нет. Понимал: не выгорит здесь и сейчас с Шашелем — все, кранты. Рано или поздно его предательство станет известно Васе, и тогда в лучшем случае — бегство и прозябание неизвестно где, а в худшем… дорожно-транспортное происшествие на пустынной трассе и секционный зал морга.

Он рассказал все, что только мог, и даже чуточку больше: и о планах Злобина выкупить «камволку» и спиртзавод, и о том, что Вася теперь лихорадочно собирает деньги, и о том, что собранный нал предстоит отмыть в какой-то столичной «прачечной»… И, естественно, о том, что все или почти все пацаны останутся без работы. Ведь добропорядочный бизнесмен, будучи на короткой ноге с городскими ментовскими и прокуроровскими начальниками, вряд ли потерпит, чтобы в городке все оставалось по-старому: примитивное вымогательство, «налоги на охрану», «местовые», наказание несговорчивых торгашей…

— Вот как? — Шашель сделал вид, что удивился, и это получилось у него очень естественно. Уронил зажигалку, наклонился, долго шарил ладонью по ковру и, подняв ее, поинтересовался: — И как же он без пацанов собирается дальше жить… На кого опираться будет?

— На ментов, а то на кого же еще! — заверил Сникерс. — Вон неделю назад заезжаю к нему домой, а он в карты играет. Слева — начальник ГОВД, справа — пидар какой-то длинноволосый, из мэрии, кажется. В натуре пидар, весь город об этом знает. Картина, бля, да и только: прямо друзья лучшие!

— А почему ты считаешь, что именно на ментов? — вкрадчиво спросил Шашель.

— Да потому, что менты ту же самую работу могут делать, что и мы… Только за зарплату, которую им все равно не платят.

Последний аргумент не мог не убедить Шашеля: кто-кто, а он, теневой хозяин точно такого же городка, прекрасно знал, что нищие милиционеры, если их как следует прикормить, способны на многое.

— Значит, все вы без работы останетесь? — подытожил Гладилин.

— Да…

Шашель вяло, точно рыба плавником, пошевелил татуированными пальцами и спросил на удивление ровно:

— А почему со всем этим ты приехал именно ко мне? Ты ведь знаешь: я в Васины дела не вникаю, он в мои тоже. Он — сам по себе, я — сам… Так почему?

Вопрос был задан прямо и требовал столь же прямого ответа. Сникерс понял: теперь никакая воля, никакое его хитроумие неспособно повлиять на его судьбу; дальнейшая Жорина жизнь зависела исключительно от возможностей и планов самого Гладилина. Согласится помочь — спасение. Не согласится — все, кранты.

Впрочем, Жора предвидел и такой поворот разговора…

— Потому, что больше не к кому, — высек он твердо.

— Да-а? — заинтересованно протянул Шашель, и с кончика его языка готов был сорваться вопрос: «А не Злой ли тебя ко мне прислал?», однако он проглотил этот вопрос и задал другой, помягче, подипломатичней: — А почему я должен всему этому верить?

— Послушай, Сергей, — казалось, еще чуть-чуть, и Сникерс начнет рвать на себе рубаху, — не веришь мне — у других пацанов спроси, они тебе то же самое скажут! Хочешь — справки наведи и, если получится, что я вру, — в землю по уши вбей!

Шашель молча улыбнулся — чуть-чуть, одними уголками губ. Улыбался он долго, все время, пока доставал из кармана сигаретную пачку, пока неторопливо вскрывал шелестящий целлофан обертки, пока прикуривал от дорогой зажигалки, стоявшей на рабочем столе. Улыбка слетела с лица с первой же струйкой голубоватого табачного дыма, когда струя эта, прямая и острая, вонзилась в Жорино лицо острым, как штык, вопросом:

— А мне это зачем?

Сникерс почувствовал, что земля уходит у него из-под ног, что потолок валится на голову. Остатки самообладания почти покинули гостя.

Все, кранты. Шашель не хочет ввязываться в чужие дела. Шашель намерен и дальше сохранять дружественным нейтралитет. Что ж, его тоже можно понять: жизнь у него теперь относительно спокойная, того, что имеет тут, вполне достаточно… А может, действительно опасается: не подосланный ли казачок этот Жора?

— Ну, я думал… — Сникерс вновь принялся грызть заусеницу, — думал, ты хоть советом поможешь… Жить научишь… Я к тебе как к братану родному, честное слово! Больше и обратиться-то не к кому.

— Хм, — произнес Шашель совершенно равнодушным голосом. — Хм. Не знаю, не знаю… Со Злым я, конечно, не так хорошо знаком, как хотелось бы. Но человек вроде бы очень приличный.

Гладилин всячески демонстрировал свое безразличие к разговору, хотя и знал, что горячие утверждения Сникерса — только завязка, прелюдия. Не с одними же стенаниями да жалобами приехал сюда этот недалекий мясной бычок! Сам ведь говорил по телефону, что хочет предложить нечто конкретное…

И тут неожиданно зазуммерил мобильник, лежавший на столешнице.

Шашель схватил телефон.

— Я занят, — коротко и нервно бросил он в трубку, отключая связь.

И сразу же, мельком взглянув на гостя, сообразил, что допустил досадный промах, показав, чего стоит его деланное равнодушие. Сунул аппарат в выдвижной ящик стола, уселся поудобней и, глубоко затянувшись, произнес уже доброжелательней:

— Ладно, об этом еще поговорим… Но подумай сам, Жора, могу ли я тебе верить? И должен ли? Нет, я тебе верить не должен. По всем понятиям, я должен сейчас позвонить Васе и честно обо всем рассказать. Хочет он в бизнесмены податься, хочет бригаду свою распустить — его право. Пусть хоть в президенты России баллотируется — мне до его задумок дела нет.

Сникерс сглотнул некстати набежавшую слюну и едва не поперхнулся — ему показалось, что хозяин непременно так и поступит, позвонит Злому и сдаст гостя со всеми потрохами. Но, вспомнив о спрятанном мобильнике, Жора сообразил, что этого не произойдет — по крайней мере теперь.

Придвинувшись в кресле поближе к гостю, Гладилин продолжил с улыбкой:

— Но ведь и сдавать-то тебя не хочется. Хороший ты пацан, только нервный какой-то…

— Жизнь такая, — подхватил Жора, благодарный за участие.

Шашель затушил сигарету и взглянул на гостя выжидательно. Неплохой психолог, он понимал: сейчас, когда нервы Сникерса на пределе, когда все кажется конченым, он наконец-то перейдет к главному. Надо лишь легонько подтолкнуть его к этому, но — упаси бог! — не задавать наводящих вопросов… И следует по-прежнему оставаться равнодушным: в случае чего — сам завел разговор, а он, Сергей, только слушал.

— Так что мне теперь делать? — убито спросил Жора.

— Ничего. Давай, наверное, так поступим: погости у меня денек, а завтра домой возвращайся. И договоримся: ты ко мне не ездил и ни о чем мы с тобой не беседовали. Возьму грех на душу, не буду о тебе Васе рассказывать.

Сникерс молчал. С одной стороны, Шашель вроде бы не собирается сдавать его Злому — это уже хорошо. Но с другой… Беседа оказалась безрезультатной, и он, Жора, не проиграл, но и не выиграл.

— Я все понимаю, — продолжал Шашель с улыбкой превосходства, — работа у нас нервная, дела задавили… Срываются люди — что поделать? Вон и мои пацаны, хоть и дружим все вот с такого, — говоривший провел ладонью в воздухе на уровне столешницы горизонтальную линию, демонстрируя, с какого возраста дружит он со своими пацанами, — тоже на меня иногда скалятся. Я-то не в обиде. Я все понимаю. Ты ведь не сдавать Васю приехал, ничего конкретного мне не предлагал…

Слово «конкретное», засвеченное в предварительной телефонной беседе, по мнению Шашеля, и должно было стать ключом к дальнейшему развитию беседы. Это было завуалированное напоминание: мол, ехал ты сюда с каким-то предложением, говорить со мной об этом предложении не хочешь… твое право, конечно. Но если все-таки надумаешь — с радостью выслушаю.

Жора понял — беседа подошла к кульминации. Или он окончательно сдает Злобина, делая это самое конкретное предложение, или уходит в тень.

Оглянувшись по сторонам, будто боясь нежелательных глаз и ушей, Сникерс наконец решился:

— Сергей… Такое, значит, дело… Я тебе уже сказал, почему Вася деньги собирает.

— Сказал, — подтвердил Сергей. — Заводики какие-то выкупить хочет.

— Ну да… Через аукцион, или как он там называется. Но деньги у Злого наличные.

— Естественно. Что-то не слышал, чтобы барыги-лотошники за охрану в швейцарские банки безналом переводили. Да и вообще: нал — это всегда хорошо.

— Так вот, этот налик отмыть надо. Ну, типа как легализировать. Как ни крути, а Васю рано или поздно спросят: откуда у тебя столько?..

— За нал всегда можно купить безнал. У Васи, насколько я знаю, своя фирма. Договорится с банком, накатают договорчик, напишут, что такая-то сумма перечислена на счета фирмы господина Злобина в качестве платы за охранные или консультационные услуги, за соответствующую плату оформят в налоговой необходимые бумажки — мол, со всего уплачено, и так далее.

— Может быть и такое. Только Вася мне о каком-то казино рассказывал.

— А, это чтобы наличность в качестве выигрыша оформить? Тоже неплохо, — с явным пониманием ситуации согласился Шашель.

— Так вот… Весь этот налик теперь у Злого. Как ни крути, а его рано или поздно в Москву везти придется. А Вася такие вещи никогда никому не доверит — ни инкассаторам, ни охранникам.

— А кому доверит? — уже не скрывая заинтересованности, осведомился Гладилин.

— Себе.

— Сам, что ли, повезет? Деньги, как я понимаю, немаленькие.

— Ну, не один… Наверное, кого-нибудь из нас, пацанов, с собой возьмет.

— И что?

— А то. Вот послушай, чо сделать-то можно…

Вишневая «девятка» Сникерса отъехала от коттеджа Шашеля после обеда. Несмотря на неоднократные предложения хозяина погостить, Жора наотрез отказался остаться до завтрашнего утра. Во-первых, дома дел невпроворот, с теми же Антипом и Прокопом встретиться надо. Во-вторых, длительное отсутствие Жоры в городе наверняка вызовет подозрения Злобина. В-третьих, и это основное, — главная цель визита достигнута. Шашель принял его предложение. Все проблемы, слава богу, решены, все слова произнесены, подкреплены заверениями и рукопожатиями.

Линия поведения Сникерса с Васей разработана до мельчайших подробностей. Теперь главное для Жоры — усыпить бдительность Злобина. Во всем угождать, со всем соглашаться, не перечить. Пусть думает, что Сникерс смирился со своей участью. Пусть считает, что своим усердием Жора зарабатывает место у будущей кормушки преуспевающего бизнесмена.

Аукцион вроде бы через две-три недели. За это время Злобину следует собрать все долги, мобилизовать все средства, отвезти налик в Москву и отмыть его. Но по дороге в столицу рядом с Васей и, естественно, его деньгами обязательно должен оказаться Жора. Чего бы это ни стоило.

Все в мире имеет свою цену. Пусть кто-то назовет Жорин поступок предательством, но сам он так не считает: просто борьба за существование. К тому же и цена названа немалая: четверть всей злобинской налички Шашель пообещал Сникерсу. Даже по самым скромным подсчетам, у Злобина где-то двести сорок штук баксов! Стадо быть, четверть — шестьдесят тысяч долларов. Да за такие, бля, деньги…

…Вишневая «девятка» мчалась по ровной, как стрела, трассе. Транспорта на дороге заметно поприбавилось: тяжелые фуры международных перевозок, ржавые «Запорожцы», «Москвичи» и «копейки» жителей близлежащих городков, «уазики» с колхозными номерами, самосвалы со щебенкой, бренчащие жестью рейсовые автобусы, набитые рабоче-крестьянским людом… Железно-масляный гул мотора, упругий шелест протекторов по влажному асфальту, свист ветра в боковом стекле убаюкивали Сникерса. Но он топил и топил педаль газа, рискованно подрезал носы попутным грузовикам, проскакивал в узкие щели, обгонял, обгонял, обгонял…

Если бы Сникерс был чуточку наблюдательней и, главное, умней, некоторые моменты в беседе его бы наверняка насторожили.

Почему Шашель не сразу спросил его о цели визита?

Почему так долго темнил, недоговаривал, почему демонстративно не хотел ввязываться в дела Злого?

Почему проявил такую неожиданную щедрость, пообещав фантастическую, в понимании Жоры, сумму в качестве платы за наводку?

И, кстати говоря, почему так долго искал упавшую под письменный стол зажигалку?

Но Жора по-прежнему находился в эйфории от результатов переговоров. Он топил, топил педаль газа, разгонял машину до немыслимого, уворачивался от лобовых столкновений. Сникерс спешил домой. На финише этого безумного ралли его ждал приз. Будущее наконец-то обрело перспективу, прорезался свет в конце бесконечного, казалось, тоннеля. А прощальная фраза Шашеля «тебе четвертуха с круга, без базаров!..» звучала в Жориных ушах волшебной музыкой…

Распрощавшись со Сникерсом, Гладилин отправился в свой кабинет. Уселся в кресло, положил ноги на стул, закурил, задумался…

Теперь, оставшись в одиночестве, он наконец мог неторопливо, спокойно и трезво подвести черту под результатами встречи.

То, что этот отмороженный спортсмен с перебитым носом — козел и чмо, было ясно с самого начала. Шашель отлично понял это еще в те времена, когда наезжал с дружественными визитами к Злому: корыстливый кривоносый скот Жора постоянно вертелся рядом, заглядывал в глаза просительно, угождал, лебезил…

Да и мозгов у Сникерса немного, а те, что есть, травмированы большим спортом. Был бы хоть чуточку умней, никогда бы не стал предлагать такое тут, в кабинете.

Шашель извлек из-под стола черную коробочку диктофона, предварительно отсоединив его от микрофона, вмонтированного в столешницу. Перемотал кассету, поставил на воспроизведение…

«Понимаешь, когда мы начинали, то все равными были. Пусть еще бедными, не при деньгах, но равными. Все одним делом занимались. У нас были проблемы — Вася помогал. У Злого дела вкривь-вкось шли — мы на такие дела всем скопом наваливались и решали…» — даже теперь, в записи, голос Сникерса звучал испуганно и униженно.

«Теперь, что ли, дела разными стали?» — интонации самого Гладилина были на удивление ровными, и Шашель, улыбнувшись, прибавил звук.

«Да нет…»

«Так что?»

«Да скурвился он!»

«Вот как? Жора… Ты за слова-то свои отвечаешь?»

«Да… Да!»

Попади эта кассета в руки Злому — уже этих слов достаточно, чтобы отправить Жорика на тот свет. Но ведь главное-то впереди…

«Я все понимаю. Работа у нас нервная, дела задавили… Срываются люди — что поделать? Вон и мои пацаны, хоть и дружим все вот с такого, тоже на меня иногда скалятся. Я-то не в обиде. Я все понимаю. Ты ведь не сдавать Васю приехал, ничего конкретного мне не предлагал…» — собственная фраза настолько понравилась Гладилину, что он не мог удержаться от улыбки самодовольства.

«…Так вот… Весь этот налик теперь у Злого. Как ни крути, а его рано или поздно в Москву везти придется. А Вася такие вещи никогда никому не доверит — ни инкассаторам, ни охранникам…»

«А кому доверит?» — этот вопрос прозвучал слишком заинтересованно; на этот раз Шашель укорил себя.

«Себе».

«Сам, что ли, повезет? Деньги, как я понимаю, немаленькие».

«Ну, не один… Наверное, кого-нибудь из нас, пацанов, с собой возьмет».

«И что?»

«А то. Вот послушай, чо сделать-то можно…»

Нажав на «стоп», Гладилин выключил диктофон. Теперь оставалось решить, что делать дальше.

Конечно же, проще всего было созвониться со Злым, рассказать о предложении Сникерса и, как следствие, сдать его с потрохами. Да и правильней, честней, кстати говоря. В случае Васиного вопроса «А чего это ты, Шашель, так моими делами интересуешься?» ответ прозвучал бы более чем убедительно: «Не интересуюсь я, он сам тебя сдал… Я твоего Жору за язык не тянул».

Но был еще один вариант — столь же бесчестный, сколь и заманчивый.

Если все, рассказанное этим кривоносым отвязком, правда, почему бы не принять его предложение? Московская трасса — отличное место, чтобы изъять злобинский налик. Плюс — фактор внезапности. Плюс — ренегат Сникерс, который жопу будет рвать, лишь бы получить обещанные шестьдесят штук. Да и будущее свое он теперь наверняка связывает исключительно с ним, Шашелем…

Зря, конечно, связывает. Такие, как этот кривоносый урод, никому не нужны. И в «бригаду» свою Сергей его не возьмет. Даже мальчиком на побегушках. На хрена? Сегодня ты Злобина сдал, к которому еще сопливым пацаном бегал на тренировки в спортшколу. А завтра? Предавший однажды — кто тебе поверит?

Но до поры до времени этот отвязанный борец нужен. До поры до времени…

Колебания Шашеля улетучились окончательно. Да и чего колебаться? Риска почти никакого. А даже если и есть — ради двухсот сорока штук баксов можно и рискнуть. Правда, Жорик считает, что он, Гладилин, отвалит за наводку четвертную. Ничего, пусть считает…

Правильно говорят: один переезд по потерям равен двум пожарам.

Но никто никогда не скажет: чему равен переезд, если он совершается не по доброй воле?

Если переезжать к тому же приходится из дому, где ты прожил большую часть жизни, где каждая трещинка на потолке, каждая царапинка на стене, каждая вмятинка на полу связаны с каким-нибудь воспоминанием?

Если до сих пор ничего не известно о единственном сыне, который пытался отстоять отчий дом от посягательств бандюков?

Если к тому же над душой стоят двое коротко остриженных и поторапливают — быстрей, мол, быстрей, хата уже не ваша?

Такой переезд неминуемо превращается в пытку.

И вынести эту пытку способен далеко не каждый…

…Утром двадцатого января Сергей Иванович Корнилов по давней, укоренившейся привычке спустился вниз, к почтовому ящику за корреспонденцией.

Из темно-зеленой жестянки с нарисованным на ней квартирным номером выпала свернутая в трубочку газета «Из первых рук». Вернувшись в квартиру, отец Ильи нацепил на нос очки, неторопливо развернул газету и сразу же обратил внимание на объявление в броской черной рамочке:

«ПРОДАЕТСЯ 3-комн. кв. улуч. план, в р-не Спиртзавода, с тел. 64/52, кух. 7,5. 2/9, лодж. застекл., подв. 22100 у.е., торг».

И номер телефона — куда обращаться желающим приобрести «3-комн, кв. улуч. план.».

Первой мыслью было: надо же, точно такая же, как и наша: и метраж «64/52», и «кух. 7,5», и «лодж. застекл.», и подвал есть, и телефон, и этаж такой же самый… И тоже на Спиртзаводе.

Но следующая мысль электрическим разрядом прошила Сергея Ивановича насквозь: это же наша квартира продается! Наша! И цена уже стоит…

А значит — все. Пути назад нет и не будет — придется коротать старость в грязной хатенке. Ладно бы Илюха был рядом!..

Неожиданно Корнилов-старший почувствовал: ноги его стали неестественно легкими, живот — невесомым, грудь — воздушной, уши заложило пронзительным свистом… Потолок стремительно соскользнул назад, и пол изо всей силы ударил Сергея Ивановича в лицо.

Корнилов-старший не помнил, сколько был без сознания. Но мгновение, когда он вновь вернулся к жизни, запомнил хорошо: грязный линолеум, ножка табуретки у самой головы, ободранный плинтус слева…

Насилуя волю, он поднялся — сперва на четвереньки, затем во весь рост. И тут острая, пронзительная боль сотней иголок впилась в грудину.

Сергей Иванович судорожно схватился за сердце и, медленно переставляя ноги через груды узлов и тюков, двинулся на кухню, к еще не отключенному холодильнику. Он знал: когда болит сердце, пить нельзя ни в коем случае. Но так уж устроен наш человек: и в радости, и в несчастье он ищет утешения в спиртном…

Открыл дверцу, достал початую бутылку «Столичной», немного набулькал в стакан…

Выпитое натощак спиртное белой молнией шарахнуло по мозгу, картинка перед глазами на какой-то миг сделалась неестественно яркой, но уже в следующее мгновение сердце наконец отпустило, и старик, словно незрячий, двинулся к себе в комнату.

— Мой дом… Суки какие, а? Почему? За что? — бессвязно шептал он, ненавидяще поглядывая в щель приоткрытой двери сыновьей комнатки, где на свернутых матрасах сидели вразвалочку коротко остриженные бандиты, бывшие в этом доме со вчерашнего вечера, — то ли для контроля, то ли для того, чтобы своим присутствием еще больше унизить несчастных стариков.

