В канун катастрофы выпал небывалый снег. Даже Ивоун не предполагал тогда, что стрелки часов отсчитывали уже последние сутки жизни древней столицы — думал, в запасе, по крайней мере, месяцы.

Настоящий снегопад Ивоун видел лишь в детстве. Он тогда жил не в Пиране, а много севернее. В памяти сохранилось смутное, но волнующее ощущение чего-то необыкновенного, чудесного: особой мягкой тишины, ласкающей и слепящей белизны, неповторимых запахов. И вот, впервые на его веку, снег падал в Пиране. Ничего подобного не случалось за последние полтораста лет. Так, во всяком случае, сообщили по радио. О том, что в Пиране снегопад, заговорили во всем мире.

Вначале составить представление о снегопаде Ивоун мог лишь по необычайно возбужденному виду экскурсантов, по тому, как много мокра натащили они в собор: от каждой двери тянулись непросыхающие дорожки. Свободное пространство у западного входа загромоздили зонтиками, поставленными для просушки. Из-за mix не стало проходу к знаменитому витражу «Спаситель на водах».

На улицу Ивоун смог попасть только отделавшись от своей группы. Благо сегодня у экскурсантов не было охоты мучить его вопросами.

Навалило уже по колено, а снегопад нисколько но затихал. Невесомые хлопья беспрерывно падали и падали откуда-то из промозглой вышина. Небывалая тишина окутала город. Приглушенно разносился вязкий шорох автомобилей, скользящих через площадь. Из-под колес расплескивалась полуталая жижа, окрашенная отходами бензина в желтовато-зеленый цвет. К привычной вони битума примешивался запах влажного снега. Что-то позабытое, невыразимо отрадное сулил этот запах.

Подъехал автобус с экскурсантами. Рослый и долгорукий молодой водитель помогал визжащим дамам преодолевать заснеженное пространство в две сажени между автобусной подножкой и распахнутой калиткой в ограде храма. Водитель другого автобуса равнодушно наблюдал эту сцену из кабины.

Оба шофера оказались эмигрантами. Во всяком случае, разговаривали они на одном языке, и было очевидно, что язык этот для них родной. Оба без злости побранили чертовку погоду, затем переключили внимание на Ивоуна. Видимо, они не Предполагали, что Ивоун понимает их.

— Эта старая ворона какого дьявола торчит на холоде? Шел бы в собор.

— Может, у него есть курить. Не помнишь, как сказать «сигарета»?

Ивоун сам предложил:

— Закуривайте, пожалуйста, — произнес он на их языке.

Парни взяли по сигарете. Оба чувствовали себя смущенными.

— Мы тут глупости болтали, вы не обижайтесь, — сказал один.

— Ничего, я привык.

— Правду брешут, будто в алтаре выставлена одна, старая картина, которой нет цены? Говорят, ее держат под стеклянный колпаком. Только прикоснешься к стеклу — за спиной двое полицейских вырастут.

— Правда, — подтвердил Ивоун. Он не стал объяснять, что в храме находится всего лишь копня знаменитой картины, а подлинник хранится в старом дворце, и полицейские охранники тоже дежурят там. Он полагал — эго известно каждому. Только уточнил по привычке: — Двенадцать миллионов.

За ночь снегу прибавилось вдвое. Из северных городов пригнали снегоочистители. Однако справиться с заносом им было не под силу. Снег только сгребли с мостовых на главных улицах. Мокрые ватные горы загромоздили тротуар. Городская канализация не справлялась с потоками талой воды, повсюду образовались ручьи, текущие поверх мостовых. Самым разумным выходом было перекрыть дороги, ограничить наплыв машин, стремящихся в столицу. Но этого никому не пришло в голову.

Утром, едва лишь выйдя из дому, Ивоун понял: настал последний день Пираны. Внешне все шло обычным чередом. Ивоуну, по обыкновению, досталась разноязычная группа туристов. Среди своих коллег он слыл полиглотом. Утверждали, будто он знает больше сорока языков. На самом деле Ивоун владел лишь пятью. Но этих пяти было достаточно: в группе всегда находился человек, знающий хоть один из пяти языков.

Ивоун вел экскурсантов обычным маршрутом по кругу вдоль стен храма справа налево. Осмотр начинали с витражей. Даже не выходя на улицу, можно было составить ясное представление о том, что там творилось сейчас. Даже в дни больших служб, когда к туристам прибавлялись верующие со всего почти города, под старинными сводами не собиралось такого множества народу.

Собор, как и большинство других старых церквей, выполнял двойную нагрузку: служил одновременно и культовым храмом, и музеем старины. Среди верующих, погруженных в молитвы, беспечно и развязно прогуливались туристы, выясняющие стоимость картин, высоту колонн и вес скульптур.

— Ну и жаркий денек предстоит нам сегодня, — мимоходом пожаловался Ивоуну знакомый гид.

Они двигались навстречу друг другу. Тот уже закончил осмотр верхней галереи и пробирался к центральному алтарю.

Впервые Ивоун не задержался возле своего любимого витража «Обращение неверных». Назвал туристам только предполагаемую иену. Ему не терпелось взглянуть на город с высоты.

Все улицы и проулки, прилегающие к храму, запрудили автомобили. Никто не обращал внимания на светофоры. Беспрерывно сигналили клаксоны. Автомобилисты, каждый на свой страх н риск, пытались вырваться из затора. Чудаки, они еще на что-то надеялись.

Впервые за тридцать лет безупречной службы, Ивоун ушел с работы, никого не предупредив. Он один знал, что произойдет.

Передачу из Пираны вела туристская компания. Ивоун расположился в кресле перед включенным телевизором. Самое поразительное, что даже теперь никто еще не догадывался о близости и неизбежности катастрофы. Операторы снимали город, запруженный машинами, заваленный снегом. Крупным планом давали отдельных пешеходов, бросивших автомобили, отважно бредущих через сугробы. Там и сям автомобили повылезали на трот ары.

Мысленно Ивоун представил себе загородные трассы. По ним безудержно мчатся все новые и новые потоки автомобилей. Вырваться из города удается одиночкам. Предотвратить катастрофу стало невозможно.

…Все происходило так, как предвидел Ивоун. Автомобили запрудили улицы и переулки, повалили ограды скверов, заполнили площади вокруг памятников и фонтанов, влезли на паперти храмов, начали давить и корежить друг друга. Даже древнейший из храмов, тот самый, где служил Ивоун, не составил исключения. На телевизионном экране показали знакомую паперть. Автомобили, взгромоздясь один на другой, подперли все двери. Собственно, это были уже не автомобили, а лом. Владельцы давно бросили их на произвол судьбы. По-видимому, в храме осталось много народу. Некоторое время они изнутри штурмовали дверь, пытаясь вырваться из заточения. Видно было, как массивный створ ходил ходуном. Потом натиск затих. Должно быть, кто-то из служителей подсказал пленникам, что можно воспользоваться запасными выходами, пока их еще не забаррикадировало.

Лишь теперь власти распорядились перекрыть дороги, ведущие в старый город. Но было поздно. Улицы и площади Пираны уже превратились в автомобильное кладбище.

По телевидению выступил премьер, призвал к спокойствию, выдержке, обещал, что через день — два улицы расчистят и город возвратится к нормальной жизни. Премьер улыбался, шутил.

На лицах многих из тех, кто застрял в Пиране, Ивоун замечал точно такие же идиотски бодрые оскалы, как и у премьера. Черт бы побрал этот дурацкий оптимизм. Он-то и привел Пи рапу к гибели. Хваленые на весь мир оптимистические улыбки коренные жители Пираны начинали отрабатывать еще в школе. И улыбались по инерции до самой могилы.

Ивоун выключил телевизор. Видеть это резвое стадо болванов, сверкающих ослепительными протезами, он не мог. Целую неделю он провел взаперти. Провизией на этот случай он запасся. Ивоун предвидел, что к ресторанам и кафе невозможно будет подступиться. К тому же цены мгновенно вздулись. А вскоре запасы продовольствия в городе иссякли. Подвоза не было.

Началось массовое бегство. Толпы беженцев двигались поверх искореженных автомобилей, с трудом и риском одолевая завалы пластмассового и железного лома. Туристские компания по-прежнему зазывали людей посетить Пирану, обещали небывалое зрелище. Снег вскоре растаял, мутные потоки поглотила канализация. Воздух над городом очистился: мертвые автомобили уже не добавляли в него копоти. Там и сям вспыхнули пожары. К счастью, обошлось без жертв. Очаги огня залили пеной со специальных вертолетов.

Еще через несколько дней город опустел.

Хотя Ивоун жил всего в двух кварталах от собора, на дорогу он потратил почти весь день.

Церковная ограда являла кошмарное зрелище. В нее забрасывало и заталкивало уже неуправляемые автомобили, покинутые владельцами. Занесло даже один экскурсионный автобус. Он лежал на боку. Между его колесами застряла малютка «Лайда» — они точно обнялись в предсмертной судороге. Поверх автобуса взгромоздилось еще несколько легковых автомобилей. Знаменитая статуя мальчика-язычника обращенного в веру, украшающая фонтан, чудом уцелела. Сейчас в окружении разбитых автомобилей заметней было изумление в чертах детского лица. Теперь-то ему и впрямь было чему изумиться.

Через вход на галерее Ивоун вошел в храм. Все до единой скамьи были опрокинуты. Повсюду лежали горы мусора. Так что первую неделю ему есть чем заняться.

А после, до тех пор пока у него будут силы, пока сохранится ясность рассудка, Ивоун решил вести дневник. Это, кстати, поможет ем сохранить разум как можно дольше. Станет записывать все мысли, какие будут приходить на ум.

Ивоун и не подозревал, что ему будет что заносить в дневник и помимо собственных мыслей.

На южных окнах вблизи западного портала сохранились наиболее старинные витражи. Только ради того, чтобы взглянуть на них, стоило пересечь океан. Самые лучшие цветные и объемные репродукции и фотографии не давали верною представления о красках. На копиях запечатлевался лишь один миг, а витражи не были застывшими, они жили постоянно. От освещения менялась не только яркость и прозрачность многоцветных стекол, но по-другому смотрелось все изображение. Свет то приглушал одни детали, то, напротив, высвечивал их.

На эти витражи Ивоун не мог насмотреться. Чтобы не утомлять ноги, он принес сюда стул.

Порядок в храме он давно навел. На это ушло несколько дней. Он н прежде любил бродить по пустому собору. Правда, совсем пусто, как теперь, здесь никогда не бывало. Ему и сейчас беспрерывно мерещились звуки: то шорох чьих-то шагов в отдалении, то музыка церковного гимна, проникающая из подземных ал та пей сквозь потайные колодцы в стенах. Средневековый храм воздвигали на развилина я древнего, языческого. Про алтари и молельни, замурованные в фундаменте, вскоре позабыли. Заново их открыли лишь в середине прошло jo века, когда прокладывали новый водосток. Заброшенные, засыпанные песком, старые молельни расчистили, провели вентиляцию, заново освятили древние алтари. После этого там начали справлять службы Масть подземных галерей и камер превратили в склады.

Ивоуну почудились тихие голоса, шедшие вроде бы из ближней исповедальни. Вначале он не придал им никакого значения: он уже привык, что в пустом храме постоянно слышатся посторонние звуки Лишь услыхав, как снаружи торкнулись в дверь, он отвлекся от витража.

— Нам ничего не сделать. Конечно же, там никого нет, — явственно послышался Ивоуну женский голос.

Ивоун и сам не мог объяснить, как это получалось, но по голосу он мог составить более точное представление о человеке, чем по его внешности. Вот и сейчас, по двум лишь фразам за дверью храма, он вообразил себе женский облик, взволновавший его. А Ивоун был искренне убежден, что такое уже невозможно. Ежедневно он видел сотни туристок. Среди них попадались настоящие красавицы. Верно, не часто, но попадались. Только, увы, самыми красивейшими из них он мог любоваться, лишь пока они не раскрывали рта. Первые же звуки голоса губили их в представлении Ивоуна.

Женский голос, подобный только что услышанному, грезился ему в сновидениях. Правда, давно, еще в ту пору, когда он был молод и греховные сны нет-нет да и смущали его.

— Может быть, мы найдем там хотя бы медикаменты.

Лишь за одно Ивоун мог поручиться: тот, кто произнес последнюю фразу, волевой и сдержанный человек, и сейчас, в эту минуту, он испытывает мучительную боль.

— Но как мы попадем внутрь? — В женском голосе прозвучали усталость и отчаяние.

— Подождите, я помогу вам, — подал голос Ивоун.

— Там люди. — удивилась женщина.

— Да, да, — подтвердил Ивоун, весь захваченный обаянием ее голоса.

Им вовсе не обязательно ломиться в дверь — есть же запасной вход. Он растолковал, как пройти к лестнице. Сам отправился встречать.

Ему нужно было пересечь почти весь храм. В мраморной купели от последней службы осталась неслитая вода. В сумраке она блестела, точно зеркало. Он непроизвольно задержался здесь. В глубине отражения разноцветно сверкали витражи, неясно вырисовывались колонны и скульптуры. Собственное отражение Ивоун разглядел не вдруг. Лицо худощавое, продолговатое, рассечено несколькими глубокими морщинами. Возраст по внешности определить трудно. Уверенно можно сказать лишь — не меньше сорока пяти. И в чертах вроде бы заметно благородство. Это он придумал не сам: многие уверяли, что он похож на одного знаменитого актера. А тот обыкновенно играл роли отважных и благородных героев.

«Дурак. Старый дурак», — мысленно произнес Ивоун своему отражению.

Когда он поднялся на галерею, мужчина и женщина находились в ограде, перелезали через загромождения разбитых машин. Сверху он подсказывал им, где меньше завалы. Правая рука у мужчины висела на перевязи, раненое плечо еще кровоточило. Видимо, повязку сделали наспех из того, что нашлось под рукой. Похоже, что на нее ушли рукава от женского платья — они явно оторваны. Женщина была проворна, легко взбиралась поверх кузовов и помогала мужчине. С виду ей не больше двадцати шести лет, определил Ивоун. Наконец они достигли нижних ступеней.

Прежде всего Ивоун привел их к купели — здесь можно промыть рану под краном. Сам поспешил в кладовую за медикаментами. Вот и понадобились его запасы. Шум воды, текущей из крана, разносился в пустоте. Ивоуну слышались голоса.

— Больно? — спрашивала женщина, и Ивоун страдал вместе с нею.

— Вытерплю, — заверил мужчина.

— Господи, как только нас угораздило. Кажется, еще один осколок…

Некоторое время длилось напряженное молчание. Ивоун непроизвольно замедлил шаги. Он не переносил вида чужих страданий, боялся, что ему станет дурно, если он увидит обнаженную рану.

— Слава богу, извлекла.

По голосу совершенно ясно, каких мучительных усилий стоила е эта операция…

Ивоун с полминуты уже находился невдалеке от купели, не смея приблизиться к ним. Бинт, вату и склянки с настоями он положил на мраморную приступку — женщина могла свободно дотянуться до всего.

— Да подойдите же, помогите, — измученным голосом позвала его женщина.

Ивоун сделал еще два шага и застыл рядом с нею, ощущая ее прерывистое дыхание, готовый выполнить любую команду. Он не смел только взглянуть на рану.

— Подайте пинцет. Какой же вы бесчувственный!

Несправедливость обвинения, к тому же произнесенного ее голосом, потрясла Ивоуна.

Он выполнял все ее команды, по возможности стараясь не смотреть на окровавленную руку. Мужчина держался стойко, пытался да же острить. И только крупный пот, выступивший у него на лбу, выдавал, каких усилий стоило ему показное мужество.

— Вот и все, — сказала женщина, закончив перевязку.

Ивоун облегченно вздохнул и осмелился взглянуть на забинтованную руку. Однако тут же отвел глаза: свежая кровь проступила сквозь повязку.

— Найдется у вас что-нибудь снотворное? — спросила женщина Уже одно то, что она обратилась к нему без недавней раздражительности, обрадовало Ивоуна.

— Конечно. Я захватил.

— Спасибо. Извините, пожалуйста, я обидела вас напрасно.

— Что вы, что вы, — пробормотал он.

— На вот, прими, — повернулась она к пострадавшему. — Тебе необходимо уснуть.

— Ничего, перетерплю, — сказал тот, но все же принял таблетку. — Через три дня зарастет, как на собаке.

— Зарастет, — согласилась она. — Боюсь только — трех дней будет мало. Оставаться долго здесь опасно.

— Ты слишком мрачно настроена.

— Рада бы стать оптимисткой, да нет основании. Где здесь можно прилечь отдохнуть? — обратилась она к Ивоуну.

— Удобней всего в исповедальне, — указал он на крытую черным сукном кибитку северного придела. — Есть еще несколько исповедален, — прибавил он на тот случай, если окажется, что им нужны отдельные спальни. Похоже, верно, что они близки между собой, но как знать. — Переносные кровати есть в подвале. Я принесу — они не тяжелые.

