По утрам я просыпаюсь очень рано. Тихо, чтобы не разбудить домашних, поднимаюсь с постели и иду на кухню готовить себе завтрак. Потом я выхожу во двор подышать свежим воздухом: человеку моего возраста делать это необходимо. Москва еще дремлет, но на ее чисто подметенных, политых дождевальной машиной улицах уже появляются первые прохожие. Одни спешат куда-то, другие степенно, как я, просто прохаживаются, греясь в рассветных лучах солнца.
Я вглядываюсь во встречных, стараясь проникнуть в их души. Каков у них характер? Где работают? Довольны ли жизнью? Мне нравится так наблюдать, подмечать интересные черточки в их лицах, в их поведении.
Надышавшись свежестью утра, сажусь в электричку и уезжаю из Москвы в Болшево, где я, несмотря на свои почти семьдесят лет, работаю продавцом комиссионного магазина. Являться на службу мне нужно вовремя, как всем работающим людям.
Болшево… Почти вся жизнь связана у меня с этим местом. Приехал я сюда полвека назад; здесь тогда стеной высился лес, раскинулись земли совхоза ОГПУ да чернели избенки деревни Костино, а сейчас — шумит город, дымят заводы. Мне знакома тут каждая улица, каждый переулок и даже каждый дом. Все вырастало на моих глазах.
Мой магазин расположен недалеко от станции: место красивое, людное, и на недостаток покупателей сетовать не приходится. Тысячами проходят они через мой прилавок. Многих из них я знаю в лицо. Я доверяю им и каждому от души хочу сделать приятное, хочу, чтобы ни один покупатель не вышел из магазина неудовлетворенным.
Я люблю свою работу, она дает мне силы, энергию, украшает всю мою жизнь, делает ее полезной людям. Не могу даже представить себя вне работы. Помню, лет двенадцать назад я неожиданно заболел и попал в больницу. Сначала я даже обрадовался: «Болезнь не особенно серьезная — вылечат. Зато хоть отдохну от железнодорожных поездок, от вечной магазинной сутолоки. Займусь чтением книг, время и пролетит незаметно». Но буквально на другой же день моего пребывания в палате я затосковал по работе, по своим покупателям. Тишина и покой были не для меня, и я постарался как можно скорее вернуться к своей трудовой повседневности.
Как и на всяком предприятии, во всяком учреждении, и у нас, работников прилавка, имеется свой план, задания, своя методика. Периодически нас всех собирает начальство, и мы получаем новые указания, установки. Здесь же мы делимся друг с другом опытом работы. Иногда кого-то из продавцов на подобных собраниях поощряют. Торжественно им вручают денежные премии, ценные подарки, награждают значком «Отличник советской торговли». Это, безусловно, воодушевляет людей, делает их собраннее, энергичнее в работе по себе знаю, потому что и я за долгую свою службу не был обойден добрым вниманием коллектива, своих руководителей.
Один раз, правда, я вступил со своими сослуживцами в острый «конфликт». Меня критиковали впервые, и переносить это на склоне лет было тяжело. Особенно потому, что внутренне я чувствовал себя правым. Случилось это вот как.
Стоял воскресный теплый день. К перрону одна за другой подкатывали электрички. В магазине у меня народу было не счесть. Толкались у прилавков, рассматривали выставленные на комиссию костюмы, пальто, магнитофоны, телевизоры. Одни входили, другие выходили нагруженные свертками. Шум, говор.
Все время занимаешься с покупателями, вежливо отвечаешь на вопросы, показываешь, хвалишь товар. Еле управляюсь. И вот в этой сутолоке вдруг слышу звонкий женский голос:
— Украл! Аккордеон украл!
— А верно! Не заплатил, негодник! — подтвердил чей-то бас.
Гляжу, на прилавке, где у меня обычно стоят музыкальные инструменты, и впрямь нет одного аккордеона. Растерялся я вначале, вещь как-никак двухсотрублевая, но быстро опомнился. Выскакиваю на улицу.