Меньше чем через минуту, заслышав причитания Сергея Ивановича, из комнаты медленно выплыл один из них: полный розовощекий блондин лет двадцати двух, с маленькими кабаньими глазками и неправдоподобно огромной золотой печаткой на безымянном пальце.

— Чо стонешь? — лениво спросил он и, заметив развернутую на столе газету, уселся на табуретку: — Ага, вот и объявка… «Продается трехкомнатная квартира улучшенной планировки в районе Спиртзавода, с телефоном…» — прочитал он. — Сколько, сколько Злой зарядил? Аж двадцать косарей? Ну, круто — никто не купит. Слышь, Антип! — позвал он напарника. — Объявка уже вышла. Знаешь, сколько Вася за эту хату хочет? Двадцать сто.

— Да чо ты, Прокоп, никто не купит, — донеслось из соседней комнаты категоричное. — Такую цену до кризиса надо было ставить. Народ теперь совсем нищий, ни у кого на жратву денег нету, не то чтобы хаты покупать… А те, у кого есть, только в центре хотят жить. Штук за шестнадцать с половиной — семнадцать, может, какой-нибудь чудак и нашелся бы.

Сбросив газету на пол, Прокоп двинулся к напарнику. А Сергей Иванович, безразлично закурив, откинулся на спинку диванчика…

И от напоминания, что квартира эта — уже не его, и от бесстыже-наглых манер этих отвязанных сопляков, которые по возрасту в сыновья ему годятся, и от разора, неизбежного при любом переезде, на душе отца Дембеля сделалось совсем скверно. Он курил, словно нехотя, не чувствуя ни вкуса, ни запаха дыма. Никотин не успокаивал, а, наоборот, придавливал. Затушив бесполезную сигарету, старик с туповатым автоматизмом вновь двинулся на кухню. Достал бутылку и, сковырнув пробку, припал к горлышку потрескавшимися губами…

За этим занятием его и застала Елена Николаевна. Удивительно, но она даже не изругала мужа за пьянство. Глаза пожилой женщины блестели влагой, на лице играла какая-то странноватая улыбка, и это свидетельствовало, что пришла она с хорошими новостями.

— Жив-таки наш Илюшенька! — вместо приветствия произнесла она полушепотом, опасливо косясь в сторону соседней комнаты.

Отец Дембеля отставил бутылку, непонятливо взглянул на жену.

— Как?

— Да так! Представляешь — возвращаюсь домой, а навстречу Сергей Михайлович, сосед наш с первого этажа…

— И что?

— Видел, говорит, вашего сына, вчера днем.

— Где? — выдохнул отец.

— Тут, неподалеку. — Казалось, Елена Николаевна и теперь не верит, что у Ильи все в порядке.

— Во сколько?

— Днем… Где-то перед обедом.

— Он не ошибся?

— Да что ты! Сергей Михайлович — человек трезвый, серьезный, зря языком молоть не станет. Только, говорит, лицо у Илюши уж больно побитое.

— Разговаривали они? — дрогнувшим голосом спросил Корнилов-старший.

— Да. — Мать вновь покосилась на комнату, где сидели бандиты. — Илюшенька просил передать, что жив-здоров и у него все в порядке. Сергей Михайлович сказал, что настроение у него нормальное, все такое…

— Фу-у-у, — Сергей Иванович с облегчением вновь выдохнул из себя воздух, — ну, слава богу…

— Только понять не могу — почему он сам до сих пор не объявился? — заморгала Елена Николаевна.

Отец коротко кивнул в сторону комнатки, из которой то и дело доносились голоса Антипа и Прокопа.

— Неужели не ясно? А то с чего они тут вторые сутки торчат? До меня только сейчас дошло: Илюху нашего ждут, вот что… Слава богу, сам догадался, что сюда пока соваться нельзя!..

…Переезд был назначен на следующий день.

Погрузились довольно быстро — часа за три. Не много же нажили Сергей Иванович и Елена Николаевна за десятки лет честной трудовой жизни: старенький кухонный гарнитур, платяной шкаф, трюмо, горку для посуды, холодильник с телевизором, швейную машинку, диван, три кровати, дюжину разнокалиберных стульев, книжные полки да полтора десятка ящиков с одеждой, посудой и мелким скарбом. К счастью, соседи, знавшие семью Корниловых с самого заселения дома, помогали, кто чем мог: грузили в машину вещи, носили тюки, раскладывали их в кузове, отпаивали Елену Николаевну валерьянкой… Трое мужиков из соседнего подъезда даже вызвались ехать за город, чтобы помочь разгрузить вещи.

Конечно же, некоторые из соседей уже знали о причинах переезда, другие, ловя на себе значительные взгляды Прокопа с Антипом, только догадывались, но никто ни о чем не спрашивал стариков. Переезжают — значит, так надо. Но их, соседское, дело — помочь.

Взглянув на окна родной квартиры в последний раз, Елена Николаевна утерла покрасневшие глаза платочком и полезла в кабину. Сергей Иванович уселся в кузов.

Удивительно, но в кузов полез и Прокоп.

— Подвинься-ка, дед, — властно приказал он Корнилову-старшему, сидевшему на единственной свободной табуретке.

— Зачем? — Отец Дембеля явно не понимал, с какой это радости Прокоп решил отправляться вместе со всеми.

— Затем, что я так сказал. — Шуганув старика с табуретки, тот уселся, прислонясь спиной к тюку с одеждой.

Ехали молча.

Сергей Иванович курил, прикрывая сигарету от встречного ветра, то и дело бросая в сторону бандюка взгляды, полные скрытой ненависти. Корнилов пытался понять — для чего эта бритоголовая сволота отправляется в деревенскую хибару. Не вещи же помогать разгружать — вон, когда машину грузили, стояли, скоты, в сторонке, покуривали, посмеивались, скабрезностями сыпали…

И лишь когда грузовик выкатил за городскую черту, до старика дошло очевидное: теперь бандюки разделились. Тот, что похож на откормленного бычка, остался ждать Илюху в опустевшей квартире! А этот жирный блондин будет пасти его в загородном поселке…

Предупредить бы сына…

Да как его найдешь?

Городок хотя и небольшой, но скрыться и тут можно. Остается надеяться лишь на его осторожность да благоразумие.

— Етить твою мать! — в сердцах выругался Сергей Иванович.

— Это ты кому, старый? — подозрительно поинтересовался Прокоп.

— Да так, никому… — Старик бросил через борт окурок. — Своим мыслям…

В жизни каждого человека бывают минуты, когда прожитые дни кажутся серыми и бессмысленными, когда груз прошлого давит чугунной плитой, когда все вокруг представляется гадким и унылым, когда в мозгу скользит ядовитой змеей мысль: жизнь не способна измениться к лучшему, и завтрашний день будет еще хуже сегодняшнего…

В такие жуткие минуты очень хочется наложить на себя руки.

Именно такое настроение было у Димы Ковалева в один из тех пасмурных, тяжелых январских вечеров, когда он, привезенный Яшей в Новоселовку, сидел у окна в своей инвалидной коляске, наблюдая, как по слякотному двору носится спущенный на ночь пес. Летает из одного конца двора в другой, лает, злится, а за ним свистит цепь на длинной железной проволоке, протянутой через весь двор.

А чего летает?

С какой целью?

Лишь цепь звенит на стальной струне: шшшши-ик, шшшши-ик…

Псу хорошо. У пса есть хозяин. Любит его Яша, кормит, лелеет, за ухом треплет, даже ветеринара, когда надо, вызывает.

А он, Дима, один на всем белом свете. Никого он не любит и никем не любим, никому не нужен. И нет в его жизни смысла.

Отъехав в инвалидной коляске в сторонку, Дима извлек из кармана притушенный сигаретный окурок, закурил, закашлялся.

Мысли, черные как антрацит, постепенно заполняли его сознание.

Зачем он живет?

Какой смысл в его существовании?

Смысл один: стоять на рынках да вокзалах, веселить народ частушками, унижаться, выпрашивая деньги на протезы. Вот и получается, что единственная человеческая ценность бывшего защитника Отечества — его убогость и инвалидность. И это — в двадцать четыре-то года… Да и какие на хрен протезы! — подаяние все равно забирает цыган Яша, давая взамен скудный стол, крышу над головой и иногда, как сегодня вечером, — стакан дешевой водяры, чтобы смирным был. Рано или поздно приестся физиономия инвалида в этом городке, и сбагрит его Яша куда-нибудь: или на другого «батрака» обменяет, или продаст. И по новой… пока в третьем месте не приестся. А дальше — сопьется и подохнет.

Он, Митя, раб. Вроде тех, что работали на строительстве египетских пирамид или Великой китайской стены. Только надсмотрщика с воловьей плетью или бамбуковой палкой не хватает. Он не принадлежит самому себе. Он ни на что не имеет права: ни на свободное время, ни на естественные человеческие желания. Даже аккордеон, на котором играет на улицах, и инвалидная коляска и то не его. И выхода никакого не видно…

Притушив сигарету и спрятав окурок в карман, Дима вновь тяжело вздохнул.

Был у него единственный шанс начать новую жизнь, когда встретил он в этом городе Илюху Корнилова. Хороший пацан оказался — честный, порядочный, а главное, участливый. Жаль, что раньше, в армии, с ним поближе не сошелся. Может, и получилось бы что у них в военкомате. Может, и отыскались бы его, Ковалева, документы. Может, и вспомнило бы государство, что в долгу оно перед своим защитником, а вспомнив, может, и помогло бы…

Но все пошло прахом.

Тот самый кривоносый, что недавно рядом с вокзалом глумливо требовал сыграть Полонез Огинского, увез Илью неизвестно куда. И кто знает — жив теперь Илюха или нет.

И впереди у него, Димы, — полная безнадега, и никакого просвета не видно.

Так стоит ли дальше жить?

Кстати или некстати вспомнилось: ростовский госпиталь, палата, переполненная такими же несчастными, как и он, безрукими да безногими, вонь, грязь, вороватые рожи санитаров, серый бетонный забор за окном и такое же серое небо над городом… Тогда Дима, не видя никаких жизненных перспектив, решил наложить на себя руки. Бритвенным лезвием порезал полосами казенную простыню, скрутил жгуты, перевязал их, попросил санитара отвезти его в пустынную ординаторскую — там стоял телефон, и Ковалев сказал, что якобы ожидает звонка из дому. С трудом взобрался на стол, сделал петлю, накинул ее себе на шею, а другой конец привязал к высоко висевшему бра… Толчок от стены руками — и ощущение полной невесомости. Но жгут не выдержал тяжести тела, оборвался. Прибежали санитары, опрокинули на спину, стали бить: ты, мол, сука, удавишься, а нас потом военная прокуратура раком поставит и под суд? Так на, сука, получи ботинком меж своих обрубков!

Вот и вышло: он, Дима, даже жизнью своей распоряжаться не может.

А почему, собственно, не может?!

Может!

Развернув коляску на месте, инвалид торопливо покатил в соседнюю комнатку, где жили точно такие же, как и он, «батраки». Таких комнат в доме было три: в одной, самой маленькой, обитал Ковалев, в другой — две «батрачки», Клавка и Танька, в третьей, самой большой, — безрукий дядя Гриша, косивший под ветерана Великой Отечественной, слепец в синих очках, алкоголик Валера, обычно изображавший из себя «беженца из Таджикистана», да двое мальчишек-беспризорников. Тот, что постарше, до сих пор ошивался где-то в городе (Яша иногда заставлял мальчонку работать на железнодорожном вокзале «в ночную смену»), а младший, Саша, лежа на грязном покрывале кровати, читал растрепанную, без обложки, книгу. Удивительно, но Саша, которому было не больше тринадцати, из всех товарищей по несчастью стал единственным человеком, с которым Дима поддерживал отношения.

История Саши достаточно типична: мать-алкоголичка, зачавшая ребенка неизвестно от кого, квартира на окраине Смоленска, превращенная в «малину», толпы мужчин, грязь, мат, бормотуха, поножовщина и, как следствие, — суд, условный срок и лишение ханыги-мамы родительских прав. Школа-интернат в Костроме, грязные поползновения воспитателя, бегство, ночевки на вокзалах, в подъездах да предназначенных к сносу домах, мелкое воровство, ментовские приемники-распределители, вновь вокзалы, вновь воровство и неожиданное предложение какого-то бородатого цыгана в Шуе: хочешь хорошо жить? А дальше — попрошайничество в Иванове, попрошайничество в Рязани, попрошайничество в Обнинске, попрошайничество в Калуге… Цыган Яша, которому мальчонку продали в Калуге, и привез его в этот городок.

Все это Дима знал по рассказам самого Сашки. Знал он и другое: у этого пацаненка есть свое сокровище — дорогой перочинный ножик. Пузатенький, красненькие бока с белым крестиком. Два лезвия, отвертка, штопор, пилочка для ногтей, маникюрные ножнички, открывалки для пива и для консервов, даже пинцет и зубочистка. Швейцарский офицерский называется. Ковалев был единственным, кому мальчонка доверил эту тайну: мол, еще в прошлом году в Бологом из открытой машины спер. Этот-то ножик и нужен был теперь инвалиду…

Подъехав к Сашиной койке, Митя спросил, кивая на книгу:

— Что читаешь?

— Да так, дюдик, — поморщился мальчик.

— Интересно?

— Угу. Ой, чуть не забыл, — спохватился Саша, поднимаясь с кровати, — дядя Дима, у меня для тебя хорошая сигарета есть. Сегодня в пивнуху зашел, мне там обычно пиво дают допивать и иногда мелочь дарят, смотрю — мужик знакомый. Оставь, говорю, пивка допить. А мужик уже пьяный, зарплату, говорит, наконец за октябрь дали и сегодня я, мол, добрый. Так что не только допить, но и покурить дам. Вишь, какие козырные? — Мальчонка протянул пачку. — «Мальборо». Пачку я уже пустую подобрал, сигареты положить, чтоб в кармане не помялись.

— Да сам кури, — вздохнул инвалид.

— Тут две было. Я свою уже выкурил. На, забирай…

— Ну, спасибо, — благодарно улыбнулся Митя и, не желая обидеть отказом мальчонку, сунул пачку с единственной сигаретой в карман камуфляжа. — Как у тебя вообще? Нормально?

— Вроде да.

— Козел Гриша не обижает?

Дедок с купленными на рынке орденами, изображавший из себя «Героя Советского Союза, личного адъютанта Рокоссовского», одно время внагляк наезжал на Сашу, заставляя стирать свои вещи. Испуганный Саша сперва стирал, а затем пожаловался Диме; пустой бутылки, запущенной в голову лжеветерану, и обещания придушить ночью было достаточно, чтобы Гриша отстал от мальчонки. Правда, поддельный ветеран оказался стукачом, на следующий же день рассказал обо всем Яше. Досталось тогда Мите…

Зато теперь при появлении Ковалева в комнате вся эта шушера — и лжеветеран, и алкаш, якобы беженец из Таджикистана, и даже слепец в синих очках — сразу же поднимается и уходит.

Боятся…

— …Так что — не стираешь ему больше?

— А-а, — Саша отрицательно мотнул головой.

— И правильно. Если вновь наезжать начнет, мне сразу говори. Воспитаю…

— Дядя Митя, скажи, а у тебя папка с мамкой есть? — неожиданно поинтересовался пацаненок.

— Нету, — инвалид отвернулся. — Батька шахтером был, в забое породой завалило… А мамка моя умерла. А тебе это зачем знать?

Саша смутился — он понял, что вопрос прозвучал слишком бестактно.

— Ну, были бы твои старики живы, можно было бы им написать, чтобы приехали, забрали…

— Да даже если б и живы были, все равно бы им не написал.

— Пили, как моя мамка? — с подкупающей прямотой спросил мальчик.

— Да нет… — Помолчав, Митя отвернулся.

— А братьев-сестер тоже не осталось?

— Сестра есть… Оксанка.

— Так напиши ей — пусть приедет, заберет! А хочешь, я с главпочтамта позвоню, скажу ей, где ты…

— Не надо. — Дима по-прежнему старался не поворачиваться в сторону мальчонки, чтобы тот не видел слез в его глазах.

— Но почему не хочешь? На этого Яшу, что ли, лучше горбатиться? — недоумевал Саша.

— Обузой ей не хочу быть, понимаешь? Ладно, подрастешь — поймешь… — Утерев рукавом куртки лицо, Дима продолжил: — Сашка, я вот о чем тебя попросить хотел. Ножик мне свой показать можешь?

— Угу, — кивнул мальчик.

Воровато взглянул в сторону приоткрытой двери, отогнул угол надорванного матраса, сунул руку в отверстие между швов…

— Держи.

Ковалев повертел ножик в руке, открыл, провел ногтем по лезвию, проверяя остроту…

— Слышь, Сашка, можно я твой ножик на пару часиков возьму? — спросил он спокойным, ничего не выражающим голосом.

— Для тебя, дядя Митя, все можно, — улыбнулся пацаненок.

— Тут у тебя ножнички и пилочка, хочу ногти обрезать, — на всякий случай объяснил инвалид.

— Бери, дядя Митя.

— Ну, давай, успехов тебе, — печально промолвил Ковалев, отъезжая в свою комнатку.

Подъехал к окну, выглянул в темный вечерний двор… Собака по-прежнему летала от одного забора к другому, свистела цепь на длинной железной проволоке, и от этого звука Мите окончательно стало не по себе.

Но он уже знал, что будет делать. Сейчас соберется с мыслями, затем достанет из-под одеяла простыню, как и тогда, в Ростове, порежет ее на полосы, скрутит жгутами, совьет петлю… Главное, есть чем резать. Веревку скрутить, сунуть в карман — и в туалет. К счастью, туалет не на улице, а тут, в конце коридора. Т-образное перекрестье водопроводных труб над сливным бачком он заприметил еще вчера. Привязать конец жгута с петлей к изгибу будет, наверное, сложновато: нужно встать обрубками прямо на унитаз, вытянуть руки. Да и петля получается слишком высоко: придется шею, как гусю, вытягивать. А потом — оттолкнуться от фаянсовой чаши унитаза и вниз. Унитаз довольно высокий, обрубки до пола вряд ли достанут. Пространства между унитазом и стеной тоже достаточно. Главное, чтобы никто не помешал…

Митя разобрался с простыней довольно быстро — спустя пятнадцать минут импровизированная веревка, скрученная из простынных полос, уже лежала в кармане камуфлированной куртки.

— Сашка, — позвал он из своей комнаты, — слышь, если не в падлу, на толкан меня отвези, а?

В дверном проеме появилась всклокоченная голова пацаненка.

— Чего, дядя Митя? — спросил он и скосил глаза на руки инвалида.

— В сортир, говорю, отвези. Желудок что-то прихватило, вновь наш хозяин какой-то гадостью накормил. — Для правдоподобия инвалид схватился обеими руками за живот.

— Сейчас…

Меньше чем через минуту Саша, приподнимая Митю под мышки, пересаживал его с коляски на унитаз.

— Спасибо, братан… — пробормотал инвалид. — Коляску пока в комнату закати, чтобы ходить не мешала. Надо будет, я тебе крикну.

— Дядь Митя, что с тобой сегодня? — растерянно спросил мальчонка, глядя Ковалеву в лицо.

— Ничего, ничего… Ладно, иди, позову, как управлюсь.

Дима тщательно закрыл дверь, достал из кармана пачку с «мальбориной», закурил последнюю в жизни сигарету. Еще десять, максимум пятнадцать минут — и его обрубленное тело будет болтаться тут, между унитазом и стенкой.

Жалко уходить из жизни?

Нет, не жалко.

Жалко продолжать такое вот бесцельное, никчемное существование.

Жалко ребят, погибших в чужих чеченских горах ни за что ни про что.

Жалко их родителей, братьев, сестер, друзей…

Жалко Оксанку — как она, бедная, теперь одна мается? Мужика бы ей хорошего… Да где они теперь, эти мужики?!

При воспоминании о сестре на Митины глаза вновь навернулись слезы. Но, собрав в кулак остаток воли, он отогнал от себя это некстати пришедшее воспоминание…

За дверью обозначился какой-то слабый шорох, но Ковалев не придал этому никакого значения: до шорохов ли сейчас?!

Молча докурил сигарету почти до фильтра, аккуратно загасил окурок, бросил. Достал из кармана моток простынного жгута, свернул петлю, проверил жгут на прочность, а затем, осторожно поднявшись, встал обрубками ног на край унитаза. С трудом балансируя и морщась от боли, накинул конец петли на Т-образное перекрестье труб, закрепил жгут намертво. Надел петлю на шею и, пробормотав «прости, Господи!», соскользнул вниз…

Так уж устроен человек: в каком бы безвыходном положении он ни оказался, сколь низкой отметки ни достигла бы его жизненная кривая, он всегда цепляется мыслью за что-нибудь светлое, за то, что может согреть душу…

Ситуация, в которой оказался Илья Корнилов, выглядела хуже не бывает.

Родительский дом, в котором Дембель прожил, с перерывом на армию, все двадцать четыре года своей жизни, перешел в полную собственность местных бандитов, и отец с матерью вынуждены будут коротать остаток дней в грязной халупе.

