Сегодня утром, когда мы пришли в школу, мы все были ужасно рады, потому что нас будут фотографировать всем классом, и это станет воспоминанием, которое мы будем лелеять всю жизнь, так нам объяснила наша учительница. А ещё она велела, чтобы мы умылись и причесались.

В общем, когда я входил в школьный двор, то весь блестел от бриллиантина. Все ребята уже были здесь, и учительница как раз ругала Жоффруа, который нарядился в костюм марсианина. У Жоффруа очень богатый папа, и он ему покупает все игрушки, которые ему только понравятся. Жоффруа говорил учительнице, что хочет фотографироваться только в марсианском костюме, а иначе он вообще уйдёт.

Фотограф тоже уже был здесь, и учительница ему сказала, что надо всё сделать побыстрее, а то у нас пропадёт урок арифметики. Аньян, лучший ученик нашего класса и любимчик учительницы, сказал, что было бы ужасно жаль остаться без арифметики, потому что он её очень любит и сделал все задачи. Эд – он у нас самый сильный – хотел врезать ему по носу, но Аньян носит очки, поэтому мы не можем драться с ним тогда, когда хочется. Тут учительница начала кричать, что мы невыносимы и что, если так будет продолжаться, никакого фотографирования не будет, а все сразу пойдут прямо в класс. Тогда фотограф сказал:

– Ну-ну, спокойно. Я знаю, как надо разговаривать с детьми, и всё пройдёт отлично.

Фотограф решил, что мы должны построиться в три ряда: первый ряд будет сидеть прямо на земле, второй – стоять вокруг учительницы, которая сядет на стул, а третий ряд встанет на ящики. В общем, у фотографа и правда были неплохие идеи.

За ящиками мы пошли в школьный подвал. Это было здорово, потому что там довольно темно, а Руфюс надел на голову старый мешок и кричал:

– У-у-у! Я привидение!

Потом мы увидели учительницу. Нам показалось, что она чем-то недовольна, поэтому мы быстро взяли ящики и вышли. Остался один Руфюс. Из-за того, что у него на голове был мешок, он не видел, что делается вокруг, и продолжал кричать:

– У-у-у! Я привидение! – И, когда учительница сняла с него мешок, Руфюс ужасно удивился.

Когда мы вернулись во двор, учительница выпустила ухо Руфюса и шлёпнула себя по лбу ладошкой.

– Да вы же совершенно чумазые! – сказала она.

Это была правда, потому что, пока мы валяли дурака в подвале, мы там немного испачкались. Учительница была рассержена, но фотограф ей сказал, что это не страшно и что у нас есть время умыться, пока он будет устанавливать ящики и стул для фотографирования. Из всех нас совершенно чистым был один Аньян и ещё Жоффруа, потому что у него на голове был марсианский шлем, похожий на стеклянную банку.

– Вот видите, – сказал Жоффруа учительнице, – если бы они все были одеты, как я, не было бы никаких проблем.

Я видел, что учительнице очень хотелось надрать Жоффруа уши, но они были внутри банки, и ей не за что было ухватиться. Всё-таки классная вещь этот марсианский костюм!

Мы умылись, причесались и опять вернулись во двор. Правда, все были немножко мокрые, но фотограф сказал, что это тоже не страшно и что на фотографии это будет незаметно.

– Итак, – спросил фотограф, – хотите ли вы порадовать свою учительницу?

Мы ответили, что да, потому что мы очень любим нашу учительницу, она ужасно хорошая, когда мы не выводим её из себя.

– Тогда, – сказал фотограф, – вы сейчас спокойно встанете на свои места, как это требуется для фотографии. Самые большие встанут на ящики, средние – во второй ряд, а маленькие сядут впереди.

Мы начали занимать места, а фотограф принялся объяснять учительнице, что от детей можно добиться всего, чего угодно, если проявить терпение, но учительница не смогла дослушать его до конца. Ей пришлось разнимать нас, потому что мы все хотели стоять на ящиках.

– Здесь есть только один человек по-настоящему большого роста. Это я! – кричал Эд и толкал всех, кто тоже хотел влезть на ящики.

Самым настырным был Жоффруа, поэтому Эд врезал ему по банке и сам сильно ушибся. Потом нескольким ребятам пришлось поднапрячься, чтобы стянуть с Жоффруа его банку, потому что он в ней застрял.

Учительница сказала, что предупреждает нас в последний раз, а потом будет арифметика, и мы решили вести себя хорошо и начали строиться. Жоффруа подошёл к фотографу и спросил:

– Что это у вас за аппарат?

Фотограф улыбнулся и сказал:

– Это, малыш, такой ящичек, из которого сейчас вылетит птичка.

– Староват ваш драндулет, – сказал Жоффруа. – Мне папа подарил с солнцезащитным экраном, короткофокусным и длиннофокусным объективами, ну и со светофильтрами, разумеется…

Нам показалось, что фотограф удивился. Он перестал улыбаться и велел Жоффруа встать на место.

– Хотя бы фотоэлемент-то у вас есть? – спросил у него Жоффруа.

– В последний раз повторяю, иди на своё место! – закричал фотограф, который почему-то вдруг начал ужасно нервничать.

Наконец мы все заняли свои места. Лично я сидел на земле рядом с Альцестом. Альцест – это мой друг, он очень толстый и всё время ест. Он как раз откусывал от бутерброда с джемом, и фотограф велел ему прекратить жевать, но Альцест ответил, что ему необходимо нормально питаться.

– Немедленно убери этот бутерброд! – закричала учительница, которая сидела точно позади Альцеста. Тот от неожиданности уронил бутерброд себе на рубашку.

– Ну вот вам, пожалуйста, – буркнул Альцест и попытался собрать с себя джем хлебом.

Учительница сказала, что теперь единственный выход – поставить Альцеста в последний ряд, чтобы пятна на его рубашке не было видно.

– Эд, – велела учительница, – уступи место своему товарищу.

– Он мне не товарищ, – ответил Эд, – и моего места не получит. А если ему так хочется, пусть повернётся спиной – ни пятна не будет видно, ни его жирной рожи.

Учительница рассердилась и назначила Эду наказание: проспрягать глагол в предложении «Я не должен отказываться уступить место товарищу, который уронил себе на рубашку бутерброд с джемом». Эд на это ничего не ответил; он нехотя слез с ящика и пошёл в первый ряд, а Альцест как раз двинулся к последнему ряду. И тут произошло вот что. Когда Эд поравнялся с Альцестом, то дал ему кулаком по носу. Альцест собирался лягнуть Эда ногой, но тот увернулся, потому что он у нас очень ловкий, и получилось, что Альцест лягнул Аньяна, но, к счастью, в такое место, где у него нет очков. Правда, Аньян всё равно заплакал и закричал, что ничего не видит, что его никто не любит и что он хочет умереть. Учительница начала его утешать, помогла ему высморкаться, потом заново причесала, а Альцеста наказала – велела ему сто раз переписать предложение: «Я не должен бить товарища, который не ищет со мной ссоры и носит очки».

– Вот и отлично, – сказал довольный Аньян.

Тогда учительница и ему задала что-то переписать, и Аньян так удивился, что даже не заплакал. Учительница стала раздавать наказания всем подряд, и нам теперь придётся переписать кучу всяких предложений. В конце концов учительница сказала:

– Теперь вы наконец угомонитесь, и, если будете вести себя прилично, я все наказания отменю. Итак, все сейчас встанут на свои места как положено, красиво улыбнутся, и мсье сделает нам отличную фотографию!

На фото: Верхний ряд слева направо: Мартен (который пошевелился), Пуло, Дюбеда, Куссиньон, Руфюс, Альдебер, Эд, Шампиньяк, Лефевр, Туссен, Шарлье, Сариго.

Средний ряд: Поль Божожоф, Жак Божожоф, Марку, Лафонтан, Лебрен, Дюбо, Дельмон, де Фонтаньес, Мартино, Жоффруа, Меспуле, Фало, Лафажон.

Сидят внизу: Риньон, Гюйо, Аннибал, Крутсеф, Бержес, учительница, Аньян, Николя, Фариболь, Грозини, Гонзалес, Пишне, Альцест и Мушвен (которого недавно выгнали).

Мы не хотели огорчать нашу учительницу, поэтому встали как положено.

Но с воспоминанием, которое мы будем лелеять всю жизнь, всё равно ничего не получится, потому что, когда всё было готово, мы увидели, что фотографа нет. Он, оказывается, уже ушёл и даже никого не предупредил.

Сегодня после обеда я пригласил своих друзей в гости, чтобы поиграть в ковбоев. Все пришли со своим снаряжением. У Руфюса было всё, что полагается иметь полицейскому, ему это подарил его папа: кепку, наручники, револьвер, белую палку регулировщика и свисток. На Эде была старая бойскаутская шляпа старшего брата, пояс с кучей деревянных патронов и две кобуры с обалденными револьверами, у них рукоятки сделаны из такой же кости, как та пудреница, которую папа купил маме после того, как они поссорились из-за жарко́го, потому что оно пережарилось, а мама сказала, что это потому, что папа опять задержался на работе.

Альцест переоделся в индейца, у него был деревянный томагавк и перья на голове, и он был похож на толстого цыплёнка, а у Жоффруа, который обожает наряжаться, был настоящий костюм ковбоя – и штаны, и кожаный жилет, и рубашка в клетку, большая шляпа, пистолеты с пистонами и шпоры с потрясающими наконечниками.

У меня самого была чёрная маска, которую мне подарили на Масленицу, ружьё, которое стреляет стрелами, и красный платок на шее – бывшая мамина косынка. Короче, вид у всех был классный!

Мы собрались в саду, и мама сказала, что позовёт нас, когда приготовит полдник.

– Хорошо, – сказал я. – Значит, так: я буду парнем на белом коне, а вы будете бандитами, и в конце я всех побеждаю.

Но все остальные со мной не согласились. Вот всегда так: когда играешь один, то скучно, а когда не один, то другие всё время затевают какие-то ссоры.

– А почему бы, например, мне не быть этим самым парнем, – спросил Эд, – и почему бы и мне тоже не иметь белую лошадь?

– С такой рожей, как у тебя, нельзя быть таким парнем, – сказал Альцест.

– Ты, индеец, заткнись, не то получишь пинка по гузке! – закричал Эд; он очень сильный и очень любит бить всех кулаком по носу, но насчёт пинка по гузке, это было что-то новенькое, хотя Альцест и правда был здорово похож на толстого цыплёнка.

– Я, во всяком случае, – сказал Руфюс, – буду шерифом.

– Шерифом? – засмеялся Жоффруа. – Где это ты видел шерифа в кепке? Просто умора!

Руфюсу, у которого папа полицейский, это не понравилось.

– Мой папа, – сказал он, – носит кепку, и это никакая не умора!

– Если бы он так нарядился в Техасе, это была бы умора, – продолжал смеяться Жоффруа, и Руфюс дал ему оплеуху, а Жоффруа вынул револьвер из кобуры и закричал: – Ты пожалеешь об этом, Джо!

И тогда Руфюс съездил ему ещё раз, а Жоффруа присел на землю и сделал «паф!» из своего револьвера. Руфюс прижал руки к животу и скорчил гримасу. Потом он упал и медленно произнёс:

– Ты убил меня, койот, но я буду отомщён!

Я скакал галопом по саду, подстёгивая себя сзади, как наездники подстёгивают лошадь, и тут ко мне подошёл Эд.

– Слезай с лошади! – велел он. – Это моя белая лошадь!

– Ну нет, мсье, – сказал я ему, – я здесь у себя дома, и белая лошадь – моя.

И тогда Эд стукнул меня кулаком по носу. В это время Руфюс громко засвистел в полицейский свисток.

– Ты – конокрад, – сказал он Эду, – а у нас в Канзас-Сити конокрадов отправляют на виселицу!

Тут вмешался Альцест:

– Минуточку! Ты не имеешь права его вешать, потому что шериф – я!

– Это с каких пор, курица несчастная? – спросил Руфюс.

Вообще-то Альцест не любит драться, но тут он взял свой деревянный томагавк и ручкой – бац! – стукнул по голове Руфюса, который этого совершенно не ожидал. К счастью, на Руфюсовой голове была кепка.

– Моя кепка! Ты помял мою кепку! – закричал Руфюс и побежал за Альцестом, а я снова поскакал по саду на своём коне.

– Эй, ребята, – сказал Эд, – кончайте это! Я кое-что придумал. Мы все будем нашими, а Альцест будет из племени индейцев. Он захочет нас захватить и возьмёт кого-нибудь в плен, а потом прискачем мы, освободим пленного и победим Альцеста!

Мы все были «за», действительно, отличная мысль, но Альцест не соглашался.

– Почему это я должен быть индейцем? – возмутился Альцест.

– Потому что у тебя перья на голове, дурак! – ответил Жоффруа. – И потом, если тебе не нравится, то и не играй. В конце концов, сколько можно, ты всем уже надоел!

– Ну и ладно, раз так, то я не играю! – Альцест надулся, отошёл в угол, вынул из кармана булочку с шоколадом и начал её есть.

– Надо, чтобы он играл, – сказал Эд. – Это наш единственный индеец, а если он будет упираться, я могу его ощипать!

Альцест заявил, что, так и быть, он согласен, но при условии, что в конце он окажется хорошим индейцем.

– Ладно, ладно, – отмахнулся Жоффруа, – какой же ты всё-таки настырный!

– А кто будет пленным? – спросил я.

– Да Жоффруа, конечно, – сказал Эд. – Привяжем его к дереву бельевой верёвкой.

– С какой стати? – теперь возмутился Жоффруа. – Почему это я? Я не могу быть пленным, у меня из вас всех самый лучший костюм!

– Ну и что? – ответил Эд. – У меня вот тоже есть белая лошадь, а я ведь не порчу игру!

– Это у меня белая лошадь! – сказал я.

Эд разозлился и сказал, что белая лошадь его, а если мне это не нравится, он мне врежет по носу.

– Только попробуй! – воскликнул я.

Он попробовал, и у него получилось.

– Ни с места, Оклахома Кид! – кричал Жоффруа и стрелял во все стороны из револьвера. Руфюс свистел в свисток и тоже кричал:

– Эй, я шериф, я вас всех арестую!

А Альцест бил его своим томагавком по кепке и орал, что берёт его в плен, но Руфюс разозлился, потому что его свисток упал в траву, а я плакал и говорил Эду, что я у себя дома и не хочу больше его здесь видеть. Все кричали, это было здорово, и всем было ужасно весело.

Потом из дома вышел папа. Вид у него был недовольный.

– Эй, ребята, что это за грохот, вы что, не можете нормально играть?

– Это из-за Жоффруа, мсье, он не хочет сдаваться в плен! – объяснил Эд.

– Хочешь по морде получить? – спросил Жоффруа, и они опять начали драться, но папа их разнял.

– Ребята, – сказал он, – я сейчас вам покажу, как надо играть. Я сам буду пленным!

Мы ужасно обрадовались! Классный у меня папа. Только мы успели привязать его к дереву бельевой верёвкой, как увидели, что через изгородь к нам перепрыгнул мсье Бледур.

Мсье Бледур – это наш сосед, он очень любит дразнить моего папу.

– Я тоже хочу играть, я буду краснокожим Упрямым Быком!

– Иди отсюда, Бледур, тебя никто не звал! – сказал ему папа.

Но мсье Бледур тоже классный; он встал перед папой, скрестил руки на груди и приказал:

– Пусть этот бледнолицый попридержит свой язык!