Он чуть не сломя голову кинулся к лестнице. Возвращаясь с двумя складными койками, на лестнице почувствовал слабую одышку.

«Что это на меня нашло? Веду себя совсем как мальчишка».

Женщина спускалась навстречу ему.

— Хочу помочь вам.

— Да право же, это такой пустяк.

— Нет, дайте мне, пожалуйста одну, — почти отняла она у нею складную койку.

— Придется еще раз спуститься. Я совсем позабыл о постелях. Это добро держали здесь для паломников, — пояснил он.

На лестничном повороте она задержалась.

— Ради бога, не сердитесь на меня за давешнее, — вторично повинилась она. — Я устала, измучилась… Впрочем, это не оправдание.

— Почему вы очутились в городе сейчас? — спросил Ивоун. Ему казалось чудовищным и несправедливым, что она просит у него прощения.

Женщина обрадовалась вопросу.

— Мы с Силсом давно мечтали побывать в Пиране. Вернее, я мечтала. Он-то уже бывал. Он всюду успел.

При этих словах она взглянула на Ивоуна так, будто ждала от него подтверждения.

А ведь и в самом деле лицо мужчины показалось Ивоуну знакомым. Он только не придал этому значения сразу. Уж не киноактер ли знаменитый?

— Теперь настала моя очередь. — продолжала женщина после Недолгой заминки. — Такой кошмар! Кто бы мог подумать!

— Люди предпочитали не думать о будущем. Оптимизм — наше национальное свойство.

— Увы, наше тоже. — признала женщина.

«Выходит, иностранка, — про себя отметил Ивоун. — А по выговору этого не скажешь».

Молчание затянулось. Тревожная мысль изменила выражение ее лица. Видно стало, что давеча он ошибся — ей больше двадцати лет. Она уже хорошо знает боль разочарований. И только ее оголенные руки, глядевшие из-под оборванных рукавов, были по молодому налиты упругой крепостью, точно у спортсменки. Ивоун помог ей установить переносные койки. Они заняли почти всю кибитку, проход между ними был совсем узким.

Вместе спустились в подвал за постелями. На этот раз оба молчали, не возобновляя разговор.

Расстелив постели и уложив раненого, она вновь сама разыскала Ивоуна. Он, впрочем, никуда в не уходил, стоял посреди храма, делал вид, что рассматривает витражи.

— Благодарю вас, — сказала она. — Не знаю, что бы мы делали, не встретив вас. Почему вы здесь? Один?

— Я всегда был один, — уклонился он от прямого ответа.

— Господи, как давно я мечтала побывать здесь. Воображала, как войду в собор, как растеряюсь от внезапности, оттого что мечта сбылась, как молча буду ступать по каменным плитам, слушать орган. Проведу здесь неделю, чтобы освоиться, привыкнуть, иначе растеряюсь, когда…

Она вдруг замолчала и поглядела на Ивоуна.

— Одной недели мало, — сказал он машинально.

— Вы правы. Мало. Однажды мне в руки попалась книга об этом храме… Я и прежде многое читала, заглядывала в путеводители. Но с этой книгой ничего нельзя сравнить. В ней есть… есть настоящее вдохновение. Так мог написать лишь человек до безумия влюбленный в храм, в его историю, в его красоту. Мне кажется, я способна понять его.

Она замолчала. Ее взгляд был обращен кверху, на витражи южных окон.

— Здесь есть какое-то волшебство, не иначе, — сказала она. — Мне кажется, что люди, которые создавали это, должны были испытывать нечто… Я не могу выразить этою чувства словами.

«Не сплю ли я?» — подумалось ему. Всю жизнь мечтал он о подобной встрече, встрече с чувствующей душой, родственной его собственной. В мечтах это всегда была женщина, прекрасная женщина. И вот мечта сбылась — встретил. Он невольно хмыкнул. Очень уж не вовремя сбылась его мечта.

Она поглядела на него смущенно.

— Вам смешна моя восторженность?

— Ничуть. Это вы должны рассмеяться над старым дуралеем. Вы сейчас сделали меня счастливейшим из смертных.

— Счастливейшим? — поразилась она.

— Да, именно. — Он улыбнулся ей. — Это смешно. Но я тридцать лет мечтал встретить хоть одного человека, способного испытывать те же чувства, какие испытываю сам… Мое имя Ивоун Раст.

— Так это вы! — Она внимательно посмотрела в его лицо. — Конечно же вы. Как только я не сообразила сразу. Кто же еще мог остаться здесь, кроме вас?

— Вам это не кажется смешным?

— Помилуй бог. Я так понимаю вас.

Он испугался, что у него вот-вот могут брызнуть слезы и отвел взгляд в сторону.

— Вам следует что-то предпринять. — сказал он. — Я остаюсь здесь — это решено. А вам. Вам необходимо что-то предпринять, не откладывая. Иначе будет поздно.

— Иначе будет поздно, — эхом повторила она его последние слова. — Как только у Силса затянется рана, мы попытаемся выбраться. Боюсь, что несколько дней нам придется побыть вашими гостями…

Неожиданно забарабанили в дверь.

— Эй! — послышалось снаружи. — Есть здесь кто-нибудь?

Они поспешили к выходу. Человек приоткрыл створ и протиснул руку. Ладонь была черной от мазута.

— Не надрывайтесь понапрасну. — сказала женщина. — В церковной ограде с южной стороны увидите лестницу. По ней можно взобраться на галерею.

— Понял. Есть там еще кто-нибудь?

— Кто вам нужен?

— Мужчина с сильными руками.

— Здесь двое мужчин, но у одного повреждена рука — рассчитывать на его помощь нельзя, а у другого…

Она замялась. Ивоун пришел ей на выручку:

— А у второго мужчины нет сильных рук. Если вам нужно перетаскивать тяжести, он плохой помощник.

— Что у вас там случилось? Кто-нибудь пострадал? — спросила она. — Может быть, мы все вместе…

— Это мысль, — подхватил мужчина за дверью. — Втроем мы осилим. Я один волок пять кварталов, и ничего. Но я совсем выбился из сил.

— Продвигайтесь в ограду, мы отправляемся навстречу вам.

— Нам не хватает еще одного пострадавшего — будет лазарет, — civil зал а она, когда они отошли от входа.

Они поднимались уже по винтовой лестнице на галерею, когда женщина внезапно остановилась.

— Пожалуй, мне уже пора представиться, — сказала она. — Зовите — меня Дьела.

Ивоун, слегка растерявшись от неожиданности, пожал ее руку. К его удивлению женские пальцы оказались сильными и твердыми.

— Очень рад, — сказал он.

Ее мгновенный пристальный взгляд смутил его: женщина явив ожидала другой реакции.

Когда они поднялись, незнакомец находился уже в ограде. Это был сухопарый рослый детина в рабочем комбинезоне. В его движениях замечалась детская неуклюжесть, а вместе с тем он ни разу не оступился, не подскользнулся и вообще одолевал препятствия довольно легко — К тому же еще волок на горбу какой-то громоздкий короб, смахивающий на детский автомобиль.

— Слава богу, пострадавших не видно, — облегченно вздохнул Ивоун. Видеть снова кровь ему не хотелось.

— Если не считать того, что парень спятил с ума, — сказала Дьела, — то пострадавших и верно нет. Бросьте эту дрянь! — крикнула она.

Карабкаться через наваленные автомобили Ивоун и Дьела посчитали необязательным, предоставили полоумному детине мучиться со своей ношей в одиночку. Лишь когда он достиг лестницы, помогли ему затащить коляску наверх.

— А без этой игрушки вы не могли обойтись? — вторично поинтересовалась Дьела.

Мужчина обиделся, совсем по-детски надул губы.

— Это отнюдь не игрушка, — возмутился он. — Вы сами скоро убедитесь.

Втроем на винтовой лестнице поместиться негде. Детина взгромоздил коляску на загорбок — она была довольно-таки тяжелой — и, пригнувшись, начал спускаться вниз.

— Пожалуйста, придерживайте, — взмолился он. — Я могу повредить мотор. Какой болван строил такие тесные лестницы?

— Средневековые строители не подумали, что в храм придется затаскивать автомобили.

Ивоун поймал себя на том, что говорит в несвойственной ему манере. Не будь рядом женщины, ему бы и в голову не пришло острить.

Наконец, они спустились вниз. Незнакомец бережно установил свою тележку на каменные плиты пола. Чем-то эта игрушка была для него необычайно дорога. Он словно не замечал ничего вокруг, занимался только ею. Возможно, он и в самом деле спятил. Но, судя по его на редкость добродушному выражению лица и какой-то располагающей к себе детской неуклюжести, новый компаньон не представлял опасности для окружающих. Пусть малый почудит. В конце концов, он никому не мешает со своей тележкой.

— Вода тут есть? — незнакомец на минуту поднял голову.

— Сколько угодно. — Ивоун показал в сторону купели. — Пейте на здоровье.

Ивоун и Дьела перестали обращать на него внимание.

Они оба позабыли про чудака и его коляску, как вдруг позади алтаря раздался дикий треск, напомнивший пулеметную стрельбу. Треск вскоре затих — внутри храма разносилось урчание мотора.

Игрушечную машину трясло от напряжения. Для ее размера мотор был слишком сильным. Долговязый устроился на сидении. Непонятно, как ему это удалось. Зрелище было забавным. Детина дернул за какой-то рычаг — коляска затряслась в предсмертных судорогах, казалось, вот-вот должна развалиться. Неожиданно она рванулась с места и, вихляя из стороны в сторону, помчалась вдоль центрального прохода. Полоумный детина едва не врезался в кафедру, чудом развернул свою игрушку и покатил по боковому проходу вдоль северного нефа, позади колоннады. Ему было где разогнаться. Он сделал два полных круга и остановился возле Ивоуна и Дьелы. Автомобильчик запустил в вышину собора гулкую трель, чихнул и затих. Лицо детины выражало детский восторг.

— Ну, как? — весь светясь от блаженства, спросил он.

— Забавная игрушка.

Ивоун решил пока ни в чем не перечить ему.

— Игрушка! — воскликнул тот обиженно.

— Простите. — поспешил Ивоун загладить ошибку. — Не знаю, как назвать. Кстати, как ваше имя?

— Брил, — коротко бросил тот. — Это отнюдь не игрушка. Это — мое изобретение.

— Очень своевременное и нужное изобретение. — Ивоун опять поймал себя на том, что пытается острить.

— Вот… Видите, — Брил произнес это торжествующим тоном так словно обращался к кому-то еще, кроме Ивоуна и Дьелы. — Я верил что меня поймут. Позвольте пожать вашу руку, — подскочил он Ивоуну.

Ладонь Брила, по-прежнему в мазуте, была немного липкой.

— До каких пор можно загрязнять воздух отходами бензина! — воскликнул он.

— Ваша работает без горючего?

— Как? — поразился изобретатель. — Разве вы не видели? Я ж заливал воду. Простую воду!

— Да, совершенно верно, — подтвердил Ивоун. все еще ничего m понимая.

— Я задался целью изобрести двигатель на воде. И вот, — торжествующе указал Брил на свое уродливое детище. — Это же так просто Ио когда я пришел к этим чурбанам в патентное бюро — меня просмеяли. Тогда у меня не было модели, одни выкладки. И они не поверили. Не захотели даже смотреть. Не понимаю, почему раньше никому н приходило в голову. Вода заключает массу энергии. Нужна лишь вы сокая начальная температура, чтобы начался распад. Для этого я использовал обычный бензин. Его расход будет пустячным. А затем…

Брил торопился изложить суть своего изобретения. Но Ивоун не слушал: в технике он не разбирался.

— Если вы хотите запатентовать изобретение, вам нужно немедленно выбираться из старого города.

— Но я же не смогу идти с ней так далеко.

— Бросьте. Сделаете новую модель.

— Не знаю, чего вы добиваетесь…

— Вы заподозрили: не хочу ли я присвоить вашу модель? — разгадал Ивоун сомнения изобретателя. — Уничтожьте ее.

— Уничтожить?! Вы предлагаете уничтожить?

— В общем, это ваше дело, поступайте, как хотите.

Ивоун пробудился от жуткого грохота и не смог понять сразу приснилось ему или же грохот был на самом деле. Звучание вибрирующих труб органа убедили его, что это был не сон. Он отдернул занавесь и посветил фонариком. Слабый луч не достиг противоположной стены собора, в свет попадали только ближние ряды скамей. Посредине храма Ивоуну померещилась чья-то тень.

— Кто там?

На его голос отозвалась одна подкупольная пустота.

Из другой исповедальни, где расположились на ночлег Дьела и Силс, также блеснул луч света, увязнувший в темноте. В третьей исповедальне безмятежно храпел Брил. Недавний грохот не разбудил его. А может быть, и грохот, и мелькнувшая тень пригрезились? Но нет. На этот раз Ивоун отчетливо расслышал быстрые шаги и, повел лучом, на мгновение увидал фигуру бегущего человека. Тот сразу же отпрянул за колонну. Ивоун в ночной пижаме, обув башмаки на босу ногу, направился в сторону колонны, за которой скрылся неизвестный. Из другой исповедальни наперерез ему двигалась Дьела.

— Кто там? Выходите. Вам не причинят вреда, — сказал Ивоун вдруг ощутив опасность.

Из-за мраморной колонны вынырнул человек. В руке у нег что-то блеснуло.

— Не смейте! Сейчас же бросьте свой кинжал! — крикнула Дьела. — Вы с ума сошли.

— Кто вы такие? — хриплым голосом с заметным южным акцентом спросил неизвестный. Видимо, женский голос смутил его. — Вас поставили сторожить? Живым я не дамся.

— Господи, да что вам нужно? Что тут сторожить? От кого? — изумился Ивоун.

— Послушайте, это ты, что ли, старик?

Ивоун по голосу узнал одного из водителей экскурсионных автобусов, того самого парня, который спрашивал цену картины.

— Я, — ответил он.

— Это ты брехал, будто икона стоит миллион?

— Вы явились за ней? — не поверил Ивоун. — Так берите. Ее никто не стережет — это же копия. Подлинник во дворце.

— Выходит, набрехал, старый мошенник!

— Я думал, вам известно, что в храме выставлена копия, об этом написано во всех проспектах.

— Сроду не читал ваших дурацких проспектов.

— Так вы и в самом деле грабитель? — поразилась Дьела.

— Грабитель? — переспросил ночной гость, опять насторожившись и приготовив кинжал.

За спиной Дьелы из темноты неслышно появился Силс. Видимо, шум разбудил его тоже. Вор держал кинжал наизготовку. Лишь увидав перебинтованную руку, успокоился.

— Меня вытурили с работы, — сказал он, обращаясь к Дьеле. — Мои автобус лежит здесь. Только это уже не автобус — хлам. Мне заявили: ты нам больше не нужен, уматывай. Терять мне нечего. Чем возвращаться домой с пустыми руками — лучше тюрьма.

— Оригинально, — усмехнулся Силс. — Вы разумный человек, если так рассуждаете.

— Не больно то разумный, коли в кармане пусто, — не согласился вор.

— Это не совсем верно. Точнее, совсем не верно. Примеров тьма. Вы не исключение.

И опять голос Силса показался Ивоуну знакомым. Где-то он слышал его раньше. И манера говорить короткими фразами. И лицо. Ивоун был уверен, что видел этого человека прежде.

— Жратвы у вас нет? — спросил грабитель.

— Консервы.

— Консервы так консервы.

Силс и Дьела удалились в свою исповедальню, некоторое время сквозь черную занавесь слабо просвечивал луч фонарика, потом погас.

— Как ваше имя? — поинтересовался Ивоун, сопровождая ночного гостя в кладовую.

— Щекот, — назвался тот.

Было это имя или прозвище, парень не уточнил. У иностранцев имена частенько бывают необычными, попробуй разобраться.

Ивоуну не спалось. В храме было тихо и пусто. Сгеклины верхние этажей чуть посветлели. На нижних разглядеть цветное изображение еще невозможно — выделялись только отдельные цвета.

Каменный пол вблизи центральной кафедры усыпан осколками стекла. Колпак, защищающий копию прославленной иконы, разбит вдребезги. Этот шум и разбудил Ивоуна среди ночи. Сама копия валялась тут же, брошенная вспугнутым грабителем. На ней отпечатался грязный след подошвы. Ивоун поднял ее и стал протирать. Смолистая жирная грязь не поддавалась.

— Так ты, старик, говоришь она ни черта не стоит?

Ивоун не слышал, когда подошел Щекот, и вздрогнул от неожиданности. У этого парня поразительная способность подкрасться неслышно, тем более, что на ногах у него не какие-нибудь чувяки, а обычные ботинки.

— Здесь должна быть указана цена, — сказал Ивоун и повернул икону обратной стороной. — Двести пятьдесят лепт.