Бывший однополчанин Дима Ковалев, случайно обретенный несколько дней назад, потерян. Поиски по-прежнему безрезультатны: Мити нет ни на одном месте, где обычно цыгане ставят своих «батраков». Продали его в другой город, обменяли, подарили или посадили в подвал за строптивость — этого не может сказать никто.

Да и он, Дембель, оказался изгоем в собственном городе. У него нет ни копейки денег, нет даже своего угла, он вынужден избегать людных мест, чтобы не попасться на глаза бандюкам… Да и не слезут они с Дембеля, пока он жив, это уж точно.

Вот и получается, что единственный свет в окошке — Оксана Ковалева. Правда, ситуация у нее, неискушенной восемнадцатилетней девушки, немногим лучше, чем у самого Ильи.

Илья и Оксана были знакомы лишь третий день, но Дембелю казалось, будто он знает эту наивную хрупкую девушку с большими печальными глазами всю свою жизнь.

Ничто так не сближает людей, как общие беды, общие проблемы. И если такие люди всецело верят друг другу, можно не сомневаться, что любая проблема будет разрешена…

— …Ну что — завтра тем же маршрутом двинем? Откинувшись на спинку садовой скамейки, Илья закурил.

— Двинем… — печальным эхом ответила девушка.

Они сидели в городском парке, пустынном по случаю позднего вечера и промозглой слякотной оттепели.

На безлюдную парковую аллею опустились фиолетовые сумерки. Островки подтаявших за день сугробов призрачно белели меж облетевших кустов. Где-то высоко, в кронах деревьев, гортанно кричали, дрались, шумно хлопая крыльями, какие-то птицы. Ветер ворошил на асфальте палую прошлогоднюю листву. Несмотря на середину января, оттепель была в самом разгаре, и запахи сырости, плесени и свежей земли казались не зимними, но весенними…

Как и вчера, и позавчера, поиски Димы Ковалева не принесли удачи. Мити не оказалось ни у Центрального рынка, ни у кладбищенского входа, ни у Петропавловского собора, ни у Екатерининской церкви, ни у вокзалов. Случайные прохожие, таксисты и уличные торговцы, к которым обращались молодые люди, иногда подтверждали: да, действительно, несколько дней назад стояла рядом с железнодорожным вокзалом инвалидная коляска с безногим мужичком в пятнистом камуфляже. Инвалид — а веселый: на аккордеоне играл, песнями народ развлекал, шутками-прибаутками сыпал. А где он теперь, нам неведомо…

— Может, у других нищих спросить? — предложила Оксана. — Если все нищие в вашем городе работают на цыган, они-то должны знать…

— Я уже думал. — Дембель щелчком стряхнул сигаретный пепел. — Не стоит.

— Почему?

— Чтобы перед их хозяевами не светиться.

— Ну почему? — наивно спросила девушка. — Илья, я не понимаю…

— Димка мне рассказывал, что там за народец подобрался… Алкоголики, мелкие воришки, бичи, беглые алиментщики, вконец опустившаяся дрянь. Им-то с какой радости нам о Димке рассказывать? Они скорей своему хозяину Яше стукнут — за стакан водяры, несколько сигарет, просто за то, чтобы лишний раз не ударил!

Оксана болезненно закусила нижнюю губу — ровные зубы ее влажным перламутром блеснули в сумерках.

— Что же делать?

— Я же говорю — завтра по новой пойдем искать. Тем же маршрутом, по тем же точкам. И искать, искать до упора. Кто ищет, тот всегда найдет. Главное, чтобы Димку из этого города не увезли, вот что.

— А если уже увезли?

Дембель поднялся, протягивая руку девушке.

— Будем надеяться, что не увезли. Ладно, пойдем.

И они двинулись к выходу…

Уже на главном проспекте Оксана осторожно взяла Илью под руку — Корнилов ощутил, что локоть девушки неестественно напрягся; наверное, она боялась, что он воспримет это как-то не так. Дембель осторожно скосил взгляд на Оксанино лицо — огромные ее глаза, казалось, светились в вечерней полутьме.

Корнилов осторожно сжал рукой ладонь девушки, и она ответила слабым пожатием.

— Спасибо тебе… — тихонько, одними губами прошептала она.

— За что?

— Ни за что… Просто спасибо.

Удивительно, но именно теперь, в состоянии полнейшей безнадеги, Илья почувствовал уверенность, что все беды так или иначе закончатся, все проблемы разрешатся и солнце рано или поздно засветит над его головой.

Впрочем, только ли над его?

Сейчас, сумрачным январским вечером, он наконец понял: его чувства к сестре боевого товарища — не просто братские… Но надо же было такому случиться, чтобы чувства эти снизошли на Корнилова именно теперь, когда все, казалось, потеряно, когда ни в чем не видно просвета, когда будущее выглядит черным, как зимняя ночь за городом!

— Спасибо тебе, Илюша, — повторила девушка. — Спасибо за все…

— И тебе спасибо. Ну что — домой?

Из гостиницы «Турист» они перебрались еще вчера. Деньги заканчивались, да и всякий раз давать взятку ночному администратору слишком накладно.

К счастью, Дембель быстро решил проблему с жильем. У входа на железнодорожный вокзал в любое время дня и ночи стояло несколько бабок, торгующих сигаретами, пивом и самодельными пирожками. Многие из них сдавали комнаты приезжим; пенсию не платят, денег нет… Надо же как-то жить?

У одной такой бабки и была снята микроскопическая каморка во флигеле. Окраина города, частный сектор, лабиринты бревенчато-дощатых трущоб — кто догадается искать Илью именно там? Баба Настя, так звали хозяйку, даже не потребовала у них документов; денег, заплаченных за три дня вперед, было достаточно, чтобы не интересоваться фамилиями квартирантов…

Молодые люди молча шли по пустынной улице. Город отходил ко сну — одно за другим гасли окна, светофоры на перекрестках уже мигали желтым, и последние автобусы развозили жителей по домам.

— Пешком пойдем или подъедем? — спросила Оксана, и по ее тону Илья заключил — лучше пешком.

— Пойдем…

Несмотря на слякотную сырость и влажный ветер, задувавший с реки, возвращаться домой не хотелось. Хотелось вот так, неторопливо и бесцельно, гулять по улицам. Хотелось, держа Оксану за руку, встретить рассвет. И ни о чем друг другу не говорить. А зачем? И так все понятно…

Но инстинкт опытного бойца подсказывал Дембелю: именно теперь ему ни в коем случае нельзя расслабляться. Потерять бдительность — значит подставить под удар не только себя, но и Оксану…

Жизнь каждого человека состоит из будней и праздников — это общеизвестно. Известно и другое — почти все люди желают, чтобы будней было как можно меньше, а праздников — как можно больше…

Российские бандиты не исключение. Любят они праздники куда больше будней. Работа нервная, клиентура тупая, менты наглеют, старшие напрягают… Да и жизнь человеческая упала в цене. Жизнь нынче короткая, и никто не может сказать, насколько же именно она коротка. Вот и хочется каждый день прожить так, словно он в этой жизни последний. Так что, если не устраивать себе расслабухи хотя бы два раза в месяц, вообще крыша съедет.

Но уж коли для праздника есть хороший повод, можно не сомневаться: гулянка будет лютая, до утра — с девками на любой вкус, разливным морем водки, тремя-четырьмя переменами блюд и как минимум одной переменой места кутежа.

Слякотным январским днем двадцать седьмого января повод такой как раз и случился: у Сергея Кривицкого, второго по влиятельности «бригадира» группировки Василия Николаевича Злобина, был день рождения.

Столики в ресторане «Москва» были сдвинуты еще до вечернего открытия; гостей ожидалось целых шестнадцать человек. На наружной двери появилась табличка «Спецобслуживание». Состав гостей и, как следствие, стоимость заказа настолько впечатлили метрдотеля, что она, собрав официантов, строго-настрого наказала: ничего не воровать, не обвешивать, не обмеривать, вместо «Абсолюта» самопальную «Московскую» не наливать, пепельницы менять ежеминутно и — упаси бог! — никому не перечить.

— Василий Николаевич Злобин сегодня у нас с друзьями гуляет, — объяснила она, и по лицам официантов заключила, что те уж для Василия Николаевича костьми лягут, не на совесть будут стараться, а страха ради!

Вообще-то бывший олимпийский призер и заслуженный мастер спорта, а ныне главбандит городка не одобрял застолий с обильной жрачкой и несчетным количеством водки. Как ни крути, а пацаны, большинство из которых в разное время были его выпускниками в школе олимпийского резерва, всегда должны оставаться в хорошей спортивной форме. Однако, будучи человеком неглупым и трезвомыслящим, Василий Николаевич понимал и другое: надо иногда отпускать вожжи, надо давать возможность оторваться. Вон почти вся московская братва или шмаль курит, или на «коксе», кокаине, сидит. Слава богу, в эту провинцию столичная «дурь» еще не проникла… Так уж пусть пацаны водочки иногда попьют вволю — все лучше, чем наркота!

Именинник Кривицкий, Злобин, Сникерс и прочие приглашенные заявились в кабак ровно к семи вечера. Взглянув на богато сервированные столы, Кривой одобрительно поцокал, благодарно кивнув Злому (гулянка в «Москве» и была Васиным подарком ко дню рождения), и на мгновение замешкался, предложил своему бывшему тренеру занять место во главе застолья.

— Да ладно тебе, твой праздник сегодня! — напомнил Злобин.

Зашаркали стулья, зашелестели скатерти, зазвенели приборы — гости расселись за столами. Метрдотель дала незаметный знак официантам — те помчались на кухню за горячим. Злобин, взявший на себя роль тамады, наполнил стопочку водкой.

— В этот праздничный день… двадцать пять лет прожито… хороший пацан, каким мы его знаем… чтобы всегда таким и оставался!..

Василий Николаевич Злобин вернулся из кабака с головной болью, и первой же мыслью было: стар он уже для совместных застолий с такой публикой! Но вторая мысль, появившаяся так кстати, немного успокоила: ничего, недолго этому продолжаться! Еще два-три месяца, максимум четыре — и задвинет он всех этих кривых, толстых да прокопов с антипами куда подальше. На хрена ему, солидному и уважаемому человеку, сомнительная слава главаря этих отвязанных полудурков? Зачем лишняя головная боль с «местовыми», «крышными» комбинациями, вышибанием долгов да отмазыванием своих подопечных в ментовке?

Тема исчерпала себя, как золотоносная жила. Это как в любимом Василием Николаевиче преферансе: кто заказывает игру, тот и назначает козырь. Вот и решил он поменять опостылевшие пики на благородные буби. И соответственно самому перейти в иное качество. Стартового капитала, с которого можно начать карьеру добропорядочного российского бизнесмена, вполне хватит на два, а то и на три таких городка. Связей и влияния в городе более чем достаточно. Ни менты, ни прокуратура, ни налоговая рыпаться на него, Злобина, не станут: кого-то вовремя прикормил, кому-то помог, с кем-то свел взаимовыгодную дружбу, а кое на кого и компромат имеется.

И теперь остается последний штрих: легализовать деньги через московскую «прачечную» и, став владельцем основных производственных мощностей города, превратиться в эдакого Бориса Абрамовича — в местных масштабах, разумеется… Насчет легализации денег Василий Николаевич уже договорился. Меньшую часть черного нала оформят ему в качестве выигрыша в казино, большую — в качестве оплаты его фирме «консультативных и охранных услуг». Само собой, с безукоризненными документами об отчислении налогов.

А потому третьей мыслью было: ничего, прорвемся!

Первого февраля, в два часа дня, ему надлежит быть с наличкой в Москве. Конечно, проще всего было бы одеться победнее, рассовать деньги по карманам, то, что не влезет, сунуть в старенький потертый саквояж и самостоятельно мотануть в столицу. Кто на него, бедного провинциала, позарится? У кого он вызовет подозрения? Еще месяц назад Василий Николаевич и думал сделать именно так. Но недавно раздумал. Фарватер современной жизни таит немало подводных камней — всего ведь не учтешь! Да и московские компаньоны, какими бы порядочными они ни казались, тоже могут сделать наводку… Или проколоться с информацией по собственной дурости. А потому лучше не рисковать. Лучше захватить с собой двоих-троих своих спортсменов.

Настроение, упавшее после изнурительной пьянки в «Москве», постепенно поднималось. Мысли обрели былое спокойствие, и уверенность, что все закончится хорошо, снизошла на Василия Николаевича. И Злой, желая окончательно закрепиться в этой уверенности, поддался искушению еще раз посмотреть, ощупать руками свои богатства…

Тяжело поднявшись с дивана, хозяин направился в гостиную. Подошел к окну, выглянул, рывком сдвинул тяжелые шторы. Пыхтя от натуги, отодвинул в сторону массивный трельяж, а затем принялся отдирать плинтус, бывший одновременно и механическим ключом вмурованного в стену тайника.

Повозившись несколько минут с плинтусом, он открыл сейф, извлек аккуратный атташе-кейс с золочеными замочками, щелкнул застежками — крышка отскочила вверх.

Эти аккуратные стопки новеньких, словно только что вышедших из-под клише стодолларовых купюр с длинноволосой мордой президента Франклина всегда радовали Злобина, внушая жизненный оптимизм и уверенность в собственной значимости. Прикасаясь к деньгам, Василий Николаевич испытывал почти физическое удовлетворение. Вот и теперь, взяв одну стопочку, Злобин повертел ее в руках, улыбнулся, перетасовал банкноты, как игральные карты, а затем принялся пересчитывать. Впрочем, он мог этого и не делать: в каждой стопочке было ровно по сто банковских билетов.

Неожиданно мозг омрачила еще одна мысль — неприятная.

А ведь если бы удалось продать спиртзаводскую квартиру, отобранную на днях у каких-то пролетариев, денег было бы больше!

Отодвинув атташе-кейс с деньгами, хозяин поставил на колени телефон и принялся накручивать номер мобильника Сникерса.

— Алло, Жора?

— О, привет! — донеслось радостное.

— Гуляете?

— Да, в сауне! Какие телки! Молодые, свежие, сисятые! Кривой этим дурам немного денег дал — они теперь лесбиянством занимаются! Давай, Вася, езжай к нам! Мы тут до утра гудеть будем! — возбужденно бубнил Сникерс.

— Ладно, — оборвал его Злой. — Жора, ты во сколько ту спиртзаводскую хату поставил?

— В двадцать сто, — после недолгой паузы ответствовал абонент. — А что?

— Знаешь, круто мы, наверное, зарядили, — задумчиво проговорил Злой.

— Тебе видней, — осторожно отозвался Сникерс, и окончание фразы перекрыл всплеск дебильного хохота именинника Кривицкого; видимо, так нравился ему аттракцион, устроенный дурами-малолетками.

— Слышь, Жора, не в падлу: сгоняй завтра в риэлторскую контору, переиграй на девятнадцать. И в газетку новую объяву дай.

— На девятнадцать?

— Да… То есть нет. Вот что: и в конторе, и в газете поставишь хату в семнадцать пятьсот. И обязательно пометь: срочно!

— Идет, — невозмутимо отозвался Жора. — Так ждать тебя или нет?

— Не ждать… — процедил Злобин. Флюиды агрессивного веселья передавались даже по телефону, и у Василия Николаевича вновь заболела голова. — Ладно, гуляйте… Так насчет первого февраля не забыл?

— Не забыл.

— Пока.

Бросив трубку на рычаг, Злой принялся складывать баксы. Закрыл атташе-кейс, сунул его в тайник, придвинул к стене трельяж…

Через пять дней это подпольное богатство будет легализовано. В его жизни произойдет крутой жизненный поворот, начнется новый отсчет времени.

Вася прилег на диван, лениво щелкнул кнопкой пульта дистанционного управления — огромный, на полстены, телевизор сразу же выдал панорамную картинку: изрешеченный пулями джип на обочине, мертвое тело, ничком лежащее у простреленного колеса, засыпанный осколками лобового стекла заснеженный асфальт, несколько милицейских машин, микроавтобус «Скорой помощи»… Следующий кадр выдал уже крупный план: большой черный пистолет с утолщением глушителя на стволе, валявшийся у бордюра.

По голосу диктора Злобин узнал передачу — «Криминальный обзор».

— Вчера в двадцать два часа тридцать минут на улице Троицкой произошло убийство, — привычно комментировал ведущий. — Автомобиль «Мицубиси-Паджеро» был расстрелян неизвестными. Погиб водитель — сорокапятилетний владелец торгово-закупочной фирмы Игорь Машлаков, по оперативной информации — один из лидеров так называемой клинской оргпреступной группировки. По предварительным данным, стрелявших было двое. Один вел отвлекающий огонь из проезжавшей рядом машины, другой, видимо сообщник, сидел рядом с водителем. Он и расстрелял Машлакова почти в упор. Последний факт позволяет предположить, что погибший хорошо знал убийцу и полностью доверял ему…

Злобин с силой нажал на пульт дистанционного управления — изображение, собравшись на мгновение в одну точку в центре экрана, исчезло.

— Наверное, свои же и грохнули, — прокомментировал он, набрасывая на ноги теплый плед. — Нашел кому довериться… Идиот.

Как бы то ни было, но в выборе кандидатов для поездки в Москву Василий Николаевич был уверен. Еще неделю назад он остановился на Сникерсе, Кривом и Толстом. Притом Сникерса следует сделать главным…

А кого еще брать?

Сникерса он помнит сопливым пацаном; тогда Жорик искренне трепетал перед высокими званиями и титулами именитого тренера, не пропускал ни одной тренировки, и даже более — бегал заниматься с другими группами. Да и криминальный бизнес начинали вместе…

Кто-кто, а Жора на предательство патологически неспособен. Он прост и незамысловат. Он весь на ладони. К тому же нуждается в его, Злобина, опеке. Наверное, Сникерса, да еще парочку таких же качков, вроде Кривого и Толстого, можно будет оставить при себе. Посадить на зарплату в какую-нибудь «подшефную» фирму, а то и в несколько, пусть благодетеля добрым словом поминают! И наказать строго: нас теперь мало, но остались самые лучшие. Так что не расслабляйтесь, всегда можете понадобиться!

Блаженно потянувшись, Василий Николаевич вновь включил телевизор и, пощелкав пультом, остановился на глупом сериале «Богатые и знаменитые».

Ничего, немного ему осталось. Скоро и о нем тоже можно будет снимать фильмы с таким названием…

— Что же делать, Илюша?

Поправив выбившиеся из-под платка волосы, Оксана подула на закоченевшие от холодного ветра руки и немигающе, вопросительно взглянула на Дембеля.

Увы! — и этот день, первого февраля, стал таким же безрезультатным, как и все предыдущие. Поиски Мити ни к чему не привели: Ковалева не оказалось ни на церковных папертях, ни на оживленных перекрестках центральных улиц, ни у рынков, ни у ресторанов, ни у обоих вокзалов. Не было его ни у кладбищенских ворот, ни в подземном переходе рядом с универсамом «Московский», ни у богатой гостиницы «Метрополь». Все это оправдывало самые худшие опасения: Димку могли продать, обменять, подарить, просто проиграть в карты… От сволочных цыган можно было ожидать всего.

— Что делать, что делать? — повторяла Оксана, из последних сил сдерживаясь, чтобы не заплакать. — Илюша, ну хоть ты что-нибудь посоветуй!

Они стояли на обочине дороги, ведущей из городка в сторону московской трассы. Порывистый ветер, задувавший с полей, густо наметал на асфальт хлопья мокрого снега. Ни машин, ни людей почти не наблюдалось: район глухой, окраинный, жилья почти никакого, да и погода явно не располагала к путешествиям. Девушка, уже не стесняясь спутника, тоненько всхлипывала: безнадежность пала на ее сердце холодом страха и отчаяния.

— Что делать?

Встав спиной против ветра, Илья закурил.

— Димка рассказывал, что его в Новоселовке держат… Со всеми остальными, — проговорил он задумчиво. — Наверное, придется мне туда ехать.

— А где эта Новоселовка?

— Есть у нас такой пригород, — Дембель махнул рукой куда-то в сторону. — Там издавна всякая шваль селилась. Алкаши, урки расписные, самогонщицы, вокзальные бичи, дешевые проститутки… Помню, когда я еще школьником был, дрались мы с новоселовской шпаной… Район на район, стенка на стенку.

— Так ведь Димочку еще и найти там надо! — напомнила Оксана, но уже не так убито: видимо, предложение Дембеля немного успокоило ее.

— Ничего, найду как-нибудь… В случае чего — у людей спросить можно, а еще лучше — самому осмотреться. Колымагу Яшину, тот зеленый микроавтобус, на котором он людей своих к «точкам» развозит, я хорошо запомнил. Вряд ли он его в гараже держит, слишком высок тот «Фольксваген» для гаража, ни в одни ворота не влезет. Скорее всего где-нибудь во дворе ставит. Это — раз. Во-вторых, «батраки» ведь не все время в доме сидят, наверняка и во двор иногда выходят. В-третьих, дом у цыган должен быть большим или с пристройками, флигельками — вон сколько людей рядом с собой держат! Ничего, Ксюха, немного наблюдательности, немного везения, максимум осторожности — и отыщем мы нашего Димку! — стараясь придать своим интонациям как можно больше оптимизма, заключил Илья.