Папа изо всех сил старался отвязаться, а мсье Бледур начал танцевать вокруг дерева и кричать на разные голоса. Нам, конечно, очень хотелось остаться подольше и посмотреть, как играют и валяют дурака папа и мсье Бледур, но мы не могли, потому что мама позвала нас на полдник, а потом мы пошли ко мне в комнату играть в электрическую железную дорогу. Но я даже не представлял себе, что папа так сильно любит играть в ковбоев. Когда вечером мы снова спустились в сад, мсье Бледур уже давно ушёл, а папа всё ещё был привязан к дереву, кричал и строил рожи.

Здорово всё-таки, когда умеешь вот так играть сам с собой!

Сегодня нашей учительницы не было в школе. Мы как раз строились во дворе, чтобы войти в класс, и тут наш воспитатель, мсье Дюбон, сказал:

– Сегодня вашей учительницы не будет, она заболела.

Потом мсье Дюбон проводил нас в класс. Мы зовём нашего воспитателя Бульоном, когда его нет поблизости, конечно. Мы его так зовём, потому что он всё время говорит: «Посмотрите мне в глаза», а в бульоне есть глазки.́ Я тоже не сразу догадался, это мне потом старшие ребята объяснили. У Бульона большие усы, он часто всех наказывает, и с ним шутки плохи. Поэтому мы огорчились, что он будет за нами присматривать, но, к счастью, когда мы пришли в класс, он нам сказал:

– Я не могу остаться с вами, мне надо поработать с господином директором, поэтому посмотрите мне в глаза и дайте обещание, что будете хорошо себя вести.

Мы все посмотрели и пообещали. Но вообще-то мы всегда хорошо себя ведём.

Но он, то есть Бульон, кажется, не слишком-то нам поверил и спросил, кто у нас в классе лучший ученик.

– Это я, мсье! – сказал Аньян ужасно гордо.

– Хорошо, – сказал Бульон, – ты сядешь на место учительницы и будешь следить за порядком в классе. А я буду время от времени заходить, чтобы взглянуть, как у вас дела. Повторяйте уроки.

Аньян очень обрадовался. Он уселся за учительский стол, а Бульон ушёл.

– Так, – сказал Аньян, – у нас должна была быть арифметика. Открывайте тетради, будем решать задачу.

– С ума сошёл? – спросил Клотер.

– Клотер, прекрати болтать! – закричал Аньян, который, кажется, на самом деле вообразил себя учительницей.

– Иди сюда и повтори мне это, если ты мужчина! – сказал Клотер, но тут дверь класса открылась, и вошёл Бульон, ужасно довольный.

– Ага! – воскликнул он. – А я ведь специально задержался за дверью, чтобы послушать. Эй, ты, посмотри-ка мне в глаза!

Клотер посмотрел, но то, что он там увидел, кажется, ему не очень понравилось.

– Ты проспрягаешь глагол в предложении «Я не должен грубить своему товарищу, которому поручено за мной присматривать и который хочет, чтобы я решал задачи по арифметике».

Сказав всё это, Бульон вышел, но пообещал, что ещё вернётся.

Жоаким предложил посторожить у двери, и мы все были согласны, кроме Аньяна, который кричал:

– Жоаким, вернись на своё место!

Но Жоаким показал Аньяну язык, сел у двери и стал смотреть в замочную скважину.

– Никого нет, Жоаким? – спросил Клотер.

Жоаким ответил, что ничего не видит. Тогда Клотер встал и сказал, что теперь заставит Аньяна съесть свой учебник по арифметике, и это вообще-то была неплохая идея, но Аньяну она не понравилась, и он закричал:

– Нет! У меня очки!

– И их ты тоже съешь! – заявил Клотер, которому хотелось, чтобы Аньян обязательно что-нибудь съел.

Но тут Жоффруа сказал, что, вместо того чтобы терять время на ерунду, лучше уж поиграть в мяч.

– А как же задачи? – спросил Аньян, очень недовольный, но мы не обратили на него внимания и стали пасовать, и это было очень здорово – играть в мяч между партами.

Когда я вырасту, обязательно куплю себе целый класс, специально, чтобы в нём можно было играть. Потом раздался крик, и мы увидели, что Жоаким сидит на полу и держится руками за нос. Это всё из-за Бульона, который как раз открыл дверь, а Жоаким, наверное, не заметил, когда он подошёл.

– Что с тобой? – спросил Бульон, ужасно удивлённый, но Жоаким ничего не ответил, он только всё ойкал, и тогда Бульон взял его на руки и куда-то унёс.

Мы подобрали мячик и расселись по местам.

Когда Бульон снова вернулся вместе с Жоакимом, у которого нос совсем распух, то сказал, что всё это ему начинает надоедать и что, если так будет продолжаться, нам придётся пенять на себя.

– Почему вы не берёте пример со своего товарища Аньяна? – спросил он. – Вот он действительно хорошо себя ведёт.

И Бульон опять ушёл. Мы спросили у Жоакима, что с ним случилось, и он объяснил, что заснул, пока смотрел в замочную скважину.

– Один фермер отправился на базар, – опять завёл своё Аньян, – в корзине у него двадцать восемь яиц по пять франков за дюжину…

– Это всё из-за тебя, эта история с носом! – оборвал его Жоаким.

– Вот именно! – согласился Клотер. – Ну ничего, сейчас он у нас съест свой задачник вместе с фермером, яйцами и очками!

Аньян заплакал и сказал, что мы плохие, что он всё расскажет своим родителям и что они сделают так, чтобы нас всех выгнали, и в этот момент Бульон опять открыл дверь. Мы молча сидели на своих местах, и Бульон посмотрел на Аньяна, который один рыдал за учительским столом.

– Ну что, – сказал Бульон, – теперь вы нарушаете дисциплину? Вы меня просто сведёте с ума! Всякий раз, когда я захожу, кто-нибудь из вас обязательно валяет дурака! Посмотрите все мне в глаза! Если в следующий раз я зайду и замечу, что что-нибудь не так, то приму строгие меры!

И он снова ушёл. Мы подумали, что сейчас в самом деле неподходящий момент, чтобы валять дурака, потому что от нашего воспитателя, когда он в плохом настроении, может быть куча неприятностей. Мы больше не шевелились, и было слышно только, как всхлипывает Аньян и жуёт Альцест.

А потом со стороны двери послышался какой-то совсем тихий звук. Ручка двери очень медленно повернулась, дверь скрипнула и начала потихоньку открываться. Мы все смотрели, почти не дыша, и даже Альцест перестал жевать. И вдруг кто-то как крикнет:

– Это Бульон!

Дверь распахнулась, и в класс влетел Бульон. Он был весь красный.

– Кто это сказал? – закричал он.

– Это Николя! – ответил Аньян.

– Неправда, подлый лжец! – И это была правда, что это была неправда, потому что тот, кто это сказал, был на самом деле Руфюс.

– Это ты! Это ты! Это ты! – крикнул Аньян и снова заплакал.

– Останешься после уроков! – сказал мне Бульон.

Тогда я тоже заплакал и сказал, что это несправедливо и что я брошу школу и все об этом ещё пожалеют.

– Это не он, мсье, это Аньян сказал «Бульон»! – закричал Руфюс.

– Это не я, я не говорил «Бульон»! – в ответ закричал Аньян.

– Ты сказал «Бульон», я слышал, как ты сказал «Бульон», совершенно точно «Бульон»!

– Прекрасно, тем лучше, – сказал Бульон. – После уроков останутся все!

– При чём здесь я? – спросил Альцест. – Лично я не говорил «Бульон»!

– Я не желаю больше слышать эту отвратительную кличку, вам ясно? – закричал Бульон, который, кажется, очень разволновался.

– Я не останусь после уроков! – Аньян заплакал, упал на пол и стал по нему кататься и икать, и сделался сначала весь красный, а потом совершенно синий.

В общем-то, в классе почти все что-нибудь кричали или плакали, и мне даже показалось, что и Бульон тоже собирается заплакать, но в этот момент вошёл директор.

– Что здесь происходит, Буль… мсье Дюбон? – спросил директор.

– Не знаю, господин директор, – ответил Бульон. – Один катается по полу, у другого из носа течёт кровь, когда я открываю дверь, остальные орут; я никогда в жизни не видел ничего подобного. Никогда. – И Бульон схватился за волосы, а его усы сами собой задвигались в разные стороны.

На следующий день наша учительница вернулась, но Бульон почему-то не пришёл.

Альцест назначил встречу всем ребятам из нашего класса после обеда на пустыре, недалеко от дома. Он нас позвал, потому что его папа подарил ему совершенно новый футбольный мяч, и мы собирались сыграть замечательный матч. Отличный парень, наш Альцест.

Мы встретились на пустыре в три часа, и нас было ровно восемнадцать человек. Надо было решить, как разделиться на команды, чтобы с каждой стороны получилось поровну игроков.

Что касается судьи, с этим всё было просто. Судьёй мы выбрали Аньяна. Из-за того, что он носит очки, с ним нельзя драться, а для судьи это как раз подходит. И потом, ни одна команда не хотела брать к себе Аньяна, потому что он не очень сильный и вообще плакса. Но когда Аньян попросил дать ему свисток, мы немного поспорили. Единственный из нас, у кого есть свисток, – это Руфюс, у которого папа полицейский.

– Я не могу тебе одолжить мой свисток, – сказал Руфюс, – это семейная реликвия.

Тут возразить было нечего. В конце концов мы решили, что Аньян будет предупреждать Руфюса, когда надо свистеть, а свистеть Руфюс будет сам.

– Ну что? Мы играть-то когда-нибудь начнём? Я уже есть хочу! – закричал Альцест.

Но тут оказалось, что всё не так просто, потому что если Аньян будет судьёй, то остаётся всего семнадцать игроков, и, когда мы пробовали поделиться пополам, оставался один лишний. Тогда мы придумали такую вещь: пусть кто-нибудь будет судьёй на линии, чтобы размахивать красным флажком, когда мяч улетит с поля. Мы выбрали Мексана. Один судья на линии, конечно, это не так уж и много, чтобы следить за целым полем, но Мексан очень быстро бегает, у него ноги ужасно длинные и худые, с громадными грязными коленками. Мексан и слышать ничего не хотел, потому что собирался сам играть в мяч, к тому же, сказал он, у него нет флажка. Но потом он всё-таки согласился побыть судьёй на линии в первом тайме. Что касается флажка, он решил размахивать своим носовым платком. Платок был не очень чистым, но ведь Мексан же не мог знать, когда выходил из дома, что придётся его использовать вместо флажка.

– Ну что, начинаем? – опять закричал Альцест.

После этого дело пошло быстрее, потому что осталось только шестнадцать игроков.

Ещё каждой команде нужен был капитан. Капитанами хотели быть все. Все, кроме Альцеста, который хотел быть вратарём, потому что он не любит бегать. Мы, конечно, были согласны, потому что Альцест здорово подходит на роль вратаря: он такой толстый, что очень хорошо загораживает ворота. Но всё равно оставалось ещё пятнадцать капитанов, то есть довольно много лишних.

– Я самый сильный, – кричал Эд, – и я должен быть капитаном, а все, кто не согласен, получат в нос!

– Я капитан, у меня самый лучший костюм! – закричал Жоффруа, и Эд стукнул его кулаком по носу.

Это правда, что у Жоффруа самый хороший костюм, потому что его богатый папа купил ему полное футбольное снаряжение, даже сине-бело-красную[1] футболку.

– Если меня не назначат капитаном, – пригрозил Руфюс, – я позову своего папу, и он вас всех посадит в тюрьму!

Тогда мне пришла в голову мысль сыграть в орёл или решку. Получилось, что мы бросали монетку два раза, потому что сначала она потерялась в траве и мы её так и не нашли. Это была монета Жоакима, он нам её одолжил для жеребьёвки, и ему совсем не понравилось, когда она пропала. Он бросился её искать, хотя Жоффруа ему сразу пообещал, что его папа пришлёт ему чек, чтобы компенсировать расходы. В конце концов в капитаны выбрали Жоффруа и меня.

– Эй, я не собираюсь опаздывать на полдник! – крикнул Альцест. – Мы будем играть или нет?

Но надо было ещё разделиться на команды. Со всеми всё прошло гладко, кроме Эда. Мы с Жоффруа оба хотели заполучить Эда в свои команды, потому что, когда он бежит с мячом, его никто никогда не останавливает. Вообще-то он не очень хорошо играет, но зато его все боятся. У Жоакима настроение было уже получше, потому что он нашёл свою монету, и тогда мы её у него попросили ещё раз, чтобы бросить жребий на Эда, и монетка снова потерялась. На этот раз Жоаким ужасно разозлился и опять принялся её искать, а на Эда нам пришлось тянуть соломинку, и Жоффруа выиграл. Жоффруа назначил Эда вратарём: он подумал, что теперь никто не посмеет даже близко подойти к воротам, а уж попасть в них мячом – тем более, потому что Эд очень обидчивый.

Альцест ел печенье, сидя между двумя камешками, обозначавшими его ворота. Вид у него был недовольный.

– Эй, – крикнул он, – вы вообще-то начнёте когда-нибудь или нет?

Но надо было ещё распределиться по полю. Из-за того, что у нас было всего по семь игроков с каждой стороны, не считая вратарей, это тоже оказалось не так-то просто. В обеих командах начался спор. Очень многие хотели играть передними нападающими. Жоаким хотел быть задним защитником, но это потому, что его монетка упала как раз в том углу, и он собирался одновременно играть и продолжать её искать.

В команде Жоффруа всё быстро наладилось, потому что Эд много кому врезал, и после этого все игроки без всяких споров встали на свои места, потирая носы. Всё-таки у Эда классный удар!

В моей команде мы всё никак не могли договориться до тех пор, пока Эд не сказал, что сейчас придёт и врежет по носу и нашим тоже. После этого все встали куда надо.

Аньян велел Руфюсу: «Свисти!» – и Руфюс, который играл у меня в команде, свистнул вбрасывание. Но Жоффруа был недоволен. Он сказал:

– Это нечестно! Нам солнце прямо в глаза! С какой стати моя команда должна играть с плохой стороны поля!

Я ему ответил, что, если ему так не нравится солнце, он может закрыть глаза и что с закрытыми глазами он, может быть, будет играть даже лучше, чем с открытыми. Тут мы подрались, и Руфюс засвистел в свой свисток.

– Я не давал приказа свистеть! – закричал Аньян. – Это я судья!

Руфюсу это не понравилось, и он сказал, что ему не требуется разрешение Аньяна, чтобы свистеть, и что он будет свистеть, когда ему захочется, вот так. И он начал свистеть как сумасшедший.

– Гад ты всё-таки! – крикнул Аньян и разревелся.

– Эй, ребята! – позвал Альцест из своих ворот.

Но его никто не слушал. Я продолжал драться с Жоффруа и разорвал его красивую сине-бело-красную футболку, а он сначала кричал:

– Ха-ха-ха! Подумаешь! Мой папа купит мне ещё кучу таких! – а потом двинул мне ногой по щиколотке.

Руфюс бегал за Аньяном, который вопил:

– У меня очки! У меня очки!

Жоаким ни на кого не обращал внимания, он всё ещё искал свою монетку и никак не мог найти. Эду, который спокойно стоял в своих воротах, всё это надоело, и он начал колотить кулаком по тем носам, которые были ближе к нему, то есть по носам своей собственной коман ды. Все бегали и орали. Было здорово весело, просто классно!

– Эй, ребята, кончайте! – снова крикнул Альцест.

Тогда Эд рассердился:

– Тебе же хотелось скорее играть. Ну вот, все и играют, а если хочешь что-то сказать, подожди, пока кончится первый тайм!

– Первый тайм чего? – спросил Альцест. – Я только что вспомнил, что мяча-то у нас нет, я его дома забыл!

Когда учительница вошла в класс, было видно, что она ужасно нервничает.