— Всего-то!

— Это еще приличная цена. Обычная репродукция стоит не больше десяти. Эта изготовлена на такой же точно доске, как и оригинал. Ее не так-то просто отличить от подлинника.

— А та, настоящая, — двенадцать миллионов?

— Двенадцать миллионов, — подтвердил Ивоун.

— Темнишь, старик. Если так просто изготовить подделку, что ее сразу и не отличишь, какой дурак захочет платить миллионы?

— Я говорю правду.

— Он говорит правду. — Это к ним подошла Дьела. — Вы грубиян и невежда. Как вы можете разговаривать таким тоном с человеком старше вас?

— Я же ничего такого не сказал. Извини, старик. Странно было видеть длиннорукого парня смущенным.

— Доброе утро, господа. — Это к ним подошел заспанный Брил.

— Где здесь можно принять ванну?

— Ванну? — переспросил Ивоун.

Похоже было, что изобретатель так и не уяснил еще, где он находится.

Дьела и Щекот невольно рассмеялись. Щекот только в первое мгновение насторожился, увидев Брила. Простодушная, к тому же еще и заспанная физиономия изобретателя внушала доверие.

— Ванну здесь не догадались поставить. Есть купель, но зам в пен не поместиться. Помыться можете под краном в подвале. Вход позади колоннады, — указал Ивоун.

— Ты извини, старик, — снова повторил Щекот, когда Брил ушел. — Кто бы на моем месте не вышел из себя? И ты, — он дернул головой в сторону Дьелы, — не обижайся. Перепугал я вас ночью. Хорошо еще ты вовремя голос подала. Я. как услыхал — баба, остановился. А то ведь прикончил бы. Я нож на звук бросаю без промаха.

— Бандит, — сквозь зубы процедила Дьела. — И сноровка бандитская.

— Так уж и бандитская? — усмехнулся Щекот. — В горах, откуда я родом, метать нож — первое развлечение. Мне бы пожрать немного, да буду сматывать удочки.

Громкий стук в дверь, все у того же западного портала оборвал их разговор.

— Есть там кто-нибудь? — кричали в приоткрытый створ.

— Вы хотите попасть в храм? — спросил Ивоун, и сам подумал, что задает глупый вопрос.

— Еще как, — раздалось за дверью. Голос, по-видимому, принадлежал молодому задире.

— Вода у вас есть? — спросили из-за двери, на этот раз старушечьим голосом.

— Сколько угодно.

— Мы буквально умираем от жажды.

— Не преувеличивайте, милая тетушка, — возразил ей молодой задира.

Ивоун растолковал им, как пройти.

— Господи, опять лезть через проклятущие автомобили. — Это был уже третий человек — похоже, старик.

— Ни черта с вами не сделается, — подбодрил его тот же задира.

Ивоуну почудился молодой женский голос — слов он не расслышал.

Первым делом гости накинулись на воду. Они почти трое суток провели в старом городе, ночевали где придется, чаще в брошенных автомобилях. Все три дня почти ничего не ели и не пили. Лишь дважды им удалось разживиться водой, оставшейся в радиаторе брошенного автомобиля. Но большей частью радиаторы были пусты. Все машины так сильно покорежило, что вода давно вытекла через пробоины или же была совершенно непригодной для питья, смешалась с мазутом и бензином.

Ивоун впервые видел людей, мучимых жаждой. Поразительно, с какой жадностью набрасывается человек на воду и как много способен выпить.

Дьела и Щекот тем временем позаботились о еде: она приготовила кофе, он вскрыл несколько консервных банок. Завтракать собрались все вместе. Появился и раненый Силс. За ночь боль у него немного ослабла, он теперь улыбался без натуги и движения его стали менее скованными. Руку по-прежнему держал на перевязи.

Ивоун, как и вчера, напрасно мучился, вспоминая, где же он видел этого человека прежде.

Востроносая старушка умиленно озирала храм, беспрерывно восклицала:

— Радость-то какая. Исцеление души!

Девица при этих словах каждый раз фыркала, а задира подбадривал старушку:

— Исцеляйся, исцеляйся.

Оба, и парень, и девушка, не держи они себя столь вызывающе, произвели бы на Ивоуна неплохое впечатление. Особенно недурна была девушка, наделенная от природы броской красотой. Судя по всему, она привыкла к мужскому вниманию, и долгие пристальные взгляды, Щекота и совершенно восторженного Брила принимала, как должное. И имя у нее нежное, круглое — Плова.

Старичок, более остальных измученный переходом, страдал от болей в пояснице и суставах. Ели неторопливо и молча.

Выражение постоянной напускном умиленности сильно портило в общем-то довольно благообразное лицо старушки Урии.

За много лет службы гидом Ивоуну часто приходилось встречать представителей вымирающего племени паломников. Их становилось все меньше и меньше, но вовсе они никогда не переводились. Но столь отчаянных, как эта дряхлая пара, нужно поискать.

Урия и ее супруг — имя у него было под стать — Ахаз, — пешим ходом прошли добрую половину материка, совершая паломничество в Пирану. Они почти достигли цели, когда произошла катастрофа. Урия посчитала, что бог нарочно поставил им это препятствие, дабы испытать их твердость. Одни без посторонней помощи они не отважились идти по улицам, загроможденным автомобилями, — наняли тетушкиного племянника. Тот, во-первых, хорошо знал Пирану, во-вторых, был силен и бесстрашен. А в-третьих, никто больше не соглашался рисковать.

Сейчас он злился, что продешевил, запросив с них всего лишь одну тысячу лепт.

— Напрасно тащились, — сказал он, обращаясь преимущественно к тетушке Урин: именно она была заводилой. — Тут даже и молебен некому отслужить — все разбежались.

— Молитва в душе, — смиренно пробормотала старушка.

— А если в душе, на кой ляд тащились? Помолилась бы в спальне. Где грешила, там и замаливала бы грехи.

— Не богохульствуй, Калий, — измученным голосом призвал Ахаз. — Мы в божьем храме.

— Вот пусть бог и придумывает мне другие мысли. Или он уже не хозяин здесь?

— Что верно, то верно — не хозяин, — неожиданно подтвердил Щекот. — Туристы тут хозяйничали.

Щекот не спускал глаз с Пловы. И она явно кокетничала, заигрывая с ним. Воинственно настроенный Калий замечал ее игру. Видимо, он решил продемонстрировать Щекоту свои истинные права на девушку — положил руку на ее плечо. Та игриво прижалась к нему, исподтишка улыбаясь Щекоту.

— Хоть бы в храме не позволяли себе, — укорила их Урия.

— Где же еще? Улицы забиты автомобилями.

— Вы даже и не венчаны.

— От вас зависит, милая тетушка. Получу свою тысячу, и справим свадьбу. По доброму две тысячи нужно было заломить. Тысяча — это по родственному. Думаю: милая тетушка сама догадается набросить тысчонку.

— Грабитель!

— Нехорошо так. Сами упрашивали, а теперь грабитель.

— Мог бы и вовсе ничего не брать с родной тети.

— Удовольствие было переться сюда.

— А вы когда намереваетесь идти? — спросил Ивоун у Дьелы, невольно любуясь ее длинными пальцами.

Они сидели рядом, их разговор больше никто не слушал.

— Дня три ещё придется пробыть здесь.

— Как бы не было поздно.

— Признаться, я и не рвусь никуда. Не могу налюбоваться красотой.

Последние ее слова расслышал Калий.

— Красотой? — удивился он, впервые озирая своды собора. Красивое личико Пловы пренебрежительно наморщилось: она тоже не понимала, о какой красоте может быть речь.

— Здоровенную башню сгрохали, — высказал свое мнение Калии. — Надо же. У них ведь никаких механизмов не было. На себе таскали.

— Не такие они были простаки, — возразил Силс. — Механика в ту пору ведь и развивалась. Блоками и рычагами тогда уже пользовались, а весьма искусно.

— Интересно, кто там такой рыжий и косматый? — спросила Плова, указывая на витражи.

— Вождь язычников. А справа Спаситель со своими учениками, — по привычке начал объяснять Ивоун.

— Откуда вы знаете?

— Всякий, кто интересуется, может узнать: про это изображение написаны сотни книг.

— Кто их читает? Кому это интересно?

— Да, теперь очень немногим. — Ивоун взглянул на Дьелу и повторил: — Теперь это, увы, интересно немногим.

Прошли еще два дня. Пуститься в обратный путь сразу, как настаивал Калий, старички не смогли — расхворался Ахаз. Старик так натрудил мышцы, что в первый день не способен был двигаться — отлеживался на койке за бархатной занавесью исповедальни. Подписать чек на тысячу лепт, как требовал племянник, Урия отказалась. Калий побушевал, но смирился. Он только выторговал у нее по сто лепт за каждый лишний день, проведенный в храме. Так что теперь все были заинтересованы как можно скорее уйти отсюда.

К этому времени рану у Силса затянуло. Рука, хотя и была еще окована, малоподвижна, но уже не причиняла ему поминутной боли.

Щекот, готовый был пуститься в обратную дорогу немедленно, теперь говорил, что отправится вместе со всеми.

— Так будет разумнее, — поддержал Ивоун. Щекот, несмотря ни на что, казался ему порядочным парнем. В случае необходимости Дьела и Силс могут рассчитывать лишь на его помощь. Более всего Ивоуна беспокоила судьба этих двоих.

Брил не знал, как ему поступить. Расстаться со своей игрушкой было выше его сил.

— Хорошо, я помогу тебе, — вызвался Щекот.

Лишь после этого Ивоун вздохнул свободно. Ему не хотелось, чтобы в стенах собора оставался кто-то еще. Сам он избрал свою участь сознательно: для него жизни вне храма не могло быть. А другим ради чего страдать? У них связи с суетным миром еще не разорваны, у каждого есть какие-то надежды. Остаться здесь для них равносильно гибели.

Последний раз собрались все вместе. Завтрак прошел мирно, без споров, без подкусываний. Все отлично сознавали, что путь предстоит не из легких. Обсуждали маршрут. Ясно было, что одного дня им не хватит и позаботиться о ночлеге следовало загодя. Неизвестно, удастся ли по пути раздобыть пищу и воду. Так что прибавлялась еще дополнительная ноша.

Дьела несколько дней потратила, чтобы сшить себе платье, из ненадеванной поповской сутаны. Тисненый по шелку крест золотился у нее на спине.

Только приступили к завтраку, когда вдалеке за стенами собора послышался грохот и лязг. Ивоун сразу же понял, что это означало.

— Что это? — встревожилась Дьела.

Ивоун отвел взгляд: сказать ей правду у него не хватило духу. По выражению ее лица было ясно: она догадалась сама.

Беспокойство охватило всех. Молча поднимались по винтовой лестнице на галерею. Лишь оттуда можно увидеть, что же происходит. Калий опередил остальных.

— Вот это да, — восхитился он. — Красотища!

Один из лучей недостроенного виадука обрывался над старым городом вблизи храма. Оттуда, почти с километровой высоты, на город летели старые автомобили. Пророческий сон Ивоуна сбылся. Машины падали точно так, как однажды пригрезилось ему в кошмаре. Из багажников сыпались запасные части и различный инструмент, раскрытые дверцы беспорядочно хлопали в воздухе. Автомобили падали в центре площади примерно за два квартала от храма. Одни из них застревали между уже наваленными раньше, другие подскакивали, точно мячики, и ударялись в стены ближних домов.

Всего над Пираной собирались провести четыре автострады. Так что сейчас над городом нависали восемь недостроенных стрел. И со всех восьми сыпались автомобили. Храм был окружен со всех сторон.

— Господи, это же кошмар, — сказала Дьела.

Ее руки в широченных рукавах шелковой сутаны выглядели изящными и хрупкими. Ивоун не мог отвести от них глаз.

— Этого следовало ожидать, — высказал Силс, морщась не то от внезапной боли в руке, не то от чувства, какое у него вызывало зрелище. — Автомобильное кладбище. Это все, зачем еще нужны старые города.

— Безумие?

— Прогресс, — поправил ее Силс.

Было ясно, что выбраться из города под бомбежкой немыслимо.

— Когда-то это должно кончиться, — высказала старушка Урия, испуганно глядевшая на небо.

— При нынешних темпах производства — никогда, — вслух подумал Силс.

— Господь не допустит, — возразила Урия.

Голос Силса, произнесшего последнюю фразу о темпах производства, внезапно прояснил память Ивоуна: он вспомнил, где именно слышал этот голос прежде. Так ведь это же Силс Сколт, тот самый Сколт, на которого год или полтора года назад обрушился праведный гнев всех добропорядочных телезрителей. Даже Ивоуну показалось тогда, что журналист зашел чересчур далеко в своих выводах.

Ту передачу Ивоун запомнил. Отчасти, может быть, потому, что редко включал телевизор. Но Сколт и начал тогда необычно.

— Давайте вместе посмеемся над горячностью молодого задиры, — предложил он зрителям. — Вспомним историю двадцатилетней давности. Происходило это так…

Лицо сорокадвухлетнего Сколта, ведущего передачу, померкло — на экране возник молодой Сколт. Что верно, то верно, он действительно был задирист и горяч. Нынешний пожилой Сколт в сравнении с ним выглядел, как само спокойствие и выдержка.

На телеэкране прокручивали запись давней беседы семидесятилетнего старца с юным Сколтом, начинающим журналистом. Собственно, их разговор нельзя назвать беседой — скорее словесным поединком, исход которого был заранее предрешен. Житейская мудрость старца не могла противостоять беспрерывным уколам язвительного журналиста, сразу же захватившего роль ведущего; своими короткими репликами и даже своим выразительным молчанием, он направлял разговор в выгодное для себя русло. Спор шел о достоинствах старой и новой морали. Старичок шамкающим голосом упрекал молодежь в отсутствии идеалов. Он сбивался, путался, терял мысль и Сколт без малейших усилий одной лишь репликой, одним словом, а то и просто иронической ухмылкой сводил на нет все доводы противника.

Сцена эта оборвалась внезапно. Эффект обрыва старой записи был учтен опытным Сколтом. На экране вновь появился он — сорокадвухлетний журналист, умеющий теперь снисходительно судить собственные ошибки и заблуждения. Верно, в подобном осуждении, было в любование собой, но об этом догадывался не всякий зритель, и не сразу. Подобным ходом умудренный журналист заставил зрителей поверить в свою теперешнюю искренность.

— Нет смысла смотреть эту передачу до конца. — сказал он, иронично улыбаясь. — Неужели не ясно всякому мыслящему человеку, на чьей стороне правда: на стороне ли беспринципного юнца, способного ради минутного успеха, ради своей карьеры просмеять кого угодно, или же на стороне доверчивого и обманутого старца, вся беда которого состояла лишь в том, что он не умел как следует изложить свои мысли.

От души жалею, что теперь его уже нет в живых и я не могу принести ему мои чистосердечные извинения. Запомните этого человека, запомните его голос, — с пафосом призвал Сколт. — Только что вы слышали голос человека, жившего в ту. теперь уже навсегда ушедшую пору, когда люди не боялись еще называть вещи собственными именами: чревоугодника называли обжорой, выпивоху — пьянчужкой, а про распутника не говорили — жизнелюб.

— Теперь много говорят о прогрессе. — продолжал Сколт. — И прогресс почему-то связывают с количеством автомобилей, и тоннами металла, выплавленного на душу населения. Но разве мыслимо именовать прогрессом условия, при которых человек теряет духовность?

Ивоун уже тогда, сидя возле телевизора, представил себе, какой гнев вызовет столь откровенное бунтарское заявление известного журналиста. Более всего люди не хотят слышать правды. Да он и сам не распознал тогда в Сколте своего единомышленника.

«Ну, это слишком!» — примерно так подумалось ему тогда.

И еще одно стало ясно Ивоуну: прошедшие двадцать лет не образумили Сколта, во всяком случае, не убавили задиристости. Просто за эти годы он изменил свои оценки.

Вот, выходит, кто очутился в их случайной компании.

«Так ведь…» Почему же он сразу не догадался? Она ведь даже имя свое назвала — Дьела. Дьела Сколт — знаменитая органистка. Ее концерт запланирован на одно из ближайших воскресений.

Примерно сто лет назад в соборе впервые устроили не богослужение, а концерт органной музыки. С тех пор ни одно воскресенье не обходилось без выступлений лучших органистов. Вот почему Дьела так выжидающе поглядела на Ивоуна, когда назвала свое имя: уж он-то должен был слышать про нее. Почему же он не вспомнил?

Тем временем все спустились назад вниз по винтовой лестнице.

— С вас еще сто лепт, милая тетушка, — сказал Калин.

— Это почему? — подпрыгнула та на месте.

— Еще один лишний день.

— Так не по моей же вине.

— Выходит, по моей? Как знаешь. Мы отправимся с Пловой одни. Вытаскивай своего инвалида сама. Черт его тащил сюда.