Худощавый парень с красным магазинным аккордеоном под мышкой находился уже почти у железнодорожного переезда. Шел быстро, однако спокойно.
Насколько позволяли силы, я рванулся за ним.
— Держите вора! — закричал я на бегу, обращаясь к людям, ожидавшим очередного поезда.
Парень, услышав мой голос, оглянулся, ускорил шаг и тем самым привлек к себе внимание пассажиров. Его стали ловить. Парень метнулся в сторону. Перепрыгивая через перила, отделявшие перрон от станционной площади, неловко зацепился ногой и чуть не упал. Аккордеон выскользнул у него из-под руки и, всхлипнув мехами, отлетел на мостовую, обдирая золоченую отделку о шершавый бетон.
Когда я подбежал, парня уже держали двое мужчин. Я поднял инструмент.
— За такой аккордеон теперь и полсотни никто не даст, — огорченно проговори я я, сжимая порванные меха. — Как буду перед владельцем отчитываться? Не поверит. Скажет, в магазине об ящики покорежил.
Подоспел милиционер и повел парня в отделение.
Тот не сопротивлялся. Был он какой-то безучастный будто это и не его только что ловили, и не ему предстоит отчитываться за воровство. Уходя с милиционером, он обернулся, и на его бледном, мальчишеское лице изобразилась вдруг не то улыбка, не то кривая гримаса. Глаза смотрели хмуро, брови были упрямо сдвинуты.
Я забрал аккордеон и вернулся в магазин. Коллеги выражали мне сочувствие, ругали вора:
— Ну молодежь пошла. Волчонок. Ни слова раскаяния.
— Из-за таких мы под суд идем.
— Распустили родители. Компаниями шатаются… волосатики. С девчонками. Вино пьют.
Я молчал. Из рук все валилось, работа не клеилась.
Хотелось побыстрее уехать домой. Перед глазами неотступно стоял тот парень.
«Кто он? Почему ворует? — думал я под ритмичный перестук вагонных колес по дороге в Москву. — С виду ему лет шестнадцать, зелен. Но уже должен трезво смотреть на вещи. А что если с парнем беда какая стряслась, деньги позарез нужны. Бывает такое?»
Размышляя так, я волей-неволей вспомнил свое детство. Родители от тифа умерли, когда мне не было и двенадцати лет отроду. Время стояло неспокойное, только что закончилась гражданская война. Голод в стране страшный, а у меня на иждивении три сестренки — младшая только-только ходить начала. Что делать, как кормить семью? Ну, первое время еще перебивались кое-чем: то платье какое, оставшееся от матери, на толкучку снесем, то отцов сюртук, то еще что. Взамен «барахла» — кукурузной мамалыги или макухи притащим, тем и живем. Но вещи быстро кончились. Несколько раз я пытался устроиться на какую-нибудь работу, хоть за харчи, да нигде не брали.
«Мал», — говорили, и баста.
Как-то блуждал по Москве в поисках какого-нибудь заработка. Подталкиваемый голодом, пришел на Хитров рынок, был такой в Москве в те времена, недалеко от нашего Колокольного переулка. Обжорка вся в запахах наваристых щей, пирожков с ливером, жареной печенки. Прошелся вдоль рядов. Были бы деньги, бери что хочешь.
Несколько раз останавливался возле торговки с горячими поджаристыми бубликами. Погляжу на них, и слюна набегает. Никогда, казалось, не ел такой сдобы. Что если спереть? В какое-то мгновение уже готов был протянуть руку к теткиной корзине, «А вдруг поймает? Что тогда?» Страшно стало. Чтобы не бередить душу, направился с рынка прочь. Проходя мимо комиссионных лавчонок, наткнулся на Володьку Дуденина, парня с соседней улицы. В семье он, как и я, считался за старшего, кормил двух младших братьев и сестренку. Правда, проблему эту Володька решал намного легче моего. Он давно пристрастился к воровству и пустым домой не возвращался, обязательно что-нибудь прихватит с рынка.
Увидел меня Володька, оскалил желтые зубы в радушной улыбке.
— Привет, Сашок! Шух наводишь или так, от нечего делать?