— А… можно, и я с тобой в эту Новоселовку поеду? — робко попросила девушка.

Дембель отрицательно покачал головой.

— Нет.

— Но почему? Почему? Может, и моя помощь понадобится!..

— Потому, что нечего тебе по этим трущобам ходить, — перебил Корнилов властно. — Да и цыганка та грязная, которая у тебя кошелек выдурила, наверняка твое лицо хорошо запомнила. Они-то всегда кодлой держатся… наверное, с цыганом Яшей заодно.

— Так ведь и твое тоже запомнила! — воскликнула Оксана, зябко передернув плечами. От сырости и холода она постукивала ногами в стареньких сапожках.

— Меня и Яша запомнил… И еще многие. Только, не в обиду тебе, Ксюха, не возьму я тебя в Новоселовку. Опасно слишком.

— А как же ты?

— Я — совсем другое дело, — голос Корнилова прозвучал категорично и веско. — Ты, Ксюха, себя со мной не равняй. Сам с тем грязным ублюдком Яшей справлюсь, если потребуется. И не таким козлам рога обламывал. А ты пока дома останешься.

— А ты когда в эту Новоселовку поедешь? Сегодня?

Илья хотел было ответить, но не успел: неожиданно из снежной мглы пустынной доселе дороги медленно выплыл грязно-синий передок «Форда-Скорпио», и Илья, схватив девушку за руку, решительно потянул ее в сторону, за обсыпанную снегом трансформаторную будку. Дембель сразу узнал неожиданно появившийся автомобиль: это была та самая «бригадная» тачка, на которой местные бандюки обычно собирали по городку «местовые».

— Чего это ты, Илюша? — Оксана непонятливо заморгала.

Дембель выразительно кивнул на проезжающий «Форд».

— Бандиты.

— Те самые?

— Других у нас в городе пока нет. — Корнилов предусмотрительно присел на корточки, увлекая за собой спутницу.

К счастью, водитель и пассажиры «Форда» из-за густого снегопада не заметили Илью — не сбавляя скорости, машина покатила в сторону московского шоссе. Корнилов уже хотел было подняться, но в ту же секунду сумел различить в снежном мареве еще один автомобиль: огромный, агрессивного вида темно-бордовый джип «Шевроле-Тахо» с блестящими никелем подножками, дугами и «кенгурятником», обвешанный фарами и лебедками. Эта машина также была хорошо известна горожанам; на роскошном джипе, кстати единственном в городе, раскатывал местный главбандит Злой…

— Что это они разъездились? — прошептал Илья, осторожно выглядывая из-за будки, и тут же зафиксировал за стеклом водительской дверки джипа знакомую физиономию: короткая стрижка, маленькие глазки, кривой перебитый нос…

Это был Сникерс.

— Куда это они в такой снегопад намылились? — повторил Дембель, провожая «Шевроле» долгим пристальным взглядом. — В Москву, что ли?

Поднялся, отряхнул налипший на штанину снег, протянул руку Оксане.

— Пошли…

Спустя полчаса молодые люди уже были на противоположной окраине города — в рабочем поселке, ставшем их временным убежищем.

— Вот что, Ксюха, — произнес Дембель, открывая калитку и пропуская спутницу впереди себя, — наверное, в Новоселовку я только завтра сгоняю. А сейчас поеду-ка я к своим старикам, за город.

— Зачем? — не поняла Оксана.

— Я ведь тебе уже говорил, что те гады, которые меня ищут, наверняка разделились, — принялся Илья пояснять план дальнейших действий. — Один на спиртзаводской квартире остался, я его с лестничной площадки соседнего дома срисовал… Ну, когда — помнишь? — ночью ходил… Еще под «Туристом» мужика попросил позвонить, выяснить, кто трубку возьмет. А другой, видимо, меня на той хате пасет, которую папе с мамой в обмен за нашу всучили. На старой квартире его нет… — Корнилов закусил нижнюю губу, размышляя. — Подумай сама — почему нет? Где он еще может быть? Только за городом. Да и не оставят они моих стариков без присмотра, покуда я жив. Ясно — рано или поздно должен я с ними встретиться. А теперь смотри: только что бандюки на двух тачках в сторону Москвы покатили. И тот кривоносый козел, Сникерс, вместе со всеми. А это удача. Это грех не использовать. Так что пока кривоносого в городе нету, разобраться с кем-нибудь из его дружков сподручней… Тем более по отдельности. Ладно, Ксюха, не переживай, — успокаивающе улыбнулся Дембель. — Справлюсь как-нибудь. Не в таких ситуациях случалось бывать. Сейчас отогреюсь, чайку попью — и вперед.

— А в Новоселовку когда? — открывая скрипучую дверь флигелька, спросила девушка.

— Завтра, когда стемнеет, — вытирая ноги о коврик на крыльце, ответил Илья. — Ничего, Ксюха, прорвемся как-нибудь. Не хочу сглазить, но кажется мне, что Димка еще там. Может, болеет, может, цыгану тому в зубы заехал и теперь в холодной сидит.

— Почему ты так думаешь? — Оксана почти поверила собеседнику.

— Интуиция, наверное… Ладно, давай чайник ставь, замерз я что-то…

На новом месте Сергей Иванович и Елена Николаевна Корниловы освоились лишь дня через два после переезда. Кое-как расставили мебель, растащили тюки с одеждой, разобрались с самым необходимым, устроились с бытом…

Родители Дембеля были людьми непритязательными — жизнь приучила. Не до комфорта теперь, главное — выжить. Нет в доме воды — ничего, можно и во дворе из колодца набрать. Нет центрального отопления и газовой плиты — русская печка прокормит и замерзнуть не даст. Нет поблизости продуктового магазина — можно и в придорожной забегаловке отовариться.

Они уже почти смирились с новыми реалиями: что поделать, видно, придется доживать старость в этой грязной загородной халупе. Так уж устроен наш человек: ко всему привыкает, со всем соглашается, ни на что не жалуется!

И все, казалось, было бы терпимо, если б не два обстоятельства: долгое отсутствие единственного сына и этот жирный белесый парень с золотой печаткой на безымянном пальце, с которым пришлось жить под одной крышей.

Время текло незаметно. Со дня переезда за город прошло чуть меньше недели. Однако Илья по-прежнему не давал о себе знать. Словно испарился, исчез. Но ведь сосед с первого этажа, Сергей Михайлович, утверждал: видел он Илюшу неподалеку от рынка, хоть и избитого, но живого… А это значит, что сумел-таки сынок перехитрить бандюков, сумел вырваться из их грязных лап! Да и присутствие этого блондина, явно ожидавшего беглеца в засаде, косвенно свидетельствовало: Илью еще не нашли.

С самого начала Прокоп дал понять: главный тут он, а хозяева — что-то вроде бесплатной прислуги. На второй день после переезда бандюк, выдав старикам пятьсот рублей, распорядился: по-быстрому сгонять к придорожному магазинчику, накупить еды, сигарет и пива… И приготовить что-нибудь пожрать. Приказ был исполнен сразу же — Сергей Иванович, не попадая в рукава старенькой куртки, отправился в сторону шоссе. По дороге к придорожной забегаловке он, отводя душу, свирепо материл Прокопа, Сникерса, Злого и вообще всех бандитов, «забирающих жизнь простых людей»… Но, ясное дело, матерщиной и ограничился: что могут сделать двое несчастных пенсионеров против здорового, откормленного мастера спорта по вольной борьбе?! Да еще и вооруженного боевым пистолетом…

С каждым днем Прокоп вел себя все более нагло и вызывающе. Мало того, что он стариков, годившихся ему по возрасту в родители, материл по поводу и без повода, мало того, что не стеснялся в их присутствии выпускать газы из кишечника, мало того, что заставлял Елену Николаевну готовить еду, мало того, что Сергей Иванович по нескольку раз в день бегал в придорожный магазинчик за пивом! На третий день Прокоп категорически заявил маме Дембеля: постирай-ка мне шмотки! Вон, вишь — в пакете носки грязные, трусы, майки… Давай, старая коза, нечего тут рассиживаться, и так день-деньской ничего не делаешь! В ответ на робкое замечание Елены Николаевны, что, мол, Илюша мой сам себя обстирывает, Прокоп достал из кармана пистолет, демонстративно передернул затвор и, наведя ствол на пожилую женщину, проговорил быстро:

— Бах, бах, бах! Чо — зассала? Ну, долго я еще ждать буду! Вон в углу забери…

Сергей Иванович лишь бессильно скрипнул зубами — за свои шестьдесят лет он еще ни разу не испытывал подобного унижения…

На седьмой день после переезда, первого февраля, Корнилов-старший наконец решился. План действий оформился, вызрел.

План был прост и незамысловат: от Прокопа надо избавиться. Любой ценой и как можно быстрее.

Бандюк уверен в собственных силах и в запуганности хозяев?

Тем хуже для него.

Самоуверенность, потеря бдительности и недооценка противника еще никогда никому не помогали.

А потому следует, дождавшись, пока он уляжется спать, тихонько подняться и, стараясь не скрипеть половицами, зайти в его закуток… А дальше — или обухом топора по темечку, или подушкой придушить, или шарфом… Можно, конечно, попросить Елену Николаевну подсыпать этому негодяю в еду чего-нибудь аппетитного, вроде мышьяка, но впутывать жену в убийство не хочется. Да и не пойдет бедная женщина на такое…

А потому лучше действовать в одиночку.

Конечно же, через несколько дней Прокопа начнут искать. Вон на поясе у него время от времени попискивает черная коробочка пейджера — видимо, передают ему подельники некую информацию. Может так статься, что прикажут Прокопу, все бросив, возвращаться в город. Мало ли дел у бандитов?! Ему прикажут, но он не приедет — после многократного напоминания сюда ввалится или тот кривоносый, или крепыш, похожий на бычка… И начнут выяснять.

Впрочем, ничего страшного — Сергей Иванович уже выстроил себе линию поведения для такого случая.

Где Прокоп? Не знаем, часа два назад, сорвавшись, побежал к шоссе. Так спешил, так спешил — вон даже вещи свои оставил, на веревке во дворе сушатся! Ничего не говорил? Ничего не говорил. Оружие с собой брал? Да не видели мы, граждане бандиты…

Проиграв в голове варианты возможных вопросов и ответов на них, отец Ильи остался доволен. Вроде бы все правдоподобно. Да и вряд ли кривоносый козел заподозрит в нем, тихом и запуганном пенсионере, убийцу. Но сделать все следует грамотно.

Прежде чем убить негодяя, надо решить, что делать с телом. Тело и есть главная улика, а потому его следует надежно спрятать. К счастью, загородная местность дает такую возможность. Метрах в двухстах от дома Корнилов-старший еще позавчера заприметил заброшенный колодец. Бросить труп туда, присыпать негашеной известью — вон сколько ее в сарае хранится, видимо, от бывших хозяев осталось… Главное — дотащить труп незамеченным. Но и это не большая проблема: поселок безлюден и в светлое время суток, а уж о ночи и говорить нечего.

Но как именно следует убивать этого гада? Душить во сне шарфом? Хорошо, потому что крови не будет. Но нет гарантии, что он не проснется и не вырвется. Он-то сильнее… По этой же причине отпадает и подушка. Поразмыслив, Сергей Иванович остановился на молотке: сперва оглушить ударом по голове, а потом задушить… И надежно, и крови почти не будет.

Окончательно утвердившись в своем решении, Сергей Иванович принялся готовиться. Еще днем, засветло, нашел в сарае среди разного хлама небольшой, но увесистый молоток. Вытащив из тюка с неразобранной одеждой узкий длинный шарф, проверил его на прочность и обмотал вокруг шеи — мол, что-то горло болит. Сходил к заброшенному колодцу, вычисляя, сколько времени займет перенос тела. И, спрятав молоток под кровать, приготовился…

Вечер первого февраля ничем не отличался от предыдущих вечеров. Ранние сумерки, скудный ужин, скабрезные шутки Прокопа, вконец отупевшего от этого бессмысленного времяпрепровождения, ритуальный просмотр программы новостей…

— Слышь, старая, переключи-ка на другой канал, — приказал бандюк. — Хватит мне про шахтеров с касками! Посмотри, может, какой-нибудь фильм найдешь!

Елена Николаевна, с трудом подавив в себе тяжелый вздох, защелкала переключателем программ. Сергей Иванович, поправив шарф на шее, как бы невзначай нагнулся, посмотрел под кровать, проверяя — на месте ли молоток. На экране поплыли титры какого-то бессмысленного американского боевика. Прокоп, растянувшись на покрывале с пивной бутылкой, припал губами к горлышку.

Корнилов-старший даже не смотрел на экран — чего эти глупые фильмы со стрельбой и взрывами глядеть, все они одинаковы! Кося в сторону Прокопа глазами, Сергей Иванович нетерпеливо ерзал в кресле…

— Слышь, батя, — снисходительно проговорил бандюк, ставя пустую бутылку рядом с кроватью, — там, в холодильнике, сбоку, пивко стоит… Дай-ка.

Отец Дембеля послушно исполнил приказ и тут же подумал: наверняка это последнее унижение, которому подвергает его этот белесый гад! И, подумав так, ощутил во всем теле приятную, почти невесомую легкость.

Именно теперь он осознал: решение принято окончательно и пути назад быть не могло.

Лениво досмотрев боевик, Прокоп распорядился выключить телевизор. Пошелестел растрепанным порножурналом, покурил, стряхивая пепел прямо на пол, зевнул, обнажая крепкие желтоватые зубы…

— Ну все, хватит, выключайте свет, спать хочу. — Бросив окурок в пустую бутылку, бандюк залез под одеяло, повернулся к стене.

Елена Николаевна переоделась под одеялом — спустя пять минут измученная женщина уже крепко спала. Сергей Иванович, повесив на спинку стула свой шарф, осторожно лег с краю. Теперь следовало дождаться, пока Прокоп заснет. Он засыпал, как правило, быстро, но Корнилов-старший знал: две бутылки пива, выпитые перед сном, наверняка заставят бандюка просыпаться среди ночи и идти во двор. А потому задуманное следовало совершить незамедлительно, пока Прокоп не проснется…

Сергей Иванович взглянул на будильник — огромный циферблат светился на тумбочке нежно-зеленым. Фосфоресцирующие стрелки показывали половину двенадцатого. По мнению Корнилова, минут через двадцать следовало начинать… Он опустил руку вниз, нащупал рукоять молотка, сунул орудие предстоящего убийства себе под подушку. Смежил веки, стараясь представить, как именно он будет наносить удар и куда будет бить.

Удивительно, но Корнилов-старший не испытывал ни робости, ни волнения. Что делать — государство неспособно защитить граждан от произвола, мусора куплены, обращаться не к кому, да и жизнь человеческая сегодня ни копейки не стоит… Остается действовать в одиночку.

Открыв глаза, Сергей Иванович осторожно повернул голову, взглянул на часы. Без десяти двенадцать, а это значит, что пора начинать.

Осторожно поднялся, накинул на голое тело куртку, сунул в карман молоток и, обмотав шею шарфом, двинулся к закутку Прокопа. Корнилов-старший шел очень осторожно, стараясь не скрипеть половицами. Однако, пройдя несколько шагов, остановился: ему показалось, что пружина прокоповской кровати пронзительно взвизгнула.

— Чо, батя, не спится? — послышался голос Прокопа.

Сергей Иванович пробормотал что-то неопределенное.

— И мне не спится… Пива много выпил, придется всю ночь бегать, — с подкупающей искренностью признался бандит.

Встал с кровати, небрежно сунул ноги в шлепанцы (Илюшины вещи, гад, носит! — отметил отец Дембеля) и, неловко зацепившись локтем за угол шкафа, двинулся в сени.

Ситуация изменилась кардинально. Теперь Корнилову-старшему предстояло решать, что делать дальше: дожидаться, пока Прокоп вновь заснет, или попытаться совершить задуманное сейчас…

Сергей Иванович решил не откладывать. Ведь бандюк наверняка не ждет опасности! Он еще сонный, и мозг его занят единственной мыслью — как бы поскорее облегчить мочевой пузырь и вернуться в тепло…

Проводив Прокопа, идущего к дверям, долгим, пронзительным взглядом, Корнилов-старший переложил молоток в боковой карман и, осторожно одернув тюлевую занавесочку, выглянул в окно.

Пустынный двор заливал лимонно-желтый свет полной луны. Крыльцо, редкий заборчик соседнего двора, угол покосившегося сарая напротив, огромные, будто стеклянные лужи двора с половинками кирпичей, положенными в воде для прохода в дом, — все это выглядело в лунном свете мертвенным, неживым, словно марсианский пейзаж.

В какое-то мгновение Сергею Ивановичу показалось: рядом с сараем мелькнул человеческий силуэт, по грязному сугробу проплыла и тут же исчезла чья-то неестественно длинная тень… Но уже спустя секунду тень пропала, и старик, укорив себя за излишнюю нервозность, извлек из кармана молоток. Встал слева от двери, примерился, как будет бить бандюка в голову, напряг слух…

Неожиданно почудилось, будто со двора донесся сдавленный крик, затем — глухой удар, звук падающего в воду тела и вновь удар.

И тишина.

Сергей Иванович сжал рукоять молотка до суставного хруста и усилием воли приказал себе успокоиться. Он — взрослый, пожилой уже мужик, а не кисейная барышня. Расшалились нервы, мерещится всякая чушь…

Входная дверь тихонько скрипнула, и Корнилов-старший услышал, как там, в сенях, прогибаются под тяжестью шагов вошедшего скрипучие половицы. Облизав пересохшие от волнения губы, Сергей Иванович твердо зафиксировал взгляд на двери, разделяющей сени и комнату…

Дверь раскрылась медленно, словно от ветра. Из сеней сперва выплыла темная тень, и уже спустя секунду показалась голова вошедшего.

Старик целил в висок, но вошедший, заметив боковым зрением занесенную руку, каким-то непостижимым образом увернулся; молоток, описав правильный полукруг, глухо ударился в рассохшуюся древесину дверного косяка и тут же упал на пол. Еще мгновение — и он, ловко вывернув руку Сергея Ивановича, закручивал ее за спину…

Но тут же отпустил.

— Батя?

Корнилов-старший от неожиданности зажмурился, мотнул головой, словно отгоняя внезапное наваждение…

Он мог поклясться: это не галлюцинация, не наваждение. Это был голос сына Ильи.

— Ты чего это, батя? Чего сына с молотком встречаешь?

Но все-таки Сергей Иванович боялся раскрыть глаза. А вдруг не Илья? А вдруг все-таки… сон, галлюцинация, нежить?!

— Батя, чего ты жмуришься? Да я это, я!..

Старик наконец взглянул на вошедшего. Перед ним действительно стоял сын. Худой, бледный в лунном свете, с продольным шрамом на лбу…

Но все-таки живой.

— А я тебя чуть… того… не убил! — признался Сергей Иванович.

Илья кивнул в сторону открытой двери.

— Тебе, батя, не надо греха на душу брать.

Старик понял — звуки ударов и шум падения тела, которые он слышал минуту назад, тоже не были галлюцинацией.

— Ты его… что, того? — спросил отец с испугом.

— Того, того, — подтвердил Дембель. — Да ведь и ты, как я понял, тоже… «того» собирался сделать.

— Как ты тут оказался? Где все это время был? Почему не давал о себе ничего знать? — посыпались вопросы.

— Ладно, потом, — поспешно отмахнулся Илья, выглядывая в окно. — Надо побыстрее от трупа избавиться.

…Спустя полчаса все было кончено. Тело Прокопа, завернутое в старое одеяло, нашло последний приют в старом, заброшенном колодце. Несколько килограммов негашеной извести, высыпанной на труп, гарантировали: месяца через два, когда талые воды заполнят шахту колодца, тело вряд ли можно будет опознать.

Перед тем как избавиться от трупа, Дембель снял с пояса убитого пейджер, бегло просмотрел сообщения. Обнаружив в кармане убитого пистолет Макарова с полной обоймой, Илья заметно повеселел.

Елена Николаевна проснулась внезапно, словно от толчка. Она тоже долго не могла поверить в то, что перед ней действительно сын. Счастливые улыбки, слезы, причитания, бесконечные вопросы: «Ну как ты?..»

И лишь когда мать Ильи убедилась, что это — действительно Илья, когда высохли первые слезы радости, Елена Николаевна вспомнила о Прокопе.

— А бандюга наш где? — вопросительно переводя взгляд с мужа на сына, спросила она.

— Понимаешь, ма, — доверительно начал Илья, — уехал ваш бандюга.

— Как уехал? — не поверила мать.

— Да так. Я ведь сюда на такси приехал, вызвал его, поговорил немножко…

— И что?