– В школу приехал господин инспектор, – сказала она нам. – Я надеюсь, что вы будете вести себя прилично и произведёте на него хорошее впечатление.

Мы, конечно, пообещали, что будем хорошо себя вести, но вообще-то учительница напрасно беспокоилась, потому что мы почти всегда ведём себя хорошо.

– Обращаю ваше внимание на то, – продолжила она, – что это новый инспектор. Старый к вам уже привык, но он ушёл на пенсию…

А потом она дала нам целую кучу всяких указаний, запретила разговаривать, если нас не спрашивают, смеяться без разрешения и попросила не ронять шарики, как в прошлый раз, когда инспектор приехал и шлёпнулся на пол, и ещё попросила Альцеста прекратить жевать, когда инспектор войдёт в класс, и сказала Клотеру, который у нас самый отстающий, чтобы он постарался поменьше попадаться на глаза. Иногда мне кажется, что наша учительница просто принимает нас за дурачков. Но мы всё равно её очень любим и, конечно, пообещали ей всё, что она хотела. Ещё она проверила, как в классе обстоит дело с чистотой, и сказала, что класс, кажется, выглядит чище, чем некоторые из нас. А потом она попросила Аньяна налить в чернильницы чернил – на случай, если инспектор захочет устроить нам диктант.

Аньян взял большую бутылку чернил и как раз собирался начать с первой парты, где сидят Сирилл и Жоаким, когда кто-то крикнул:

– Инспектор идёт!

Аньян так испугался, что облил чернилами всю парту. Но это была шутка, никакого инспектора не было, и учительница очень рассердилась:

– Я видела, это кричал ты, Клотер! Очень глупая шутка. Отправляйся в угол!

Клотер заплакал и сказал, что если он будет стоять в углу, то сразу же бросится в глаза, и инспектор задаст ему кучу вопросов, а он совершенно ничего не знает и будет плакать, и вообще это была никакая не шутка, потому что он видел, как инспектор шёл по двору вместе с директором, и это была правда, и учительница сказала, что ладно, на этот раз – так и быть.

Плохо, что вся первая парта была в чернилах, и тогда учительница сказала, что надо переставить её в последний ряд, чтобы не было видно. Мы тут же взялись за дело, и это было здорово, потому что мы начали двигать сразу все парты, и всем было очень весело, когда в класс вошли инспектор и директор.

Нам даже не пришлось вставать, потому что мы и так уже были на ногах, но всё-таки они застали нас врасплох, и мы очень удивились.

– Это наши малыши, они… они немного несобранные, – сказал директор.

– Я вижу, – кивнул инспектор. – Садитесь, дети.

Мы сразу сели, но первую парту всё-таки уже успели развернуть, чтобы её передвинуть, и Сирилл и Жоаким теперь сидели спиной к доске. Инспектор посмотрел на учительницу и спросил, всегда ли эти ученики располагаются в классе таким образом. У учительницы сделалось лицо, как у Клотера, когда его вызывают к доске, но она, правда, не заплакала.

– Небольшое недоразумение… – пробормотала она.

У инспектора был не слишком довольный вид и огромные брови, налезающие прямо на глаза.

– Не помешало бы иметь чуть больше авторитета, – сказал он. – Дети, поставьте-ка эту парту на место.

Мы все встали, а инспектор закричал:

– Не все сразу! Вот вы, вы двое!

Сирилл и Жоаким повернули парту и снова уселись. Инспектор улыбнулся и опёрся о неё руками.

– Хорошо, – сказал он, – чем вы занимались, перед тем как я пришёл?

– Мы двигали парту, – ответил Сирилл.

– Довольно уже об этой парте! – воскликнул инспектор, который, кажется, начинал немного нервничать. – Кстати, зачем это вы её двигали?

– Из-за чернил, – объяснил Жоаким.

– Из-за чернил? – переспросил инспектор и посмотрел на свои руки, которые были совершенно синие. Он глубоко вздохнул и вытер пальцы носовым платком.

Тут мы заметили, что и инспектор, и учительница, и директор не настроены шутить. И мы решили, что будем вести себя ужасно хорошо.

– У вас, как я вижу, кое-какие проблемы с дисциплиной, – обратился инспектор к учительнице. – Здесь следует прибегнуть к элементарной психологии.

Потом он повернулся к нам, широко улыбнулся и отодвинул брови повыше от глаз.

– Дети, я хочу стать вашим другом. Не надо меня бояться, я знаю, что вы любите повеселиться, да и сам я тоже не прочь посмеяться. Вот, кстати, вы знаете историю о двух глухих? Один глухой говорит другому: «Ты идёшь на рыбалку?» А тот говорит: «Нет, я иду на рыбалку». Тогда первый говорит: «Да? А я думал, что ты идёшь на рыбалку!»

Жаль, что учительница запретила нам смеяться без разрешения, потому что сдержаться было просто ужасно трудно. Я, например, обязательно расскажу вечером эту историю папе, ему очень понравится, я уверен, что он её ещё не слышал. Инспектор, которому ничьё разрешение не требовалось, смеялся очень громко, но когда заметил, что в классе совсем тихо, то вернул брови на место, покашлял и сказал:

– Ну хорошо. Мы достаточно повеселились, а теперь – за работу.

– Мы как раз изучали басни, – сказала учительница. – «Ворона и Лисица».

– Отлично, замечательно! Пожалуйста, продолжайте, – попросил инспектор.

Учительница сделала вид, что ищет в классе кого-нибудь наугад, а потом указала на Аньяна:

– Вы, Аньян, прочитаете нам басню наизусть.

Но тут инспектор поднял руку.

– Вы позволите? – сказал он учительнице, а потом показал на Клотера: – Вот вы, там, сзади, прочитайте нам эту басню.

Клотер открыл рот и заплакал.

– В чём дело? – удивился инспектор.

Учительница сказала, что Клотера следует извинить, потому что он очень застенчивый, и тогда вызвали Руфюса.

Руфюс сказал, что наизусть басню не знает, но примерно представляет, о чём там речь, и сразу начал объяснять, что это история про одну ворону, которая держала в клюве рокфор.

– Рокфор? – спросил инспектор, у которого делался всё более и более удивлённый вид.

– Да нет, – возразил Альцест, – это был камамбер.

– Ничего подобного, – сказал Руфюс. – Камамбер ворона не смогла бы держать в клюве, он текучий, и потом, он плохо пахнет!

– Может, он и неважно пахнет, зато на вкус – отличный, – ответил Альцест. – И потом, запах – это ещё ничего не значит. Вон мыло хорошо пахнет, а совершенно невкусное, я однажды пробовал.

– Ха! – крикнул Руфюс. – Да ты просто дурак, и я скажу своему папе, чтобы он выписал твоему папе кучу штрафов!

И потом они подрались.

Все уже повскакивали со своих мест и что-то кричали, кроме Клотера, который всё ещё плакал в своём углу, и Аньяна, который вышел к доске и декламировал там «Ворону и Лисицу». Учительница, инспектор и директор кричали: «Довольно!» В общем, всем было очень весело.

Когда все успокоились и опять сели на свои места, инспектор вынул носовой платок, вытер им лицо и весь вымазался чернилами, и очень жаль, что нам было запрещено смеяться, потому что из-за этого пришлось сдерживаться до самой перемены, а это страшно трудно.

Инспектор подошёл к учительнице и пожал ей руку.

– Хочу выразить вам свою глубокую симпатию, мадемуазель. Ещё ни разу до сегодняшнего дня я не осознавал с такой очевидностью, какого самопожертвования требует наша профессия. Так держать! Мужайтесь! Браво!

И он очень быстро вышел вместе с директором.

Мы очень любим нашу учительницу, но на этот раз она поступила ужасно несправедливо. Ведь именно благодаря нам её поздравил инспектор, а она всех нас оставила после уроков!

Я шёл из школы и встретил щенка. У него был совершенно потерянный вид, он был совсем один, и мне стало его ужасно жалко. Я подумал, что щенок будет рад найти друга, и побежал за ним, но догнал с большим трудом. Он совсем не собирался идти со мной – наверное, побаивался, но я ему отдал половину своей булочки с шоколадом, он её съел и начал вилять хвостом. Я назвал его Рексом, как в фильме про полицейских, который я смотрел в прошлый четверг.

После булочки – Рекс проглотил её почти так же быстро, как это сделал бы Альцест, мой друг, который всё время ест, – щенок с радостью пошёл за мной. Я подумал, что для мамы с папой это будет отличный сюрприз, если я приду домой вместе с Рексом. А потом я научу Рекса делать всякие фокусы, он будет сторожить дом, а ещё он будет помогать мне ловить бандитов, как в том фильме в прошлый четверг.

Так вот, вы мне просто не поверите, но, когда мы пришли домой, мама совсем не обрадовалась, когда увидела Рекса, ну совершенно не обрадовалась. Надо сказать, что он сам был в этом немножко виноват. Когда мы вошли в гостиную, мама нас встретила, поцеловала меня, спросила, всё ли в порядке в школе, не баловался ли я, а потом увидела Рекса и начала кричать:

– Где ты подобрал это животное?!

Я стал ей объяснять, что это несчастный щенок, который потерялся и который будет мне помогать ловить кучу бандитов, но Рекс, вместо того чтобы стоять спокойно, прыгнул на кресло и начал кусать подушку. А это было то самое кресло, куда папе разрешают садиться, только когда у нас гости!

Мама всё кричала, что уже давно запретила мне тащить с улицы в дом всякую живность (это правда, мама мне это запретила, когда я в прошлый раз принёс мышку), что это опасно, что собака может быть бешеной, что она всех нас покусает, и мы все заразимся бешенством, и что сейчас она сходит за метлой, чтобы выставить это животное вон, и что она даёт мне ровно одну минуту, чтобы я убрал эту собаку из дома.

Мне было нелегко заставить Рекса отцепиться от подушки, в зубах у него ещё оставался целый клок, и я правда не понимаю, что ему в ней так понравилось. Потом я взял Рекса на руки, и мы вышли в сад. Мне очень хотелось заплакать, и я так и сделал. Не знаю, было ли грустно Рексу, он был слишком занят – всё время выплёвывал кусочки шерсти от подушки.

Когда пришёл папа, он так нас и застал сидящими перед дверью: я плакал, а Рекс плевался.

– Ну, – сказал папа, – что тут происходит?

И я ему всё объяснил, что мама не захотела оставить Рекса, а Рекс – это мой друг, и я тоже его единственный друг, и он будет помогать мне ловить кучу бандитов и будет делать фокусы, которым я его научу, и что я ужасно несчастный, и я снова заплакал, а Рекс чесал себе ухо задней лапой, хотя это страшно трудно, мы однажды в школе попробовали, и единственный, у кого получилось, – это Мексан, у которого слишком длинные ноги.

Папа погладил меня по голове, а потом сказал, что мама права, что приводить в дом собак опасно, что они бывают больными и кидаются всех кусать, а потом – раз! – и у всех начинает течь слюна, и все делаются бешеные, и что мы ещё будем проходить в школе про Пастера, который придумал одно лекарство, что Пастер – это благодетель человечества, потому что теперь от бешенства можно вылечиться, но всё-таки это очень серьёзная болезнь. Я ответил папе, что Рекс никакой не больной, у него хороший аппетит и он ужасно умный. Тогда папа посмотрел на Рекса и потрепал его по голове, как иногда меня.

– И правда, вид у него вполне здоровый, у этого пса, – сказал папа, а Рекс начал лизать ему руку. Папе это ужасно понравилось. – Он очень милый, – улыбнулся папа, а потом протянул другую руку и сказал: – Лапу, дай лапу, ну же, лапку давай! – И Рекс дал ему лапку, а потом опять лизнул ему руку, а потом почесал себе ухо – в общем, он всё время был чем-то занят, мой Рекс.

Папа засмеялся и сказал мне:

– Ладно, подожди меня здесь, я попробую уладить это дело с мамой. – И он ушёл в дом.

Классный у меня папа! Пока он улаживал это дело с мамой, мы с Рексом играли. Рекс сделал стойку, но у меня не было для него ничего съедобного, и он опять начал чесать себе ухо, и вообще, он замечательный, мой Рекс!

Когда папа вышел из дома, вид у него был не очень-то радостный. Он присел рядом со мной, погладил меня по голове и сказал, что мама не хочет в доме никаких собак, особенно после этой истории с креслом. Я собирался опять заплакать, но тут у меня появилась мысль.

– Если мама не хочет, чтобы Рекс жил в доме, – сказал я, – мы могли бы поселить его в саду.

Папа немного подумал и сказал, что это хорошая мысль, что в саду Рекс не нанесёт никому никакого ущерба и что он построит ему будку прямо сейчас, немедленно. И я поцеловал папу.

Мы пошли на чердак за досками, а потом папа принёс инструменты. Рекс в это время принялся есть бегонии, но это всё-таки не так страшно, как кресло в гостиной, потому что бегоний у нас больше, чем кресел.

Папа рассортировал доски.

– Вот посмотришь, – подмигнул он мне, – мы ему сделаем великолепную будку, настоящий дворец.

– И потом, – сказал я, – мы его научим делать всякие фокусы, и он будет сторожить дом!

– Да, мы его надрессируем, чтобы он не пускал сюда посторонних, Бледура например.

В общем, нам всем было очень весело – Рексу, и папе, и мне! Немножко подпортило настроение, когда папа попал молотком себе по пальцам и закричал, и тогда из дома вышла мама.

– Что это вы делаете? – спросила она.

Я объяснил, что мы с папой решили устроить Рекса в саду, где нет никаких кресел, и что папа ему мастерит будку, и что он научит Рекса кусать мсье Бледура, чтобы тот взбесился. Папа ничего особенного не сказал, он сосал палец и смотрел на маму. Мама всё равно была недовольна. Она сказала, что ей не надо никаких животных, и взгляните только, что этот зверь сделал с её бегониями! Рекс поднял голову и подошёл к маме, виляя хвостом, а потом сделал стойку. Мама посмотрела на него, наклонилась и погладила Рекса по голове, и Рекс лизнул ей руку, и в это время в нашу калитку позвонили.

Папа пошёл открывать и впустил какого-то господина. Господин посмотрел на Рекса и воскликнул:

– Кики! Вот ты где! Я тебя повсюду ищу!

– В конце концов, мсье, – спросил папа, – что вам угодно?

– Что мне угодно? – сказал господин. – Мне угодно забрать мою собаку! Кики убежал, когда мы с ним прогуливались, и кое-кто видел, как ваш мальчик повёл его сюда, мне об этом рассказали.

– Это не Кики, это Рекс, – сказал я. – Мы с ним вместе будем ловить бандитов, как в том фильме в прошлый четверг, и мы его научим устраивать всякие фокусы мсье Бледуру!

Но Рекс, кажется, был очень рад и прыгнул господину на руки.

– Как вы докажете, что это ваша собака? – спросил папа. – Эта собака просто потерялась!

– А ошейник? – ответил господин. – Вы что, не заметили ошейник? На нём написано моё имя! Жюль Жозеф Тремпе! И мой адрес! И я собираюсь, между прочим, подать жалобу! Пойдём, мой бедный Кики! Нет, ну надо же, подумать только! – И господин ушёл вместе с Рексом.

Мы все очень расстроились, а мама даже заплакала. Тогда папа начал её утешать и пообещал, что скоро приведёт другую собаку, прямо на днях.

У нас в классе новенький. Сегодня после обеда учительница привела в класс мальчика с совершенно красными волосами, веснушками и синими глазами, они у него точно такого же цвета, как шарик, который я проиграл вчера на перемене, но это потому, что Мексан жульничал.