— Какой там шух, вещей давно нет. Вчера последние отцовские подштанники за два блина выменял, и те не донес до дома, пацаны по дороге отняли, пожаловался я.
— Шамать, поди, хочешь?
— А то как.
— Эх, ты, мелочь пузатая. Шустрить надо, не то всю семью загубишь!
Володька взял меня за рукав и увлек за собой к выходу с базара. На улице он вытащил из-за пазухи большую сдобную лепешку, разломил ее на две равные части и одну отдал мне.
— Прикапывай завтра по-утряне ко мне домой, — проговорил он, засовывая остальную половину лепешки опять себе под рубаху, — вместе потопаем на Хитрый.
Я не отказался от приглашения ни в этот раз, ни в последующие дни. Стали мы с Володькой друзьями и завсегдатаями рынка. Было мне в ту пору лет пятнадцать — примерно как и пареньку, что схватил нынче аккордеон с прилавка.
Воровали все, что попадет под руку, ничем не брезговали. Однажды утащили даже вязанку веников у какой-то бабки. Потом поменяли их на макуху.
Но, как говорят, всякому нечестному делу приходит конец. На какой-то мелочной краже оба мы с Володькой погорели и попали в детский арестный дом.
Здесь познакомились с беспризорниками, от которых наслышались всяких историй о «настоящих блатных — городушниках, ширмачах, фармазонах». Вот у тех житуха! Тысячами ворочают, на рысаках раскатывают, в ресторанах кутят, мороженым объедаются. Вот такими бы заделаться! И по выходе из «детприемника» мы вместе со своими новыми друзьями укатили странствовать по России. Что только не пришлось испытать за эти бесшабашные, переполненные тревогами годы!
Несколько раз за кражи я отбывал наказания в колониях для малолетних, устраивал оттуда побеги и снова попадал. Жил под чужими фамилиями, рос, дичал.
Вернулся в Москву, пошел в Колокольный переулок, но сестренок там не застал: их отдали в детский дом. Решил отыскать, да все «времени не хватало».
А тут снова сел. Очередной заход в Серпуховскии арестный дом был, можно сказать, случайным, взяли спящим во время облавы на беспризорных. Попервости думал — ничего не будет. Ну, подержат несколько дней и выпустят, улик ведь никаких нет. Однако обстановка неожиданно осложнилась. В общей массе гуляющей по двору шантрапы, меня узнал знакомый по прошлым «встречам» сотрудник Уголовного розыска.
И отправили меня в Болшевскую коммуну.
Сколько лет минуло с тех пор, сколько событий прошло перед глазами, представить трудно, а приезд в коммуну помнится так ясно, как будто происходило это вчера.
Большую группу из нового пополнения, и меня в том числе, определили учениками в столярный цех. Не сразу привыкли мы к работе. Руки, некогда умевшие с ювелирной осторожностью орудовать в чужих карманах, у верстака отказывались слушаться, не умели снять ровную стружку, направить нож в шерхебеле, фуганке, и мастеру цеха дяде Грише Свистунову пришлось немало приложить сил, чтобы по-настоящему «переквалифицировать» нас, передать все тонкости столярного ремесла. Долго никто из ребят не мог простой табуретки смастерить без его помощи, не мог, да и не особенно хотел. Слишком глубоко вошли в душу «прелести» свободной жизни. Тянуло вернуться «на волю», к другим «делам». Однако дни складывались в недели, недели в месяцы, мы начинали привыкать и к новой работе, и к жизни в коммуне. Воспитатели делали все для того, чтобы разбудить наши заскорузлые сердца. Без остатка отдавал себя нам Сергей Петрович Богословский. Он, казалось, рожден был воспитателем. К каждому коммунару имел индивидуальный подход, с каждым у него хватало времени побеседовать по душам. Немало пришлось повозиться Сергею Петровичу и со мной, однако не помню случая, чтобы я увидел его отчаявшимся. Он доверял мне, надеялся, что в конце концов и я стану человеком, нужным обществу. Я и теперь, десятки лет спустя, бесконечно признателен своему учителю.