— Да нормально поговорил, чего ты! — улыбнулся сын. — Убедил, что деньги надо зарабатывать честно. Он меня понял. Обещал, что больше никого обижать не будет, сказал — завтра же на завод устраиваться идет…

— Ты что… правду говоришь? — Удивительно, но пожилая женщина была наивной настолько, что была готова поверить даже в такое.

— Ну да! Батька, ну хоть ты скажи! — попросил Дембель.

Сергей Иванович откашлялся.

— Ну да… Постояли на крыльце, поговорили. Сам слышал. Даже руки друг другу на прощание пожали.

Заметив лежавший на столе пейджер Прокопа, Елена Николаевна спросила недоверчиво:

— А это откуда?

— А, пейджер… На память подарил. Мне, говорит, больше не надо, а тебе, Илья, еще пригодится. Бери, говорит, в знак вечной нашей дружбы… Ладно, у нас перекусить чего-нибудь есть?

…За разговором старики-родители и Илья засиделись до рассвета. По случаю встречи с сыном Сергей Иванович даже достал заначку, припрятанную на черный день, — бутылку «Столичной».

— Где же ты все это время пропадал? — умильно глядя на сына, спросил он.

— Ну, долго рассказывать… Помнишь, перед тем как в военкомат идти — ну, тогда… Мы с Димкой Ковалевым допоздна в моей комнатке сидели, выпивали…

— Ну, помню, — согласился старик. — И что?

— А помнишь, когда мамку на рынке обидели, мы с тобой тех бандюков на ночь глядя отправились искать?

— Помню, — Сергей Иванович наклонил голову в знак согласия.

— А помнишь, я еще тогда жетончик искал?.. К девушке подходил, спрашивал.

— Вроде было что-то… — задумался старик.

— Так вот: это — сестра Димкина.

— Да быть такого не может! — воскликнул Сергей Иванович.

— Может… И не такое может. Вот послушайте…

Илья рассказал обо всем: и о счастливом бегстве от бандитов с шоссе у заброшенной свалки, и о случайном знакомстве с Оксаной, и о причине, побудившей девушку приехать сюда аж из Новокузнецка, и о случае на спиртзаводском рынке, и о бесплодных поисках Мити, и о бандитских машинах, виденных им нынче днем…

— Надо в Новоселовку ехать, вот что, — поджав губы, заключил Илья.

— Сынок… — Елена Николаевна, чуть выпившая по случаю возвращения сына, даже не утирала счастливых слез. — А Оксана, девушка эта… Как она?

— Ксюха-то? Нормальная девчонка, — стараясь казаться спокойным и даже чуточку небрежным, обронил Дембель, но мать заметила — глаза сына потеплели.

— Береги ее.

— Конечно, ма! Но главное теперь — Митю найти. Да, и еще, — засмущавшись, Илья постарался перевести беседу в другое русло. — Если завтра или послезавтра дружки этого Прокопа нагрянут… скажите, что в город на ночь укатил. Мол, позвонила ему какая-то девка на пейджер, — Дембель многозначительно покосился на порнографические журналы, валявшиеся рядом с лежбищем убитого бандюка, — и он, дескать, сказал вам доверительно: надо к девчонке съездить, затвор передернуть… К утру собирался быть. Обо мне, естественно, ни слова!

— Само собой! — кивнул Сергей Иванович, разливая остаток водки.

— Так он точно сказал, что больше сюда не вернется? — с подкупающей наивностью спросила Елена Николаевна.

— Встал на путь исправления, — серьезно кивнул Дембель.

— Так зачем же тогда его дружкам врать?

— Он так сам попросил… Ну что, — Илья поднял стакан, — за все хорошее…

— Давай, сынок! — улыбнулся старик.

— За то, что ты живой и здоровый, — всхлипнула мать.

Выпили, закусили.

— Сынок, послушай… Ты вот никогда не думал: если бы время назад повернуть…

— В смысле? — не понял Илья.

— Ну, прокрутить время назад до того самого дня, когда ты с бандюками на рынке подрался. Вот если бы ты знал, что все так повернется, — по-другому бы себя, наверное, вел? — Сергей Иванович вопросительно взглянул на сына.

— Нет, — последовало твердое.

— Но почему? Видишь, в какой теперь заднице оказались? Квартиры нет, Димка неизвестно где… У тебя такие неприятности. Сынок, только честно скажи: ты ни о чем не жалеешь?

— Нет, папа, — вздохнул Дембель. — Не жалею. Не о чем мне жалеть. Все я делал правильно. Может, не всегда осторожно… Но в главном-то я не ошибся. Ладно, — Илья поднялся из-за стола. — Поеду я…

— Куда? — встрепенулась Елена Николаевна.

— В поселок на Подусовке, где мы с Ксюхой пока квартируем. Нельзя мне тут оставаться. Не ровен час, дружки Прокопа могут приехать.

Как ни планирует человек свои действия, как ни рассчитывает даже самые крохотные детали — нелепая случайность может начисто перечеркнуть любой расчет!

Именно так думал Сергей Гладилин, сидя в теплом салоне «восьмерки».

Вроде все было рассчитано правильно. И «стволы» для дела нашли, и армейский гранатомет по дешевке купили, и форму ментовскую, и даже «бригадную» «семерку» пришлось испоганить, налепив на дверки и капот гнусные эмблемы ГИБДД и установив проблесковые маячки на крыше…

И все пошло прахом. Снегопад, зарядивший с утра столь некстати, начисто перечеркнул все хитроумные построения Шашеля…

Впрочем, сначала все шло просто замечательно. Провели рекогносцировку. Определились с местом засады. Грамотно, с точностью до десяти минут рассчитали, за сколько времени доберется Злобин до этого места. Поставили «семерку» у обочины, включили мигалки, чтобы даже в снегопаде было заметно, что это ментовская машина, расставили вооруженных пацанов слева и справа у обочины. Блоха, нацепив на себя мусорскую кожанку с погонами, сам вызвался идти к злобинской тачке. И вроде бы все делали правильно. Не учли лишь один момент — практически нулевую видимость. Если головной «Форд-Скорпио» из «бригадной» машины еще кое-как различался, то злобинский джип угадывался с трудом, лишь контурно. Вот пацаны и растерялись… В условиях такой херовой видимости следовало прежде всего заблокировать шоссе с обеих сторон, чтобы ни вперед, ни назад никто не рыпнулся! Ну, взорвали «скорп» с охраной, завалили Злобина, а та падла кривоносая, с которой по идее и начинать надо было, благополучно скрылась. Вместе с деньгами скрылся, вот что обидно! Последнее обстоятельство делает весь этот Голливуд, затеянный на трассе, совершенно бессмысленным. Нету чемоданчика в разбитом «скорпе»! Да и Вася почему-то рванулся по полю налегке — понял, сучонок: жизнь дороже денег, в гробу карманов нет…

Кривоносый Сникерс, сука такая, воспользовавшись суматохой, удрал. Правда, Блоха метнулся на якобы ментовской «семерке» догонять беглеца — мол, я его по следам протекторов на снегу найду, бля буду! Какое там «бля буду!» — вон, меньше чем за минуту любые следы заметает! Скоро, небось, вернется…

И впрямь — не успел Гладилин вспомнить о порученце, как где-то совсем рядом послышался звук автомобильного двигателя. Стена снега делала подъехавшую машину почти невидимой — лишь включенные «мигалки» на крыше «жигуля» давали возможность определить, что это за машина. Меньше чем через минуту Блоха, раздраженно хлопнув дверкой, тяжело опустился на сиденье рядом с Шашелем. По убитому виду вернувшегося можно было с уверенностью сказать: беглецу удалось скрыться.

— Не догнал? — для верности уточнил Гладилин.

Блоха обреченно махнул рукой.

— Какое там! Вишь, снег так и валит! Дальше капота ни хрена не видно.

— Ну, и что предлагаешь?

— Хрен его знает! Слышь, Серый, я вот о чем подумал: где этот козел… Тампакс, или как там его…

— Сникерс, — подсказал Шашель.

— Ну, Сникерс… Где он живет — знаешь?

— He-а. Но попробовать отыскать можно.

— Он-то наверняка домой рванул.

— А ты, оказывается, догадлив, — с плохо скрываемой издевкой оценил Гладилин.

— Так вот, — даже не обидевшись, Блоха принялся излагать план дальнейших действий. — Надо по быструхе в их городок смотаться. Пробьем, где хата этого козла, пацанов в засаду поставим… Пехоты и «стволов» у нас, слава богу, хватает. Лишь бы этот кривоносый Сникерс никуда не свалил. Тогда ищи ветра в поле. Сколько, говоришь, Злой с собой вез?

— Четверть «лимона» или что-то вроде того, — горестно выдохнул Шашель.

И хотя Блоха, конечно же, знал о сумме, которую намеревался «отмыть» Злобин, он не смог удержаться от свистящего:

— Ну и ни хера же себе! Да за такие деньги…

— Вот тебе и ни хера. Только у нас с тобой пока — хер. Большой и толстый. Так-то, дорогой. Лоханулись мы с тобой, вот что.

Блоха виновато промолчал.

Снег, густо облепляя лобовое стекло «восьмерки», не пропускал в салон свет. Казалось, еще немного — и автомобиль, занесенный снегопадом, превратится в огромный бесформенный сугроб. Гладилин включил дворники и долго, задумчиво смотрел, как смываются вправо-влево снежинки.

— Так что — поехали? — Блоха нетерпеливо заерзал на сиденье.

— Куда? — не глядя на собеседника, спросил Шашель.

— Ну, за Сникерсом-Тампаксом…

— Нет. — Включив двигатель, Гладилин принялся медленно выводить машину из сугроба.

— Почему?

— Потому, что так дела не делаются. Где мы его искать будем, а? Без адреса?

Блоха заморгал.

— План у нас какой-нибудь есть? — Не дожидаясь ответа, Шашель сам ответил на собственный вопрос: — Нету у нас плана. Пацаны измученные, уставшие, замерзшие. И маловато их. Да и сам посуди: что с трупами делать? Со «скорпом» этим перевернутым?

Казалось, для порученца последней проблемы не существовало.

— Сейчас Рыжего и Валерку Тамбовского позову, — начал он, — тачку — в кювет, на хрен, а трупы — в лес и в снегу зароем. И двинем…

— Не сейчас, — властно произнес Шашель.

— А когда? — Блоха уже приоткрыл дверку машины.

— Завтра утром…

Казалось, ничего не изменилось в жизни Федоровых после Митиной попытки свести счеты с жизнью. Все так же отъезжал каждое утро от Яшиного дома темно-зеленый микроавтобус, развозя нищих по «точкам», все так же отбиралось у «батраков» по вечерам подаяние, все так же бегали по новоселовским улицам вороватые, чумазые цыганские отпрыски, и соседи провожали их взглядами, полными неприязни и подозрительности.

Но одно событие внесло в размеренную жизнь цыганской семьи серьезное разнообразие: ранним снежным утром второго февраля, во вторник, радом с длинным домом из силикатного кирпича остановился ржавый, двадцатилетней давности «Мерседес» с московскими номерами. Едва выглянув в окно, Федоров определил безошибочно: прибыл цыган Егор — родственник и коллега, промышлявший в столице таким же бизнесом, как и сам Яков.

Московский Егор приехал не один: рядом с машиной, застенчиво переминаясь с ноги на ногу, стоял молодой смазливый цыганчик, в котором Федоров узнал родного брата Егоровой жены.

— Черт, принесло на мою голову, — пробормотал Яша и, сунув в желтые от табака зубы трубку, отправился встречать дорогих гостей.

Раскурил в коридоре гнутую запорожскую люльку, накинул на плечи старый кожух и, отрепетировав в зеркале приветственную улыбку, которой он собирался встречать москвичей, отправился во двор.

— Егорушка, здравствуй! — шагнув навстречу, произнес он и, повторив приветствие по-цыгански, братски обнял гостя. — Что же вы тут стоите? Давайте в дом, — предложил он, крепко пожимая руку смазливого цыганчика.

Рассаживая гостей за столом, Яша с тоской подумал, что сегодня вряд ли получится вывезти «батраков» на работу. Как ни крути, а оставлять дорогих родственничков в доме одних — значит проявлять к ним неуважение. Но ведь и восьмерых нищих надо кормить-поить, а если в течение дня никто из них не принесет в дом ни копейки, это прямой убыток…

Вот уж действительно — свалились родственнички, етить их мать, на его голову!

— Галя, куда ты делась! — крикнул цыган в открытую дверь. — Не видишь — дорогие гости приехали! Давай на стол накрывай!

Спустя минут десять хозяин и гости, рассевшись за столом в комнате, выпили первые пятьдесят граммов, закусили слегка. Галя носилась по двору, ловя кур. «Батраки», узнав, что сегодня у них выходной, залегли спать. Беспризорный пацаненок Саша, получив сто пятьдесят рублей, профилактический подзатыльник и подробный список, чего и за сколько покупать, был отправлен в город — за дешевыми импортными деликатесами, обычно продававшимися на Центральном рынке, сигаретами и кока-колой.

— Вы бы хоть предупредили, когда появитесь, — оправдывался Яша. — Свалились, понимаешь, как снег на голову.

— Да ладно тебе, — улыбался Егор, — мы ведь ненадолго, завтра уезжаем. Не гулять к тебе, а по делу. Кстати, и Семен, — родственник кивнул на смазливого цыганчика, доселе не проронившего ни слова, — тоже к тебе по делу приехал.

— Ладно, тогда давайте еще раз за ваш приезд! — предложил Яша, прикидывая в уме, какое такое дело может быть к нему у этого Семена.

Но о делах пока не говорили — видимо, время еще не пришло. Пили понемногу, но часто, обильно закусывая — Галя то и дело расставляла на столе новые бутылки и блюда, меняла грязные тарелки. Егор, засмалив вонючую сигарету без фильтра, принялся рассказывать, какие гнусные менты теперь в Москве: на Киевском вокзале, этой давней цыганской вотчине, разбойничают не хуже коптевского рэкета. Деньги просто так вымогают. А еще мода у них пошла: на рынках рейды проводить. Появляются какие-то типы в камуфляжах, с автоматами, то ли СОБР, то ли ОМОН, то ли еще кто-то, оцепляют базар по периметру и всем на выход командуют. А любого, чья морда не нравится, — по голове и в автобус с зарешеченными окнами.

— Да наши люди тоже хороши, — вздохнул Яша, разливая водку по кругу, — слышал я, будто бы уже наркотой промышлять начали.

— Есть такое, — согласился Егор. — На том же Киевском.

— А зачем? — искренне удивлялся хозяин. — Не проще ли «батраков» завести, как мы с тобой. Утром на «точку» вывез, день постояли, вечером забрал. Кровать с одеялом для каждого найти — не проблема. Едят они не много… Кто-то без ноги, кто-то без руки, значит, и жратвы для них меньше надо. Новые руки-ноги все равно не вырастут!

— Вот-вот, — согласился гость. — Или такой бизнес открыть, как Семен… Молодой, а соображает. Сема, расскажи Якову о своем цехе.

Семен, несмотря на свою молодость, действительно раскрутился куда лучше, чем и Егор, и Яша, вместе взятые. Спустя несколько минут после начала его рассказа хозяин даже почувствовал нечто вроде зависти.

Бизнес этого смазливого цыганчика хотя и требовал определенных капитальных вложений, но отличался простотой и незамысловатостью. Еще полгода назад Сеня открыл первый собственный цех — из дешевого развесного маргарина типа «Солнечный» он производил совсем не дешевое сливочное масло типа «Крестьянское». Пищевые красители и ароматизаторы делали цвет и запах поддельного масла практически не отличимыми от настоящего. Воодушевленный успехом, Сеня решил открыть еще один цех, по производству поддельных колбас типа «салями» и тушенки типа «армейская первого сорта».

— Ну, с маслом понятно… А сервелат-то ты из чего делать собрался? — удивился Яша искренне.

Семен застенчиво улыбнулся.

— Тоже ничего сложного. Приезжаем на скотобойню, покупаем несколько выбракованных коров, которых санитарная служба не пропустила… Фарш смешивается с крахмалом, соей и специями, плюс ароматизаторы и красители. Есть еще один вариант: вывозить говяжьи туши прямо со скотомогильников и делать из них тушенку. Любое мясо со специями перетушишь, и запах исчезнет. Добавляем те же красители и ароматизаторы… И все.

— А эта… Колбасная шкурка, банки, этикетки… — засомневался Федоров.

— Пищевая оболочка и жесть нынче копейки стоят, а этикетки за нал в любой типографии напечатают. — Несомненно, этот цыганчик, несмотря на относительную молодость, был настоящим дельцом. — Хочешь — Черкизовского завода, хочешь — Останкинского. Хоть для датской «салями».

— А как же с накладными, налоговой? — осторожно спросил хозяин, прикидывая, какой доход может принести этот бизнес.

Сеня взглянул на него, как на полного идиота.

— Живой товар в обмен на живые деньги — какие могут быть налоги? Какие накладные? Торговцам на рынках да в киосках выгодно: часть товара хозяйского продают, часть — того, что у меня по дешевке покупают.

— А как же со сбытом? С бумажками там разными разрешительными… — не сдавался Яша.

— Тоже ничего сложного. Сертификат качества нынче купить — проще простого. А со сбытом… Я-то колбасу всего на полтора-два рубля дешевле продавать собираюсь. По сливочному маслу знаю — если хоть на пару копеек цену скинуть, любая торговая фирма с руками оторвет. С десяти килограммов разница — бакс, с тонны — сотка. Торгаши ведь тоже деньгу считать умеют. Главное, что рабочие мне почти ничего не стоят, — заключил он, и по этой вскользь произнесенной фразе Яша наконец понял, по какому именно поводу пожаловал к нему этот богатенький родственничек.

После завтрака, плавно перешедшего в обед, хозяин и гости улеглись отдыхать, решив подробно поговорить о делах за ужином. Лежа лицом к шершавой стене, Яша долго ворочался, то и дело поправляя сбившееся набок одеяло; он все больше завидовал молодому цыгану Сене.

Крутятся же люди! Цех, производство… Не то что он, Яша, — развозит своих безруких-безногих дармоедов по вокзалам да рынкам, кормит, поит, воспитывает, а они, суки неблагодарные, потом вешаются от безделья! Да еще и всем в лапу сунуть надо: уличным мусорам, бандитам…

Вспомнив о бандитах, Федоров негодующе заерзал на простыне. Толку-то от таких бандитов! Вон дней десять назад жену Галю, бедную женщину, обобрал на спиртзаводском рынке какой-то урод. Алкаш, не иначе… Ну, дозвонился Яша на мобильник Жоры Сникерса, и толку? «Некогда мне теперь твоим грозным кодлом заниматься, своих проблем выше крыши!» — последовало раздраженное. А как насчет «местовых», так за десять баксов горло перегрызет…

Сев на кровати, цыган прикрыл голые колени одеялом и принялся размышлять об убытках, прямых и косвенных. В принципе вся его жизнь — это один огромный убыток. Кормить-поить «батраков», тратить на них бензин — убыток. Жена Галя — тоже убыток: одевать, обувать… Одни зубы золотые, которые пришлось после первой ссоры подарить, чего стоили! Приезд Егора с Семеном — вновь-таки убыток: их кормить-поить, да не мерзлой картошкой и самопальной водярой, как «батраков», а дорогими деликатесами и нормальным бухлом, кроме того, из-за их приезда пришлось дать «батракам» вынужденный выходной.

Ничего! Если уж этот москвич Сеня таким крутым капиталистом заделался, он, Яков, раскрутит его по полной программе.

Для чего Егор брата жены сюда захватил?

Ясно, для чего «батраков» для своего цеха купить, бесплатную рабочую силу. Видно, в Москве нормальных подобрать не может, вот и решил тут отовариться.

Яша раскурил трубку, глубоко затянулся, закашлялся и принялся размышлять, кого же из «батраков» можно предложить Егору, а кого — Сене.

Первой кандидатурой был, конечно же, безногий Митя. В том, что Ковалев рано или поздно наложит на себя руки, сомневаться не приходилось. А это — вновь убыток: во-первых, такой ценный инвалид, ветеран чеченской войны, сам по себе дорогого стоит, во-вторых, придется разориться на взятки ментам, чтобы ничего не пришили, в-третьих; хоронить его, наверное, самому Яше, а это морока. Так что безногого лучше побыстрее продать Егору…

А вот молодому цыгану Сене можно предложить сразу двоих: псевдобеженца из Таджикистана Валеру и выдающего себя за слепого Аркашу. Последнего — вместе с синими очками и собакой, «четвероногим другом-поводырем». Сеня ее, наверное, на колбасу или тушенку пустит.

И Валерик, и Аркаша уже достаточно примелькались на улицах и папертях города, так что пора менять. Да и лжебеженец в последнее время что-то норовит заныкать часть подаяния; Галя, производящая ежевечерний шмон, уже дважды находила за подкладкой Валериного пиджака припрятанные деньги. Говорит, падла эдакая, случайно сквозь дыру в кармане провалились. Ага, случайно…

Ужинать уселись в шесть вечера. Стол, накрытый Галей, впечатлял. Красной смальтой застыла на тарелочках икра, серебрилась на блюде огромная рыбина, пироги с загорелыми боками радовали глаз, как и заиндевевшие поллитровки с водярой, а жаренное с луком мясо распространяло по всему дому такой запах, что Яша даже забыл подумать, в какую копеечку обошлось это угощение.