При упоминании черта тетушка торопливо перекрестилась.

— Не богохульствуй.

— Нужно как-то дать знать, что здесь люди, — предложил Ахаз.

— Покричи — может, услышат, — посоветовал Калий.

— Будь здесь рация, — высказала Плова.

Видно, и ее головку посещают иногда разумные мысли, обрадовался Ивоун. Ему ничуть не хотелось, чтобы вся эта пестрая компания застряла в соборе.

— Точно не знаю, но какая-то аппаратура есть, — сказал он.

Радиоузел помещался в склепе под спудом каменного фундамента. Когда-то, в незапамятное время здесь хоронили знатных граждан. Пирана тогда была еще языческим городом.

Увы, в склепе нашлись только динамики и приемник. Один из настоятелей собора лет десять назад намеревался установить в храме усилители. Но прихожане запротестовали. Приобретенная аппаратура ржавела и пылилась без употребления.

— Какой толк от этого дерьма? — Калий злобно пнул по ящику, в котором лежали динамики.

— Будет толк, — заверил Брил. Лишь один он рассматривал аппаратуру с вниманием, видно, хорошо отдавая отчет, что именно представляют собой все эти коробки, провода, изоляторы и наборы ламп. — Можно смонтировать передатчик, — вызвался он. — Два часа делов.

Видно, он знал свое дело. В его автомобильчике имелся необходимый инструмент и паяльник. Щекот и Калий по его указанию растягивали самодельную антенну между верхними ярусами соборных колонн. Брил заперся в склепе, колдовал над аппаратурой.

Два часа тянулись мучительно. Радиосвязи ждали, как избавления.

Должно быть, пока поднимались и спускались по узким лестницам, Сколт растревожил больную руку и теперь, уложив её в перевязь, взад и вперед шагал в проходе и баюкал ее.

— Приляг, отдохни, — посоветовала Дьела. — Вы знаете, он отказался принимать болеутоляющие средства. Говорит, мужчине положено терпеть боль.

Вскоре Сколт последовал совету жены — принял таблетку и скрылся в исповедальне.

— Боль он действительно может переносить без звука. Я убеждалась в этом много раз, — сказала Дьела.

— Многие считают, что это и есть главный признак мужественности — не выказывать боли, — сказал Ивоун.

— Для него это почему-то очень важно. Признаться, я не всегда понимаю его. Впрочем, вам это не интересно, — спохватилась она. — Люди всегда склонны болтать о своих болячках.

— Судьба обошлась с вами немилостиво. — При этих словах Ивоун посмотрел наверх, туда, где между двумя оконными пролетами виднелись одетые деревянным кожухом трубы органа.

Дьела непроизвольно повела взгляд туда же.

— Вы знаете, кто я?

— Догадался. Совсем недавно. Вашу игру я слышал только в записи. Признаться, вначале я узнал вашего супруга. Как-то я слушал его выступление по телевидению.

— Должно быть, вы не часто сидите перед телевизором, — усмехнулась Дьела. — Иначе вам не понадобилось бы напрягать память. Силс Сколт известный человек.

— Мне очень жаль, что ваше выступление сорвалось.

— Если бы только мое… Кто мог подумать, что список бессмертных оборвется так рано.

Ивоун знал, что имена органистов, приглашенных играть в соборе, заносились в список бессмертных исполнителей. Добиться приглашения было не просто.

— А что если вам сыграть свою программу несмотря пи на что. Орган исправен.

— Нет, — с живостью обернулась к нему Дьела.

— Вам не будет хватать слушателей?

— Я имела в виду вовсе не это. Уместна ли теперь музыка? Слышите?

За стенами собора ни на минуту не прерывался железный лязг и громыхание.

— На себя тяни. На себя! — разносился под сводом голос Калия. Щекот работал молча.

Наконец, приготовления были закончены. Все, исключая одного Сколта, поспешили в подвал. Приемник пустили на полную мощность, и они еще издали на лестнице, могли слышать голоса. Выяснилось, что кроме них в Пиране застряла ещё одна группа. Эти отсиживались в отеле «Дикий скакун». Там собралось двадцать человек. Переговоры с ними вел кто-то из важных шишек. Он объяснил, что сбрасывать негодные автомобили на старый город начали самочинно без ведома властей и что это безобразие вскоре будет остановлено.

— Уверяю вас, что с завтрашнего дня наведем строгий порядок.

По выражению лица Дьелы, Ивоун понял, что она никаких иллюзий не питает. До остальных истина еще не дошла.

— Завтра поднимемся пораньше — чуть свет. До чертиков опостылело здесь, — заявила Плова.

— Скажи им, что тут еще люди. А то они будут думать, что кроме тех двадцати, в городе никого, — подсказал Калий.

Брил настроился на нужную волну и вклинился в разговор.

— Сколько вас? Где укрылись? — деловым тоном осведомился тот же правительственный чин, который вел переговоры, с туристами из «Дикого скакуна». Он поинтересовался, есть ли у них пища, вода, медикаменты, кто в чем нуждается. Под конец заверил:

— Сделаем для вас все возможное. Не падайте духом.

Как это ни странно, ему поверили.

Брил тем временем настроил приемник на волну Пиранской станции. Мир за пределами старого города продолжал жить прежними интересами. Новости слушали вполуха. Лишь когда очередь дошла до спорта, Калий потребовал тишины и прильнул к динамику.

Ахаз насторожил слух, когда начали передавать биржевую сводку…

— …Акции нефтяной компании остались в прежней цене, акции компании автокладбищ поднялись в цене на триста двадцать процентов…

— На сколько?! — всполошился Ахаз.

Но по радио говорили уже другое.

Однако старичок не мог успокоиться.

— Триста двадцать — вы слышали? — ко всем приставал он.

— Возможно, диктор оговорился, — высказал свое мнение Ивоун. — Я не разбираюсь в этих делах, но мне кажется, триста двадцать процентов — чересчур много.

— Еще неделя такой бомбежки и акции автокладбищ взлетят на тысячу процентов. — Это уже произнес Сколт. Он только что появился внизу, ему не сиделось у себя в исповедальне.

— На тысячу!? — вскричал Ахаз. — Боже мой! Так ведь… Я же стану миллионером! Боже милостивый.

Счастливая улыбка сделала его похожим на блаженного.

Урия с тревогой прислушивалась к разговору. Лицо ее было готово изобразить любое чувство: пока еще только неизвестно, радость или горе. Вид помолодевшего Ахаза насторожил ее.

— Я всегда говорил, что автокладбище — надежное дело. Самое надежное.

— А я?.. Что я? — старушка лишь теперь начала понимать связь между сообщением о трехстах двадцати процентах и состоянием Ахаза.

— Вы не ошиблись? Это верно? — пристал Ахаз к Сколту.

— Увы, не ошибся, — подтвердил тот. — Каждый автомобиль, который обрушивается на наши головы, прибавляет в ваш карман копейку.

Все затихли, прислушиваясь. Грохот за стенами собора не прерывался ни на одно мгновение.

Лишь с наступлением сумерек стихло.

— Почему перестали? — возмутился Ахаз. — Разве нельзя работать в три смены?

— Ищи дураков, — сказал Калий.

Старик долго еще прислушивался, не желая смириться, что автомобили больше не падают на старый город.

— Он что в самом деле станет миллионером? — спросила Плова.

— Вполне возможно, — подтвердил Сколт.

Ему опять стало лучше, он не столь тщательно оберегал больную руку.

— Вот а ты, небось, не подумал, куда лучше вкладывать сбережения, — неожиданно обратился Калий к Щекоту. — Давно бы миллионером был.

Щекот беззлобно ухмыльнулся. Его ухмылка только сильнее разожгла Калия. Ясно было, что тот ревнует Плову и ищет повода затеять ссору. А Плова еще нарочно подзуживает его, не спускает глаз с бывшего водителя автобуса.

«Добром это не кончится», — подумал Ивоун.

Ссора вспыхнула даже много раньше, чем он предполагал.

На ужин разогрели консервы и приготовили кофе. Вместо стола служила кафедра, опрокинутая на бок.

Дьела и Плова разливали кофе и подавали чашки. Первую Плова поставила перед Щекотом, да при этом еще зазывно напоказ улыбнулась ему. Калий не стерпел.

— Не прикасайся! — рявкнул он.

Глаза его мгновенно по-звериному налились кровью. Но Щекот оказался не из робких. Молча, выжидающе смотрел на соперника. Он выглядел совершенно спокойным, волнение и накипающую ярость выдавали только ноздри.

По первому движению, когда Щекот брался за чашку, видно было, что он хотел передать ее по кругу. Теперь же, после окрика, он нарочно отпил глоток. Чайная ложка, пущенная Калием, просвистела мимо лица. Загромыхали уроненные стулья. Соперники замерли друг против друга. Их разделяло меньше десяти шагов. Рукопашная схватка скорей всего должна закончиться в пользу Щекота. Калий хотя и выглядел бойцом: широкоплеч и крепок в кости, но Щекот — сама ловкость. Видимо, и Калий понял, что ему не сдобровать. Кривая ухмылка скользнула по его губам, рука потянулась к заднему карману. Так и есть — пистолет. Почему-то Ивоун не сомневался в этом.

Только и Щекот не терял времени: бесшумно одним легким прыжком отпрянул за колонну. В руках у него сверкнуло лезвие.

Громыхнул выстрел. Пуля отщепила от колонны несколько крошек мрамора. Видно было, как Щекот отвел руку за спину, изготовляясь к броску. Уж он-то не промахнется. Ивоун невольно закрыл глаза.

— Брось пистолет! Брось нож! — прозвучала в тишине команда. Между двумя разъяренными парнями возник Сколт с перевязанной рукой.

Напряженное ожидание продолжалось недолго. Щекот первый спрятал нож и в рост вышел из-за колонны. Сунул в карман свой пистолет и Калий. Оба вернулись к столу, подняли уроненные стулья. Кукольное личико Пловы не выражало сейчас никаких чувств. Она, как ни в чем не бывало, продолжала раздавать чашки с кофе, точно происходящее ничуть не касалось ее.

Ивоуну не спалось. Лунный свет пронизывал цветные витражи блеклым сиянием, не способным оживить краски. Лишь хорошо зная изображение на память, Ивоун мог сказать, что вот то светлое пятно — зарево костра, а черная масса — издыхающий копь и склоненный над ним плачущий странник.

Два тысячелетия новой цивилизации изменили ли природу человека? Самое поразительное, что во все времена находились среди людей подвижники, мученики, взявшие на себя всеобщую вину, страдающие за других, добровольно идущие на смерть. Они не перевелись и теперь. Только сейчас они совершают подвиги, ни во что не веря. Ради того лишь, чтобы утвердить самих себя.

И Сколт из их числа, из породы мучеников. Живи он пятью — шестью веками раньше, он стал бы святым. Или еретиком.

Неожиданно Ивоун встрепенулся. Ему почудилась знакомая музыка. Как будто звучал орган. «Короткая месса» — узнал Ивоун. Что за странное наваждение?

«Впрочем, ничего удивительного, — подумал он. — Какая еще музыка должна пригрезиться мне сейчас, если не эта месса?»

Но нет. Похоже, что музыка звучала не в его воображении. Видимо. Дьела решила все же исполнить свою программу.

Ивоун замер, наслаждаясь музыкой. Это был последний подарок судьбы После, когда он останется в храме один, ему будет что вспоминать.

Своды собора долго еще отражали замершие звуки. Ивоуну чудилось, будто они исходят от просвеченных луной витражей. Ему казалось, что оттенки красок, какие содержались в изображении, перешли сейчас в мелодию, стали оттенками звука.

Со стороны северного придела раздались тихие шаги. Дьела, не заметив Ивоуна, прошла мимо и скрылась в исповедальне.

— Для кого ты играла? — спросил Сколт.

— Всегда кто-нибудь слышит.

— Ого! Ты не говоришь, а вещаешь.

— Я очень устала.

Устрашающий грохот и лязг за стенами храма начался, едва только забрезжил рассвет.

— Сволочь! Скотина! Этот жирный боров надул нас. «Постараемся сделать все возможное», — передразнил Калий вчерашнего представителя, который вел переговоры по радио.

Опять все устремились в подвал. Брил включил рацию. Но было еще слишком рано. Никто не отозвался им. Даже вещательная станция Пираны не начинала работу.

Автомобили громыхали беспрерывно от темна до темпа. Горы железного лома погребли под собой несколько старинных дворцов, знаменитую средневековую башню и развалины древних укреплений.

У тех двадцати, что застряли в «Диком скакуне», положение вовсе было критическим — кончалась вода. Они уже пили воду из отопительных батарей.

Днем над старым городом беспрерывно кружились вертолеты. На них были установлены мощные телекамеры. Публика жаждала видеть катастрофу своими глазами.

Когда «наверху» — так теперь стали называть остальной мир обитатели собора — узнали, что среди случайных узников находится журналист Силс Сколт, ему тотчас предложили выступить по радио. Сколт отказался.

— Ух, дали бы мне слово. Я бы им такое сказал.

— Ты бы сказал, — поддразнила Плова своего жениха. — Ты же десяти слов не свяжешь.

— А они и не стоят десяти слов. Хватит двух — сволочи и проститутки.

— Подумаешь новость. Им про это сто раз говорили.

Все эти дни — замечал Ивоун — отношения между Пловой и ее женихом накалялись. От ревности Калий готов лезть на стену. Однако Щекот не повинен в этом. У Калия появился неожиданный соперник — старичок Ахаз. Девушка любезничала теперь только с ним.

Курс акций сообщали по радио ежедневно. Ахаз и впрямь вот-вот должен стать миллионером. Но Ахаз не доверял биржевым сводкам и вел собственную бухгалтерию.

— Опять надул! — возмущался он по вечерам и приставал к Брилу, чтобы тот передал наверх о нечестных махинациях компании автокладбищ, о том, что они присваивают часть барыша, надувают держателей акций. По его собственному расчету, он уже давно миллионер.

Несчастному старичку сочувствовала одна Плова.

Старушка Урия совсем зачахла. Она страдала от ревности и зависти одновременно. Никак не могла она простить себе, что в свое время не послушалась Ахаза, не приобрела выгодных акций. Ежедневные усердные молитвы не приносили ей облегчения.

В этот день узникам блеснула надежда. Один из пилотов обслуживающих вертолет телевидения, вызвался зависнуть над шпилем собора, спустить веревочную лестницу, принять на борт пассажиров и снова взмыть на безопасную высоту. По его расчету на всю операцию хватит пятнадцати минут. Нужно, чтобы на это время перестали сбрасывать автомобили с двух ближних стрел. С конторой автокладбищ он договорился. Те заломили десять тысяч. Да еще пять тысяч нужно будет заплатить за эксплуатацию вертолета. Итого — тридцать.

— Почему тридцать? — изумилась тетушка Урия. — Сам же сказал: десять и пять.

— Что же он станет рисковать задарма? — объяснил Калий непонятливой старушке.

— Живодер! — возмутилась та. — Где нам взять столько?

— Где взять? А то не знаешь, где? Миллионер — рядом, — показал Калий на Ахаза. — Очнись, — потряс он старичка за плечо.

— Слышал? Есть возможность спастись. Подписывай чек на тридцать тысяч, и дело в шляпе. Передавай. — велел он Брнлу, — пусть готовится лететь. Чек будет.

— Постой, постой, — встрепенулся Ахаз. Смысл слов племянника наконец, дошел до него. — Чужими деньгами легко распоряжаться.

— Так ведь ты же сгниешь здесь со своим миллионом, идиот старый.

— Не твое дело, — заступилась за Ахаза Плова. — Не твой миллион.

— Будто твой? — окрысилась на нее Урия.

— Не мой — его. — Плова положила руку на плечо старика.

— У меня вот и весь капитал. — вывернул свои карманы Щекот.

— Черт с ними, с деньгами. Вот моя доля, — вытащил Калий чек, подписанный тетушкой Урией.

— Маловато, — покачал головой Сколт.

— Пусть тетушка внесет свою долю. С тебя четыре с половиной.

— С ума спятил, — отшатнулась та от Калия.

Однако упрямилась недолго. Поразмыслив, согласилась внести свой пай.

— Итого четырнадцать с половиной. Недостает пятнадцати с половиной. — подытожил Сколт. — Сколько у нас сбережений? — обернулся он к Дьеле.

До поездки было шесть. Осталось пять…

— Маловато.

— По контракту мне обязаны заплатить за выступление. Оно сорвалось не по моей вине, — вспомнила Дьела. — Еще тысяча.

— Одним словом так. — решил Сколт. — Передайте наверх: я согласен выступить по радио, если заплатят девять тысяч. Думаю, что они согласятся.

Начали переговоры с вертолетчиком всерьез.

— На борт могу взять только двоих, — ошарашил их пилот. — Вертолет двухместный. На большом никто не рискнет зависнуть.

Несколько минут длилось молчание.