Эти мысли вернули меня опять к парню, которому предстояло держать ответ за похищенный аккордеон.
Ему грозит тюрьма. «А что если он не такой уж и испорченный?» Мне захотелось помочь ему выбраться из этой беды, как когда-то помогли мне.
На другой день по приезде в Болшево я сразу же, не ожидая вызова, пошел в отделение милиции. Добился приема к начальнику. Долгим был наш разговор. Я рассказал ему о своей жизни, о своем беспризорном детстве, юности. Начальник понял мои намерения. Однако выразил сомнение, получится ли, дескать, толк из задуманного.
— Должен получиться, если отнестись к делу с душой, — настаивал я.
Мне пошли на уступки. Парня отпустили под мою ответственность. Из отделения мы вышли с ним вместе.
По моей просьбе Сергей, хоть и не очень охотке, поведал о себе.
Отец бросил их с матерью, когда Сергею не было и семи лет. С тех пор жили вдвоем. Мать прикладывала все силы к тому, чтобы выучить сына, привить сыну добрые, хорошие человеческие качества, и тем не менее чего-то недоучла. Она не сумела уберечь его от дурного влияния. Сергей рано начал курить, после окончания восьми классов бросил школу, сдружился с хулиганами, выпивохами. Под их «дружеской» опекой все больше вступал на скользкую дорогу жизни.
А тут еще беда стряслась. Возвращаясь с работы, мать попала под машину. Пролежала несколько дней в больнице и умерла. Так Сергей остался один сам себе хозяин. Начал воровать, сначала по мелочи, а потом и на крупные кражи перешел. Легкая жизнь понравилась ему. Если раньше он пытался устроиться куда-нибудь на работу, то теперь об этом даже и не помышлял. «Набивать мозоли за какие-то жалкие гроши?» Воровать было гораздо проще.
Мне захотелось посмотреть, как Сергей живет, и мы пошли к нему на квартиру. Комната у него била запущена, пол не подметен, везде грязная посуда.
— Давай-ка тут порядок наведем, — сказал я. — А то ведь… неуютно.
Сергей побагровел:
— Что я, невеста?
Хотел что-то сдерзить, да видно неудобно стало: как-никак от тюрьмы спас. А я, словно не заметив, уже собирал посуду в мойку, принес с кухни щетку.
Не прошло часу, как комнату нельзя было узнать.
Между делом осторожно осведомился, чем Сергей занимается? Оказывается, ничем. «Работать ему надо», — подумал я, но сразу нажимать не стал. Прощаясь, пожал руку, дал свой московский адрес.
В этот же день я отдал аккордеон в ремонт, разумеется, за свой счет. Вот тут-то и начали вновь, но уже активно, выражать свое недовольство коллеги по работе. Все дружно осуждали меня за «либерализм» по отношению к преступнику. Говорили, что зря я его вызволил, таких учить надо; во всяком случае я должен потребовать с него плату за починку инструмента, а если откажется — передать в суд. На глазах у этих людей я проработал не один десяток лет и зарекомендовал себя только с хорошей стороны покладистым и коллективистским. Однако в этот раз я пошел в разрез с общим мнением, и это было для всех неожиданностью.
На выходной день я пригласил Сергея к себе домой в гости. Он приехал. В кругу семьи мы долго беседовали о жизни, о людях, о труде. Не знаю, было ли интересно слушать это самому Сергею, может, и нет, но он поддерживал наш разговор и даже высказал несколько интересных мыслей.
— А как ты, Сережа, посмотришь на то, если я составлю тебе некоторую протекцию в устройстве на работу? — спросил я его, когда он стал собираться домой.
Сергей пожал плечами, и я понял, что он был не против. Мы договорились встретиться с ним на другой же день, там, в Болшеве. У меня была мысль сходить на завод, в котором я, будучи воспитанником коммуны, начинал свою трудовую деятельность.
Сергея приняли учеником токаря, он сам захотел приобрести именно эту специальность. Я встретился с учителем, к которому прикрепили его, с мастером цеха и попросил, чтобы они помогли ему в работе.