– Дети, – сказала учительница, – я хочу познакомить вас с вашим новым товарищем. Он иностранец, родители отдали его в нашу школу, чтобы он научился говорить по-французски. Я надеюсь, что вы мне в этом поможете и будете с ним приветливы. – Потом учительница повернулась к новенькому и велела ему: – Скажи своим маленьким товарищам, как тебя зовут.

Новенький не понял, о чём его спрашивает учительница, но улыбнулся, и тогда мы увидели, что у него полно совершенно обалденных зубов.

– Счастливчик, – сказал Альцест. – С такими зубами он, наверное, может откусывать огромные куски!

Новенький молчал, и тогда учительница сказала нам, что его зовут Жорж Мак Интош.

– Йес, – кивнул новенький, – Джордж.

– Извините, мадемуазель, – спросил Мексан, – так как его зовут – Жорж или Джордж?

Учительница объяснила, что его зовут Жорж, но на его языке это произносится как «Джордж».

– Ладно, – сказал Мексан, – будем звать его Жожо.

– Нет, – возразил Жоаким, – надо произносить «Джоджо».

– А ты вообще заткнись, Джоаким, – сказал Мексан, и учительница их обоих поставила в угол.

Учительница посадила Джоджо рядом с Аньяном. Нам показалось, что Аньян насторожился: он первый ученик в классе и любимчик учительницы, и он всегда боится новеньких, потому что те тоже могут стать первыми учениками и любимчиками. С нами-то в этом смысле Аньян всегда может быть совершенно спокоен.

Джоджо сел, всё время улыбаясь, так что всем были видны его зубы.

– Жаль, что у нас никто не говорит на его языке, – сказала учительница.

– У меня есть кое-какие элементарные навыки в английском, – вмешался Аньян, который и правда говорит неплохо. Но когда он продемонстрировал все свои элементарные навыки Джоджо, тот посмотрел на него, захохотал и покрутил пальцем у виска.

Аньян очень обиделся, но Джоджо был прав. Мы потом узнали, что Аньян ему рассказал что-то там про своего портного, который очень богат, и сад своего дяди, который гораздо больше, чем шляпа его тёти[2]. Конечно, он просто чокнутый, этот Аньян!

Когда прозвенел звонок на перемену, мы все вышли из класса, кроме Жоакима, Мексана и Клотера, которые были наказаны. Клотер – последний ученик в нашем классе, и он опять ничего не выучил. Когда Клотера вызывают к доске, он потом всегда остаётся без перемены.

Во дворе мы все собрались вокруг Джоджо. Мы ему задали много разных вопросов, но в ответ он только показывал нам свои потрясающие зубы. Потом он заговорил, но тогда ничего не поняли мы, это было что-то вроде «оунсуиншоэн», и всё.

– Дело в том, – сказал Жоффруа, который часто ходит в кино, – что он не дублирован. К нему нужны субтитры.

– Может быть, я мог бы перевести, – предложил Аньян, который хотел ещё раз попробовать свои элементарные навыки.

– Ага, – сказал Руфюс, – да ты просто придурок!

Новенькому это очень понравилось, он ткнул в Аньяна пальцем и сказал:

– Ага! Придурок – придурокпридурок!

Джоджо был ужасно доволен. Что касается Аньяна, то он расплакался и ушёл, он всё время плачет, этот Аньян. А нам Джоджо показался отличным парнем, и я с ним поделился шоколадкой, которая у меня была отложена на эту перемену.

– Каким спортом там у вас занимаются? – спросил Эд.

Джоджо, конечно, не понял, он всё ещё повторял «придурокпридурокпридурок», но Жоффруа ответил:

– Что за вопрос! У них там все играют в теннис!

– Ты, урод, – крикнул Эд, – я не с тобой разговариваю!

– Урод! Придурокпридурок! – крикнул новенький, которому, кажется, здорово у нас нравилось.

Но ответ Эда совершенно не понравился Жоффруа.

– Кто это урод? – угрожающе спросил он.

Зря он так, потому что Эд очень сильный, любит всех бить кулаком в нос, и с носом Жоффруа случилось то же самое. Когда Джоджо увидел такой удар, он перестал повторять «придурок» и «урод». Он посмотрел на Эда и сказал:

– Боксинг? Хорошо!

Потом он выставил кулаки перед лицом и начал танцевать вокруг Эда, как боксёры по телевизору у Клотера, потому что у нас ещё нет телевизора, хотя я очень хотел бы, чтобы папа его наконец купил.

– Что это с ним? – удивился Эд.

– Он хочет с тобой побоксировать, жирный кретин! – объяснил Жоффруа, потирая нос.

Эд сказал «ладно» и попробовал побоксировать с Джоджо. Но у Джоджо получалось классно, гораздо лучше, чем у Эда. Джоджо наносил ему кучу разных ударов, и Эд начал злиться.

– Если его нос ни минуты не остаётся на одном месте, как, по-вашему, я могу в него попасть? – принялся оправдываться Эд, и тут – бац! – Джоджо так ему влепил, что Эд даже присел. Но совсем не рассердился. – Ну ты даёшь, чувак! – сказал он, поднимаясь.

– Чувак, урод, придурок! – ответил новенький, который здорово быстро всему учился.

Тут перемена кончилась, и Альцест, как всегда, стал жаловаться, что ему не дают доесть четыре булочки с маслом, которые он принёс из дома.

Когда мы вошли в класс, учительница спросила у Джоджо, хорошо ли он провёл время, а Аньян встал и сказал:

– Мадемуазель, они его учат говорить грубые слова!

– Ты всё врёшь, подлый лжец! – закричал Клотер, который вообще не выходил на перемену.

– Придурок, урод, подлый лжец! – сказал Джоджо, и было видно, что он ужасно собой гордится.

Мы не стали ничего говорить, потому что поняли, что учительница очень недовольна.

– Вам должно быть стыдно, – строго говорила она, – вы злоупотребляете доверием товарища, который не знает вашего языка! Я просила вас быть с ним приветливыми, но, оказывается, на вас совершенно нельзя положиться! Вы ведёте себя как маленькие невоспитанные дикари.

– Придурок, урод, подлый лжец, дикарь невоспитанный, – сказал Джоджо, который был невероятно рад, что выучил сразу столько всего.

Учительница посмотрела на него, и глаза у неё сделались совершенно круглые.

– Но… но Жорж, не надо повторять такие слова!

– Вы видели, мадемуазель? Что я вам говорил? – сказал Аньян.

– Если ты, Аньян, не хочешь, чтобы я оставила тебя после уроков, – закричала учительница, – будь любезен, держи свои замечания при себе!

Аньян немедленно заплакал. Тут кто-то крикнул: «Грязный стукач!» – но учительница не видела, кто именно, иначе меня бы тоже наказали. Тогда Аньян, как всегда, стал кататься по полу и кричать, что никто его не любит, что это ужасно и что он скоро умрёт, и учительнице пришлось выйти вместе с ним, чтобы его успокоить и побрызгать ему в лицо водой.

Когда она снова вернулась в класс вместе с Аньяном, она выглядела уставшей, но, к счастью, прозвенел последний звонок с уроков. Перед тем как уйти, учительница посмотрела на новенького и сказала ему:

– Даже не представляю, что подумают твои родители.

– Грязный стукач, – ответил Джоджо и протянул ей руку.

Но учительница напрасно беспокоилась: наверняка родители Джоджо подумали, что он уже выучил по-французски всё, что ему надо.

Потому что больше он к нам в школу не приходил.

Сегодня у моей мамы день рождения, и я решил купить ей подарок, как и каждый год, начиная с прошлого, потому что раньше я был ещё слишком маленький.

Я взял монетки из копилки – к счастью, их там было много, потому что мама совершенно случайно как раз вчера дала мне денег. Я уже знал, какой подарок ей сделаю: куплю цветы, чтобы мама поставила их в большую синюю вазу в гостиной, такой классный букет, большой-пребольшой.

В школе я просто не мог дождаться, когда кончатся уроки и я пойду покупать подарок. Чтобы не потерять деньги, я всё время держал руку в кармане, даже когда играл в футбол на перемене, но я не вратарь, так что мне это не мешало. Вратарём у нас был толстяк Альцест.

– Почему это ты бегаешь с одной рукой? – спросил он меня.

Когда я ему объяснил, что это потому, что я собираюсь купить маме цветы, он сказал, что лично он предпочёл бы что-нибудь съедобное – торт, конфеты или хотя бы колбаску из белого мяса, но подарок был не для него, поэтому я не стал обращать на него внимания и забил ему гол. Мы выиграли со счётом 44: 32.

Когда мы вышли из школы, Альцест проводил меня до цветочного магазина. По дороге он жевал половинку булочки с шоколадом, которую не доел на уроке грамматики.

Мы вошли в магазин, я выложил все свои деньги на прилавок и сказал продавщице, что хочу купить очень большой букет для мамы, только не бегонии, потому что бегоний у нас и так полно в саду и нет никакого смысла их покупать.

– Нам бы хотелось что-нибудь действительно хорошее, – сказал Альцест и пошёл совать свой нос в цветы, которые стояли на витрине, чтобы проверить, хорошо ли они пахнут.

Продавщица сосчитала мои деньги и сказала, что не сможет дать мне много-много цветов. Наверное, было заметно, что я расстроился, и она ещё раз на меня посмотрела, немного подумала и назвала хорошим мальчиком, а потом погладила по голове и сказала, что что-нибудь придумает. Она стала выбирать цветы и ещё добавила к ним много зелёных листочков, и это очень понравилось Альцесту, потому что, сказал он, эти листочки похожи на овощи, которые кладут в тушёную говядину. Букет получился замечательный и очень большой. Продавщица завернула его в прозрачную скрипучую бумагу и велела нести осторожно. У меня был букет, Альцест уже понюхал все цветы, поэтому я сказал продавщице спасибо, и мы ушли.

Я шёл, очень довольный своим букетом, и тут мы встретили ребят из нашего класса – Жоффруа, Клотера и Руфюса.

– Посмотрите на Николя, – засмеялся Жоффруа, – какой у него дурацкий вид с этими цветами!

– Тебе повезло, что у меня цветы, – сказал я ему, – иначе получил бы по роже!

– Дай-ка их мне, твои цветы, – предложил Альцест, – я их с удовольствием подержу, пока ты отлупишь Жоффруа.

Я отдал букет Альцесту, а Жоффруа залепил мне оплеуху. Мы подрались, но когда я заметил, что уже поздно, мы остановились. Мне пришлось задержаться ещё немного, потому что Клотер сказал:

– Посмотрите на Альцеста, теперь у него дурацкий вид с этими цветами!

И Альцест как следует съездил ему по башке прямо моим букетом.

– Мои цветы! – закричал я. – Вы поломаете мои цветы!

Так оно и случилось! Альцест вовсю молотил моим букетом, цветы разлетались во все стороны, потому что бумага разорвалась, а Клотер кричал:

– И совсем не больно, совсем не больно!

Когда Альцест остановился, у Клотера вся голова была покрыта зелёными листочками от букета, и это на самом деле было очень похоже на овощи в тушёной говядине. Я начал собирать цветы и сказал им всем, что они просто гады.

– Точно, – поддержал меня Руфюс, – не очень-то здорово, что вы устроили с цветами Николя!

– Не твоё дело! – ответил Жоффруа, и они начали друг друга лупить.

Альцест уже ушёл, потому что, глядя на голову Клотера, он ужасно проголодался и не хотел опаздывать к ужину.

Я взял цветы и тоже ушёл. Многих цветков не хватало, листьев и бумаги больше не было, но всё-таки это ещё был красивый букет. Но тут я встретил Эда.

– Сыграем в шарики? – спросил у меня Эд.

– Не могу, – ответил я, – мне надо домой, чтобы подарить маме цветы.

Но Эд сказал, что ещё рано, а я очень люблю играть в шарики и довольно хорошо играю, прицеливаюсь и – бац! Почти всегда выигрываю. Я положил цветы на тротуар, и мы с Эдом начали играть. С ним вообще здорово играть в шары, потому что он часто проигрывает. Правда, когда он проигрывает, то злится, и сейчас он тоже сказал, что я жульничаю, а я ему сказал, что он грязный лжец. Он меня толк нул, я полетел прямо на цветы и ещё больше их помял.

– Я всё скажу маме, что ты сделал с её цветами! – пригрозил я Эду.

Эд огорчился и помог мне выбрать цветы, которые были ещё не очень поломаны. Мне нравится Эд, он всё-таки отличный товарищ.

Я пошёл дальше. Мой букет уже нельзя было назвать большим, но оставшиеся цветы были ещё ничего себе: один цветок, правда, немножко сломан, но два других совсем хорошие. Вот тогда мне и встретился Жоаким на велосипеде.

Но я твёрдо решил больше не драться, потому что если я и дальше буду ссориться со всеми своими друзьями, которых встречаю на улице, то скоро от маминых цветов совсем ничего не останется. И в конце концов, это не их дело, и если я хочу подарить своей маме цветы, то это моё право, а они конечно же просто завидуют, потому что моя мама очень обрадуется, приготовит мне вкусный десерт и скажет, что я очень милый, и вообще, с какой стати они все ко мне пристают?

– Привет, Николя! – сказал мне Жоаким.

– Мой букет – не твоего ума дело! – закричал я Жоакиму. – Сам ты дурак!

Жоаким остановил свой велосипед, вытаращил глаза и спросил:

– Какой букет?

– Вот этот! – ответил я и запустил цветами ему в лицо.

Мне кажется, Жоаким не ожидал, что в него вдруг полетят цветы, но, так или иначе, это ему совсем не понравилось. Он швырнул цветы на дорогу, они упали на крышу машины, которая в этот момент проезжала мимо, и поехали на ней дальше.

– Мои цветы! – закричал я. – Цветы для моей мамы!

– Не переживай, – попытался успокоить меня Жоаким, – я сейчас сяду на велосипед и мигом догоню машину!

Жоаким – хороший парень, но педали крутит не слишком быстро, особенно в горку, хотя он всё время тренируется для велогонки «Тур де Франс», в которой будет участвовать, когда вырастет. Когда Жоаким вернулся, он сказал, что не смог догнать машину, потому что она оторвалась от него в узком переулке. Но он привёз мне один цветок, который упал с крыши автомобиля. Жаль, что это был как раз тот самый, что сломался ещё раньше.

Жоаким быстро укатил, потому что к его дому дорога идёт под горку, а я пошёл домой со своим единственным измятым цветком. В горле у меня застрял огромный ком, как будто я нёс дневник с одними нулями по всем предметам.

Я открыл дверь, ска зал маме: «С днём рождения, мама!» – и заплакал. Мама посмотрела на цветок, кажется, немного удивилась, а потом обняла меня, поцеловала много-много раз и сказала, что никогда ещё не получала такого красивого букета, и поставила мой цветок в синюю вазу в гостиной.

Как хотите, но у меня замечательная мама!

Сегодня после обеда в школе было со всем не весело, потому что к нам в класс пришёл директор, чтобы раздать дневники. Когда он появился с нашими дневниками под мышкой, вид у него был недовольный.

– Я работаю в школе много лет, – сказал директор, – но никогда ещё не видел такого неусидчивого класса. Замечания, которые сделала в ваших дневниках учительница, – ещё одно тому подтверждение. Сейчас я вам их раздам.

Клотер сразу же заплакал. Клотер в нашем классе самый отстающий, и каждый месяц учительница пишет ему в дневник кучу всяких вещей, которые не нравятся его папе и маме, и они оставляют его без сладкого и не разрешают смотреть телевизор. Клотер мне рассказывал, что родители так к этому привыкли, что раз в месяц мама просто не готовит десерт, а папа уходит смотреть телевизор к соседям.