Первым, как ни странно, о делах заговорил Сеня. Он излагал суть дела спокойно и размеренно, ничуть не сомневаясь, что ему удастся договориться.

Ему, Сене, надо расширять производство. Конечно, найти беспаспортных бомжей на любом московском вокзале — не самая большая проблема, но брать людей незнакомых ему не хочется. Рано или поздно такой работничек сбежит, попадет в ментовку и сдаст подпольный цех. А потому надо брать проверенных — из тех, за кого кто-нибудь поручится. Таких, кому бегать неповадно. Таких, за которыми что-нибудь противозаконное числится… Так, может быть, ты, дорогой Яша, кого-нибудь из своих «батраков» мне предложишь?

— Галя! — крикнул Федоров. — Позови-ка сюда Валерика с Аркашей.

Спустя несколько минут профессиональные нищие предстали перед хозяином и потенциальным покупателем.

— Тот, что в очках, от алиментов третий год скрывается, я его на вокзале в Калуге подобрал, — принялся пояснять Федоров. — А вон тот, с синяком под глазом, от следствия бегает, по пьянке в соседа из двухстволки стрелял. Отпустили его под подписку о невыезде, он сразу в бега и намылился. Говорит, когда-то в Таджикистане жил. Врет, наверное…

— А документы у них имеются? — подозрительно осведомился молодой цыган.

— А как же! У Аркаши свой паспорт, честный, не подделка какая-нибудь. А Валерику наш участковый за двадцать баксов и ящик водки новую паспортину выправил.

— Так ведь твой Аркаша — слепой! — напомнил Семен. — Как он в цеху-то трудиться будет?

— Ха! Слепой! Он видит лучше нас с вами! А очки синие для работы нужны. Как и собака… Аркаша, где твоя Жучка? — спросил Яша.

— Во дворе, — жадно поглядывая на бутылки с водкой, ответил нищий.

— А очки зачем носит? — продолжал допытываться подпольный бизнесмен.

— Да по привычке. Аркаша, сними-ка очки! — приказал Федоров. — Ну, видишь что-нибудь?

— Угу… — угрюмо отозвался Аркаша.

— Галя, дай-ка иголку с ниткой… Продеть сможешь?

Результаты опыта впечатляли — обладатель синих очков попал в игольное ушко с первого же раза.

— Такой вот слепой…

— По скольку им лет?

— Аркаше двадцать восемь, а Валерику по новому паспорту тридцать, — ответил Яша. — А сколько ему на самом деле — он, наверное, и сам не знает. Ну что — покупаешь? Аркашу я вместе с документами, собакой и очками продам, — перешел Федоров к самому главному.

И закипел торг…

Торговались горячо, ожесточенно и зло — как, наверное, торговались бессарабские цыгане-конокрады, продавая уведенного у крестьян жеребца где-нибудь на кишиневском базарчике. Разве что рубах на себе никто не рвал. Яша начал с семисот долларов за двоих, Сеня давал за каждого только по сотке. Впрочем, к согласию пришли довольно быстро: сумма в триста двадцать долларов за обоих удовлетворила обе стороны.

Ударили по рукам, выпили за покупку, потянулись к сигаретам…

— Черт, курить больше нечего, — спохватился Яша и, приподнявшись из-за стола, крикнул: — Галя, куда ты опять пропала?! Позови-ка Сашку и дай ему денег, пусть в город за сигаретами сгоняет!

Пока златозубая Галя, привычно ругаясь, искала по дому пацаненка, пока сам Яша открывал очередную бутылку, заговорил Егор. Хозяин насторожился; главное теперь было не продешевить.

Егор начал вкрадчиво, но уверенно. Мол, участок, на котором он выставляет своих «батраков», хотя и выгодный, у Савеловского вокзала, но больно уж маленький. Центр вообще строго разделен на зоны влияния, и «чужих» нищих никто не потерпит. Так что приходится изворачиваться, почаще меняя контингент. «Батраки», которые работают на Егора чуть больше четырех месяцев, уже приелись. Но ведь и Яшины нищие наверняка примелькались на улицах этого города! Вот если бы сделать обмен…

— Давай, — хозяин согласно наклонил голову.

— Кто у тебя есть?

Яшины глаза алчно блеснули.

— Есть у меня один парень… Правда, инвалид, без ног. Золото, а не парень! В Чечне воевал, награды имеет, — увлеченно продолжал Федоров, хотя он даже краем глаза не видел Диминых медалей. — Обычно я его на рынке или на вокзале ставлю, и табличку на грудь: «Люди добрые, помогите инвалиду чеченской войны собрать на протезы». А дают под него как! Ты б видел, как дают!

— Если он такой козырный, то зачем же от него избавиться хочешь? — последовал резонный вопрос.

Сглотнув некстати набежавшую слюну, Федоров осекся — но лишь на мгновение; изворотливый цыган быстро нашел нужный контраргумент:

— То есть сперва давали… Пока, как ты говоришь, не примелькался. Городок-то у нас маленький, нищих этих почаще менять надо!

— Инвалид, говоришь? В Чечне воевал? А он, часом, не буйный? Знаю я всех этих афганских да чеченских ветеранов…

— Какое там буйный! — горячо воскликнул Яков. — Да и не побуянишь особо без ног… А еще он на аккордеоне отлично играет. Прикидываешь — не просто деньги клянчит, как вокзальные бомжи на опохмел, а под гармошку песни поет! Да как поет! Он у меня то ли в филармонии, то ли в консерватории учился! — с гордостью закончил он.

В этот момент послышался стук в дверь.

— Кто там еще? — бросил Федоров недовольно.

Дверная створка осторожно отошла назад, и в проеме показалась лохматая, нечесаная голова пацаненка Саши.

— Дядя Яша, тетя Галя сказала, чтобы я за сигаретами в город сбегал, а какие купить — не сказала.

— Что, еще не выучил, каким табаком я трубку набиваю? — Хозяин швырнул в мальчонку пустой пачкой. — «Мальборо» возьмешь… Обожди, куда намылился, отпустил я тебя, что ли?!

Саша вопросительно взглянул на Якова.

— Сгоняй-ка на вашу половину, привези сюда Диму безногого… И аккордеон не забудь, — последовал приказ. — И дуй в киоск, пока не закрылся…

Минуты через три Саша вкатил в зал инвалидную коляску с Димой. Он вез ее осторожно, следя, чтобы колеса не зацепились за дверные косяки. Поставив коляску с Ковалевым перед столом, Саша сбегал и за аккордеоном.

На лице Егора промелькнула живая заинтересованность.

— Филармонию, говоришь, закончил?

— Ага, — кивнул Яша, делая зверскую гримасу безногому — мол, поддержи.

— А как ты в Чечню попал? — этот вопрос адресовался Диме.

— Как все, — буркнул тот равнодушно — несомненно, на подобные вопросы Мите приходилось отвечать неоднократно. — Из военкомата повестку прислали, «покупатели»-офицеры приехали, и в учебку.

— Так действительно в филармонии учился?

— В консерватории, — ответил инвалид зло.

— Ну, а сыграть что-нибудь сможешь? — Егор кивнул на аккордеон.

— Смогу…

— Давай.

— Только в него сперва водочки граммов двести надо влить, тогда артистизм появится, — прокомментировал Яша.

Набулькал в стакан водяры, протянул кусок хлеба, скомандовал:

— Пей.

Выпив, Дима откашлялся в кулак и, зажевав корочкой, растянул меха, разыгрывая руки, пробежался заскорузлыми пальцами с черепаховыми ногтями по клавиатуре…

Будучи человеком неглупым, Ковалев прекрасно понимал, к чему затеяна демонстрация его музыкальных талантов. Да и присутствие посторонних объясняло многое. Но теперь, сидя перед этими черномазыми работорговцами, Дима хранил полное равнодушие.

Хотят его продать или обменять?

Ну и хрен с ним.

Лучше ему от этого не будет. Правда, не будет и хуже…

затянул инвалид самый популярный базарный хит.

Егор выслушал, не перебивая, и, кажется, остался доволен. Профессионально-цепко оценил безногого взглядом, прикидывая, способен ли такой человек вызывать жалость и сострадание прохожих…

— И сколько ты песен знаешь? — спросил гость.

— Не считал.

— А нашу какую-нибудь сумеешь?

Дима вновь растянул меха…

запел он залихватскую цыганскую песню. И так же на одном дыхании довел ее до конца.

— Браво, — осторожно похлопал в ладоши Егор, оборачиваясь к хозяину.

— Галя! — крикнул Яша и, дождавшись жену, распорядился: — Увези Диму…

Вне сомнения — чеченский инвалид-ветеран сильно впечатлил Егора. И это не укрылось от глаз хозяина. Конечно, ковать железо лучше, когда оно горячо, именно потому Яков, не мудрствуя лукаво, сразу же назвал цифру:

— Менять не буду. Только за деньги. Штука.

— Что? — Услышав стартовую сумму, гость едва не свалился со стула. — Сколько?

— Девятьсот пятьдесят, — поправился Яша.

— Чего?

— Баксов!

— Ты что — водки перепил или с ума сошел?

— А сколько он, по-твоему, стоит?

— Да сотка баксов — красная цена!

— Это ты с ума сошел! — Яшу настолько поразила предложенная сумма, что, казалось, сейчас он набросится на собеседника с кулаками. — Его коляска сто двадцать стоит!

— Так ты его и с коляской продаешь?

— А то! Или тебе больше нравится его на своем горбу по Москве таскать?

— И сколько же ты за него с коляской просишь? — хитро прищурился собеседник.

— Восемьсот пятьдесят, — сбавил Яков.

— Коляску на любом рынке можно сыскать, и дешевле. Двести.

— Где ты еще такого найдешь? Восемьсот тридцать.

— Да на любом вокзале такого дерьма — выше крыши! Двести пятьдесят.

— А если случайно нарвешься на какого-нибудь дружка такого вот инвалида? — Вспомнив давешний, двухнедельной давности, инцидент на спиртзаводском рынке, Яша неожиданно разозлился: — Если у такого дружка это… боевое братство в жопе взыграет? А этот от своих сам прячется. Восемьсот ровно.

— Ага — разбежались! — улыбнулся Егор. — Станет кто-нибудь в наше время из-за какого-то инвалида на свою задницу неприятностей искать! Триста.

— А аккордеон? Где ты сыщешь безногого ветерана, чтобы еще и консерваторию закончил? Семьсот семьдесят.

— Ничего — можно рядом с ним магнитофончик поставить, чтобы кассетка с какой-нибудь солдатской дребеденью крутилась… Триста пятьдесят.

— Но ведь под живую музыку больше дадут! — наступал Федоров. — Я же тебе говна не подсуну, ты ведь, Егорушка, меня знаешь… Да и родственники мы все-таки… Семьсот пятьдесят.

— Хорошо, укатал… Семьсот баксов и ни копейки больше. Но аккордеон в придачу, — проговорил Егор веско, и по его тону Яша определил: названная сумма окончательная и торг больше неуместен.

Хозяин с видимым облегчением выдохнул из себя воздух. Улыбнулся, потянулся к бутылке — столь крупную сделку надлежало обмыть.

И тут взгляд его скользнул по запотевшему окну…

За стеклом, под прямым углом к старенькому Егоровому «мерсу», стоял какой-то автомобиль, и слепые конусы фар били прямо в лицо Якова. Сфокусировав взгляд, хозяин определил, что это «девятка». Водитель, не глуша двигателя, тяжело вылез из машины, несколько раз призывно посигналив клаксоном, и крикнул что-то неразборчивое.

Яша нервно вздрогнул — и вовсе не потому, что сигнал прозвучал слишком пронзительно.

Он узнал этого водителя…

В тот пасмурный февральский вечер в Новоселовку приехал не кто иной, как Жора Глинкин, более известный в городе как Сникерс.

— Яша, к тебе? — лениво осведомился Егор.

— Ага, — растерянно бросил Федоров, поднимаясь из-за стола. — Извините, дорогие гости, на несколько минут выйду.

— А кто это? — бестактно спросил Семен.

— Бандит знакомый! — Яшин ответ прозвучал с такой убедительной весомостью, что других вопросов не последовало…

Мутное февральское небо низко нависло над пустынной загородной трассой. Полная луна пробивалась сквозь рваные ватные облака, и жиденький свет ночного светила ложился на унылое шоссе, окрашивая его мертвенно-желтым.

Машин почти не было: лишь изредка где-то далеко слышался низкий, расплывчатый шум автомобильного двигателя, гулко разносившийся по шоссе, и только спустя минут пять из непроницаемо-чернильной темноты выплывал на трассу тяжелый «КамАЗ» с крытой фурой, унося за собой кроваво-красные огоньки габаритов.

Обернувшись в сторону Новоселовки, светившейся разреженными желтыми огоньками, Сникерс поднял руку, голосуя. Он решил возвращаться в город на попутке. И вовсе не потому, что не хотел напрягать Якова просьбой подвезти на микроавтобусе.

Не далее чем за час до поездки в Новоселовку стало известно: в городке только что появился Шашель со своими людьми. Прибыли аж на четырех тачках — значит, ожидается что-то серьезное. Так что надо спешить. Пока Яша свою колымагу заведет, пока выкатит, пока дотащится… Лучше уж самому.

Машин в сторону города не было, и Жора, достав из кармана сигареты, закурил, задумался — все ли он сделал правильно…

Выходило, что все.

Сникерс загнал «девятку» в Яшин сарай вовсе не потому, что так дорожил собственной тачкой, и не потому, что она стала ему не нужна. Наоборот, теперь, в преддверии вооруженного конфликта, он, как никогда прежде, нуждался в личном транспорте. И угроза «если кто-нибудь из твоего цыганского кодла приблизится к моей машине больше чем на пять метров, руки-ноги поломаю» также была произнесена не из-за любви к четырехколесному другу; для запугивания хозяина у Жоры были другие причины, куда более серьезные…

Как человек расчетливый, Сникерс понимал очевидное: искать будут не столько его, сколько злобинский атташе-кейс со всей начинкой. Стало быть, деньги следовало спрятать там, где их никогда, ни при каких обстоятельствах искать не будут.

У себя дома?

Слишком опасно.

У пацанов или родственников?

Слишком стремно.

Закопать в каком-нибудь укромном уголке типа заброшенной свалки или кладбища?

Мало ли что может случиться: вездесущие детишки найдут, кладбищенские мародеры, случайные землекопы или бомжи…

Но не носить же на себе почти четверть «лимона» баксов!

Подумав, Жора пришел к единственно верному, с его точки зрения, решению. Пачки с долларами были извлечены из «дипломата» и аккуратно спрятаны под правым передним сиденьем «девятки». Туда же Сникерс сунул пистолет «парабеллум», подаренный ему покойным Злобиным на тридцатилетие, и две гранаты-«лимонки», купленные по случаю в Москве, на Дмитровском рынке. «Парабеллум» был Жоре пока без надобности; патрон к нему редкий, натовского образца… Да и безотказный «ТТ», лежащий в кармане Сникерса, ничем не хуже. Конечно, правильней было бы спрятать деньги и оружие не под сиденьем, а за обшивку дверки. Но кто может дать гарантии, что Жоре не придется спешно уходить с деньгами, бросив машину?! Пока те шурупы открутишь, пока достанешь, запросто пулю в лоб схлопотать можно. Так что все правильно…

Теперь «девятка» с начинкой дожидается своего часа в Яшином сарае. Неужели Шашелю придет в голову искать деньги у каких-то цыган?

Главное, чтобы Яшины детки не сунули туда свои сопливые носы. Впрочем, Сникерс знал: Федоров боится его настолько, что скорее, наверное, позволит собственным отпрыскам раскурочить свой «Фольксваген-транспортер», нежели ослушаться приказа. Да и деньги, данные цыгану, обязывали его ко многому. Одно дело — бесплатно машину загнать, а другое — не только предложить за это лавье, но и сделать так, чтобы Яша от него не отказался. Он-то наверняка понимает: если дают тебе деньги, значит, вопросов задавать не следует, а надо сделать все, что от тебя требуется…

…Размышления Сникерса прервал шум автомобильного мотора, и по звуку одинокий путник определил, что это грузовик. И впрямь: через несколько минут в перспективе трассы определились две ярко-желтые капли фар. Жора поднял руку, и машина, самосвал на мазовском шасси, заскрипел гидравликой тормозов.

Спустя несколько минут Жора, морщась от острого запаха соляры, которым пропитана тесная кабина, ехал по направлению к городу. Тяжелый грузовик, освещая пустынное пространство впереди себя мощными галогенными фарами, катил неторопливо, и Сникерс, вновь и вновь размышляя о «девятке» с деньгами, стоявшей теперь в Новоселовке, все более убеждался: он поступил правильно.

Слева промелькнул дорожный указатель, извещавший, что началась городская черта. Пассажир решительно взялся за ручку двери.

— Командир, тормозни-ка вот тут, у автобусного кольца, где такси стоят, — попросил он.

Водила нажал на тормоз.

— Успехов тебе.

Даже не удостоив шофера ответом, Жора тяжело спрыгнул с подножки и, ускоряя шаг, направился в сторону «Волги» с таксистской эмблемой.

— К «Москве», — бросил он, усаживаясь рядом с водителем, — только быстро!

Конечно же, таксист прекрасно знал этого пассажира; как не знать, кому за «охранные услуги» отстегиваешь?! И потому не только домчал до популярного в криминальных кругах кабака за считанные минуты, но даже не заикнулся о деньгах…

Первым, кого заметил Сникерс, выходя из машины у кабака, был Антип. Стоя под светящейся неоном вывеской у входа в ресторан, он беспокойно курил, то и дело посматривая на дорогу; несомненно, ожидал Жору.

— Привет, — небрежно бросил Сникерс, кивнув в сторону кабака, — пошли, расскажешь…

Антип послушно шагнул следом. Уселся за столик, жестом отогнал подскочившего было официанта — мол, не до тебя теперь…

— Ну что там? — Жора нервно закурил.

— Короче, прибыли они на трех тачках, — Антип сразу перешел к главному. — «Восьмерка» шашелевская, «Бимер» и «Субару». Всего, не считая Шашеля, одиннадцать человек, если никого по дороге не высадили.

— Когда их видели? Кто? В каком месте? — посыпались вопросы.

— Где-то в половине шестого, на самом въезде в город. Засек их брат Толстого, как раз с бензоколонки выезжал.

— Он не мог ошибиться? — Жора нетерпеливо мял сигарету. Достал из кармана мобильник, положил перед собой, судорожным движением стряхнул под ноги сигаретный пепел…

— He-а. Шашеля-то он видел много раз — когда тот к Васе погостить приезжал. Короче, Андрюха Толстый, не будь дураком, и пристроился за ними.

— Соображает… — оценил Сникерс. — И что?

— Остановились они в «Метрополе», пять номеров сняли — наши пацаны уже пробили, какие именно.

— А тачки где оставили?

— На стоянке, рядом с гостиницей.

— Та-ак… — Несомненно, полученная информация воодушевила Жору. — «Стволы» у них с собой?

— А вот этого не знаем. Только наши пацаны, Махмуд и Блэк псковский, теперь в засаде у «Метрополя» сидят. И «труба» при них.

— Вот это хорошо. Это правильно. Слушай, а может быть, это все-таки не Шашель?

Антип, ожидавший похвалы, со скрытой обидой кивнул на мобильник Сникерса.

— Не веришь — позвони ему.

— Да верю, верю… Это я так, перестраховываюсь, — пояснил Жора, но номер Андрея Толстых тем не менее набрал. — Привет, Толстый!.. Да, Антип рассказал… Что — своими глазами?.. Не ошибся? И эта козлина с ними?.. Говоришь, в гостинице паспортные данные пробивали и все совпало?.. Ага… Ну, спасибо. Ладно, мы в «Москве» пока сидим, перезвони всем пацанам, пусть по быструхе сюда подгребают… Конечно, со «стволами», какой базар! Если что, пусть на «трубу» звонят. Давай, жду.

Положив мобильник перед собой, Жора с силой вдавил окурок в пепельницу и, откинувшись на спинку кресла, спросил:

— Слышь, Антип, а куда это Прокоп запропастился?

— Ты ведь его типа как в засаде оставил, — напомнил собеседник. — Сынка тех ложкомоев ждет.

— Почему до сих пор там? Он теперь тут, тут нужен!

— Я ему на пейджер уже раз скидывал, чтобы все бросал и сюда мчался. Не отвечает. Может, съездить за ним?

— Посмотрим, — ответил Жора неопределенно и, вновь закурив, задумался…

Теперь, когда он владел всей полнотой информации, предстояло решить, как поступить с говнюком Шашелем. И изворотливый ум Сникерса уже набросал три предварительных варианта.