— Жизнь у парня — не мед, — объяснил я. — Один как перст на всем белом свете. Может, где-то и сорвется, проявите терпение, исправит все сам.
Уходя, я оставил им свой рабочий адрес и попросил держать связь со мной.
Первая весточка о Сергее прилетела буквально через неделю и, как я ожидал, не особенно утешительная. Затерялся где-то мой подопечный, второй день не выходит на работу. Неприятно стало у меня на душе, перед людьми неловко себя почувствовал. Не раскрыл ведь им истинного положения. «Слиберальничал».
После работы пошел к Сергею на квартиру. Здесь, как говорится, дым шел коромыслом. За столом, пыхтя сигаретами, сидело несколько пьяных парней.
Сергей узнал меня, хоть и не сразу. Подошел, хотел, видимо, извиниться, но, не договорив и первой фразы, покачнулся и упал на тумбочку, заваленную всевозможным тряпьем. Я поднял его. Парни глядели на меня молча, недружелюбно. Из-за стола поднялся дюжий малый в джинсах, с усиками, подошел ко мне.
Лохмы его свесились вперед и закрыли почти все лицо. Он тряхнул головой, чтобы убрать их, но сильно качнулся.
— Откуда ты объявился, папаша? — промямлил он неслушающимся языком. — С завода, что ли? Так зря тащился сюда, на пятый этаж, сердце свое старческое надрывал, Сережа чихать хотел на ваши нормы, без них проживем.
— Да что ты, Жек, толковище разводнить с этим… — посоветовали из-за стола. — Врежь ему пузырем по рогам и пусть уходит, если сумеет, не то вон, через окошко!
— Не надо, пацаны, это свой старик, — заступился Сергей. Он уже поднялся и почти висел у меня на плече, низко опустив голову.
Я не стал вступать с хулиганами в спор, положил Сергея на койку и вышел из квартиры. В душе моей все кипело.
Однако в отделение я не пошел. Неудобно было перед начальником. Ведь совсем недавно уговаривал его отпустить Сергея, уверял, что сумею подобрать к нему ключи. Да и не в этом было главное. На улице я поостыл, успокоился. «А со мной-то меньше колотились? — вспомнилось мне. — Хуже Сережки был».
Притом я понимал, что разговор в милиции только бы озлобил парня. «Обожду немножко, — решил я. — Обстоятельства покажут, что делать».
На другой день утром Сергей ждал меня на станции. Виновато подошел, извинился. Если сказать честно, для меня это был сюрприз.
— Не забыл, стало быть, совесть заела? Ну, что будем делать, Сережа? спросил я у него, не скрывая своей обиды. — В милицию, что ли, пойдем?
— Куда хотите, — не поднимая глаз, ответил он. — Мне все равно. Только вы не думайте, дядя Саша, с парнями я нигде не был. Пришли они вечером, после работы, я дома сидел. «Выпить, говорят, негде. Разрешишь?» «А почему, отвечаю, не разрешить. Пейте, если есть что». Ну и сам, конечно, приложился. Наутро башка трещит — спасу нет. Какая уж там работа! Нынче выпроводил всех друзей.
— Ну, а если они завтра опять придут, повторится тоже самое, да? спросил я с иронией.
— Не повторится, дядя Саша, честное слово, не повторится, вот увидите, — ответил он, с детской доверчивостью заглядывая мне в глаза.
И снова я поверил этому парнишке.
На другой день в Болшево я приехал раньше обычного и сразу же направился к Сергею домой. Он еще спал.
— Что, окончательно в бездельники записался?
А ну, вставай, — сдергивая с него одеяло, как мог веселее проговорил я.
Повторять не пришлось. Сергей быстро поднялся с койки.
— А что такое, дядя Саша? — еле попав ногой в брючину, спросил он.
— То есть как что? На работу пора. Или ты за себя дядю нанял?
— Куда?
— На завод.
— А… — Он перестал торопиться с одеванием, сделался безразличным. Как я приду туда, ведь почти неделю не показывался. Там уж другого пацана в ученики взяли наверное?