— Что вы замолчали? Согласны? — добивался ответа вертолетчик.

Сколт взял микрофон из рук Брила.

— Мое имя Силс Сколт. Сейчас у меня нет таких денег, но я обязуюсь выплатить сто двадцать тысяч за все четыре рейса в течение трех лет, — сказал он.

— Я слышал ваше имя и верю вам, — ответил летчик. — Но пойти на сделку не могу. Половину суммы я должен выплатить компании. А они не станут ждать три года.

Беспокойный день кончился. За стенами собора стихло. Лишь иногда слабо проносился отдаленный гул пролетающих в вышине самолетов. Опять над старым городом взошла луна, блекло озарив оконные витражи, с неразличимыми в ее свете изображениями евангельских сцен.

Ивоун знал, что ему предстоит бессонная ночь. Он переволновался вместе со всеми. Пока эти люди находятся здесь, ему не видать покоя. Их тревоги и заботы не позволят ему выбрать время, чтобы начат: осмотр храма. Последний осмотр! Для себя. Ведь скоро наступят потемки, и ему останутся одни воспоминания.

Пора было привыкать к темноте, учиться отыскивать дорогу на ощупь. Через полгода собор будет погребен под автомобилями. Ивоун пустился в свой первый ночной поход. Полной темноты, какая наступит потом, еще не было. Хотя и призрачный свет луны давал представление о расположении колонн, позволял различить контур храмовых сводов, указывал проходы между скамьями…

Ивоун и на этот раз не уловил момента, когда зазвучал орган. Уже поднимаясь по ступеням на северную галерею, он вдруг испытал болезненное и одновременно радостное чувство. Лишь немного спустя разгадал причину своего состояния — Дьела исполняла «Короткую мессу». Он прислонился к колонне и стоял не шевелясь. Собор наполняли звуки, в представлении Ивоуна музыка неожиданно слилась с лунным светом, приникающим через оконные переплеты.

Посторонние звуки, похожие на шепот, отвлекли его. Ивоун напряг слух.

— Не беспокойся ни о чем. Пусть только посмеет, — донеслись негромкие слова. Он узнал голос Пловы.

— Он отчаянный, на все способен, — прошептал Ахаз.

— Никакой он не отчаянный. Трус, — заверила Плова.

Они прятались за колоннадой северной галереи. Место, п впрямь, было укромное: не всякий догадается, что позади мраморных изваяний есть свободное пространство.

— А здоровье вернется. Мы еще так заживем, — убеждала Плова.

— Да, да, — согласился Ахаз. — Я точно заново родился.

— Ни о чем не думай, я все сделаю сама. Пораньше разбужу Брила, свяжемся с вертолетчиком. Никто и знать не будет. Брил не выдаст. — Горячий шепот Пловы обвораживал несчастного старика. Не так уж трудно было соблазнить его.

Дьела кончила играть. Ее шаги прозвучали на другой стороне галереи. Ивоун выждал немного и тихонько проскользнул мимо колоннады. Ему не хотелось, чтобы его услышали Плова с Ахазом.

Должно быть, небо заволокло облаками — лунный свет померк, недавно еще озаренные витражи поблекли. Тьма в храме сделалась почти осязаемо густой. Интересно, как будет выглядеть внутренность собора, когда свет извне вовсе перестанет попадать в окна?

Ждать этого недолго.

Мраморные полуколонны — скульптуры апостолов выстроились вдоль северного нефа. Беля не знать, что они изображают, сейчас невозможно и догадаться, что это скульптуры. Но Ивоун знал, и потому видел даже в темноте: печально наклоненную голову ближнего святого, его руки, скрещенные на груди. — впечатляющий жест скорби. Если эта способность видеть в темноте сохранится, Ивоун будет счастлив. Жить и окружении молчаливых изваяний ему представлялось счастьем. Во всяком случае, такая жизнь устраивала его гораздо больше, чем сытое прозябание наверху среди автомобильного рая и деловой сутолоки.

Вниз он спустился по той же лестнице, где недавно прошла Дьела. Ему вообразилось, что он уловил нежный запах волос, оставленный ею, услышал ее легкую поступь, увидел, как она на ходу разминала свои натруженные пальцы.

Откуда она взялась? Почему его так влечет к ней? Нет, разумеется, он ни за что никогда ни словом, ни намеком не выдаст своего чувства. Да его чувство вовсе не требует близости. Она ведь и похожа на одну из мадонн.

Ивоун пробирался между рядами неподвижных каменных скамей — они сохранились только в восточном приделе — перед ним возникла фигура человека, внезапно, точно призрак. Ивоун не испугался, даже не вздрогнул: по силуэту он мгновенно узнал Щекота.

— Это ты, старик?

Называя его стариком, Щекот вовсе не видел в этом слове ничего обидного, может быть, приравнивал его слову дедушка на языке южан.

— Да, это я, — на языке Щекота ответил Ивоун.

Тот с радостью перешел на родное наречие.

— Я давно поджидаю тебя, дедушка.

Выходит, Ивоун не ошибся.

— Эта икона, она в самом деле стоит двести пятьдесят лепт?

Ивоун разглядел в руках Щекота темную доску.

— Я же говорил.

— Я верю тебе. Но дадут ли за нее такие деньги теперь? Я хочу уйти отсюда. Один. Другие не решаются. Ночью, когда затихнет. Вернусь к себе в горы. У меня нет денег даже на билет.

Вот оно что. Ивоуну захотелось помочь парню.

— За нее дадут больше. Заплатят целую тысячу. Если будут знать наверняка, что она из храма. Месяц назад за нее не дали бы даже своей цены, а теперь все изменилось. За нее дадут больше тысячи. Нужно только доказать, что она взята из храма. Ведь таких копии десятки. Их не отличишь одну от другой… Вот что, — пришло в голову Ивоуну, — я черкну записку к знакомому антиквару. И распишусь на обороте копии. Он мою руку знает, и поверит. Он заплатит тебе тысячу лепт.

— А в полицию не звякнет?

— Нет. Он не из таких.

Рассвет кроваво брызнул сквозь алый плащ спасителя на северо-восточном витраже центрального купола. Ивоун впервые видел этот витраж, озаренный солнцем. Прежде Ивоун никогда не появлялся в храме в столь ранний час. Он привык к тусклым краскам изображения. А оказалось, что смотреть витраж надо на восходе. Видимо, и в этом была своя символика. Ивоун всегда приходил в восторг, когда открывал что-то новое, еще неизвестное. Храм для него был вселенной, такой же загадочной и неизученной, как и настоящая вселенная. Ивоун пожалел, что никогда уже не добавит в свою книгу ни одной новой страницы. Его открытие останется в дневнике.

Утром он пробудился с радостным чувством. Что-то хорошее сулил ему сегодняшний день. Что же именно? Он помнит, что засыпая, почти с вожделением думал о предстоящем дне. Да, вспомнил. Он намеревался взобраться на верхнюю площадку к основанию главного шпиля, туда, где изваяна мадонна, похожая на Дьелу.

Точно взрыв бомбы прогромыхал в отдалении первый удар. И сразу загрохотало со все сторон.

Он шел по винтовой лестнице. Пахло каменной сыростью и тленом. Воздух проникал в редкие и узкие бойницы. Сейчас в них видны были городские улицы, еще не полностью заваленные автомобилям. Большинство зданий пока что возвышались над горами битого дома.

На площадке первого яруса он остановился перевести дух. Редко даже кто из молодых способен подняться по винтовой лестнице без отдыха. И у хорошо тренированных спортсменов перед концом подъема начинало сводить икры судорогами. Ивоун не был ни молодым, ни спортсменом, зато у него многолетняя привычка взбираться по этим лестницам.

Он одолевал уже половину пути к второму ярусу, когда снизу донеслись голоса.

Ивоун ненадолго задержался возле бойницы. Прямо перед ним виднелась одна из восьми гор автомобильного лома. Ивоун на глаз пытался определить, что в Старой Пиране уже захоронено под автомобилями. В одном месте из-под слоя железного лома там и сям выглядывали ветви. То был старинный королевский парк. Листва уже побурела и сейчас трудно сказать отчего: то ли от того, что сломаны ветви, то ли просто пришло время. Как-никак была поздняя осень. Может быть, кое-где есть еще и живые ветви. Только уж ни одна из них никогда больше не зазеленеет. К весне их погребет свалка.

Ивоун вторично услышал голос Пловы, на этот раз близко.

— Поторапливайся, старичок. Летчик не станет ждать. Нужно успеть. Ты давай-ка, пиши чек. Я поднимусь раньше. Когда он увидит чек, он, еще покружится, подождет.

Спустя минуту:

— Не жилься — пиши, пиши, — настаивала Плова. — Надо же когда-то начинать тратить свои миллион. Число и подпись. — подсказала она. — Теперь отдай мне. Да отпусти ты, дурачок, а то порвем.

— Плова, куда же ты? Я не поспеваю, — взмолился Ахаз.

— Захочешь, так поспеешь.

— Я задохнусь.

— Ну и подыхай. — бросила безжалостная Плова.

На миг в глазах Пловы сверкнул испуг. Но, увидев, что Ивоун один и не намеревается мешать ей, она молча прошмыгнула мимо.

Выходит, Плова добилась своего. Брил помог ей связаться с вертолетчиком и они сторговались. Если так. вертолет вот-вот должен появиться. Ивоун ускорил шаги. Внизу тяжело сопел Ахаз и изредка взывал:

— Плова! Плова!

Но та уже вряд ли в слышала его.

Выглянув в бойницу, Ивоун увидел Плову, отважно свесившуюся над оградительной решеткой. Ее разметанные волосы трепало ветром, по лицу катился пот. Одной рукой она держалась за перила, другой размахивала, показывая вертолетчику чек, только что подписанный Ахазом. Ивоун увидел вертолет, круживший над шпилем. Стрижи и дикие голуби переполошились. Их гнезда были налеплены повсюду на карнизах и мраморных фигурках, украшающих сток.

Вертолет сделал несколько кругов. Острие шпиля мешало зависнуть ниже. С ближней стрелы виадука автомобили сейчас не сыпались. У вертолетчика в распоряжении находилась лишь небольшая дыра, по которой он мог опуститься а взмыть. Должно быть, это требовало немалого искусства. Косые лучи солнца скользили по пилотской кабине. Ивоун увидел, как из открытой дверцы выскользнула и расправилась в падении веревочная лестница. Плова свесилась через перила, пыталась одной рукой поймать ускользающий конец веревочной лестницы. Другая рука у нее занята чеком. Наконец, она догадалась спрятать чек за пазуху. Все же у нее крепкие нервы и отличное здоровье. Не каждый человек решится даже заглянуть вниз через перила с такой высоты, а она почти совсем повисла над бездной и хоть бы что.

Ей таки удалось поймать конец веревки и подтянуть лестницу ближе к решетке. Плова отважно перевесила одну ногу через перила, нащупывая ненадежную уплывающую опору веревочной ступеньки.

Пожалуй, ей удалось бы взобраться в кабину вертолета, не произойди дурацкой случайности. С одной из ближних стрел от падающего автомобиля оторвалась крышка капота. Она так удачно попала в воздушную струю, что парила по кругу, почти не снижаясь. Потоком воздуха ее занесло к собору. Видимо, тень от нее, промелькнувшая позади вертолета, испугала пилота — он рванул штурвал. Несущая лопасть самым кончиком зацепилась за острие шпиля. Увы, этого было достаточно. Обломки металлического основания лопасти с жутким воем просвистели в воздухе. Потерявший опору вертолет перекувыркнулся, носом ударился в контрфорс северной стены храма и неуклюже и страшно медленно — как показалось Ивоуну — обрушился во внутренний церковный дворик, расплющив своей тяжестью несколько автомобилей. Звякнули выбитые стеклины, точно бомба бабахнул взорвавшийся кузов семейного автобуса устаревшей модели.

У Ивоуна похолодело в груди: он представил себе, что стало с пилотом.

«Господи, какая нелепая смерть».

Ивоун повернул вниз. По винтовой лестнице особенно не разбежишься. И все же Плова ухитрилась обогнать его.

— Какой ужас! — выкрикнула она.

Она, кажется, в самом деле была потрясена гибелью неизвестного ей человека.

Вскоре Ивоуну встретился Ахаз. Он сидел на каменной ступеньки и ошалело глядел вслед только что промелькнувшей девушке.

— Куда она? Что с ней? — через силу прошептал он.

Объяснять не было времени.

Каково же было изумление Ивоуна, когда, достигнув площадки нижнего яруса, он увидел целого и невредимого пилота, вылезшего из-под обломков разбитой машины. У него, верно, был рассечен лоб и окровавлена щека, но похоже, что раны не были опасными, летчик держался бодро, легко прыгал по кузовам машин.

Оказалось, что дверь северного придела, не подперта, как остальные, без малейшего усилия открылась.

— Откуда взялась эта чертова железяка? Чтоб им ни дна ни покрышки, — бесновался пилот, вытирая с лица пот, смешанный с кровью и мазутом. Он таки изрядно перепачкался, пока выбирался из-под обломков.

Обитатели храма удивленно глазели на невесть откуда явившегося человека.

— Надо перевязать рану, — предложила Дьела.

— К дьяволу бинты, — отмахнулся пилот. — Где рация?

Все спустились вниз.

— Надо же, какие тут казематы понарьгты, — изумился пилот, спускаясь по каменной лестнице вглубь фундамента.

На все, что окружало его: на каменные ступени и стены, на темные ниши и повороты — он смотрел взглядом человека случайно и ненадолго попавшего сюда. Он убежден, что за ним немедленно сию же секунду направят другой вертолет.

Его приятель и, верно, брался за это дело, но для этого требовались деньги. Во-первых, пилот должен сначала вернуть компании долг — пятнадцать тысяч лепт и заплатить еще столько же за очередной перерыв в работе стрелы.

— Да у них что, мозги повывихивались? Где я возьму столько денег? Вот остолопы!

Собственно, на этом переговоры и кончились. Летчик наказал своему приятелю, чтобы тот позвонил какой-то Жанне, сказал ей, что сегодняшняя встреча не состоится, откладывается на завтра на те же самые часы. Ясно было, что он еще ничего не осознал.

Дьела напомнила всем:

— Пора завтракать.

— Отлично, — первым принял ее предложение пострадавший летчик. — Утром я только выпил чашку кофе. А после этой чертовой передряги разыгрался аппетит. Со мной когда что-нибудь такое — меня невозможно накормить.

Дьела убедила его промыть рану и наложить повязку. Ссадина оказалась не такой уж пустяковой, как можно было судить по поведению летчика. Даже и повязка не сразу остановила кровотечение. Бинты намокли и окровенели. Но держался пилот молодцом.

— Как ваше имя? — спросила Дьела.

— Сидор, — сказал он. — Так меня назвали — Сидор, — повторил он с вызовом.

Должно быть, он привык к тому, что его имя вызывает невольную улыбку у людей. Никто, однако, не думал смеяться над ним.

Когда все устроились за столом, к Сидору с неожиданным вопросом пристал Брил:

— Бензин из бака не весь пролился?

Брилу пришлось несколько раз повторить свой вопрос, прежде чем Сидор понял, чего от него добиваются.

— Да вокруг бензину, хоть залейся, почти в каждом автомобиле.

— Ну, и балда же я, — хлопнул себя по лбу изобретатель.

Он позабыл и про завтрак, помчался за канистрой.

— Вот уж что верно так верно — балда, — вслед ему сказала Плова. — Опять запустит свою трещотку. Без нее шума мало.

Когда позавтракали. Щекот отозвал Ивоуна в сторону.

— Ты обещал писульку, — напомнил он.

Ивоун черкнул несколько слов и заклеил записку в конверт со штампом храма. Антиквар оценит и это.

— Где икона?

— В котомке. Я уже приготовил.

— Нужно и на ней расписаться. Антиквар знает мою руку. И вот еще что, — вспомнил он. — На моем счету в банке осталось кое-что, так, пустяки, сотни три — четыре…

— Ничего себе пустяки.

— Я напишу доверенность на твое имя.

— Разве тебе самому не понадобятся?

— Зачем они здесь?

— Ты совсем не веришь, что вас спасут?

— А ты? Зачем же тогда идешь на риск?

— Ты прав, — рассмеялся Щекот. — По-настоящему им давно уже никто не верит.

Возвратился Брил и выкатил из каморки свою коляску.

— Счастливый человек. — заметил Щекот. — Придумал себе игрушку и рад. Он толковал, будто ей цены нет.

Брил долго не мог завести мотор.

— Тяжеленная она, — продолжал Щекот. — Будь полегче, пошли бы с ним вдвоем. Без нее он не хочет. А с ней наверняка застрянешь. Не бросать же потом его одного.

У Брила, наконец, завелся мотор. На его треск отозвались органные трубы.

— Нужно запретить ему, — потребовала Плова. — Нельзя так истязать других. Мы и без него скоро все посходим с ума.