Во-первых, и это самое простое, можно было стукнуть ментам. Тому же начальнику ГОВД подполковнику Гаврилову, которого в свое время так кстати прикормил Злобин. Так, мол, и так, товарищ подполковник, в город приехала банда беспредельщиков из соседнего городка, хотят развязать террор против честных бизнесменов. Остановились они в гостинице «Метрополь», запишите-ка номера комнат. Да, конечно, и оружие у них есть. Так что высылайте группу захвата. Да, да, это Василий Николаевич просил вам передать. К сожалению, он только что уехал. Всего хорошего, до свидания.

Во-вторых, можно было и не спешить, а углубить разведку: заслать в «Метрополь» своих проституток, пусть обслужат гостей, а заодно и посмотрят, сколько их там. А то и чего-нибудь успокоительного в водочку подсыплют, вроде клофелина. Кондовый способ, но действенный.

А в-третьих, можно было нанести удар быстрый и неожиданный. Сейчас сюда, в «Москву», подгребут пацаны. И уж «стволы» у них найдутся. Так почему бы не завалить этих шашелевских уродов прямо сейчас? Да и есть за что…

Конечно, массированной автоматной стрельбы на здешних улицах не бывало со времен освобождения города от фашистских оккупантов, а потому можно не сомневаться, что ментовка, прокуратура и «контора» встанут на уши. Ну и пусть! Шашеля такой поворот событий наверняка запугает, да и у него, Жоры Глинкина, авторитета поприбавится. Но главное даже не это, главное теперь — замутить воду. А уж в том, что рыба лучше всего ловится в мутной воде, он, Сникерс, не сомневается…

Спустя минут десять у ресторана остановилась машина Андрея Толстых — бежевая «шестерка» с тонированными стеклами. Раскрылись дверки, и из салона неторопливо, с достоинством вылезли хозяин тачки и еще двое пацанов.

— Привет, привет, — ласково поздоровался Сникерс, встречая прибывших на ступеньках кабака, — вы — самые первые. «Стволы» есть?

Толстый-младший многозначительно кивнул в сторону «шестерки»:

— Там.

— Вот и хорошо. Пошли, базар у меня один есть…

Никогда нельзя просить милостыню в темное время суток.

Это старое правило профессиональных нищих малолетний «батрак» Саша, самый маленький из подопечных цыгана Яши, усвоил еще несколько лет назад, когда, чудом сбежав из ментовского спецраспределителя в Смоленске, два с половиной часа клянчил милостыню на железнодорожном вокзале.

Тогда, как и теперь, был тяжелый февральский вечер. Но было куда холодней. За два с половиной часа стояния на морозе Саша насобирал денег лишь на пирожок в привокзальном буфете да пачку самых дешевых сигарет…

Вечерело. На улицы опускались непроницаемые чернильные сумерки. Городок постепенно отходил ко сну. Гасли огни в окнах домов, зажигались первые фонари, затихало движение на улицах.

Стоя рядом со спиртзаводским рынком, Саша то и дело бросался к одиноким прохожим, выводя заученное:

— Тетенька, подайте, Христа ради, мамка в запое, младшего брата кормить нечем…

Тетеньки делали вид, что не замечают оборванца. Дяденьки в лучшем случае посылали пацаненка куда подальше, а в худшем грозили отвести в детскую комнату милиции.

Да, сто раз правы профессионалы: нельзя просить по вечерам. К вечеру народ злой, уставший, остервеневший. У всех одни и те же заботы — нет работы, не платят зарплату. Одинокие женщины испуганно шарахаются в сторону даже при приближении его, щуплого малолетки. Нетрезвые мужики норовят по шее съездить. Мусорских машин куда больше, чем днем. Патрули так и шастают. Короче, непруха полная. Никто не подает, даже сигаретой угостить — и то жмутся. Может, и швырнет какой-то чудак металлический рубль, и на этом спасибо.

Нельзя просить вечером. Нельзя. Но и не просить грешно. Тем более что просишь-то не для гнусного цыгана Яши, а для себя самого…

Полтора часа назад Федоров отправил шустрого пацаненка в город, за «Мальборо». Блок сигарет был куплен в первом же киоске и предусмотрительно спрятан за пазухой. Но время еще оставалось, и потому Саша решил употребить его на пользу уже для себя.

Сперва, встав рядом с универсамом «Московский», многолюдным перед закрытием, зашмыгал носом и, утирая сухие глаза кулачками, загундосил:

— Люди добрые, подайте, кто сколько может, мамка умерла, похоронить не на что!

Люди добрые косились неодобрительно, недоверчиво, но тем не менее подавали. Добыча впечатляла — за сорок минут Сашка насобирал почти тридцать рублей. Но бизнес, так удачно начавшийся, столь же внезапно и застопорился: неожиданно в винно-водочном отделе, как раз сразу за входом, закипела жаркая русская драка, приехала ментовская машина, и пацаненку пришлось ретироваться: знакомство с местным спецраспределителем не входило в его ближайшие планы.

Проехав несколько остановок на автобусе, Саша встал у железнодорожного вокзала.

— Тетенька, на билет всего четыре рубля не хватает! — разносился по привокзальной площади дребезжащий детский дискант. — Дяденька, помогите чем можете, к мамке с папкой уехать не могу! Дайте, пожалуйста, вовек вашей доброты не забуду!

На вокзале тоже давали, но хуже. Получасовая добыча выглядела смехотворной: семь рублей металлической мелочью. Саша уже было подумывал переместиться к билетным кассам, где можно было рассчитывать на большее, но в этот момент услышал над самым ухом:

— Что ты тут делаешь?

Обернувшись, пацан увидел ментовского сержанта. Стоит, падла такая, возвышается над толпой, как каменный истукан с острова Пасхи. Глаза маленькие. Шея потная. Щеки обрюзгшие. Нос красный. Ноги раскорякой. И перегаром разит.

— Что тут делаешь, а? — с явной угрозой повторил мусор.

— Да я… Мамку встречаю, — попытался было выкрутиться Саша.

— Какую, етить твою мать, мамку? — возмутился милиционер. — Я за тобой уже десять минут наблюдаю! К прохожим пристаешь, деньги вымогаешь… А ну, за мною давай, мы тебя щас по полной программе оформим… — ласково пообещал страж порядка и протянул пальцы, чтобы схватить юного правонарушителя за рукав.

Однако задержать пацаненка не удалось — нырнув под локоть милиционера, Сашка бросился в уже закрывавшиеся двери автобуса. И лишь проехав несколько остановок, понял, как крупно ему повезло.

Доехав до остановки «Спиртзавод», мальчонка вышел, взглянул на электрические часы, светящиеся над бетонным козырьком гостиницы «Турист». Часы показывали половину восьмого, а это означало, что в его распоряжении еще как минимум полчаса. Конечно, в случае опоздания Яша будет ругаться, может, даже побьет… Но собственные деньги, на которые можно купить сигарет, того стоят. Да и цыгану можно лапши на уши навешать: «Мальборо» долго искал, нигде не было, потом в мусорню на вокзале залетел… Иди, дядя Яша, проверяй!

Встав у рынка, Саша вновь загундосил:

— Подайте, Христа ради, папка-пьяница из дому выгнал, мамка в больнице, братик голодный, сам второй день ничего не ел!

Спиртзаводской базарчик уже опустел. Ни посетителей, ни продавцов не наблюдалось — только случайные прохожие. Подавали мало — за десять минут лишь какая-то сердобольная старушка сунула мальчику металлический рубль да пьяная торговка дала остывший резиновый пирожок.

Вот тут-то и вспомнилось старое правило профессионалов: никогда не просить по вечерам…

Дожевав пирожок, Саша безнадежно махнул рукой и двинулся к автобусной остановке. Почему-то подумалось: бывают же в жизни и счастливые минуты! Вон когда-то в Бологом удалось скоммуниздить из открытой машины перочинный ножик, настоящий «швейцарский офицерский». Два месяца назад какой-то подвыпивший «новый русский», выходя из кабака при гостинице «Метрополь», сунул ему десять баксов. Наверное, меньше хотел дать, да в темноте не рассмотрел. А то вот еще дядя Дима рассказывал, как в бытность его в Москве некий бандюга на иномарке стодолларовую бумажку подарил… Закурив, пацаненок принялся размышлять: как распорядился бы он соткой баксов, если бы у него оказались такие деньги. Но, не надумав ничего путного, снова пересчитал собранное подаяние. Тридцать восемь рублей, конечно же, не сто долларов… Но, если разобраться, и это неплохо.

Вдалеке показался автобус на Новоселовку, и Сашка, аккуратно затушив окурок, сунул его в карман. Обернувшись, он вдруг засек неподалеку двоих, стоявших под уличным фонарем: высокий светловолосый мужчина в короткой плащевой куртке бережно держал под руку девушку с большими печальными глазами — на вид ей было не больше восемнадцати. Вязаный шарфик выбился из-под воротника дешевой искусственной шубки, и зоркий глаз Саши различил на ее груди маленький православный крестик.

Неожиданно на поясе светловолосого запищал пейджер, и это решило все.

Саша знал твердо: пейджер — это что-то вроде сотового телефона. Пейджеры бывают или у бандитов, или у «новых русских», что, в общем, одно и то же. Короче, что-то крутое-прекрутое. Дорогая вещь, не каждому по карману. И уж если у этого мужика есть пейджер, то наверняка и деньги водятся.

Так почему бы не рискнуть?

Твердо решив уехать следующим автобусом, Саша, наслюнявив глаза, поплелся к обладателю дивного средства связи, лелея надежду получить хотя бы пять рублей.

А светловолосый, сняв пейджер с пояса, прочитал сообщение и негромко бросил спутнице:

— Опять эти сволочи Прокопа вызывают. Седьмой раз за сегодня. Что-то срочное. Наверное, случилось у них нечто…

— Илюша, а если они вдруг к твоим родителям отправятся? — В голосе девушки послышалось искреннее беспокойство.

— Ничего, Ксюха, я своих стариков подробно проинструктировал, что и как говорить. Правдоподобно. Поверят.

Подойдя к паре, Саша растер по щекам слюни, долженствующие изображать слезы, и, набрав в легкие побольше воздуха, выдохнул:

— Люди добрые, подайте, Христа ради, сколько не жалко! Папку в тюрьму посадили, мамка все из дому вынесла да пропила, а мне младшего братика кормить нечем! Подайте, вовек вашей доброты не забуду!

И вытянул руку.

Светловолосый прищурился, взглянув на мальчонку вопросительно. В этот момент Саше почему-то показалось, что владелец пейджера подаст ему не пять рублей, а куда больше. Но мужик, неожиданно для пацана опустившись на корточки, лишь спросил ласково:

— А папку твоего за что посадили?..

Начальник местного ГОВД подполковник Олег Антонович Гаврилов чрезвычайно редко обращался к окружающим на «вы». Как человек значительный, он предпочитал говорить почти всем исключительно «ты», но и такое обращение имело множество оттенков.

Городскому прокурору он обычно говорил «ты, Станислав Захарьевич», своему заместителю — «ты, Алексеевич», какому-нибудь горотделовскому следаку или оперу — «ты, Иванов». А всем остальным, начиная от уборщиц в здании ГОВД и кончая задержанными и арестованными — просто «ты», безлично, потому что они давно уже утратили в глазах подполковника индивидуальность и растворились в великом понятии «народ».

Во всем городе было лишь несколько человек, к которым Олег Антонович обращался на «вы», подчеркнуто-вежливо: начальник местного управления ФСБ, мэр города, его заместитель и, конечно же, местный главбандит Василий Николаевич Злобин.

Но теперь, поглядывая на Жору Глинкина исподлобья, подполковник Гаврилов так и не смог определить, как же к нему обращаться.

С одной стороны, Сникерсу следовало, конечно, говорить «вы». Как ни крути — правая рука Злого. Глинкин нынче влиятельный бандюга, в авторитете. К тому же в беседе с начальником ГОВД он как бы олицетворяет собой отсутствующего Василия Николаевича.

Но с другой… Далеко еще этому кривоносому спортсмену с явными признаками черепно-мозговой травмы до Василия Николаевича. Сникерс силен, пока за его спиной стоит Злобин. А не станет, не дай бог, Васи — неизвестно, как все обернется…

Взглянув на собеседника, Олег Антонович решил: обращаться надо расплывчато, безлично, стараясь не говорить ни «ты», ни «вы».

Вот уже полчаса Сникерс, сидя в рабочем кабинете подполковника Гаврилова, подробно живописал события вчерашнего вечера. Так, мол, и так, прикатили в наш город бандюки из соседнего городка, в «Метрополе» остановились, чего-то не поделили меж собой, стрельбу устроили! Это же беспредел, в натуре беспредел, гражданин начальник! Мы-то все люди честные, спокойные, налоги исправно платим, а на налоги наши, между прочим, и ваша ментовская служба существует. Так что давайте, работайте, общественность в нашем лице ожидает от славных органов МВД решительных действий. Вася мне по телефону так и сказал…

— А где теперь Василий Николаевич? — осторожно перебил Гаврилов.

— Вчера в Москву уехал, у него самолет в Испанию, в Коста-Браво, — ответствовал Сникерс.

— А… позвонить ему можно? — этот вопрос прозвучал еще осторожней первого.

— Какой базар! Конечно! — невесть почему обрадовался Глинкин. — Мобильник у него прежний, а код теперь вот такой…

Разумеется, ни в какую Испанию Гаврилов звонить не собирался — он задал этот вопрос так, для проформы. Ага, позвони за границу — придет потом на нищий ГОВД такой счет, что вовек не расплатишься!

— Поня-атно. — Подполковник милиции забарабанил пальцами по столешнице. — А вот такой вопросик: для чего эти бандиты сюда приехали? К кому?

— А я почем знаю? — Жора честно округлил глаза.

— А не к вашим ли… пацанам?

— Может, и к нашим.

— Поня-атно. Вчера, как только стрельба началась, из гостиницы по «02» позвонили, выслали мы опергруппу, — доверительно сообщил Олег Антонович, — ничего не нашли. Гильз отстрелянных десятка четыре, пистолет брошенный… И труп.

— Чей? — нетерпеливо заерзав на сиденье, спросил Сникерс.

— Пробили по картотеке. Да, все сходится, бандюга из соседнего городка. Две судимости, кличка «Кабан», при Шашеле что-то вроде телохранителя.

— А Шашель? — в голосе Глинкина сквозило разочарование.

— Сбежал. И в гостинице его нету. Наверное, домой укатил. Даже если мы Гладилина задержим, предъявить ему что-нибудь серьезное будет нелегко. Очевидцев, которые покажут, что видели его на месте перестрелки, нет и быть не может. Повесить на него откровенный криминал тоже не получится. Звонил я в его городок, начальнику ГОВД, интересовался. И не пытайся, говорит, себе же хуже сделаешь. Только я вот что хочу сказать… Бандюки эти сюда не просто так приехали, а к кому-то!

— К кому?

— Василию Николаевичу виднее, — заключил Гаврилов. — Когда у вас следующий разговор по телефону?

— Сегодня ближе к вечеру обещал на «трубу» звякнуть.

— Так вот… — Наморщив красное лицо, напоминающее панцирь вареного рака, Гаврилов превозмог себя и наконец определился с обращением к собеседнику: — Так вот, Жора, передайте Василию Николаевичу, чтобы он эту историю сам как-нибудь замял. Как угодно, но чтобы в городе был порядок. Уголовное дело по факту стрельбы и убийства мы, конечно, возбудим. Дадим какому-нибудь молоденькому следаку, он его и завалит. Но дальше так не пойдет, не пойдет… Вы сами поймите: я — человек уважаемый и уже далеко не молодой. До пенсии два с половиной года всего. Зачем мне на свою задницу лишние неприятности?! К чему в моем городе стрельба? Это сейчас одним трупом отделались, а что завтра может быть?

— А Гладилин?

Олег Антонович хотел было что-то ответить, но не успел: на столе зазуммерил телефон.

— Алло, Гаврилов слушает. Да? Это вы? Да, конечно. Возбуждено уголовное дело, объявлена операция «Перехват»… Да, все, что в наших силах… Да, конечно, помощь не помешает. Спасибо.

Лицо подполковника посерело, затекло гипсовой бледностью… И причиной тому стал телефонный звонок. Олег Антонович даже не маскировал свой испуг.

— Да… само собой разумеется… Пока разрабатываем все возможные версии. Устойчивая оргпреступная группировка. Несколько людей уже в разработке. Дело поручено самым опытным сотрудникам… Хорошо, я понял. Остаюсь на связи. Встречу. Всего наилучшего.

Бросил на рычаг трубку, тяжело откинулся на спинку стула.

— Ну, бля… — только и сумел проговорить Олег Антонович.

— Что?

— Из «конторы» звонили, — убито сказал подполковник.

— Из ФСБ? А им-то что? Такие дела вроде бы не в их компетенции.

— Теперь такие времена, что все в их компетенции. Короче, не сегодня-завтра тут появится толпа пришлого народа: РУБОП из Москвы, только не городской, с Шаболовки, а областной, СОБР, милиция специального назначения… Доигрались с огнем.

— Так что же делать? — в голосе Жоры прозвучал неподдельный страх.

— Что делать, что делать… Если бы я сам знал. Боюсь я, чтобы под всех нас копать не начали, — признался Гаврилов.

— Под кого это под нас?

Начальник горотдела обвел взглядом комнату, подразумевая, видимо, весь ГОВД.

— Под всех нас. Это они умеют. Если из самой Москвы людей присылают, значит, наверняка кто-нибудь из внутренней безопасности приедет. Такие вот дела… Короче, так, — наконец совладав с собой, сказал Олег Антонович, — то, что Василия Николаевича теперь тут нет, — это хорошо. Скажите ему по телефону, чтобы в ближайшее время и вовсе в городе не появлялся. Второе — вам надо как можно быстрее отсюда уехать.

Конечно же, последний совет был продиктован не заботой о Сникерсе, а боязнью за собственную шкуру: вдруг московские менты повяжут этого кривоносого, а он, сука, начнет всех сдавать направо и налево?

А то, что в городе пока нету Злобина, — хорошо, очень хорошо; у Василия Николаевича почти на все ГОВД компромат нехилый! Так что пусть и дальше нежится на своем испанском курорте…

— Уезжайте отсюда, Жора, пока не поздно, — повторил Гаврилов. — И в ближайшие два-три месяца не появляйтесь.

— Если я отсюда и уеду, то уж наверняка не на два или три месяца, — невесть чему улыбнулся Сникерс.

— На год?

— На всю жизнь…

Выйдя из ГОВД, Жора закурил и, зачем-то взглянув на окна начальственного кабинета, поспешил к зеленой «копейке», где его дожидался Антип.

Рванул дверку, тяжело плюхнулся на сиденье…

— Поехали.

Антип вел машину молча, то и дело бросая на пассажира тревожные взгляды. Однако, зная суровый нрав Жорика, не решался заводить разговор первым.

Сникерс жадно курил, проигрывая в голове возможные варианты дальнейших действий.

Собственно, вариант был только один: сматываться отсюда, и как можно быстрее. Куда угодно: в Германию, Францию, Польшу, хоть в Мозамбик, только подальше от неприятностей. Деньги, почти четверть «лимона» баксов, дожидаются своего часа под сиденьем вишневой «девятки» в гараже цыгана Яши. Загранпаспорт с европейской мультивизой имеется. Правда, остается решить, как провезти огромную сумму через границу…

— Куда едем? — спросил Антип.

— Сейчас заскочим куда-нибудь перекусить, посидим до темноты. И в Новоселовку.

— Куда, куда? — не понял водитель.

— Оглох, что ли? В Новоселовку. Цыгана Яшу помнишь?

— Ну да… А зачем он нам нужен?

— Делай, что говорят! Потом объясню…

Пересказывая Сникерсу содержание телефонограммы из УФСБ, Олег Антонович Гаврилов не знал одного: оперативно-следственная бригада из областного РУБОПа, усиленная сотрудниками столичной «конторы», уже выехала в город, а вместе с ней — и отряд московского СОБРа.

Ему, как утратившему доверие, об этом не сообщили.

Все началось еще первого февраля, когда на обочине заснеженной трассы был обнаружен перевернутый «Форд-Скорпио». Водитель-дальнобойщик, едва не столкнувшийся с полузанесенной снегом тачкой, доехал до ближайшего милицейского пикета и сообщил об увиденном. Патруль ГИБДД прибыл к месту происшествия через полчаса. Искореженная взрывом машина, несколько пистолетных гильз, следы свежей крови в салоне и два изувеченных до неузнаваемости трупа в кювете поразили даже видавших виды дорожных милиционеров. Справедливо рассудив, что такие дела — не в компетенции ГИБДД, менты позвонили в райотдел, но не в тот, где начальствовал Олег Антонович Гаврилов, а в соседний, на родину Шашеля.

И уже через несколько часов на месте происшествия работали оперативники и криминалисты. Результаты поисков впечатляли: кроме трупов, найденных неподалеку от искореженного «скорпа», в полосе лесонасаждений был обнаружен еще один, наспех засыпанный снегом. Пулевое отверстие в затылке не оставляло никаких сомнений в насильственности смерти.