В моём дневнике было написано: «Непоседлив, часто отвлекается, мог бы заниматься лучше», у Эда: «Часто отвлекается. Дерётся с товарищами. Мог бы заниматься лучше», у Руфюса: «Упрямо продолжает приносить в класс свисток и играть с ним. Свисток был неоднократно конфискован. Мог бы заниматься лучше». Единственным из нас, кто не мог бы заниматься лучше, был Аньян, первый ученик класса и любимчик учительницы. Директор прочитал нам, что было написано в дневнике Аньяна: «Усидчивый и вдумчивый ученик. Добьётся больших успехов». Директор сказал, что все мы должны брать пример с Аньяна, что мы маленькие бездельники, и всё это кончится для нас каторгой, и что такой поворот событий конечно же причинит ужасные страдания нашим папам и мамам, у которых, наверное, были на нас совсем другие планы. После этого он ушёл.

Мы очень расстроились, потому что дневники должны подписывать наши папы, а это не всегда приятно. Поэтому, когда прозвенел последний звонок с уроков, вместо того чтобы дружно броситься к двери, толкаться, пихаться и кидаться портфелями друг другу в головы, мы все вышли спокойно и без всякого шума. Даже учительница была какая-то грустная. Между прочим, мы на неё не сердимся. Честно говоря, весь последний месяц мы довольно много валяли дурака, и потом, Жоффруа мог бы и не опрокидывать чернильницу на Жоакима, когда тот свалился на пол и корчил там всякие рожи, потому что Эд ему стукнул кулаком по носу, хотя на самом деле это Руфюс, а вовсе не Жоаким дёргал Эда за волосы.

По улице мы тоже шли довольно медленно, волоча ноги. Перед кондитерской немного подождали Альцеста, который зашёл купить полдюжины булочек с шоколадом и тут же начал их есть.

– Это про запас, – объяснил нам Альцест, – потому что сегодня вечером десерта не будет… – И он тяжело вздохнул, не прекращая жевать.

Я вам ещё не говорил, что в дневнике у Альцеста учительница написала: «Если бы этот ученик тратил на учёбу столько же энергии, сколько расходует на еду, он был бы первым в классе, так как может заниматься гораздо лучше».

Лучше всех настроение было у Эда.

– Лично я, – сказал он, – совершенно не боюсь. Мой папа ничего не скажет, я только посмотрю ему прямо в глаза, и он тут же всё подпишет, вот так!

Везёт же Эду!

На углу нам надо было расходиться в разные стороны. Клотер ушёл, продолжая плакать, Альцест – продолжая жевать, а Руфюс – продолжая свистеть в свой свисток, но совсем тихо.

Мы с Эдом остались одни.

– Если ты боишься идти домой, можно поступить просто, – сказал мне Эд. – Пойдём со мной и останешься у нас ночевать.

Он хороший друг, Эд. Мы пошли вместе, и Эд объяснял мне, как он смотрит своему папе в глаза. Но чем ближе подходили к его дому, тем меньше Эд говорил. Когда мы были уже у двери, Эд окончательно замолчал. Мы немножко постояли, и я спросил:

– Ну что, зайдём?

Эд почесал в затылке и сказал:

– Подожди здесь минуточку. Я за тобой выйду.

И Эд вошёл в дом. Он оставил дверь приоткрытой, и я услышал звук оплеухи, а потом чей-то голос громко сказал:

– Сладкого сегодня не получишь, маленькое ничтожество!

И Эд заплакал. Наверное, на этот раз Эд посмотрел в глаза своему папе как-то неудачно.

Теперь была моя очередь идти домой, и настроение у меня совсем испортилось. Я шагал очень ловко, стараясь не наступать ногами на стыки тротуарных плит, но это было легко, потому что я не торопился. Я заранее прекрасно знал, что мне скажет папа. Он мне скажет, что сам он всегда был в классе первым учеником, и что его собственный папа гордился моим папой, и что он приносил из школы целую кучу похвальных грамот, и что он мне бы их все показал, но они потерялись во время переезда, когда он женился на маме. А потом папа скажет, что я ничего не добьюсь в жизни, что я буду нищим, а все люди скажут: «Это тот самый Николя, у которого в школе были плохие отметки», и все будут показывать на меня пальцем и смеяться. Ещё папа скажет, что он из кожи вон лезет, чтобы дать мне приличное образование, чтобы я вступил в жизнь во всеоружии, а я такой неблагодарный, и мне даже ничуть не стыдно за то, что мои родители так из-за меня переживают, и что никакого десерта я сегодня не получу, а что касается кино, то подождём до следующей раздачи дневников.

Всё это папа мне скажет, как и месяц тому назад, но с меня уже хватит. Я ему скажу, что я очень несчастный человек и поэтому ухожу из дома и уезжаю далеко-далеко, и все ещё обо мне пожалеют, но я вернусь только через много-много лет, и у меня будет куча денег, и папе будет стыдно, что он говорил, что я ничего не добьюсь в жизни, а люди не посмеют указывать на меня пальцем и смеяться, потому что я на собственные деньги отведу маму с папой в кино, и все скажут: «Посмотрите, вот Николя, у него куча денег, он сам приглашает в кино маму с папой, хотя они не больно-то хорошо к нему относились», и ещё я отведу в кино учительницу с директором. И в этот момент я оказался перед своим домом.

Размышляя обо всём этом и рассказывая себе разные замечательные истории, я совсем забыл про свой дневник и шёл слишком быстро. В горле у меня стоял огромный ком, и я даже подумал, что, может быть, надо уехать прямо сейчас и не возвращаться много-много лет, но уже темнело, а мама не любит, когда я поздно задерживаюсь на улице. И я вошёл в дом.

В гостиной папа и мама разговаривали. На столе перед папой лежало много всяких бумаг, и вид у него был недовольный.

– Это невероятно, – говорил папа, – просто невероятно, сколько денег тратится в этом доме. Можно подумать, что я мультимиллионер! Посмотри на эти счета! Этот счёт от мясника! И этот от бакалейщика! Ну конечно, откуда взять столько денег – это ведь никого, кроме меня, не касается!

У мамы тоже был очень недовольный вид, и она говорила, что у папы нет ни малейшего представления, что́ сколько стоит, и что ему было бы полезно разок сходить вместе с ней за покупками, и что она вернётся к своей маме, и что не следует обсуждать всё это перед ребёнком.

Тогда я дал папе свой дневник. Папа открыл его, не глядя подписал и вернул мне. Он сказал:

– Ребёнок здесь ни при чём. Все, о чём я прошу, это чтобы мне объяснили, почему я должен платить за баранье жаркое такую сумму!

– Иди играть к себе в комнату, Николя, – велела мама.

– Да-да, – сказал папа.

Я поднялся к себе в комнату, лёг на кровать и заплакал.

Что тут говорить! Если бы мои мама и папа меня любили, они бы уделяли мне хоть немного внимания!

Я совсем не обрадовался, когда мама сказала, что к нам на чай придёт её подруга со своей дочкой. Лично я не люблю девчонок. Они глупые, умеют играть только в куклы и в магазин и всё время ревут. Конечно, я тоже иногда плачу, но только из-за серьёзных вещей, как в тот раз, когда разбилась ваза в гостиной и папа меня ругал, а это было несправедливо, потому что я не нарочно, и потом, эта ваза была некрасивая, и да, мне известно, что папа не любит, когда я играю в мяч в доме, но на улице шёл дождь.

– Ты должен вести себя с Луизетт очень вежливо, – сказала мне мама, – это очаровательная маленькая девочка, и я хочу, чтобы она увидела, как хорошо ты воспитан.

Когда мама хочет показать, что я хорошо воспитан, она заставляет меня надевать синий костюм и белую рубашку, и вид у меня получается совершенно дурацкий. Я объяснил маме, что хотел бы пойти с ребятами в кино на фильм про ковбоев, но мама сделала большие глаза, как всегда, когда с ней лучше не шутить.

– И, кроме того, я прошу тебя не грубить этой девочке, иначе будешь иметь дело со мной, – предупредила мама. – Ясно?

В четыре часа появилась мамина подруга вместе со своей дочкой. Мамина подруга поцеловала меня и сказала, как говорят все и всегда, что я, оказывается, уже совсем большой мальчик, а ещё она сказала:

– Вот Луизетт.

Мы с Луизетт посмотрели друг на друга. У неё были жёлтые волосы, заплетённые в косички, синие глаза, а нос и платье – красные. Мы быстро пожали друг другу руки. Мама принесла чай, и это было неплохо, потому что, когда у нас к чаю гости, обычно бывают шоколадные пирожные и можно брать добавку. Во время полдника мы с Луизетт молчали. Мы ели и не смотрели друг на друга. Когда закончили, мама сказала:

– Теперь, дети, идите поиграйте. Николя, отведи Луизетт в свою комнату и покажи ей свои игрушки.

Она говорила это с широкой улыбкой, но при этом сделала мне такие глаза, что я сразу вспомнил, что сегодня с мамой шутки плохи.

Мы с Луизетт пошли ко мне в комнату, но там я совершенно не знал, что ей сказать. Первой заговорила Луизетт. Она сказала:

– Ты похож на обезьяну.

Мне это не понравилось, и я ответил:

– А ты… ты просто девчонка!

И тогда она дала мне оплеуху. Я собрался заплакать, но сдержался, потому что мама хотела, чтобы я был хорошо воспитан, поэтому я дёрнул Луизетт за одну косу, а она двинула мне ногой по лодыжке. Тут уж я заорал: «Ой-ой-ой!», потому что было ужасно больно. Я хотел тоже дать ей оплеуху, но Луизетт сменила тему. Она сказала:

– Ну что, ты мне покажешь игрушки или нет?

Я хотел сказать, что это игрушки для мальчиков, но в это время она заметила моего плюшевого мишку, которого я однажды наполовину побрил папиной бритвой. Я его побрил только наполовину, потому что до конца папина бритва не выдержала.

– Ты что, в куклы играешь? – спросила Луи зетт и расхохоталась.

Я собирался ещё раз дёрнуть её за косу, а Луизетт уже замахнулась, чтобы влепить мне как следует, но тут дверь открылась и вошли обе наши мамы.

– Как дела дети, – спросила мама, – вам не скучно?

– Нет, мадам, что вы! – сказала Луизетт, широко распахнув глаза и быстро-быстро захлопав ресницами.

Тогда мама её поцеловала и воскликнула:

– Чудо, просто чудо! Настоящий маленький цыплёнок! – А Луизетт всё моргала как заведённая. – Покажи Луизетт свои красивые книжки с картинками, – велела мне мама, а другая мама сказала, что мы оба – маленькие цыплятки, и они ушли.

Я вынул из шкафа книжки и дал их Луизетт, но она на них даже не посмотрела и сразу бросила на пол, даже ту, самую классную, которая с индейцами.

– Меня твои книги не интересуют, – сказала Луизетт. – У тебя что, повеселей ничего нет?

И тут она заглянула в шкаф и увидела мой замечательный красный самолёт на резиновом шнуре, который может летать.

– Не трогай! – крикнул я. – Это не для девчонок, это мой самолёт! – И попытался его у неё забрать, но Луизетт отскочила.

– Я у тебя в гостях, – сказала она, – и могу играть со всеми твоими игрушками. А если ты не согласен, то я всё скажу маме, и тогда посмотрим, кто из нас прав!

Я просто не знал, что мне делать, мне не хотелось, чтобы она сломала мой самолёт, но чтобы она позвала свою маму, мне тоже не хотелось, потому что тогда будут неприятности.

Пока я так стоял и думал, Луизетт покрутила пропеллер, чтобы натянуть резинку, и запустила самолёт. Она направила его в открытое окно, и он улетел.

– Смотри, что ты наделала, – закричал я, – мой самолёт пропал! – И я заплакал.

– Никуда он не пропал, твой самолёт, дубина, – сказала мне Луизетт. – Смотри, он упал в саду, надо только пойти и подобрать его.

Мы спустились в гостиную, и я спросил маму, можно ли нам выйти погулять в саду, и мама сказала, что на улице слишком холодно, но Луизетт проделала свой фокус с глазами и сказала, что ей очень хочется полюбоваться на красивые цветочки. Тогда моя мама назвала её прелестным цыплёночком и велела нам потеплее одеться, прежде чем выходить. Надо мне тоже научиться этому фокусу, похоже, классно срабатывает!

В саду я подобрал самолёт, с которым, к счастью, в самом деле ничего не случилось, а Луизетт спросила:

– Что будем делать?

– Да не знаю, – ответил я. – Ты же хотела посмотреть на цветы, вот и смотри, их тут полно.

Но Луизетт сказала, что ей плевать на мои цветы, смотреть не на что. Мне хотелось дать ей по носу, но я не решился, потому что окно, которое выходит в сад, это как раз окно гостиной, где сидели обе наши мамы.

– У меня здесь нет игрушек, только футбольный мяч – там, в гараже.

Луизетт сказала, что мяч – это как раз неплохая идея. Мы пошли за мячом, но мне было не по себе, потому что я боялся, что кто-нибудь из ребят увидит, что я играю с девчонкой.

– Встань между деревьями, – велела мне Луизетт, – и попробуй-ка поймать мяч.

Просто смешно было её слушать, эту Луизетт! Но тут она разбежалась – и как даст! Потрясающий удар! Поймать мяч я не смог, он полетел в окно гаража и выбил стекло.

Мамы выскочили из дома. Моя мама увидела, что случилось с окном гаража, и тут же всё поняла.

– Николя, – сказала она, – вместо того чтобы затевать всякие грубые игры, тебе бы следовало заниматься своими гостями, особенно когда они такие милые, как Луизетт!

Я посмотрел на Луизетт, но она ушла подальше в сад и нюхала там бегонии.

Вечером я остался без десерта, но это не важно, потому что Луизетт – просто классная девчонка, и, когда мы вырастем, мы с ней обязательно поженимся.

У неё потрясающий удар.

Нам велели спуститься во двор, и директор пришёл с нами поговорить.

– Дорогие дети, – сказал он, – я очень рад сообщить, что в связи с визитом в наш город господина министра нам будет оказана честь принять его в нашей школе. Вам, конечно, известно, что господин министр – наш бывший ученик. Для вас он должен служить примером, примером того, как своим трудом можно достичь самых выдающихся высот. Я очень хочу, чтобы господину министру был оказан незабываемый приём, и надеюсь, что вы мне в этом поможете.

И директор отправил Клотера и Жоакима в угол, потому что они подрались.

Потом директор собрал учителей и воспитателей вокруг себя и рассказал, какие у него замечательные планы насчёт того, как принять министра. Для начала мы споём «Марсельезу», а потом трое малышей подойдут с цветами и преподнесут их министру. Действительно, у директора бывают замечательные идеи, и для министра будет приятным сюрпризом, если ему подарят цветы, он наверняка этого совершенно не ожидает. Наша учительница казалась немного обеспокоенной, не знаю почему. У меня вообще такое впечатление, что в последнее время наша учительница стала какой-то нервной.

Директор сказал, что мы немедленно начнём репетицию, и тут мы страшно обрадовались, потому что не надо было идти в класс. Мадемуазель Вандерблерг, которая ведёт у нас пение, стала репетировать с нами «Марсельезу». Кажется, у нас не очень получалось, хотя мы пели ужасно громко. Правда, немного опережали старших, потому что они ещё были на «дне нашей славы», а у нас уже во второй раз «развевался кровавый стяг» – у всех, кроме Руфюса, который не знает слов и пел просто «ля-ля-ля», и Альцеста, который вообще не пел, потому что как раз в это время ел круассан.