«Сегодня она произносит удивительно вещие слова», — подумалось Ивоуну.

Когда игрушечный автомобиль с блаженно улыбающимся Брилом делал второй круг, Сколт неожиданно преградил ему дорогу. Автомобильчик взвизгнул тормозами и, вихляя передними колесами, остановился, почти наехав на журналиста. Ивоун подумал: сейчас вспыхнет ссора, но на лице Брила светилась безмятежная детская улыбка.

— Ваша игрушка создает невыносимый шум, — сказала Дьела.

— Я больше не буду. — по-детски обещал изобретатель. — Мне хотелось убедиться, что он работает.

Неожиданно игрушкой заинтересовался пилот.

— На втором и четвертом такте странные выхлопы. Ничего подобного не слыхивал. — сказал он.

Похоже было, что он неплохо разбирается в свойствах двигателей, если способен на слух отличить подобные тонкости.

Брил начал что-то объяснять. Видно было, что разговор интересен обоим. Брил совершенно расцвел: Сидор был первым человеком, который всерьез отнесся к его изобретению. Они вдвоем покатили коляску вдоль прохода.

Некоторое время Ивоун раздумывал над тем, стоит ли ему подняться наверх вторично или же лучше дождаться следующего утра. Но впереди был долгий бессмысленный день и он отправился во второе путешествие по винтовой лестнице.

Поднявшись на первый ярус, он опять услыхал голос Пловы.

— Отвяжись!

На этот раз она была с Калием.

— Все, девочка, хватит. Порезвилась, поразвлекалась — и хватит, — недобро послил тот. — Я твоему хрычу выпотрошу кишки.

— Дурак. Да он же ни на что не способен.

— Зачем же он тебе понадобился?

— А у кого еще, кроме него, можно добыть чек на тридцать тысяч? Может быть, у тебя?

Калий присвистнул.

— Где чек? Давай чек.

— Какой чек? — простушкой прикинулась Плова. — Вырвало ветром и унесло. Я как увидела…

— Ломай комедию перед другими. Чек у тебя.

У них началась возня, вскрики. Несколько раз Плова взвизгнула от боли. Раздались шлепки по голому.

Ивоун хотел подать голос, вмешаться, разнять их, но вовремя сообразил, что их драка давно перешла в любовную игру.

Пришлось ему снова возвратиться назад.

Внизу он застал Сидора. Брила и С кол та оживленно беседующими.

— Да вы же попросту ни шиша не смыслите в технике, — наседал на иронично улыбающегося журналиста разгоряченный Сидор. — Это же величайшее изобретение века. И как чудовищно просто. Бензин нужен только на первые такты. От нагрева вода разлагается на кислород и водород… Вы журналист в не можете не знать, какое сейчас положение с нефтью — запасы совсем истощились. А тут обыкновенная вода.

— Может быть, и хорошо, что изобретение погибнет здесь. По крайней мере вола сохранится.

— Да воды на наш век хватит.

— На наш-то и нефти хватит.

— А почем- погибнет? Почему изобретение погибнет? — пристал к журналисту Брил.

— Да им стоит только сообщить, — подхватил Сидор. — Это же выход, черт побери! У тебя миллионы в кармане. Можешь купить хоть десяток вертолетов.

Сверху возвратились Плова и Калий. Они шли в обнимку, совсем примиренные. Глядя на них сейчас, никто бы, и не подумал, что еще недавно между ними была размолвка.

— Точно миллионы? — спросил Калий у летчика.

— Да этого только самый последний тупица может не понимать, — мгновенно взъерошился тот: насмешливый тон Калия задел его за живое. — О таком изобретении только мечтать можно было — заменить бензин водой.

— Благодаря этому парню, этому умнику, — Сидор по-приятельски похлопал Брила по плечу, — нас всех вытаскают отсюда без заминки.

— А станет ли он платить за всех?

Хотя этот практический вопрос задан был не Брилу, все теперь посмотрели на него. Один Сколт продолжал иронично улыбаться, похоже, он не разделял восторженности пилота.

Оказавшись в центре внимания, Брил растерялся.

— Ну, раскошелишься или зажмешься? — пристал к нему Калий. — Разменяешь свой миллион?

— Да где он, миллион-то?

— Здесь, — Калий похлопал изобретателя по пустым карманам.

— Твое изобретение — миллионы, — пояснил Сидор.

— Надо же, сразу два миллионера, — рассмеялась Плова, впервые с интересом приглядываясь к Брилу.

Вечером, когда затих грохот бомбёжки, все направились в подвал на переговоры. Щекот, который совсем уже приготовился пуститься в опасную дорогу, решил повременить. Как знать, вдруг да и выгорит удача. Может быть, наверху поверят Сидору.

Ивоун немного замешкался на лестнице. Когда он входил в каморку, где располагалась рация, переговоры уже начались.

— Не горячись, Сидор, — слышалось из динамика. — Мы тебя отлично понимаем… и сочувствуем. Только ты очень неудачно это придумал. Получается, что у вас там случайно оказалось самое наинужнейнее изобретение века. Переворот в технике и энергетике?

К подобному обороту дела Сидор не приготовился, он был уверен в успехе.

— Да вы что. не знаете меня? — горячился он, сопровождая слова отборной бранью.

— Знаем, — заверил голос из динамика. — и понимаем. Отлично все сознаем. Но лишних ста тысяч у нас ни у кого нет.

— Тут миллиарды!..

— Конечно, конечно. — откровенно уже издевался динамик — Один храм чего стоит.

— Тут сотни миллиардов — выход из кризиса! — горячился пилот. — Двигатель, работающий на воде. Расход бензина мизерный — только на первые такты для запуска.

— А потом на чистой воде? — с издевательским смехом спрашивал динамик. — Превосходно.

Сидор в ярости готов был разнести рацию. Его едва удержали.

— Ну, погодите, доберусь до вас, — пригрозил он.

Единственным утешением для Ивоуна после этого бурного дня было то, что Щекот пустился в опасный поход не один, а вместе с Сидором. Того и убеждать не потребовалось, он сам рвался наверх, чтобы «задать там жару». Они пытались уговорить и Брила. Сидор обещал помочь ему сконструировать вторую модель. Но, похоже, что Брила теперь удерживала здесь не только коляска.

Ивоуну опять не спалось. Он взобрался на первый ярус. Там было одно укромное место, где можно было отдохнуть, даже уснуть при желании. А утром, перед рассветом подняться наверх. Все же ему хотелось побыть немного наедине с изваянной мадонной, так похожей на Дьелу.

Светила луна. Сегодня она была какая-то ржавая и звезды тоже пробивались тускло, и свет их казался не обычным голубоватым, а тревожно-красным. Отчего так, Ивоун не знал. Он стоял возле каменных перил и вглядывался в темень. Невдалеке смутно громоздилась гора автомобильного лома. Где-то по ее склону сейчас могли карабкаться Щекот и Сидор. Мысленно Ивоун помолился за них.

Ивоун пропустил момент, когда Дьела начала играть на органе. По-настоящему услышал музыку, когда она исполняла уже вторую часть «Короткой мессы» — приглушенную, плавную и певучую, с удивительно красивыми переходами. Красивыми и вместе с тем тревожными. И снова Ивоун возомнил, что он понял музыку, понял, что она говорит. Все люди, каждый из них в отдельности, рождаются для великой цели. Но не всякий способен постигнуть, в чем эта цель, в чем состоит назначение его жизни. Лишь немногие, те, кто способен страдать, разгадывают смысл и назначение жизни. Одно лишь страдание ведет к цели. Другого пути нет. Гладкие и покойные дороги заводят в тупики. «Прямы короткие пути: потребна скорбь, потребно время, чтобы могло произрасти на ниву брошенное семя». Ивоуну почему-то вообразился не кто-либо из великих мучеников, прошедших тернистый путь страдания, а Щекот при свете ржавой луны, бредущий поверх искореженных автомобилей.

Он не заметил, когда Дьела перестала играть. Музыка все еще продолжала звучать у него в душе. На время он даже позабыл про женщину, точно орган рождал звуки сам по себе. Ивоун на мгновение испугался, услыхав рядом с собой легкие шаги.

— Ой! — негромко вскрикнула Дьела, тоже не от испуга, а от внезапности: в темноте она почти наткнулась на Ивоуна.

— Это вы, — произнесла она, и в ее голосе Ивоуну послышалась радость.

— Как сегодня странно светит луна, — сказал он.

— Вот и мне тоже самое подумалось, — поспешно согласилась она, точно это было самое важное для нее. — Я всегда боялась лунного света. Он какой-то чужой… обманчивый.

— Они двое бредут там сейчас, — указал Ивоун в сторону смутно чернеющей горы, из-за которой пробивался рассеянный свет из окон высотных зданий новой Пираны.

— Дай бог им удачи.

Она не стала спрашивать, кто эти двое, догадалась сама.

— Мне их жаль, они не осознают…

Ивоун так же сразу понял, что она имеет в виду не только Щекота и Сидора, ушедших из храма, но и всех остальных, исключая лишь троих: Ивоуна, Сколта и себя. Только они трое осознают, что выхода отсюда нет и не питают никаких иллюзий.

— Вы с каждым разом играете все лучше и лучше, — сказал Ивоун.

— Мое последнее утешение. — Они оба говорили почему-то шепотом. — Совсем еще недавно у меня было другое страстное желание — иметь ребенка. Раньше я считала, что ребенок помешает заниматься музыкой, оторвет меня от музыки навсегда. Теперь жалею… И вот — мне не осталось ничего другого, кроме музыки — последнее утешение.

Подобное признание можно услышать разве что в исповедальне. Их разговор и впрямь происходил точно в бреду.

— Не следует отчаиваться, у вас есть близкий человек, есть помощь.

Ивоун лишь смутно отдавал себе отчет, что произносит не свои слова, а общие, какие, возможно, и должно говорить на исповеди.

— Муж?.. Да, да, вы правы. Он хороший, честный, благородный, смелый, великодушный. Но… мы с ним почти чужие. Это не его вина. Не знаю, чья. Нет, нет, я ни в чем не виню его. Тогда, в прошлом, нас влекло друг к другу, казалось, с нами совершается что-то небывалое, особенное. Мы оба втайне ждали какого-то чуда, полного слияния душ… А случилось то, что случается со всеми. Мы живем каждый сам по себе. Я уверена в нем, он не оставит в беде, никогда не совершит подлости. Я его по-настоящему уважаю. Но между нами нет чего-то. Не знаю чего. Может быть, любви! — шепотом выкрикнула она последние слова, и они прозвучали точно призыв, мольба о помощи.

— Никто из смертных не знает, что такое любовь, — вновь произнес Ивоун чужие, общие слова. — Никто, — заверил он, точно ее это могло утешить.

— Да, никто, — в самом деле успокаиваясь, признала Дьела. — Может быть, это искусство — любить? И трудное искусство. А мы все только ждем любви, как манны небесной. Мы ничего не делаем для нее — просто ждем. А не дождавшись, заявляем: любви нет. Господи, о чем это мы говорим? — точно опомнившись, придя в себя, спросила она. — Об этом ли нужно думать теперь?

— Да вы правы, — согласился он, все более про себя поражаясь странному разговору, который происходил между ними.

— Вы постоянно бродите ночью, один. Вам тяжело?

— Нет, нет, — заверил он поспешно. — Я просто люблю ходить по храму, слушать орган, смотреть, как луна просвечивает сквозь витражи.

— Скоро не будет и луны тоже.

— Не будет, — подтвердил он.

— Желаю вам хорошего сна, — сказала она.

— Благодарю. И вам тоже.

Они разошлись, будто не было между ними только что этого странного разговора и ее безумного признания.

Ивоун не подозревал еще, что это будет не единственная исповедь — ему предстояло еще выслушать много других столь же неожиданных признаний.

Следующим исповедался Калий. Это было особенно неожиданна для Ивоуна.

Ивоун, наконец, побывал наверху, как давно намеревался, постоял в благоговейном молчании перед мраморной мадонной. Она и в самом деле чем-то отдаленно походила на Дьелу. Закутанная в длиннополый плащ, просторные складки которого полностью скрывали тело святой, статуя возвышалась на мраморном постаменте, обращенная лицом на восток. Фигура вытесана столь искусно, что создавалось полное впечатление, будто под складками плаща и впрямь скрыто живое тело — к нему только прикоснись и ощутишь тепло и трепет. Лицо скорбящее, задумчивое, испытывающее муку-боль — ту саму муку, которую можно лишь носить в себе и терпеть, потому что избавления от нее никогда не наступит.

Скульптура слегка пострадала: по ней шаркнуло обломком лопасти вертолета. К счастью, удар пришелся вскользь и повредил лишь одну из мраморных складок одежды. Ивоун невольно содрогнулся от мысли, что удар мог прийтись в лицо.

А ведь скоро ее начнут уродовать падающие автомобили. Защитить, спасти невозможно. И не одну ее. Все остальные статуи, установленные на всех четырех стенах храма, подвергнутся одинаковой участи.

Ближняя гора из автомобилей уже сравнялась по высоте с храмом. Тень от нее сейчас не только достигла подножия собора, но взобралась уже на уровень второго яруса. Еще неделя — две, и солнечные лучи не станут попадать в окна, не будут освещать витражи.

Семь других столь же чудовищных пирамид возвышались немного поодаль от собора. Стрелы непостроенных виадуков сейчас молчаливо висели над старым городом. Их было на редкость отчетливо видно. Такой прозрачности воздуха, как в это утро, давно уже не бывало. Видимо, ночью дул сильный ветер и разогнал смог. Ивоун задержался долго и удивился, отчего это до сих пор не начало грохотать, ни один автомобиль не обрушился на старую Пирану. И вспомнил, сегодня праздник, день поминовения той самой святой девы, перед чьим изваянием он стоял. Как будто нарочно выбрал день. Это был первый день тишины с тех пор. как на Пирану начали сыпаться автомобили.

Споры спасать или не спасать древнюю столицу наверху давно прекратились. В сводках Пирану называли не иначе, как автомобильным кладбищем. Теперь все обитатели храма осознали свою участь все как-то притихли, погрузились в себя.

Известий о судьбе Щекота и Сидора не было. Ивоун ежедневно надеждой слушал сводку новостей. Если парням удалось выбраться наверх, о них упомянули бы. Живы ли они?

Хотя встреча к Калием произошла как бы невзначай, Ивоун сразу догадался, что тут не случайность. До этого парень не проявлял желания лазить по собору, осматривать витражи или скульптуры, а тут его занесло чуть ли не на самый верх.

— Ты все лазаешь, старик, — сказал он. — Каждый день. Не надоело?

— Мне нравится, — ответил Ивоун, не вдаваясь в разъяснения, что именно ему нравится.

Калию этого и не требовалось.

— Решил вот тоже посмотреть, пока нас не засыпали совсем. — сказал он с усмешкой. — Думал, в храме одни боги да святые, а тут всяких чертей и ведьм полным полно по зауглам. Чертей-то даже больше, чем святых.

Несмотря на развязный тон парня, Ивоун сразу почувствовал, что сказать ему хочется что-то другое, просто он не знает, с чего начать.

— Ладно, тут хоть видно, кто святой, а кто леший или ведьма. Глянул на рожу — и ясно, не ошибешься. А в жизни… Этакая красавица, хоть молись на нее, а раскусишь — стерва.

Ивоун с интересом взглянул в лицо парня. Сейчас впервые он уловил в его чертах нечто по-детски жалкое, беспомощное, какой-то внутренний надлом.

— Ей ведь, стерве, одного-то мужика мало — всех готова сграбастать. Ненасытная, — продолжал он. — Со старым хрычом легла бы в постель не раздумывая, если бы тот способен был. А теперь меня же винит. Чек, видишь ли, я у нее тиснул. Да мне что, деньги ее нужны? Пропади они пропадом! Деньги — тьфу. Деньги — это чтобы автомобиль купить, девчонок содержать… А у меня одни шиши были. Паршивый драндулет не на что было взять. А кто я без автомобиля? Сто шлюх мимо пройдут — ни одна не взглянет. Нет автомобиля, так ты и не человек. А тут та стерва — Плова, — пояснил он наконец, хотя Ивоуну и так было ясно, — сама на шее повисла. Даром что стерва, а красивая. Сама десять автомобилей стоит. Мне аж завидовать начали. Деньги позарез нужны стали. Тут как раз эти паломнички подвернулись — родственнички, седьмая вода на киселе. Такой куш! Я для виду только поломался, чтобы цену набить. А идти все равно боюсь. Плову одну оставлю — уплывет. А она сама тысячи стоит. Кое-как уломал ее прогуляться. А в общем-то на кой ляд я тебе все это выкладываю? У тебя хоть прежде-то девчонки были? Любил ты?

— Любовь — это нечто другое…

— Другое. — передразнил Калий — А что другое? То же самое, только слюней больше. Ты объясни, что другое? Объясни.