Вечером того же дня километрах в пяти от взорванного «Форда», на сельском проселке, был обнаружен брошенный джип «Шевроле-Тахо» с пулевыми отверстиями по всему кузову и лобовым стеклом, снесенным автоматной очередью. По регистрационному знаку, номерам шасси и двигателя было установлено, что роскошный джип принадлежит Василию Николаевичу Злобину, самому влиятельному криминальному авторитету соседнего городка.

Трупы, пока неопознанные, отправили в секционный зал морга, и менты из УГРО, поняв, что своими силами им не справиться, сообщили о ЧП в райотдел ФСБ и в районную прокуратуру. «Контора» незамедлительно связалась с Москвой, а райпрокуратура, решив на всякий случай продублировать действия чекистов, сделала то же самое.

Короче говоря, машина закрутилась, и остановить это уже не было никакой возможности.

А тут, как нарочно, перестрелка у «Метрополя». Московский РУБОП, связавшись с чекистами, выяснил многое: и о Злобине, и о его группировке, и о купленном на корню ГОВД, и о криминогенной ситуации в городке.

— А этот самый Злобин… Он что, у вас действительно… того? — поинтересовались из Москвы.

— Еще как «того», — последовал ответ. — Теневая власть. Хозяин города. На ближайших торгах собирается приватизировать спиртзавод и камвольный комбинат. И все его тут боятся.

В тот же день в столицу по электронной почте ушла вся оперативная информация, собранная на Злого и его бандитов за последние несколько лет. Это помогло идентифицировать трупы: погибшие водитель и пассажир взорванного на трассе «Форда» были опознаны как Сергей Кривицкий по кличке «Кривой» и Владимир Толстых по кличке «Толстый». Закопанное в придорожном леске мертвое тело принадлежало самому Злобину…

Сопоставив множество фактов — взорванный «скорп», брошенный на проселке злобинский джип с пулевыми отверстиями и стрельбу у гостиницы «Метрополь», а также неожиданное появление в городке Шашеля со товарищи, — нетрудно было сделать выводы.

И они были сделаны.

По всему району ввели план «Перехват». Ориентировки на Сергея Гладилина по кличке «Шашель», его ближайшего помощника Виктора Блохина по прозвищу «Блоха», а также на Георгия Глинкина по кличке «Сникерс» и еще нескольких наиболее опасных бандюг были разосланы по Москве и области.

И уже вечером того же дня оперативно-следственная группа прибыла в город…

Чем больше размышлял Сникерс над ближайшим будущим, тем больше убеждался: бежать одному с такими огромными деньгами, какие у него есть, крайне несподручно.

Ведь неизвестно, какие именно неожиданности поджидают его, Жору, впереди. Как ни крути, а Шашель, сука, среди своих татуированных друзей имеет неслабый вес. От этого расписного урки всего можно ожидать… учитывая, о какой сумме идет речь. И в том, что Гладилин не даст ему дышать, пока он в России, Сникерс был совершенно уверен.

Уезжать из родных мест, да еще с деньгами, куда легче, имея при себе надежного, проверенного компаньона.

И в случае непредвиденного форс-мажора таким компаньоном всегда можно пожертвовать; так опытный шахматист жертвует качеством, приобретая темп. Зачем же пренебрегать лишней фигурой?

Кандидатура же фигуры сомнений не вызывала: Антип.

А почему бы и нет?

Нормальный пацан, в меру наивный, в меру глуповатый, зато проверенный и преданный ему, Сникерсу. К тому же Антип, в силу природной ограниченности, всегда мерил Жору и Злобина одними гирьками: как ни странно, в его глазах оба имели одинаковый вес. Теперь, когда Злого не стало, центр тяжести полностью переместился на Глинкина.

А если еще подкрепить этот вес деньгами? Предложить Антипу штук тридцать… Нет, тридцать слишком много, лучше двадцать пять или двадцать. Дать половину, предложив великодушно: будешь меня слушаться — получишь еще столько же. В случае чего — и эти пятнадцать тысяч всегда забрать можно.

Антип деньги любит. Особенно американские. А кто ж их нынче не любит? За деньги Антип готов на многое. За деньги он любому глотку перегрызет, только «фас» скажи. Десять тысяч долларов воодушевят его на любые подвиги.

Правда, в таком случае рано или поздно неизбежен вопрос: а откуда у тебя, Жора, столько баксов? Не злобинские ли это деньги, которые он в московскую «прачечную» вез? А если злобинские, то как же они к тебе попали? И из-за чего это Шашель на всех нас так ополчился?!

А какая, собственно, разница? Получая на руки наличку, люди редко задаются вопросом о ее происхождении. Волшебный шелест купюр обычно заглушает голос разума.

Именно так размышлял Жора, и ему трудно было отказать в логике…

…Наступления темноты дожидались в придорожном кафе. Оставили «копейку» перед входом, уселись за столик, заказали горячий чай.

Нервно разминая над огненным язычком зажигалки отсыревшую сигарету, Сникерс прокручивал в голове предстоящий разговор с Антипом и, не зная, как начать, выпалил:

— Слышь, тебе деньги нужны?

Собеседник отпрянул от неожиданности.

— Чего?!

— Деньги, говорю, нужны?

— Нужны, конечно… — осторожно ответил Антип, прикидывая, к чему задан этот вопрос. — Кому же они не нужны?!

— Тогда слушай…

Жора говорил, уставившись в исцарапанный вилками стол. Что поделать! — не научился он еще давить собеседника взглядом, как покойный Вася. И не научится уже никогда…

— Беседовал я сегодня с главмусором города. Редкая, конечно же, гнида, но меня боится. И вот что он мне сказал: все, гражданин Глинкин, кранты тебе, стрельбу у «Метрополя» на тебя вешают, так что не сегодня-завтра жди людей в штатском. Лично я ничем помочь не могу, потому как этим делом РУБОП занялся. Так что лучше бы тебе, Жорик, отсюда свалить куда подальше — за бугор, например. Свалить-то, конечно, можно, и деньги для этого есть…

Сникерс осторожно взглянул на Антипа — как тот отреагирует на сообщение о деньгах? Не спросит ли, откуда у него деньги?

Вопросов не последовало, и Глинкин продолжал:

— Деньги есть. Много-много. И возможностей эти деньги тоже много-много открывают. Но уезжать в одиночку не хочется.

— И что? — перебил Антип, уже догадываясь.

— А вот что… Свалить надо немедленно. И только вдвоем. С тобой.

— Но ведь у меня за душой почти ничего…

— Если бы я тебе сразу девять штук баксов дал… Сегодня. Тебя бы это устроило?

Глаза собеседника влажно заблестели, и Сникерс понял, что предложил слишком много. Но обратного пути не было, и потому Жора, стараясь вложить в интонации как можно больше доверительности, продолжил:

— И еще столько же, когда за границей окажемся.

— Где именно за границей?

— Какая разница?! Там, где виза не требуется. На Кипре, в Чехии, в Польше, в Болгарии… У тебя загранпаспорт есть?!

— Ну есть…

— Вот и отличненько. Пойми, Антип: с деньгами везде прожить можно.

— А чем мы за границей заниматься-то будем?

— Красиво жить. Отдыхать. Телок шикарных на кабриолетах катать. На капотах их трахать. А дальше посмотрим. Что скажешь?

— То есть сбежать предлагаешь?!

— Ну да… Тебя что-то не устраивает?!

— По отношению к пацанам вроде некрасиво выходит. Менты наших гнуть будут, а мы, как крысы с тонущего корабля, убежим… Что о нас подумают?

Жора никогда не отличался красноречием, но последующая импровизация прозвучала в его устах на редкость убедительно.

— Ты пойми, Антип, — втолковывал Жора, — РУБОПу-то не все пацаны нужны, а только я один. Вязать-то меня собираются! А потом уже тот факт, что я в бега подался, даст понять, что тем самым я признаю свою вину… Ну, вроде как понял, что жареным запахло, и в бега подался. А пацанам надо будет сказать, чтобы часть на покойного Васю вешали, а часть — на меня. Особенно что касается стрельбы у «Метрополя». Тем более там один труп. Что скажешь?

Антип поджал фиолетовые полоски губ.

— Подумать надо.

— Некогда думать. И нечего. Давай так: минуты для размышления я тебе не даю. Отвечай сразу: да — да, нет — нет. Не хочешь — Махмуду или Андрюшке Толстому предложу. Восемнадцать штук — деньги нехилые. Половина, — Жора мельком взглянул на часы, — минут через сорок. Так что?

— Согласен, — произнес Антип.

Отодвинув занавесочку, Жора взглянул через оконное стекло. На дворе клубились сизые сумерки, ржавый металлический конус над лампой у входа в забегаловку равномерно раскачивался от ветра, и тени редких припаркованных машин то увеличивались в размерах, приобретая фантастические очертания, то сжимались, делаясь карликовыми…

— Ну что, если согласен, то поехали. — Сникерс пружинисто поднялся из-за стола.

— В Новоселовку? — уточнил Антип, вспоминая дневную беседу.

— Ага. К цыгану Яше.

— Неужели у него девять штук есть?! — не поверил спутник.

— Есть. И куда больше. Только он еще об этом не знает.

Спустя несколько минут зеленая «копейка», тяжело выкатив по грязи на шоссе, покатила в сторону Новоселовки, чьи темные дома, разреженные редкими электрическими огнями, угадывались в вечерней мгле…

Зима миновала незаметно. С каждым солнечным днем на улице таяло, сияло, позванивало с крыш, и к концу марта набухли и выстрелили свежими побегами липкие почки. Отшумела Пасха, отзвенели колокола Петропавловского собора и Екатерининской церкви, отоспались и протрезвели после праздников граждане, и жизнь в городке плавно вкатилась в прежнюю колею — серые будни, ставшая привычной нищета, переполненные автобусные остановки по утрам, сдача стеклотары по понедельникам, жаркая банька в субботние вечера и дикие, пьяные загулы по выходным.

Будто бы ничего и не было: ни взрыва бандитского «скорпа» на трассе, ни перестрелки у «Метрополя», ни последовавших после этого ментовских репрессий, ни загадочного двойного убийства Сникерса и Антипа у железнодорожного переезда.

Впрочем, изменения и в жизни городка, и в жизни некоторых его обитателей все-таки произошли, и заметные.

Сергей Иванович и Елена Николаевна Корниловы благополучно переехали в свою спиртзаводскую квартиру. Был суд, и решение его прозвучало справедливо: сделку по обмену жилплощади считать недействительной, так как, во-первых, она была совершена насильственно, а во-вторых, в обменных документах не стояла подпись гр. И. С. Корнилова.

Против государственного нотариуса Цысик В. А. было возбуждено уголовное дело сразу по двум статьям: как оказалось, подобные сделки с имуществом она заверяла неоднократно.

Следственная бригада, прибывшая из Москвы, ввергла в трепет едва ли не все городское начальство. Продажные мусора из ГОВД, коррумпированные чиновники из мэрии и исполкома, руководители налоговой, мелкие сошки из прокуратуры весь март тряслись и садились, садились и плакали. Подполковник Гаврилов сдал дела еще в середине февраля — его без шума выперли на пенсию.

Не обошлось без курьезов.

Так, оказавшись на нарах, Владимир Лысенко, мелкая сошка из мэрии, известный в городе педераст, неожиданно нашел свое счастье в качестве внутрикамерной девочки общего пользования.

Рубоповцы и чекисты всерьез пошерстили местных бандитов — и злобинских, и шашелевских. Большая часть их была арестована, некоторые пустились в бега, но дальше Московской области убежать никому не удалось. Бандитов ловили, били и водворяли в следственные изоляторы. Как утверждали в городке сведущие люди, против некоторых готовились образцово-показательные процессы.

Где-то в середине марта в заброшенном колодце того самого поселка, куда родители Ильи Корнилова были насильно переселены людьми Злобина, обнаружили мертвое тело. Экспертиза установила, что смерть неизвестного наступила в результате закрытой черепно-мозговой травмы. Под действием воды и негашеной извести мертвец почти разложился, и опознать тело удалось лишь по массивной золотой печатке на безымянном пальце правой руки. Убитым оказался гр. Петр Прокопович, более известный в городке как Прокоп — один из людей покойного Злого.

И лишь один эпизод оставался нераскрытым. В тридцати четырех километрах от города, на перекрестке серпуховской трассы с железнодорожной веткой были обнаружены две искореженные взрывом автомашины: «ВАЗ-21093» темно-вишневого цвета и «ВАЗ-2101» зеленого цвета. Рядом с сожженными машинами валялись изувеченные трупы, в которых с огромным трудом опознали гр. Георгия Глинкина по кличке «Сникерс» и гр. Леонида Антипенко по кличке «Антип». Рядом с телом Глинкина валялся пистолет «ТТ» с отстрелянной обоймой. Оба погибших принадлежали к так называемой злобинской ОПГ. В багажнике сгоревшей «девятки» было найдено несколько сотен чудом сохранившихся стодолларовых купюр, сильно обугленных, — экспертиза, которая на всякий случай занялась находкой, установила их подлинность.

Но ни следователи, ни эксперты не могли знать, что часть злобинского «черного нала» оказалась у Димы и Ильи. Впрочем, Ковалев успел рассовать по карманам лишь чуть больше семи тысяч долларов. Дима, не зная, как благодарить друга за вызволение из цыганского плена, предложил ему забрать все, но Дембель, обидевшись, отказался от денег.

— Я ведь тебе не потому помочь хотел, что думал заработать, а просто… Мы ведь друзья, воевали вместе! Спрячь, Димка, и больше мне таких вещей не говори, — убеждал Илья, — тебе нужнее.

И было все: трогательная встреча Оксаны с братом, которого она не видела больше четырех лет, слезы радости, неизбежные упреки: как, мол, ты мог подумать, что я от брата родного откажусь?!

Естественно, Дима с Оксаной перебрались на спиртзаводскую квартиру Корниловых; места хватало для всех. Какого же было удивление Мити, когда в один прекрасный мартовский вечер Илья и Оксана объявили, что собираются жить вместе.

— Неужели у вас так серьезно? — не поверил Дима.

— Куда уж серьезней… Ксюха от меня ребенка ждет, — произнес Дембель, поглаживая Оксану по животу.

Что и говорить — и Елене Николаевне, и Сергею Ивановичу выбор единственного сына пришелся по душе. Мать Дембеля обращалась к будущей невестке — не иначе как «доченька», а отец благодарил Бога за то, что даст ему счастье внука увидеть.

После долгих взаимных пререканий деньги было решено разделить поровну. Три тысячи — Илье и Оксане, столько же — Мите. Остальное предполагалось потратить на отдых где-нибудь на юге.

Но пока до отдыха было далеко.

Илья купил другу самую лучшую инвалидную коляску, какая только нашлась. И каждое утро возил Ковалева по всем инстанциям: в ГОВД, где на бывшего младшего сержанта ВДВ делали запросы по прошлому месту жительства, в военкомат, в госпиталь… Необходимые документы, подтверждающие Димино право на пенсию и льготы, были выправлены лишь к середине апреля.

И в тот же день за праздничным столом было решено: Илья, Оксана и Дима отправляются отдыхать. Куда именно — никто из них еще и сам не мог сказать. Но в том, что отдых они заслужили, не сомневался никто.

А цыганская чета Федоровых исчезла. Новый участковый, присланный в Новоселовку вместо прежнего, попавшего под следствие за взятки и превышение полномочий, решил наконец навести на своей территории порядок. И первым же пунктом в планах по наведению порядка стали цыгане. Пришел участковый со своей папочкой ранним апрельским утром к белому дому из силикатного кирпича, постучал в дверь, и никто ему не открыл. Толкнул лейтенант дверь и сразу же понял: съехали. В комнатах — беспорядок, какой случается только после скорого отъезда, какое-то тряпье по всем комнатам валяется, ветер свищет сквозь открытые окна.

Опрос соседей ничего не дал. Говорили, правда, что еще несколько дней назад видели, как ранним утром отъезжал от дома темно-зеленый микроавтобус. Но куда держал путь Яша — на «точки», где он ставил своих «батраков», или прочь из города, — никто сказать не мог. Федоровы исчезли из Новоселовки столь же внезапно, как и появились, а вместе с ними из городка исчезли и нищие.

Правда, на второй день Пасхи в дверь квартиры Корниловых кто-то позвонил. Илья взглянул в «глазок», но никого не увидел — лишь чьи-то каблуки дробно застучали по ступенькам. Выйдя на площадку, Дембель обнаружил темно-вишневый футляр с аккордеоном.

— Дима, откуда это? — втаскивая инструмент в комнату, удивился Илья.

— Ты смотри… Тот самый, — узнал Ковалев. — Откуда?

Положив футляр на пол, Илья щелкнул замочками. Внутри действительно лежал аккордеон цыгана Яши. Из кармашка выглядывало что-то продолговатое, ярко-алого цвета. Это был перочинный ножик — настоящий «швейцарский офицерский». Приподняв аккордеон, Корнилов обнаружил на дне футляра записку: «НОЖЫК Я ДОРЮ ДЯДЕ ИЛЬЕ А ГАРМОШКА ПУСТЬ АСТАНЕТСЯ У ДЯДИ МИТИ. Я ЕЕ У ЦЫГАНОВ УКРАЛ КОГДА УДИРАЛ. СПАСИБА ВАМ БОЛЬШОЕ. САШКА»

— И как это он твой адрес узнал? — удивился Ковалев, разглядывая послание.

— Может, догнать? — Дембель решительно шагнул в прихожую.

— Да ладно тебе, догонишь ты его… Ты смотри, не забыл-таки нас.

— Жалко пацана. — Илья присел на краешек дивана. — И кем он вырастет?..

Веселое голубое небо сияло в лучах апрельского солнца. Они отражались от слюдяных луж, окон домов, щедро заливали небольшую площадь перед железнодорожным вокзалом.

Вокзальная толчея оглушает лишь сперва, но вскоре человек уже не замечает ее, как не замечает хода настенных часов или биения собственного сердца. Крики, шорохи, шуршание, автомобильные клаксоны, скрип багажных тележек, резкие всплески смеха, обрывки фраз, оглушительная музыка, льющаяся из подвешенных к киоскам динамиков, снующие люди, которым собственные заботы кажутся самыми важными в мире… Ты не знаком ни с кем, но зато никому не известно — кто ты таков, зачем и откуда приехал и куда держишь путь, что думаешь и чувствуешь.

В такие минуты, как никогда, остро ощущается собственное одиночество. Ты — один в этой суете, и никому нет до тебя дела.

Вот уже минут десять рядом с торговыми киосками на железнодорожной платформе стоял высокий русоволосый мужчина в короткой плащевой куртке. Но, в отличие от многих, он не чувствовал себя одиноким. Ведь впервые он уезжал из родного городка не один.

Слева от него сидел в инвалидной коляске молодой безногий мужчина. Вряд ли кто-то из пассажиров, регулярно бывающих тут, на вокзале, признал бы в нем того, кто еще каких-то три месяца назад выводил под аккордеон: «Я был батальонный разведчик…» Чисто выбритый, в дорогом свитере и кожаной куртке, в брюках, штанины которых были аккуратно подшиты и заправлены под низ, инвалид этот походил скорей на положительного героя голливудского фильма, повествующего о судьбе ветерана вьетнамской войны. Докурив, инвалид бросил окурок в урну и, взглянув на русоволосого, произнес, указывая подбородком впереди себя:

— Помнишь, Илюха, как я на этом месте зимой стоял?!

— Забудешь такое… Слушай, куда Оксанка запропастилась?

Светловолосый волновался зря: меньше чем через минуту к нему подошла молоденькая девушка с дорожной сумкой через плечо.

— Поезд уже подали… Ну что — вперед?

Выкатив инвалидную коляску на перрон, русоволосый скользнул взглядом по животу девушки, погладил его рукой.

— Как себя чувствуешь?

— Спасибо, Илюшенька, хорошо. — Глаза девушки светились такой неподдельной нежностью, что Дембель, не в силах себя сдержать, улыбнулся.

Прокатив инвалидную коляску вдоль пассажирского состава, Илья сверился с билетами, нашел нужный вагон. Снял с коляски Диму, взял на руки, поднялся с ним в тамбур, пронес до купе…

— Сейчас с Ксюхой коляску закатим и вещи занесем, — бросил он, выходя.

Спустя минут десять по составу прошел характерный металлический лязг, гулко перестукнулись буфера, вагон качнулся, и поезд медленно тронулся.

Оставив Оксану и Диму в купе, Дембель вышел в тамбур, неторопливо закурил, взглянул в окно… За мутноватым стеклом медленно проплывали вправо привокзальные здания, тепловозы, блестящие нитки рельсов, уже зеленеющие деревца…

«Тук-тук, тук-тук, тук-тук…» — перестукивались на стыках колеса.

Поезд уносил Илью в новый мир, в новые времена. И, конечно же, ему так хотелось, чтобы там все было благородней, спокойней и светлей, чем раньше…