Мадемуазель Вандерблерг очень сильно размахивала руками, чтобы заставить нас замолчать, но, вместо того чтобы отругать старших за их медлительность, она стала ругать нас, хотя мы их обогнали и выиграли, и это было несправедливо. Может быть, мадемуазель Вандерблерг рассердилась на Руфюса, который пел с закрытыми глазами, поэтому не заметил, что нам велели остановиться, и всё ещё продолжал своё «ля-ля-ля».

Наша учительница поговорила с директором и с мадемуазель Вандерблерг, и после этого директор нам сказал, что петь будут одни старшие, а малыши – только делать вид. Мы попробовали, и всё отлично получилось, только гораздо тише, а директор сказал Альцесту, что не стоит строить такие гримасы, когда делаешь вид, что поёшь, и Альцест ему ответил, что вообще не делает вид, что поёт, потому что он жуёт, и директор тяжело вздохнул.

– Хорошо, – сказал директор, – после «Марсельезы» должны выйти трое малышей.

Он посмотрел на нас и выбрал Эда, Аньяна и меня.

– Жаль, что это не девочки[3], – вздохнул директор, – а то можно было бы одеть их в синее, белое и красное, а ещё – так иногда делается – можно было бы завязать им на голове красивые бантики, это всегда производит замечательное впечатление.

– Если мне кто-то попробует нацепить бант, то ему не поздоровится, – буркнул Эд.

Директор быстро обернулся и посмотрел на Эда одним очень большим глазом, а другим совсем маленьким – из-за того, что у него ужасно задралась одна бровь.

– Что ты сказал? – грозно спросил директор, и учительница поспешила ответить:

– Ничего, господин директор, это он закашлялся.

– Да нет, мадемуазель, – сказал Аньян, – я слышал, он…

Но учительница не дала ему договорить, а просто сказала, что его никто не спрашивает.

– Вот именно, грязный стукач, – подтвердил Эд, – не твоего ума дело.

Аньян заревел и сказал, что его никто не любит, что он очень несчастный, и что ему плохо, и он всё расскажет своему папе, и тогда уж все увидят, что будет, а учительница сказала Эду, чтобы он не смел открывать рот без разрешения, а директор провёл рукой по лицу, как будто хотел его вытереть, и спросил у учительницы, закончена ли эта дискуссия и может ли он продолжить. Учительница сделалась вся красная, ей это очень идёт, она тогда становится почти такой же красивой, как моя мама, но, правда, у нас дома совершенно красным обычно делается папа.

– Итак, – продолжил директор, – эти трое детей подойдут к господину министру и преподнесут ему цветы. Для репетиции нам нужно что-нибудь, что было бы похоже на букеты.

Бульон, наш воспитатель, сказал:

– У меня есть идея, господин директор, я сейчас вернусь.

И он убежал, а потом вернулся с тремя метёлками из перьев. Директор немного удивился, но потом сказал, что ладно, в конце концов, для репетиции это тоже подойдёт. Бульон дал каждому из нас по метёлке – Эду, Аньяну и мне.

– Хорошо, – кивнул директор. – Теперь, дети, представим себе, что я – это господин министр, вы подходите и преподносите мне метёлки.

Мы сделали точно как велел директор и отдали ему свои метёлки. Директор держал их в руках, но вдруг ужасно рассердился. Он посмотрел на Жоффруа и сказал ему:

– Эй, там! Я заметил, что ты смеёшься. Расскажи нам, что тут происходит такого смешного, и, быть может, мы бы тоже могли повеселиться.

– Да то, что вы сказали, мсье, – ответил Жоффруа, – что Николя, Эду и этому подлому любимчику Аньяну завяжут бантики на голове, это ужасно смешно!

– Хочешь получить в нос? – спросил Эд.

– Ага, – сказал я, и Жоффруа дал мне оплеуху.

Мы начали драться, и все остальные ребята тоже, кроме Аньяна, который катался по земле и кричал, что он никакой не подлый любимчик, и что его никто не любит, и что его папа пожалуется министру. Директор размахивал перьями и кричал:

– Прекратите! Немедленно прекратите!

Все носились по двору, мадемуазель Вандерблерг стало плохо. В общем, было здорово.

На следующий день приехал министр, и всё прошло отлично, но мы ничего этого не видели, потому что нас на это время посадили в школьную прачечную, и если бы даже господину министру захотелось с нами повидаться, у него бы ничего не вышло, потому что дверь была заперта на ключ.

Странные всё-таки бывают идеи у нашего директора!

Я был в саду и совершенно ничего не делал, когда пришёл Альцест и спросил, что я делаю, и я ему ответил:

– Ничего.

Тогда Альцест сказал:

– Идём со мной, я тебе кое-что покажу, повеселимся.

Я тут же пошёл за Альцестом, потому что мы с ним всегда здорово веселимся. Альцест, не помню, говорил я вам раньше или нет, мой друг, который очень толстый и всё время ест. Но сейчас он не ел. Он держал руку в кармане и, пока мы шли, всё время оглядывался, как будто хотел проверить, не следит ли кто за нами.

– Что ты хочешь мне показать, Альцест? – спросил я.

– Подожди, не сейчас, – сказал он.

Наконец мы повернули за угол. Альцест вынул из кармана толстую сигару.

– Смотри, – показал он, – это настоящая, а не шоколадная!

То, что она не шоколадная, он мог бы мне и не говорить, потому что, если бы она была шоколадной, Альцест не стал бы мне её показывать, а давно бы съел.

Я был немного разочарован, потому что Альцест ведь обещал, что мы повеселимся.

– Что мы будем с ней делать? – спросил я.

– Что за вопрос! – ответил Альцест. – Курить, разумеется, чёрт возьми!

Я был не очень-то уверен в том, что курить сигару – это действительно хорошая мысль, и потом, мне почему-то показалось, что маме с папой это может не понравиться, но тут Альцест меня спросил, запрещали ли мне мама с папой курить сигары. Я задумался. В самом деле, папа и мама запрещали мне рисовать на стене у меня в комнате, разговаривать за столом, когда у нас гости и меня никто ни о чём не спрашивает, наливать в ванну воду, чтобы пускать там кораблики, есть пирожные перед обедом, хлопать дверью, ковырять в носу и говорить плохие слова, но что касается курения сигар, этого мне мама с папой никогда не запрещали.

– Вот видишь! – воскликнул Альцест. – Но, чтобы не было лишних проблем, мы всё-таки где-нибудь спрячемся, чтобы можно было покурить спокойно.

Я предложил пойти на пустырь, который от нас недалеко. Мой папа туда никогда не ходит. Альцест сказал, что это неплохая мысль, и мы как раз собирались перелезть через забор, чтобы выбраться на пустырь, когда Альцест хлопнул себя по лбу.

– У тебя есть спички? – спросил он меня, и я ответил, что нет. – Ну вот, – сказал Альцест, – как же тогда мы будем её курить, эту сигару?

Я предложил попросить прикурить у кого-нибудь на улице, я видел, как это делал папа, и это очень здорово, потому что тот мсье сначала всё пытался зажечь свою зажигалку, но из-за ветра у него ничего не получалось, и тогда он дал папе свою сигарету, папа прижал свою сигарету к его сигарете, а сигарета этого мсье вся помялась, и мсье был ужасно недоволен. Но Альцест сказал, что у меня мозги не варят, если я думаю, что кто-то согласится дать нам прикурить, потому что мы слишком маленькие. Жаль, а то я бы с удовольствием помял сигарету какого-нибудь мсье нашей сигарой.

– А если зайти в табачный киоск и купить спички? – сказал я.

– А деньги у тебя есть? – спросил Альцест.

Я ответил, что мы могли бы скинуться, как делаем это в конце учебного года, чтобы купить подарок нашей учительнице. Альцест рассердился и сказал, что лично он уже внёс свой вклад – сигару, и было бы справедливо, если бы я заплатил за спички.

– А ты что, её купил, эту сигару? – спросил я.

– Нет, – сказал Альцест, – я её нашёл в ящике папиного стола, но мой папа не курит сигары, поэтому он ничего не теряет и вообще никогда не заметит, что сигара пропала.

– Раз ты не покупал сигару, то с чего это я буду покупать спички! – возмутился я.

Но в конце концов я согласился заплатить за спички, но только если Альцест пойдёт в табачный киоск вместе со мной, потому что идти туда одному мне было страшновато.

Мы вошли в табачный магазин, и продавщица нас спросила:

– Что вы хотели, зайчата?

– Спички, – ответил я.

– Это для наших пап, – объяснил Альцест, но получилось не очень убедительно, потому что продавщица нам не поверила и сказала, что мы не должны играть со спичками, что она их нам не продаст и что мы маленькие безобразники. Лично мне больше понравилось вначале, когда мы с Альцестом были зайчатами.

Мы вышли из табачного магазина очень расстроенные. Как всё-таки трудно курить сигары, когда ты маленький!

– У меня есть двоюродный брат, бойскаут, – сказал мне Альцест. – Их там, кажется, учат разводить костёр палочками, которые долго обо что-то трут. Вот если бы мы были бойскаутами, то знали бы, как разжечь сигару.

Я не знал, что у бойскаутов учат таким вещам, но не всему, что рассказывает Альцест, можно верить. Я, например, ни разу не видел, чтобы бойскауты курили сигары.

– Мне надоела эта твоя сигара, – сказал я Альцесту, – я пошёл домой.

– Да, – кивнул Альцест, – вообще-то я уже начинаю хотеть есть и не собираюсь опаздывать на полдник, сегодня будет ромовая баба.

И тут вдруг мы заметили на тротуаре спичечный коробок! Мы его быстро подобрали и увидели, что внутри лежит одна спичка. Альцест так разволновался, что забыл про свою ромовую бабу. А чтобы Альцест забыл про ромовую бабу, надо, чтобы он действительно сильно разволновался!

Мы быстро побежали и пролезли в дырку в заборе там, где не хватает одной доски. Отличное место – наш пустырь, мы туда часто ходим играть. Там всё есть: и трава, и грязь, и камни от мостовой, старые ящики, консервные банки, кошки, а самое главное, там есть машина! Это, конечно, старая машина, уже без колёс, и без мотора, и без дверей, но в ней здорово играть, просто говоришь «врум-врум-врум» и едешь, и ещё можно играть в автобус: «Дзинь-дзинь, осторожно, двери закрываются». Класс!

– Покурим в машине, – предложил Альцест.

Мы залезли внутрь, и, когда уселись, пружины сидений ужасно заскрипели, как дедулино кресло, которое стоит у бабули, и бабуля не хочет отдавать его в ремонт, потому что оно напоминает ей о дедуле.

Альцест откусил от сигары кончик и выплюнул. Он мне сказал, что видел, как это делается, в одном фильме про бандитов. Мы очень аккуратно обращались со спичкой, чтобы её не сломать, и всё прошло отлично. Сигара была Альцеста, поэтому он закурил первым; он шумно вдохнул, и было полно дыма. Альцест очень удивился, когда после первой попытки он сильно закашлялся, и отдал сигару мне. Я тоже вдохнул, и, честно говоря, мне не очень это понравилось, и я тоже закашлялся.

– Ты просто не умеешь, – сказал Альцест. – Смотри! Я буду пускать дым через нос!

Альцест взял сигару и попытался пустить дым через нос, и от этого он закашлялся совсем ужасно. Я тоже попробовал, у меня получилось лучше, но от дыма очень сильно щипало глаза. Было здорово весело.

Мы передавали сигару друг другу, а потом Альцест сказал:

– Что-то мне не по себе, и есть совсем не хочется.

Он был весь зелёный, а потом его вдруг ужасно затошнило. Мы бросили сигару, у меня кружилась голова и немножко хотелось плакать.

– Я пойду к маме, – сказал Альцест и ушёл, держась руками за живот. Мне кажется, он даже не станет сегодня есть ромовую бабу.

Я тоже пошёл домой. Папа сидел в гостиной и курил трубку, мама вязала, а мне было совсем плохо. Мама забеспокоилась и спросила, что со мной, и я сказал, что это из-за дыма, но объяснить ей про сигару до конца я не смог, потому что меня сильно затошнило.

– Вот видишь, – сказала мама папе, – я всегда говорила, что эта твоя трубка отравляет воздух!

И с тех пор как я начал курить сигары, папе больше не разрешают курить дома трубку.

Учительница объяснила нам, что наш директор скоро уходит на пенсию. Чтобы отметить это событие, мы в школе готовим всякие потрясающие вещи, как в конце года, когда бывает раздача призов: придут мамы и папы, в большом классе поставят стулья и кресла для директора и учителей, и повесят гирлянды, и устроят сцену, чтобы показывать представление. А актёрами, как всегда, будем мы, ученики.

Каждый класс готовит что-то своё. Самые старшие будут показывать гимнастический этюд, все встанут друг на друга, а тот, что на самом верху, будет размахивать флажком, и все зааплодируют. Они уже делали это в прошлом году на раздаче призов, но вышло не очень хорошо, даже в конце с флажком не всё получилось, потому что они упали до того, как успели им помахать.

Класс, который на год старше нашего, будет танцевать. У них будут костюмы, как у крестьян, и сабо. Они встанут в круг, но, вместо того чтобы размахивать флажком, будут размахивать платками и кричать «опля!». Они тоже это уже делали в прошлом году, но это было не так здорово, как гимнастика, хотя, правда, никто не упал.

Ещё один класс споёт песню «Братец Жак», а один бывший ученик прочитает поздравление и напомнит, что только благодаря советам нашего директора он стал мужчиной и секретарём в мэрии.

Мы тоже замечательно выступим. Учительница сказала, что мы будем играть пьесу! Пьесу, как в театре или как по телевизору у Клотера, потому что наш папа пока ещё не хочет покупать телевизор.

Пьеса называется «Маль чик-с-пальчик и Кот в сапогах», и сегодня у нас в классе первая репетиция, учительница скажет, кто какую роль будет играть. Жоффруа на всякий случай пришёл в костюме ковбоя, который купил ему его богатый папа, но учительнице костюм Жоффруа не очень понравился.

– Я тебя уже предупреждала, Жоффруа, – сердито сказала она, – что не годится наряжаться в школу, как на карнавал. И между прочим, в нашей пьесе нет ковбоев.

– Нет ковбоев? – разочарованно спросил Жоффруа. – И вы называете это пьесой? Да это просто отстой какой-то!

И учительница поставила его в угол.

В пьесе речь шла об очень запутанной истории, я не до конца всё понял, когда учительница нам её рассказывала. Знаю только, что там был Мальчик-с-пальчик, который ищет своих братьев и встречает Кота в сапогах, и ещё там были маркиз де Карабас и людоед, который хочет съесть братьев Мальчика-с-пальчика, но потом всё хорошо кончается, и они все едят что-то другое.

– Итак, – спросила учительница, – кто у нас будет Мальчик-с-пальчик?

– Я, мадемуазель, – сказал Аньян. – Это главная роль, а я первый ученик в классе!

– Из тебя такой же Мальчик-с-пальчик, как из меня балерина! – захохотал Эд, и Аньян тут же заревел, а учительница поставила Эда в угол рядом с Жоффруа.

– Теперь нам нужен людоед, – сказала учительница, – людоед, который хочет съесть Мальчика-с-пальчика!

Я предложил, чтобы людоедом был Альцест, потому что он очень толстый и всё время ест. Но Альцест не согласился, он посмотрел на Аньяна и сказал:

– Лично я такое не ем!

Я впервые вижу, чтобы ему не нравилась какая-то еда, но, по правде говоря, у Аньяна действительно не очень аппетитный вид. Аньян обиделся, что его не хотят есть.

– Если ты не возьмёшь свои слова обратно, – возмутился Аньян, – я пожалуюсь своим родителям, и тебя выгонят из школы!