— Трудно объяснить.

— Трудно, — снова передразнил Калий. — Вы как сговорились. Спрашивал у одного умника, еще там, наверху, тоже заладил: трудно объяснить. По его, любовь тоже другое. Про музыку так же говорят: мол ваша, ну эта. — он каким-то особым изломанным движением изобразил новомодный танец, — дескать, эта музыка ненастоящая, а есть другая. Ну есть. А чего она такая скучная?

— Она не всем кажется скучной. Нужно научиться слушать. А многим, особенно молодым, легче привыкнуть к музыке, которая сразу доступна: в ней все построено па примитивных ритмах. После нее серьезная музыка кажется сложной и непонятной. А то, что непонятно, люди отвергают.

— Постой, постой, старик, — перебил его Калий. — Может быть, ты и прав… Когда она первый раз начала играть в такую рань, я хотел запустить в нее чем-нибудь потяжелее, да лень было с постели встать. А потом я просто не замечал, что она там играет. А вскоре… знаешь, старик, — сам себе поражаясь, — признался Калий, — начало нравиться. Стал вроде слушать.

— Вот видишь. — Ивоун не знал, радоваться ему за парня или нет. Останься он наверху, ему бы никогда не пришло в голову слушать серьезную музыку.

— Может быть, и эта… любовь тоже бывает разная… А, старик?

— Может быть.

— Да разве ж такую, как Плова, можно любить иначе? Она же вся из одной юбки состоит. Вся душа у нее там, под юбкой.

— Так ли хорошо ты ее знаешь?

— Еще как. Мы с ней по ночам не в гляделки играем.

Ивоун подумал, что вот и он сам. Калий, на первый взгляд производит отнюдь не благостное впечатление.

— Возможно, Плова вовсе не столь проста, как ты представляешь, — сказал он.

На это Калий только хмыкнул.

Ежедневные сеансы связи пришлось прекратить: истощился запас батарей. Включали только приемник. Наверху люди жили своими интересами. Теперь уже про старый город даже вспоминали не каждый день.

У Ивоуна вошло в привычку каждое утро взбираться на верхнюю галерею. Горы автомобильного лома вырастали на глазах, солнце даже в середине дня попадало только в верхние окна, все остальные витражи оставались в постоянной тени.

В этот день Ивоун расстроился. Один из автомобилей, летящих сверху, достиг центра сквера и вдребезги разбил одно из «величайших творений человеческого духа», как обычно именовали это произведение — статую «беглого каторжанина». Случись это каких-нибудь полтора — два месяца назад, о подобном событии протрубили бы на весь мир.

Совершенно расстроенный, он спускался вниз, почти не замечая лестничных витков. Перед глазами у него все еще стояла жуткая картина: измятый, лопнувший кузов автомобиля, нацеленный острым углом в голову мраморного изваяния, скрежещущий звук удара, хруст камня, и — пустое место там, где только что стояла скульптура, — меж других, украшающих фасады храма.

Внизу ему встретилась Плова.

— Вы чем-то расстроены? — в ее голосе прозвучало искреннее участие, хотя улыбка на лице была привычной, завлекающей — рекламные улыбки женщин Пираны известны всему миру.

— Вы, верно, чем-то опечалены? — вторично спросила она.

Он в нескольких словах рассказал ей, что именно его расстроили.

— Вы так переживаете, точно это не камень пострадал, — изумилась Плова, и улыбка столь неуместная теперь, совершенно исчезла с ее лица.

Видимо, он глянул на нее пристальнее, чем следовало.

— Вы как-то странно глядите на меня, — заметила она.

— Сегодня вы не похожи на себя.

— Правда? Мне самой кажется, я становлюсь другой, меняюсь.

— По-моему, к лучшему. Жаль только…

Он хотел сказать: жаль только, что для этого потребовалось столь много пережить и что другая, обновленная, Плова, возможность которой лишь приоткрылась, навсегда будет похоронена на дне автомобильного кладбища.

Он попытался объяснить ей это.

— Да, да, — тотчас согласилась Плова, у нее вдруг объявилась способность понимать с полуслова. — Наверху я жила в каком-то кисельном тумане, не задумываясь ни о чем. Как мне противно все это теперь… У всех на уме одного сорта штучки. Все хотят только одного. Я и стала такой, как они хотели. А что мне оставалось? Попробуй не стать — заставят. Да там иначе и не выживешь. Слышала — есть другие, живут и думают по-другому, верила и не верила — считала: притворяются. Да и как поверишь, когда там, наверху, их и в глаза не видела. А тут сразу ты и… Брил.

— Этот чудак изобретатель!

— Он смотрит на меня совсем иначе. Так никто еще не смотрел. Сначала мне было смешно. Он, точно ребенок, ничего не замечает Да ведь этот жеребец все выложит ему. И Брил поверит. Да и как не поверить, если все правда Да только сколько же это может продолжаться?! Не хочу оставаться такой. Что мне делать?

Даже безгрешному Брилу нашлось, в чем покаяться. Верно, будь Ивоун священником, он с легким сердцем отпустил бы ему этот грех.

Брил так же не поленился, взобрался чуть ли не на самый верх. Он неуклюже шагал по витой лестнице, ступая сразу через две, а то и три ступени. Идти таким манером было неудобно, потому что ему каждый раз приходилось ставить ногу на скошенную часть ступени. По своему обыкновению Брил был погружен в себя, что-то бормотал и едва даже не позабыл, зачем шел, чуть было не разминулся с Ивоуном, который нарочно прижался к стене, чтобы пропустить изобретателя. Ивоун только про себя подивился: «Чего ему понадобилось наверху?»

— О! Кажется, я вас и искал, — сразу сознался Брил. — Вот только убей меня на месте, не помню зачем. Ну да это после, само вспомнится, — заговорил он с живостью. — Вы знаете, я кажется понял, почему они строили такие тесные и витые лестницы — так легче обороняться малыми силами. Вот смотрите…

Он, раскорячив свои сильные ноги, встал в позу, в какую по его мнению должен становиться воин.

— Здесь у меня щит, — показал он на свою левую руку, — а здесь меч. Сколько бы не напирало снизу, хоть целое войско — сражаться можно только один на один. И у того, кто наверху — преимущество. Вот встаньте против меня, не так, не так, — поправил он Ивоуна. — Левую руку вперед — в ней щит. Теперь попробуйте достать меня мечом — он у вас в правой руке.

В самом деле не так-то просто дотянуться. Ивоун живо вообразит эту сцену воин — против воина. Тому, который осаждает, — не просто. Пусть даже снизу напирает целая рота, помочь остальные ему ничем не могут, будут только мешать.

— Вспомнил, — обрадовался Брил. — Я искал вас вовсе не за этим. Мне хотелось поговорить…

Они оба спускались теперь вниз. Брил чуть приотстал. Ивоун все время слышал его дыхание у себя над головой. Непослушные шаги изобретателя никак не хотели ступать на каждую ступеньку, подчиняться скосу лестничного витка, он норовил перешагивать сразу несколько и постоянно оступался, раскидывал в стороны руки, хватался за шершавые окаты каменной стены.

«Если этот верзила упадет, он задавит меня», — подумал Ивоун.

Они благополучно миновали четыре витка, близко внизу под ними забрезжил свет, попадающий на лестницу сквозь щель очередной бойницы. Через нее же снаружи приносились крики стрижей, чем-то сильно обеспокоенных. Пахнуло свежим воздухом, пахнущим птичьим пометом. Стрижиными гнездами были облеплены все амбразуры.

Беспрерывный грохот автомобильного кладбища проникал сюда приглушенно. Да слух к нему давно уже привык, не замечал, ловя на его фоне посторонние звуки. Ивоуну почудилось кошачье мяуканье.

«Откуда взялась кошка?»

— Меня почему-то все считают простаком. Я привык к этому еще со школы. Говорят, я непрактичен и совсем ничего не смыслю в быту. Я ни на кого никогда не обижался — пусть думают, как нравится. Только ведь я вовсе не такой наивный, как все полагают. Мне просто не интересно вникать в мелочи, а замечать я все замечаю и все сознаю.

Ивоун слушал, еще не догадываясь, к чему клонит Брил, что означает это признание. Честно говоря, он в сам считал Брила человеком со странностями, чудаком.

— Вы ведь и сами так думаете. — продолжал Брил.

Ивоун едва не оступился, услышав это.

— Признаюсь: да, — сказал он в полной растерянности.

— А ведь и вас тоже считают чудаком.

Ивоун негромко рассмеялся, и Брил проговорил, угадав его мысли:

— Вот видите, вы тоже об этом знаете.

«Оказалось, что мы способны понимать друг друга без слов».

— Она считает, что я совсем ничего не смыслю, ни о чем не догадываюсь. Она опекает меня, как младенца. — Брил произносил эти слова как-то по-особому глухо и точно про себя. — Ничего не могу поделать с собой. Она так искренне хочет мне добра. Как жаль, что на самом деле я вовсе не такой, каким она считает меня. Она думает, что обманывает меня, а мне так хочется быть обманутым.

«Так это обычно и начинается. — подумал Ивоун. — Но только другие не признаются, что хотят быть обманутыми».

— А ведь на самом деле никакого обмана нет, — уже вслух продолжал он свою мысль. — Она любит вас.

— Вы хотите утешить меня.

— Должна же она когда-то полюбить по-настоящему.

— Послушайте, — Брил остановился ступени на три выше Ивоуна, так что в лестничном полумраке вовсе не видно было его лица, оно терялось в потемках. — Кажется, кошка?

На этот раз кошачий призывный крик раздался совсем близко, у них над головами. Оба повернули назад. Сверху из-за поворота вновь брызнул рассеянный свет. В оконце амбразуры сидела черная кошка. Похоже, она давно уже бродяжничала в покинутом городе и стосковалась хоть по чьей-нибудь ласке. Брил погладил ее и кошка без сопротивления далась ему в руки.

…Должно быть, из автомобильного багажника вылетело запасное колесо. Оно угадало в верхушку каменного столба ограды, подпрыгнуло на высоту второго яруса и врезалось в витраж, засев в оконном переплете. Произошло это ранним утром. Все повыскакивали из своих келий. Оконный переплет был разворочен, цветные осколки усыпали пол, между остатками витража с изображением евангельской сцены чернел обод автомобильного колеса. Ходить близ южной стены стало опасно.

Добрых полтора часа потребовалось Ивоуну, чтобы взобраться на второй ярус южного крыла. Вид. открывавшийся отсюда, был ужасным: автомобильная гора почти заслонила горизонт. Вершина ее уже поднялась над собором. Склон горы крутой и неустойчивый. По нему то и дело, подпрыгивая и громыхая, скатывались все новые и новые автомобили. Из них пока лишь немногие достигали церковной ограды. Казалось, до склона рукой подать. Тем более Ивоуна поразила отвага какого-то вертолетчика, опустившего свою двухместную стрекозу почти до уровня, где сейчас находился Ивоун. Внутри застекленной кабины хорошо видно пилота, напряженно державшего обеими руками рычаги управления. Рядом с ним на сидении, почти наполовину свесившись в открытую дверцу, с телекамерой в руках находился второй человек, по-видимому, репортер телевизионной студии. Жерло его камеры нацелено вниз, в сторону собора.

Внизу, в нише между двумя центральными контрфорсами, ряден, с мраморным изваянием «раскаявшегося грешника» совершенно неподвижно стоял человек. Кто бы это мог быть? Откуда взялся? Ивоуну и в голову не пришло, чтобы там находился кто-либо из обитателей храма. Негодные баллоны, старые автоматические насосы, канистры и прочий хлам то и дело ударялись в соборную стену, иногда совсем рядом с человеком. Ивоун решил, что тот просто оцепенел от страха, не в состоянии двигаться. У самого Ивоуна все похолодело внутри. Самое ужасное сознавать свое полное бессилие. Ивоун не мог даже подбодрить несчастного, крикнуть — все равно тот не услышит.

Сколько времени продолжалась эта пытка, Ивоун не мог сказать — ему казалось, вечность. Наконец, человек вышел из ниши. Он легко запрыгнул на кузов ближнего автомобиля и начал продвигаться к спасительной лестнице. По его уверенным, свободным движениям ясно было, что он ничуть не напуган, и предположение о том, будто он оцепенел от страха, было ошибочным.

Ивоун узнал Сколта.

«Вот как он развлекается», — с внезапной злостью подумал Ивоун. Он кинулся к лестничному входу.

Они встретились на площадке первого яруса.

— Зачем вы это делаете?

Сколт скорее понял, чем услышал Ивоуна: в беспрерывном грохоте свалки не слыхать было даже вертолета, который все еще висел между склоном горы из автомобильного лома и собором. Из его кабины по-прежнему свешивался смельчак оператор, нацеливая ствол телевизионной камеры в сторону собора.

— Так, мальчишество. — сказал он. Больше сказать было нечего. Сколт ведь и сам прекрасно сознает, что его поступок глуп и безрассуден.

— Уйдем из этого ада, — опять же больше с помощью жестов и мимики объяснил свое желание Сколт.

По винтовой лестнице они углубились в толщу соборной стены. Здесь было сыро и глухо, громыхание падающих автомобилей едва проникало.

— Если бы в самом деле было куда бежать из этого ада, — произнес Сколт. В каменной тесноте голос звучал незнакомо, как будто принадлежал не Сколту, а неведомо кому.

— Глупо думать, будто мир превратился в ад недавно — с тех пор, как Пирана стала автомобильным кладбищем, — продолжал говорить Сколт неузнаваемо чужим голосом. — Мы давно жили в аду. Только но замечали. Не подозревали.

— Наверху и сейчас не знают этого.

Они углубились на два витка, вот-вот внизу должна сверкнуть узкая бойница, и опять в лестничный застенок ворвется металлический грохот и лязг. Сколт, шедший впереди, остановился. Силуэт головы и верхней части его туловища обозначился в полутьме. Ивоун догадался: сейчас начнется исповедь. Предчувствие не обмануло его.

— Всю свою сознательную жизнь я хотел одного — помочь людям различить правду. Мне казалось, для этого необходимо стать писателем. Ни философ, ни ученый, ни политик не способны к этому. У философов и ученых слишком мала аудитория, их голоса могут расслышать лишь немногие, политики часто вынуждены лгать. А писатель…

Последний звук его голоса затих, и в лестничном колодце вновь стало глухо. Ивоун ждал. Молчание затянулось.

— Господи, — вдруг совсем по-другому, с затаенным вздохом прозвучал голос Сколта. — Я же ведь сам ни одному своему слову не верю. Зачем и кого обманывать теперь-то?

Глаза Ивоуна привыкли к темноте, хотя и смутно, он мог уже видеть лицо Сколта. Ему даже вообразилась усмешка, скользнувшая по губам журналиста.

— Неверно считать, будто книги, созданные классиками — теми, кого мы называем классиками, — уточнил Сколт, — признаны и сохранились во времени в силу каких-то особых достоинств авторов. Вздор! Глупейшее и нелепейшее заблуждение. Думать, будто человечество отбирало и сохраняло одни лишь подлинные шедевры, то, в чем более всего нуждались люди — бред, выдумка. Все дело в капризе, в случае.

Сколт говорил торопливо, сбивчиво, в голосе звучало раздражение, точно он спорил с кем-то.

— Я написал больше тридцати книг. Их покупали нарасхват, читали запоем, о них спорили… А через год — полтора про них забывали. Они пылились на дальних полках никому не нужные. В чем дело? На первый взгляд, ответ прост: нет таланта. Но ведь, когда книга появлялась, все в один голос кричали: талантливо. А кто может определить — талантливо — не талантливо? Кто? Время? Да, к одним оно было милостиво: прочно, казалось, навсегда, забытые имена, вспоминали через двадцать — тридцать и даже через сто — двести лет. Почему? В позабытых книгах вдруг открывали глубины чувства, мысли, провидения. А почему же раньше-то все были слепы? Выходит, за прошедшие двадцать или сто лет человечество прозрело, поумнело?.. Чушь! Вздор! Просто таков каприз моды. Ведь глубины, которых раньше не видели, открывали не единицы, а буквально все. Все начинали восторгаться и превозносить автора, не оцененного современниками. Стиль, его манера становятся эталоном. Ему прощали даже явные ошибки и огрехи. Более того, в них то и находили главную прелесть. И так повторялось из века в век.

Глухо звучавший голос Сколта задыхался в тесноте каченных стен. Всплески отчаяния и подавленной боли слышались Ивоуну в чужих интонациях. Видимо, Сколт хорошо отдавал себе отчет, что говорит напрасно, что услышать его никто уже не может, но остановиться, не выговориться до конца не мог.