— Не взяли, — подбодрил я его, — Собирайся-ка побыстрее да пошли.
На заводе все обошлось благополучно. Сергею разрешили продолжать учебу. Правда, отвоевать такое решение было нелегко.
Почти каждую неделю я приходил на завод и справлялся о поведении Сергея. Приятно было слышать, что и мастер цеха, и токарь, к которому был прикреплен мой подопечный, в два голоса отзывались о нем, как о парнишке смышленом, прилежном в работе. «Технику любит. Башковитый». Я не знал, как расценивать эту быструю перемену в Сергее. То ли он и впрямь пересмотрел свои взгляды на жизнь, то ли просто притих на время. Ответ пришел неожиданно.
Как-то в субботу Сергей наведался ко мне в магазин.
Покупателей у прилавка не было, и его заметили все продавцы. Сергей помялся с ноги на ногу; видно было, что он собирается что-то сказать, но не решался. Молча вынул из грудного кармана небольшой сверточек и положил его передо мной на прилавок.
— Что это? — спросил я.
— Деньги за аккордеон, — тихо ответил Сергей. — Откладывал понемногу с получек. Здесь 70 рублей.
Но вы не беспокойтесь, дядя Саша, я и остальные верну… Скоро на самостоятельную работу перехожу из учеников, получать буду не меньше сотни, так что…
У меня чуть слезы не выступили от Сережкиных слов. Я не знал, что ему ответить. Спазм сжал горло.
Хотелось выйти из-за прилавка и обнять парня, обнять крепко, по-мужски, но мельком глянул на своих товарищей по торговле: они с трудом сдерживали удивление. Тут в магазин вошли два молодых человека и попросили показать им магнитофон.
— Подожди меня, Сережа, на улице, — сказал я. — Через пятнадцать минут будет перерыв, и мы с тобой вместе пообедаем.
Деньги я Сергею вернул. Мы договорились, что он отдаст их мне, когда станет получать ставку рабочего.
На эти же 70 рублей решили купить ему костюм.
Когда ходили по улицам, я все пытался вызвать Сергея на откровенность, узнать, почему все-таки он решился оторвать эти жалкие рубли? Ведь ученикам не густо платят на заводе. Сергей сначала отнекивался, потом как-то вдруг неожиданно выпалил:
— Я, дядя Саша, знаю, что вам в мои годы… в общем, тоже не сладко жилось. Испытали маяты еще побольше, а человечность вот не растеряли.
Я понял, что ему известно все, да и не мудрено: в Болшево меня знает чуть ли не каждый второй житель. Я не стал отнекиваться.
— Не позволили, Сережа, растерять, — ответил я. — Хорошие люди не позволили. Хороших-то во все времена было больше, чем негодяев. Вот кто на заводе доброму делу тебя учит, те душевные люди, настоящие товарищи. А те, что коньяк пили у тебя на квартире, — это отбросы общества. С ними много нужно работать, чтобы вернуть к нормальной жизни.
— И работают уже, — вставил Сергей. — По пять лет тюрьмы за кражу получили.
С каждым месяцем дружба наша с Сергеем все крепла и крепла. В выходные он приезжал ко мне в Москву. Парень он был веселый, находчивый и стал своим человеком в моей семье.
Однажды у нас зашел разговор о литературе. Выяснилось, что Сергей за свою короткую жизнь перечитал немало книг. Его любимым писателем, как и моим, оказался Максим Горький. Когда жена спросила:
«А почему бы тебе, Сережа, не продолжить учебу в вечерней школе?», он ответил:
— А я, считайте, уже продолжаю. Еще на прошлой неделе заявление отнес, так что с первого сентября редким гостем буду у вас.
Это было сказано не просто, чтобы похвалиться.
Парень сдержал свое слово, через два года закончил десять классов без единой тройки.
Сейчас Сергей служит в Советской Армии. Он офицер. Недавно женился. Мне приятно получать от него письма с искренними словами благодарности за окаванное к нему доверие. И я рад, что мое участие в формировании этой юной судьбы было своевременным.