– Тишина! – прикрикнула учительница. – Ты, Альцест, будешь изображать толпу деревенских жителей, а кроме того, ты будешь суфлёром – станешь помогать своим товарищам во время спектакля.

Альцест очень обрадовался, что он будет подсказывать товарищам, стоящим у доски. Он достал из кармана печенье, положил его в рот и сказал:

– Лады, это сойдёт!

– Что за манера выражать свои мысли! – воскликнула учительница. – Ты что, не можешь говорить правильно?

– Лады, мадемуазель, – поправился Альцест, и учительница тяжело вздохнула. У неё что-то в последние дни вообще усталый вид.

Что касается Кота в сапогах, учительница сначала выбрала Мексана. Она ему пообещала, что у него будет красивый костюм, шпага, усы и хвост. Насчёт костюма, усов и особенно шпаги Мексан был согласен, но о хвосте он и слышать ничего не желал.

– Я буду похож на обезьяну, – обиделся он.

– Ну и что, – сказал Жоаким, – будешь выглядеть очень натурально!

И Мексан двинул ему ногой, а Жоаким дал ему оплеуху, и учительница их обоих поставила в угол и сказала, что Котом в сапогах буду я, а если мне это не нравится, то я сейчас же отправлюсь в угол вслед за остальными, и ей уже начинает надоедать эта банда негодников, и что ей жаль наших родителей, потому что для всех нас дело кончится каторгой, и тогда охранников там тоже можно будет только пожалеть.

Назначив Руфюса людоедом, а Клотера маркизом де Карабасом, учительница раздала нам листочки, на которых было написано, кто что должен говорить. Тут учительница заметила, что многие актёры стоят в углу, и тогда она им велела вернуться на место и помогать Альцесту изображать толпу деревенских жителей. Альцесту это не понравилось, потому что он хотел один изображать всю толпу, но учительница велела ему замолчать.

– Ладно, – сказала учительница, – давайте начнём. Читайте как следует свои роли. Аньян, вот что ты должен делать: ты в отчаянии, приходишь в лес, ищешь своих братьев и вдруг встречаешь Николя – Кота в сапогах. А все остальные – это толпа крестьян, и вы говорите все вместе: «Но ведь это же Мальчик-с-пальчик и Кот в сапогах!» Начали.

Мы встали перед доской. У меня на поясе висела линейка, как будто это шпага, и Аньян начал читать свою роль.

– Мои братья, – сказал он, – где мои бедные братья?

– Мои братья, – крикнул Альцест, – где мои бедные братья?!

– В чём дело, Альцест, что ты делаешь? – спросила учительница.

– Как это что, – ответил Альцест, – я ведь суфлёр, я подсказываю!

– Мадемуазель, – сказал Аньян, – когда Альцест подсказывает, мне крошки от его печенья летят прямо в очки, и я ничего не вижу! Я пожалуюсь родителям!

Тут Аньян снял свои очки, чтобы их протереть, и Альцест быстро этим воспользовался, чтобы дать ему оплеуху.

– По носу! – крикнул Эд. – Дай ему по носу!

Аньян принялся плакать. Он сказал, что он очень несчастный и что его хотят убить, и начал кататься по полу. Мексан, Жоаким и Жоффруа изображали толпу.

– Да ведь это же Мальчик-с-пальчик, – говорили они, – и Кот в сапогах!

Я дрался с Руфюсом. У меня была линейка, а у него пенал. Репетиция проходила отлично, но тут вдруг учительница закричала:

– Прекратите! Сядьте на свои места! Вы не будете исполнять эту пьесу на празднике. Я не хочу, чтобы господин директор видел всё это!

Мы все просто обалдели.

Чтобы учительница наказывала директора – такое у нас случилось в первый раз!

Папа не хотел покупать мне велосипед. Он всё время говорил, что дети очень неосторожны, выделывают всякие фокусы, ломают велосипеды и расшибаются. Я говорил папе, что буду кататься осторожно, потом я плакал, и дулся, и говорил, что уйду из дома, и в конце концов папа пообещал, что у меня будет велосипед, если я попаду в десятку лучших по результатам контрольной по арифметике.

И вот вчера, когда я возвращался из школы, у меня было отличное настроение, потому что по результатам контрольной я оказался десятым. Когда папа об этом узнал, у него просто глаза раскрылись от удивления, и он сказал: «Вот как, значит, вот как», а мама меня поцеловала и сказала, что папа немедленно купит мне красивый велосипед и это замечательно, что я так хорошо написал контрольную по арифметике. Если честно, мне просто повезло, потому что на контрольной нас было всего одиннадцать, у всех остальных ребят был грипп, а одиннадцатым был Клотер, который всегда на последнем месте, но это не страшно, потому что у него уже есть велосипед.

Сегодня, когда я вернулся домой, я увидел, что мама и папа ждут меня в саду и радостно улыбаются.

– Сынок, у нас для тебя сюрприз! – сказала мама, и глаза у неё смеялись, а папа пошёл в гараж и вернулся оттуда – вы не догадаетесь с чем! – с велосипедом!

Это был красно-серебристый велосипед, блестящий, с фонариком и звонком! Какой он был классный! Я засуетился, потом поцеловал маму, поцеловал папу и поцеловал велосипед.

– Ты должен пообещать, что будешь кататься осторожно, – сказал папа, – и не станешь выделывать всякие фокусы.

Я пообещал, и тогда мама меня поцеловала и сказала, что я у неё уже взрослый мальчик и что она идёт готовить шоколадный крем на десерт, и мама вернулась в дом. У меня мама с папой – самые замечательные в мире!

Папа остался со мной в саду.

– Знаешь, – сказал он мне, – я ведь был отличным велосипедистом, и если бы не встретил твою маму, то, возможно, даже стал бы профессионалом!

Этого я ещё не знал. Что папа был чемпионом по футболу, регби, плаванию и боксу, он уже говорил, но про велосипед – это было что-то новое.

– Сейчас я тебе покажу, – сказал папа, сел на велосипед и начал ездить по саду.

Велосипед был ему, конечно, маловат, и папе было трудно справиться со своими коленками, они задирались прямо до лица, но ничего, у него всё равно получалось неплохо.

– С тех пор как я видел тебя в последний раз, не припомню другого более нелепого зрелища, чем это!

Это сказал мсье Бледур, сосед, который разглядывал нас через изгородь сада.

– Помолчи, – ответил ему папа, – ты ничего не понимаешь в велосипедах!

– Что?! – воскликнул мсье Бледур. – Знай же, несчастный невежда, что я был чемпионом среди любителей в межрегиональных гонках и, конечно, стал бы профессионалом, если бы не встретил свою жену!

– Ты? Чемпион? – засмеялся папа. – Не смеши меня. Да ты же на трёхколёсном и то вряд ли удержишься!

Мсье Бледуру это не понравилось.

– Сейчас увидишь. – Он перепрыгнул через изгородь. – Дай-ка мне велосипед, – сказал мсье Бледур и положил руку на руль.

Но папа не собирался ему уступать.

– Только тебя здесь не хватало, Бледур, – проворчал папа, – отправляйся назад в свою берлогу!

– Ты боишься, что я опозорю тебя перед твоим несчастным ребёнком? – спросил мсье Бледур.

– Да ладно, просто мне тебя жаль, вот и всё! – объяснил папа, вырвал руль из рук мсье Бледура и стал опять ездить по саду.

– Просто посмешище! – сказал мсье Бледур.

– Я не стану обращать внимание на речи завистника, – ответил папа.

Я бежал за папой и просил, чтобы он мне тоже дал прокатиться на моём велосипеде, но он меня не слушал, потому что тут мсье Бледур расхохотался, глядя на папу, и папа наехал на бегонии.

– Почему ты так глупо смеёшься? – спросил папа.

– Теперь мне можно прокатиться? – спросил я.

– Я смеюсь, потому что мне смешно! – сказал мсье Бледур.

– В конце концов, это мой велосипед! – сказал я.

– Ты совсем дурак, мой бедный Бледур, – сказал папа.

– Ах так? – спросил мсье Бледур.

– Да, так! – ответил папа.

Тогда мсье Бледур подошёл к папе и толкнул его, и папа вместе с велосипедом упал в бегонии.

– Мой велосипед! – закричал я.

Папа встал и толкнул мсье Бледура, который тоже упал со словами: «Ещё чего, только попробуй!»

Когда они перестали толкаться, мсье Бледур сказал:

– У меня есть предложение. Устроим гонку на время вокруг квартала, и тогда посмотрим, кто из нас самый сильный!

– Об этом не может быть и речи, – ответил папа. – Я тебе запрещаю садиться на велосипед Николя! Ты такой толстый, что велосипед тут же сломается!

– Сдрейфил? – насмешливо спросил мсье Бледур.

– Сдрейфил? Я? – закричал папа. – Я тебе сейчас покажу!

Папа взял велосипед и вышел на тротуар. Мы с мсье Бледуром вышли вслед за ним. Мне это уже начинало надоедать, и потом, я-то сам ещё даже ни разу не сел на свой велосипед!

– Ну вот, – сказал папа, – мы делаем каждый по одному кругу вокруг квартала, засекаем время, и тот, кто проедет быстрее, объявляется чемпионом. Хотя, конечно, это просто формальность, потому что мне заранее ясно, кто победит!

– Я рад, что ты заранее признаёшь своё поражение, – сказал мсье Бледур.

– А я что буду делать? – спросил я.

Папа повернулся и посмотрел на меня с большим удивлением, как будто он вообще забыл, что я ещё здесь.

– Ты? – сказал папа. – Ты? Ну ладно, ты будешь хронометристом. Мсье Бледур даст тебе свои часы.

Но мсье Бледур не хотел мне давать свои часы, потому что, сказал он, дети всё ломают, и тогда папа назвал его жмотом и отдал мне свои часы, очень классные, с большой стрелкой, которая ужасно быстро крутится, но вообще-то я бы предпочёл, чтобы он отдал мне велосипед.

Папа и мсье Бледур бросили жребий, и мсье Бледур поехал первым. Это правда, что он довольно толстый, поэтому велосипеда под ним почти не было видно, и все люди, которые шли мимо по улице, оборачивались на мсье Бледура и смеялись. Он ехал не слишком быстро, потом повернул за угол, и больше его не было видно. Когда он снова появился из-за другого угла, он был весь красный, высунул язык и ехал зигзагами.

– Сколько? – спросил он, доехав до меня.

– Девять минут и большая стрелка между пятёркой и шестёркой, – ответил я.

Папа рассмеялся.

– Да, старик, – сказал он, – с тобой велогонка «Тур де Франс» продолжалась бы полгода!

– Чем болтать всякий вздор, – ответил, задыхаясь, мсье Бледур, – попробуй-ка меня перегнать!

Папа сел на велосипед и уехал.

Мы с мсье Бледуром, который уже почти отдышался, стояли и ждали. Мне хотелось, чтобы папа выиграл, но стрелка часов крутилась, и прошло уже девять минут, а потом и десять.

– Я победил! Я чемпион! – крикнул мсье Бледур.

Через пятнадцать минут папы всё ещё не было.

– Странно, – сказал мсье Бледур, – надо бы пойти посмотреть, не случилось ли с ним чего.

Но тут мы увидели папу. Он шёл пешком. Брюки его были порваны, одной рукой он прижимал к носу носовой платок, а другой вёл велосипед. Руль у велосипеда был выгнут, колесо всё смято, а фонарик разбит.

– Я наехал на помойный бак, – объяснил папа.

Назавтра на перемене я рассказал обо всём Клотеру. Он ответил, что у него случилось примерно то же самое с его первым велосипедом.

– Что ты хочешь, – сказал мне Клотер, – все папы одинаковые. Они валяют дурака, ведут себя неосторожно, ломают велосипеды, да ещё и сами при этом расшибаются.

Вчера я прекрасно себя чувствовал, и вот вам доказательство: я съел целую кучу карамелек, шоколадных конфет, пирожных, жареной картошки и мороженого, а потом, ночью, не знаю почему, совершенно безо всякой причины, мне вдруг стало совсем плохо.

Утром пришёл доктор. Когда он вошёл ко мне в комнату, я заплакал, но это было скорее по привычке, чем почему-нибудь ещё, потому что мы с доктором давно знакомы и он ужасно хороший. И ещё, мне нравится, когда он прикладывает голову к моей груди, потому что он совершенно лысый и я всегда смотрю, как прямо перед моим носом блестит его макушка, и это очень смешно. Доктор пробыл недолго, похлопал меня по щеке и сказал маме:

– Подержите его на диете, а самое главное, пусть полежит, ему нужен покой. – И он ушёл.

Мама сказала:

– Ты сам слышал, что сказал доктор. Я надеюсь, что ты будешь слушаться и вести себя хорошо.

Я, конечно, сказал маме, что она может быть совершенно спокойна. Правда, я очень люблю свою маму и всегда её слушаюсь. Так вообще лучше, иначе могут случиться неприятности.

Я взял книжку и начал читать. Это была замечательная книжка с кучей картинок, и там говорилось про маленького медвежонка, который потерялся в лесу, где ходили охотники. Лично я предпочитаю истории про ковбоев, но тётя Пульхерия буквально на все дни рождения дарит мне книжки, в которых полно всяких медвежат, крольчат, котят и других маленьких зверей. Наверное, тёте Пульхерии они очень нравятся.

Я как раз читал то место, где злой волк собирается съесть медвежонка, когда вошла мама, а за ней Альцест.

– Посмотри, Николя, – улыбнулась мама, – тебя пришёл навестить твой друг Альцест. Правда, это мило с его стороны?

– Привет, Альцест, – сказал я. – Классно, что ты пришёл.

Мама стала объяснять, что нельзя всё время повторять слово «классно», и тут заметила, что Альцест держит под мышкой коробку.

– Что это ты принёс, Альцест? – спросила она.

– Шоколадные конфеты, – ответил Альцест.

Тогда мама объяснила Альцесту, что это тоже очень мило, но она просит его не давать мне шоколада, потому что я на диете. Альцест сказал маме, что он и не собирается давать шоколад мне, ещё чего, с какой стати, в самом деле, потому что он принёс его для себя, а я, если уж мне так хочется, могу сходить и купить себе сам, вот так. Мама посмотрела на Альцеста и, кажется, немного удивилась, потом вздохнула и вышла, предупредив нас, чтобы мы хорошо себя вели. Альцест сел рядом с моей кроватью и, молча глядя на меня, принялся за конфеты. Мне тоже ужасно захотелось.

– Альцест, – спросил я, – ты мне дашь своих конфет?

– Ты что, рехнулся? – ответил Альцест.

– Альцест, какой же ты после этого классный товарищ?! – возмутился я.

Альцест сказал, что я не должен всё время повторять слово «классный», и положил в рот сразу две конфеты, и тогда мы подрались.

Прибежала мама и, кажется, немного рассердилась. Она нас разняла, поругала, а потом велела Альцесту идти домой. Я расстроился, что Альцест уже уходит, нам вместе было очень весело, но я понял, что с мамой сейчас лучше не спорить, потому что она точно была не в духе. Альцест пожал мне руку, сказал «до скорого» и ушёл. Мне Альцест очень нравится, он отличный парень.

Когда мама увидела мою постель, она ужасно раскричалась. Дело в том, что, когда мы с Альцестом дрались, мы раздавили на простыне несколько конфет, и на моей пижаме тоже было немного шоколада, и ещё в волосах. Мама сказала, что я невыносим, поменяла простыни, отвела меня в ванную и там оттёрла губкой и одеколоном, а потом одела в чистую пижаму – голубую, в полоску. Потом она опять уложила меня в кровать и велела больше ей не мешать.