Ивоун предпочел бы не слышать исповеди Сколта. Не так-то просто быть поверенным чужой совести, чужого сознания. Истина и ложь содержались в словах Сколта одновременно. Точнее, Ивоун находил в них и то и другое. Он помнит, как лет десять — пятнадцать назад вдруг вспыхнула мода на примитивные глиняные статуэтки пятивековой давности. До этого к ним относились с пренебрежением, называли ремесленными поделками, аляповатыми, наивными, принадлежностями мещанского быта ушедшей эпохи. И вдруг на тебе — шедевры безымянных ваятелей, откровения человеческого духа, запечатленные в керамике и прочее. За статуэтками начали охоту, появились подделки. В истории искусства была прочно вписана страница глиняных примитивов. Изданы альбомы, созданы научные труды. Сам Ивоун приложил руку к этому делу: описал несколько старых глиняных фигур.

Все так. Вроде бы Сколт прав. Но ведь было и другое. Задолго до вспышки капризной моды, когда в отношении древних статуэток в ходу были бранные эпитеты, Ивоун тайком ходил в один заповедный уголок храма на верхней галерее — в одиночку любоваться наивной простотой и выразительностью старинных фигур. Чудачеством ли была его любовь? А не содержалась в этих статуэтках вечная, присущая им от рождения, теплота человеческого духа? И теперь люди вдруг увидали, разглядели это, потому что нашелся человек, который посмел выступить против общего мнения и сказать свое слово убедительно. Может быть, то же происходит и с книгами. Оживают из них лишь те, в которых содержится частица великого духа, духа искусства. А те, где одно лишь мастерство, обречены на забвение. И мода в таких случаях благодетельна: она помогает оживить живое. Открыть его и подарить людям.

У Сколта иное отношение к моде, отношение потребителя. Он хотел бы, чтобы мода помогала ему прославиться, и зол на нее, что она пренебрегла им.

— …Однажды еще давно, — вновь дошел до сознания Ивоуна смысл слов, произносимых Сколтом, — мне приснился мучительный сон. Это не был кошмар, наполненный ужасами, я не проваливался в бездну, меня никто не кромсал на части топором, я ни от кого не убегал, не было в этом сне ни крови, ни устрашающего рева и лязга. И все ж сон был мучительным. Я видел себя мальчишкой, сидящим за школьной партой, среди своих давних друзей девчонок и мальчишек, с которыми проходило мое детство. И я видел девочку, ее беззаветно влюбленные глаза. И тогда же во сне я отчетливо сознавал, что все это осталось уже в невозвратном прошлом. И девочка, так преданно влюбленная в меня, никогда не станет моей подругой, наши пути разойдутся. И сознавая это, я испытывал мучительную тоску, по сравнению с ней любые страхи и ужасы настоящей жизни сущие пустяки.

— Наверное, об этом и следовало написать книгу, — продолжал Сколт. — Но мне казалось, что история слишком проста, банальна, не содержит в себе ничего героического, будет скучна. И я выдумывал, сочинял. Мои герои были сильны духом, отважны. Ими восхищались, им подражали. Но вскоре появлялись другие книги, где герои были еще отважней, еще мужественней. И я, соревнуясь, писал новую книгу и делал своих героев тверже гранита и бетона. А чтобы меня не уличили во лжи, сам подражал своим героям, и даже преуспел в этом. А написать надо было о слабом, тоскующем человеке с опустошенным, израненным сердцем. Лишь теперь я понял это. У меня не хватило духу. Меня бы просмеяли, надо мной издевались бы. И страх удерживал меня.

Трудно было уловить связь между тем, с чего начал Сколт и его последним признанием, но Ивоун догадывался чутьем, что для самого Сколта неважно, последователен он или не последователен, у него нет ясности — ему необходимо просто исповедаться.

Прошло же две недели с тех пор, как Ивоун вновь начал вести дневник. Он записывал лишь хронику событий, ничего больше. Писал о том, что происходит снаружи, какие здания, улицы и скверы погребены под автомобилями, какие памятники разрушены, записывал кратко, что происходит у них, не давая ничьим поступкам какой-либо оценки. Он не знал, зачем и кому может понадобиться его дневник, просто считал своим долгом записывать все.

— Я должна поговорить с вами, — сказала Дьела, незаметно отозвав Ивоуна.

Они спустились вниз в подземные алтари, теперь заброшенные и запущенные. Звуки снаружи сюда не достигали. Где-то в глубине темных сводов слышалась тихая капель. То почвенные грунтовые воды просачивались сквозь камни фундамента, медленно подтачивая основание храма. Возможно, где-нибудь наверху прорвало водосточные трубы, и вода поступала оттуда.

Некоторое время Дьела точно собиралась с силами, приложив ладонь к груди, пыталась унять сердцебиение.

— У меня будет ребенок, — сказала она наконец.

— Поздравляю, — совершенно безотчетно, машинально проговорил он, со все большим изумлением вглядываясь в ее расстроенное лицо.

Недоумение, мелькнувшее в ее взгляде, возвратило ему трезвость рассудка.

— Простите, — сказал он. — Я произнес глупость.

— Что мне делать? — Отчаяние, звучавшее в ее голосе, полоснуло его.

Теперь, когда между ними было достигнуто понимание, им вовсе не требовалось произносить мысли вслух, достаточно было обмениваться взглядами, чтобы угадывать, кто о чем думает.

«Я должна поступить так. Ты прав, это ужасно. Но у меня нет другого выхода. Подскажи, если он есть».

«Если бы я знал, если бы я видел выход…»

«Его нет. Это не твоя и не моя вина. Не мучайся».

— Я знаю, у вас есть необходимые лекарства и есть справочник, — первой нарушила молчание Дьела. — Вы сами говорили, что закупили целиком аптеку. Я должна знать, сколько у меня времени осталось на раздумья.

Они шли назад, плутая в темных переходах, попадая в каменные тупики, где совсем не было свету.

Ивоун невольно думал о младенце, которому, если Дьела не примет мер, предстояло родиться и жить во тьме. Кто посмеет осудить — ее, если она не даст возможности появиться на свет? Само выражение «появиться на свет» звучало теперь чудовищной насмешкой.

— Я всегда веровала: искусство есть высший смысл и содержание жизни. Если оно не поддельное, подлинное, оно живет независимо от капризов моды. Даже, если люди в силу временной слепоты перестают замечать красоту полотен, ваяний, красоту и гармонию стихов, симфоний, истинные произведения все равно не мертвы — живы. И все поддельное, временное, несмотря на кажущийся успех, неизбежно умирает. В конечном итоге, человечество отбирает и сохраняет все подлинно лучшее, то, без ничего человек не был бы человеком, остался животным.

«Так вот с кем заочно спорил Сколт», — сообразил Ивоун, слушая Дьелу.

— А теперь я усомнилась в этом, — призналась Дьела. — Я веровала, что человечество становится лучше, добрее, гармоничнее. Что в этом процессе могли быть только временные недолгие заминки, отступления, тупики, а столбовая дорога вела к свету. И указателем на этом пути было искусство — подлинное искусство. Но как же могли мы очутиться в потемках? Выходит, указатели были неверными?

Ответа на этот вопрос у Ивоуна не было.

Из медицинского справочника Дьела узнала, что у нее есть в запасе примерно месяц. Она взяла из аптеки необходимые лекарства и справочник. Процедура требовала времени и была довольно сложной.

Записи в дневнике Ивоуна были краткими.

«С южной стороны автомобили погребли первый ярус и ниши с апостолами. На севере подошва автомобильной горы достигла церковной ограды. Заболел Ахаз. Кажется, серьезно».

«Автомобили начали ударяться в северную стену. На юге солнечные лучи перестали попадать в окна: их заслонила гора. Даже в средине дня в храме не бывает светло. Ахазу все хуже, Жалуется на холод, просит, чтобы его вынесли на солнце».

«Ахаза похоронили в склепе. Урия сказала, что жить ей осталось двадцать дней. Очень похоже на правду».

«Перестал звучать орган. Вернее, звуки, которые Дьеле удается извлечь из него, не похожи на музыку — жалкое и бессмысленное дребезжание медных труб».

«Скоро наступит тьма. Северная и южная горы сомкнулись. По радио говорят, что купол и шпиль храма, торчащие из автомобильной горы, почти невозможно разглядеть».

Теперь ночь и день внутри храма отличались только по звукам: днем грохотало, ночью наступало затишье. Лишь изредка в высоты вдруг падало что-нибудь, гулким и звонким эхом разносясь внутри храма. К этим внезапным вторжениям в ночную тишину привыкли.

Одичала кошка. Ее крики разносились среди ночи.

— Задушить проклятую, — высказал Калий.

Он начал охотиться за обезумевшей кошкой. Но изловить ее было не так-то просто. Она перестала подходить к людям. Едва кто-нибудь приближался к ней, стремглав уносилась в темноту.

Свет берегли. Свечи зажигали, лишь когда садились за стол. Трепетный язычок пламени озарял крохотное пространство. Из сумрака выступали неузнаваемые лица.

Скончалась Урия. Ни слез, ни причитаний на ее похоронах не было. Церемонию не стали затягивать, оберегая свечу. Назад пробирались на ощупь, держась друг за друга. Ивоун выхолил первым: он лучше других помнил расположение коридоров и лестниц. Он не видел, кто именно идет вслед за ним, но узнал руку Дьелы, ее нервные гибкие пальцы, истосковавшиеся по органным клавишам.

В тот же день, после обеда Дьела попросила у него несколько свечей из неприкосновенного запаса. Помогать ей вызвалась Плова. Та уже все знала.

Несколько часов он провел в тревожном ожидании. За массивной дверью в подвальной келье, где укрылись женщины, не слышалось никаких звуков. Он не представлял себе, чем может помочь в случае несчастного исхода, но считал своим долгом находиться поблизости.

Наконец, тяжелая дверь скрипнула. Пламя свечного огарка, трепыхавшее в глубине кельи, ослепило Ивоуна. В дверном проеме появилась Плова.

— Слава богу, благополучно, — усталым голосом объявила она.

Странные, незнакомые звуки раздавались в разных углах из темноты, наводя страх на всех. Какой-то писк и смутное движение.

Наконец пришла догадка: крысы! Безотчетный ужас обуял людей. Все собрались в кучу и заперлись в одной из келий.

И вовремя. Промедли они немного, им не удалось бы спастись. То было подлинное нашествие: крысы сновали повсюду. Даже сквозь дверь слышалась их постоянная возня, писк.

К счастью, дубовые доски сплошь были окованы железом.

Осада длилась трое суток. Люди уже мучались от голода и жажды. Калий требовал, чтобы ему открыли дверь дали возможность биться с крысами.

— Я их распинаю, — уверял он. — У меня ботинки с подковами.

К этому же начал склоняться и Сколт.

— Лучше погибнуть сражаясь, чем околевать с голоду.

К счастью, до этого не дошло. Крысы так же внезапно покинули собор, как появились. Куда они ушли, неизвестно.

Весь храм, все закоулки провоняли крысиным духом. Первое время казалось, что от этого запаха можно задохнуться, но потом то ли они свыклись, то ли воздух проветрился постепенно.

Ивоун давно заметил это и все время возвращался мыслью: откуда в храм поступает свежий воздух? И почему он не пропах бензином и мазутом? Почему воздух кажется влажным?

Записи в дневнике он делал теперь на ощупь, не будучи уверен, оставляет ли карандаш следы на бумаге.

«Мы потеряли счет дням. Последние батареи отказали».

«Появились странные звуки. Они раздаются где-то в вышине за сводами собора».

«Нас все больше тревожат эти звуки. Они методичны, в повторяющемся ритме. „Тук-тук-тук“. Потом опять трижды: „тук-тук-тук“. Они приближаются с каждым днем. Становятся оглушительней. Похоже, они сведут нас с ума. Ни о чем другом, как о природе этих звуков мы не способны думать».

«От этого адского грохота мы скоро сойдем с ума. Даже в глубине подвала от него не спасения. Что-то страшное с чудовищной силой и постоянством пробивается к нам. Скорее бы уж наступал конец. Или же это будет всего лишь началом наших адских мук?»

Вечером, когда снова наступила тишина, все выбрались из подвала, где отсиживались днем. Не поскупились, зажгли свечи. Некоторое время привыкали к свету.

Странная и поначалу совершенно непонятная картина предстала им. Почти вся восточная стена, портал и часть южного фасада были уничтожены. Обломки каменных плит и кирпичи вперемешку с искореженными автомобилями наполовину скрывали железобетонное тело, вторгшееся сверху и ушедшее в глубину. Более жуткой картины Ивоун не мог себе вообразить даже в кошмаре. Все были в недоумении.

Лишь долгое время спустя явилась догадка: наверху прокладывают автостраду. Это опора.

— Как жаль все-таки, что мы еще не на том свете, — сказала Дьела.

Теперь, если бы кто случайно попал в храм, он не вдруг понял бы, где очутился. Долго нужно было приглядываться, чтобы в этом хаосе рассмотреть своды и стены собора. В оконных нишах там и сям позаклинивало автомобили, а кое-где разбитые машины свешивались вниз почти целиком. На полу повсюду навалены кучи хлама: искореженные части машин, мятые канистры, проношенные рваные баллоны и прочая дребедень. Повсюду раскидано битое стекло и щепа оконных переплетов. Скамьи опрокинуты. Лишь центральный проход оставался не сильно захламленным: сюда иногда лишь прилетали осколки разноцветных стекол, да закатились два — три баллона.

Они совсем переселились в подвальные кельи и редко когда поднимались наверх.

Видимо, наверху прошел сильный ливень или же снова выпал обильный снег. Целые сутки сверху текли потоки воды, грязной, мутной, пахнущей битумом.

Ивоун один брел посредине храма, прислушиваясь к плеску водяных струй, к капели. Внизу под ногами бежал ручей.

Внезапная мысль пришла ему. Взволнованный, он начал рукой шарить по каменному полу, отыскивая направление потока. Более часа ползал по всему храму, пока определил главный сток. Вода стекала в сторону западного подвала. Туда они почти не заглядывали: там помещался один из подземных алтарей и находились склады различной церковной утвари, большей частью пришедшей в негодность. Там же были похоронены Ахаз и Урия.

Поток воды с шумом катился по мраморным ступеням. Ивоуну приходилось соблюдать осторожность, чтобы не подскользнуться. Потом он пробирался на ощупь вдоль извилистого коридора. Вода здесь текла уже большим ручьем, шумным и бурливым. Напор был таким, что Ивоун едва держался на ногах. Коридор круто повернул, наклон стал сильнее. Под ногами было скользкое каменное ложе, вылизанное водой. Ивоуну пришлось схватиться за выступ стены, чтобы удержаться, иначе его могло утащить в глубь подземелья. Оттуда несло сыростью и холодом. Где-то чуть впереди шагах в десяти от него методично повторялся один и тот же звук. Чем-то массивным и тяжелым стучало по железу.

Ивоун догадался, что там решетка, отделяющая подвалы храма от городской канализации.

Ивоун и Сколт вдвоем разведали, можно ли выбраться за решетку. В факельном свете прежде всего разглядели предмет, колотивший в железные брусья. Предмет оказался пустым гробом. Сейчас, когда вода схлынула, он лежал, привалившись одним боком к решетке. Гроб был пуст, и трудно теперь сказать, был ли это один из двух гробов, в которые положили Ахаза и Урию, и куда исчезло тело.

К счастью из стены, в которую была замурована решетка, видимо еще в давнюю пору вывалился огромный блок, размытый водой. В этом месте легко пролезть даже и грузному человеку.

Начали собираться в поход.

Более всего Сколта заботило, хватит ли им светильников до конца пути. А то, что им предстоял нелегкий долгий путь, всем было ясно. Плана канализации у них не было, продвигаться придется наугад. Еще неизвестно, чем закончится поход.

Когда все были готовы, Ивоун в последний момент объявил о своем решении остаться в храме.

— Наверху мне нечего делать.

Никто не пытался отговаривать его, все понимали, что это не минутный каприз, а обдуманное решение.

Выступать наметили утром хорошенько выспавшись.

После ужина Брил и Плова поднялись наверх в храм. Ивоун слышал, как они разговаривали. Потом наверху затрещал моторчик и слышно было, как он передвигался по храму. Ездить можно было только по центральному проходу между скамьями, боковые нефы сплошь захламлены. Кончилось это развлечение тем, что Брил врезался в колонну, разбил коляску и едва не поломал себе ребра.

После завтрака все одели котомки. Факелы пока не зажигали. Начали прощаться с Ивоуном.

Последней его обняла Дьела. Он ощутил ее губы, теплые, сухие губы. То был поцелуй, о котором он столько мечтал. Ивоун молча припал к ее рукам.

— Господи, не дай им заплутаться в потемках. Выведи их на верную дорогу. Помоги им, помоги выбраться из потемок.

Голос Ивоуна дрожал и сбивался, рыдания сами собой содрогали его грудь.

— Господи, пощади их, не дай им сбиться с пути.

Больше Ивоуну не о чем было просить. В древнем храме отзвучала последняя молитва.