Я остался один и снова принялся за книжку, ту, которая про медвежонка. Страшному волку он, конечно, не достался, потому что охотник убил волка, но теперь откуда-то взялся лев, который тоже хотел его съесть, а медвежонок льва не замечал, потому что как раз в это время сам ел мёд. От всего этого мне всё сильнее хотелось есть. Сначала я собирался позвать маму, но подумал, что она опять будет меня ругать, потому что велела ей не мешать, и тогда я встал и решил пойти посмотреть, нет ли чего-нибудь вкусного в холодильнике.

Там была куча вкусных вещей. Вообще у нас дома всегда много всего вкусного. Я взял куриную ножку, она, когда холодная, очень вкусная, пирожное с кремом и бутылку молока. Вдруг сзади раздался крик:

– Николя!

Я очень испугался, и всё попадало на пол. Но это была мама, которая, наверное, просто не ожидала меня здесь встретить, когда вошла в кухню. Я на всякий случай заплакал, потому что у мамы был ужасно сердитый вид. Но она ничего не сказала, только отвела меня в ванную, оттёрла губкой с одеколоном и сменила мне пижаму, потому что та, что была на мне, оказалась вся забрызгана молоком и кремом от пирожного. Мама одела меня в красную пижаму в клеточку и велела быстро отправляться в постель, потому что теперь ей нужно было вымыть кухню.

Я вернулся в кровать, но снова браться за книжку про медвежонка, которого все собирались съесть, мне не хотелось. Хватит уже с меня этих медведей, от которых одни неприятности.

Но лежать просто так было скучно, и я решил порисовать. Я сходил за всем необходимым в папин кабинет. Чистые белые листы бумаги, на которых внизу блестящими буквами написано папино имя, я брать не стал, а то бы меня опять отругали, а взял уж точно ненужные, исписанные с одной стороны. Ещё я взял совсем старую папину ручку, которую не страшно сломать. Потом быстро-быстро вернулся к себе в комнату и снова лёг в постель.

Я начал рисовать разные замечательные вещи: военные корабли, которые стреляют из пушек по самолётам в небе, крепости, на которые нападает куча врагов, а им на головы оттуда бросают всякую всячину, чтобы они не смогли прорваться. Наверное, у меня уже давно было совсем тихо, поэтому мама пришла посмотреть, чем я занимаюсь. И вот снова раскричалась.

Надо сказать, что из папиной ручки чернила немного вытекают, поэтому-то папа ею больше и не пользуется. Это очень удобно, когда рисуешь взрывы, но эти чернила у меня разлились повсюду: и на простыни, и на покрывало тоже. Мама очень рассердилась, и потом оказалось, что бумагу для рисования я тоже взял не ту, потому что на обратной стороне моих рисунков были написаны какие-то важные для папы вещи.

Мама велела мне встать, сменила на кровати простыни, отвела меня в ванную и потёрла пемзой, губкой и остатками одеколона со дна бутылки, одела в папину старую рубашку вместо пижамы, потому что чистых пижам больше не было.

Вечером снова пришёл доктор, приложил голову к моей груди, я ему показал язык, а он меня похлопал по щеке и сказал, что я здоров и могу встать.

Но, кажется, у нас дома сегодня в смысле болезней какой-то неудачный день, потому что доктор сказал, что мама неважно выглядит, и велел ей полежать и соблюдать диету.

Сегодня после обеда по дороге в школу мне встретился Альцест. Он сказал:

– А что, если мы не пойдём на уроки?

Я ему ответил, что прогуливать нехорошо, что учительница будет недовольна, что папа говорит, что надо работать, если я хочу чего-нибудь добиться в жизни и стать лётчиком, что это огорчит маму и что врать некрасиво. Тут Альцест напомнил мне, что сегодня во второй половине дня у нас арифметика, и тогда я сказал: «Ладно», и в школу мы не пошли.

Вместо этого мы побежали в противоположную сторону. Альцест скоро начал пыхтеть и отставать. Надо сказать, что из-за того, что Альцест такой толстяк, ему, конечно, трудно бегать, особенно со мной, потому что я очень силён на дистанции сорок метров (это длина нашего школьного двора).

– Поторапливайся, Альцест, – сказал я.

– Я больше не могу, – ответил Альцест и всё пыхтел и пыхтел, а потом остановился.

Я ему сказал, что нам не стоит здесь оставаться, потому что наши мамы и папы могут нас увидеть и лишить десерта, и что в школе есть инспекторы, и они посадят нас в карцер, и там нам будут давать только хлеб и воду. Когда Альцест услышал всё это, он здорово взбодрился и побежал так быстро, что теперь уже я не мог его догнать.

Мы остановились очень далеко, гораздо дальше бакалейного магазина мсье Компани; он очень хороший, мама у него покупает клубничное варенье, которое я люблю, потому что в нём нет косточек, не то что в абрикосовом.

– Здесь мы в безопасности, – сказал Альцест, а потом достал из кармана печенье и начал его есть, потому что, как он мне объяснил, если он бегает сразу после обеда, у него от этого ужасно разыгрывается аппетит.

– Ты это неплохо придумал, Альцест, – не идти на уроки, – одобрительно сказал я. – Когда я думаю обо всех наших, которые сейчас сидят в школе на арифметике, мне становится просто смешно!

– Мне тоже, – сказал Альцест, и мы посмеялись.

Когда мы закончили смеяться, я спросил Альцеста, что будем делать дальше.

– Да я не знаю, – ответил Альцест. – Можно было бы сходить в кино.

Это была тоже классная идея, но у нас не оказалось денег. Мы порылись у себя в карманах и нашли там кусок верёвки, шарики, две резинки и разные крошки. Но крошек скоро не осталось, потому что они были из кармана Альцеста, и он их съел.

– Ладно, – сказал я, – даже и без кино всё равно нам здорово, и все наши тоже были бы не против оказаться сейчас вместе с нами!

– Ага, – согласился Альцест, – и вообще не очень-то мне и хотелось идти смотреть «Реванш шерифа».

– Ага, – кивнул я, – подумаешь, какой-то там обыкновенный ковбойский фильм.

И мы прогулялись мимо кинотеатра, чтобы посмотреть на афиши. Ещё там шёл мультфильм.

– Пойдём в сквер, – предложил я, – можно будет сделать мячик из бумаги и потренироваться.

Альцест ответил, что это хорошая идея, но в сквере есть сторож, и если он нас увидит, то наверняка спросит, почему мы не в школе, а потом посадит нас в карцер на хлеб и воду. От одной этой мысли Альцест опять захотел есть, и он достал из своего ранца бутерброд с сыром. Мы пошли дальше по улице, и когда Альцест доел свой бутерброд, он сказал:

– А все наши сейчас сидят в школе, и им там совершенно не весело!

– Вот именно, – сказал я. – И потом, всё равно уже поздно туда идти, а то нам попадёт.

Мы стали рассматривать витрины. Альцест объяснил мне всё, что было выставлено в бакалейной лавке, мы немножко покорчили рожи перед парфюмерным магазином, где есть зеркала, но оттуда пришлось уйти, потому что заметили, что люди в магазине на нас глядят с удивлением. В витрине часового магазина мы посмотрели, который час, но было ещё рано.

– Здорово, – сказал я, – у нас ещё полно времени, чтобы повеселиться, прежде чем идти домой.

Но мы уже устали шагать, поэтому Альцест предложил податься на пустырь, там никого нет и можно посидеть прямо на земле. На пустыре было здорово, и мы опять начали веселиться – бросать камешки по консервным банкам. Но потом нам и это надоело, мы присели, и Альцест начал есть бутерброд с ветчиной, последний, который оставался у него в ранце.

– А они там в школе как раз сидят над задачами.

– Нет, – возразил я, – сейчас уже, наверное, перемена.

– Да ну, – сказал Альцест, – ты считаешь, что это так уж весело – перемена?

– Да ну! – ответил я и заплакал.

Правда, чего там, не так-то и весело сидеть здесь совершенно одним, когда нечего делать и приходится прятаться, и я был прав, когда хотел пойти в школу, пусть даже там надо решать задачи, и, если бы я не встретил Альцеста, была бы у меня сейчас перемена, я бы играл в шарики и в вора и жандарма, а я классно играю в шарики.

– Чего это ты так разревелся? – удивился Альцест.

– Это всё из-за тебя, и теперь я не могу даже поиграть в вора и жандарма! – сказал я ему.

Альцесту это не понравилось.

– Тебя не просили тащиться за мной, – проворчал он. – И потом, если бы ты не захотел со мной пойти, тогда я был бы сейчас в школе, и всё это из-за тебя!

– Ах так? – сказал я Альцесту, как всегда говорит папа мсье Бледуру, нашему соседу.

– Да, так, – ответил Альцест, как всегда отвечает папе мсье Бледур, и мы подрались, как папа с мсье Бледуром.

Когда мы закончили драться, пошёл дождь. Мы убежали с пустыря, потому что там негде спрятаться, чтобы не промокнуть, а моя мама не любит, когда я мокну под дождём, а я почти всегда слушаюсь свою маму.

Мы с Альцестом прижались к витрине магазина часов. Шёл очень сильный дождь, мы стояли на улице совершенно одни, и это было не очень весело. Так мы дождались, когда наступило время возвращаться домой.

Когда я вошёл, мама сказала, что я очень бледненький и выгляжу усталым и, если хочу, могу не ходить завтра в школу, но я отказался, и мама очень удивилась.

Ведь завтра мы с Альцестом сможем рассказать всем ребятам, как мы сегодня здорово повеселились, и все нам будут ужасно завидовать!

Я хотел пойти поиграть с ребятами, но мама сказала, что нет, об этом не может быть и речи, что ей вообще не очень нравятся те ребята, с которыми я общаюсь, что когда мы собираемся вместе, то постоянно балуемся, и что я приглашён на полдник к Аньяну, а он очень хороший и воспитанный мальчик, и мне следует брать с него пример.

Мне не очень-то хотелось идти на полдник к Аньяну и брать с него пример. Я бы лучше пошёл в бассейн с Альцестом, Жоффруа, Эдом и другими, но ничего не поделаешь, мама была настроена серьёзно, а я вообще всегда слушаюсь свою маму, особенно когда она настроена серьёзно.

Мама заставила меня умыться, причесаться, велела надеть тёмно-синий костюм, у которого на брюках складки, белую шёлковую рубашку и галстук в горошек. Я был одет в точности как на свадьбе у кузины Эльвиры, когда я там объелся и потом заболел.

– И нечего делать такое лицо, – сказала мне мама. – Ты отлично проведёшь время с Аньяном!

И мы пошли. Я больше всего боялся встретить наших ребят. Они бы стали надо мной смеяться, если бы увидели меня в таком костюме!

Дверь нам открыла мама Аньяна.

– Какой он хорошенький! – воскликнула она и поцеловала меня, а потом позвала Аньяна: – Аньян! Иди скорей! Твой дружок Николя уже здесь!

Пришёл Аньян, и он тоже был ужасно разодет – в бархатные штаны, белые носки и дурацкие чёрные сандалии, которые очень сильно блестели. В общем, мы с ним оба выглядели как два дурака.

Кажется, Аньян тоже был не очень-то рад меня видеть. Он протянул мне руку, и она была вся влажная.

– Оставляю его вам, – сказала моя мама. – Надеюсь, он не будет слишком баловаться. Я за ним зайду в шесть часов.

Мама Аньяна ответила, что она уверена, что мы отлично проведём время и что я буду вести себя очень хорошо. Тогда моя мама ушла, но перед этим так на меня посмотрела, как будто всё-таки немного беспокоилась.

Потом нам дали полдник. Это было неплохо: какао, джем, пирожные, печенье, и локти на стол мы не клали. А после мама Аньяна сказала, чтобы мы шли играть в его комнату.

Когда мы пришли, Аньян сразу предупредил меня, что я не должен с ним драться, потому что у него очки, и он закричит, и его мама посадит меня в тюрьму. Я ему ответил, что с удовольствием бы ему врезал, но не стану этого делать, потому что пообещал своей маме вести себя хорошо. Аньян, кажется, остался доволен моим ответом и сказал, что сейчас мы будем играть. Он вытащил кучу всяких книжек по географии, природоведению и арифметике и предложил порешать задачи. Он сказал, что у него есть замечательные задачи про краны, из которых вода льётся в ванну без пробки, поэтому она вливается и выливается одновременно.

Идея была неплохая, и я спросил у Аньяна, можно ли взглянуть на эту ванну, потому что может выйти здорово весело. Аньян посмотрел на меня, снял очки, протёр их, немного подумал и велел идти за ним.

В ванной комнате стояла большая ванна, и я сказал Аньяну, что в неё можно налить воды и поиграть в кораблики. Аньян сказал, что никогда раньше об этом не думал, но, в общем, идея ему нравится.

Ванна очень быстро наполнилась до краёв, потому что мы, конечно, сначала вставили пробку. Но тут Аньян ужасно растерялся, потому что у него не было корабликов, с которыми мы могли бы поиграть. Он сказал, что у него вообще очень мало игрушек, а в основном одни книжки.

К счастью, я умею делать кораблики из бумаги, и для этого мы вырвали несколько страниц из книги по арифметике. Конечно, мы постарались вырвать их так, чтобы Аньян мог потом вклеить эти страницы обратно в свою книжку, потому что портить книги или деревья или мучить животных – это очень нехорошо.

Нам было весело. Аньян опустил руки в воду и делал волны. Жаль, что он перед этим не засучил рукава рубашки и не снял часы, которые ему подарили за то, что он лучше всех написал последнюю контрольную по истории. Теперь эти часы больше не ходят и всё время показывают двадцать минут пятого.

Через некоторое время – не знаю, через какое, потому что часы-то остановились, – нам это надоело, и потом, вокруг повсюду была вода, а нам не хотелось разводить слишком много грязи, особенно на полу, где её уже и так было достаточно, и сандалии у Аньяна блестели теперь гораздо меньше, чем раньше.

Мы вернулись в комнату Аньяна, и там он показал мне глобус. Это такой большой металлический шар, на котором нарисованы моря и континенты. Аньян мне объяснил, что это для того, чтобы изучать географию и знать, где находятся разные страны. Вообще-то я это уже знал: у нас в школе есть такой глобус, и учительница нам показывала, как он работает. Но Аньян мне объяснил, что глобус можно отвинтить, и тогда он будет похож на большой мяч.

Кажется, мне первому пришла в голову мысль поиграть в него, но это была не самая удачная идея. Мы бросали друг другу глобус, Аньян на всякий случай снял очки, чтобы они не сломались, но без очков он не очень хорошо видит, поэтому он не поймал глобус, который стукнулся той стороной, где Австралия, прямо о зеркало, и зеркало разбилось. Аньян, который уже снова надел очки, чтобы посмотреть, что случилось, очень расстроился. Мы поставили глобус на место и решили дальше быть поосторожней, а то наши мамы могут рассердиться.

Мы подумали, чем бы ещё заняться, и Аньян мне рассказал, что папа подарил ему химическую игру, чтобы изучать естествознание. Он мнё ее показал, классная штука. Это была такая большая коробка, полная всяких тюбиков, чудны́х круглых бутылочек, маленьких флакончиков, наполненных чем-то разноцветным, а ещё там была спиртовка. Аньян сказал, что со всем этим можно проводить очень познавательные эксперименты.

Аньян начал насыпать в тюбики разные порошки и наливать жидкости. Они меняли цвет, становились то красными, то синими, и время от времени над ними поднимался небольшой белый дымок. Это было ужасно познавательно! Я сказал Аньяну, что мы должны попробовать сделать какие-нибудь новые эксперименты, ещё более познавательные, и он со мной согласился. Мы взяли самую большую бутылку, высыпали туда все порошки, потом вылили все жидкости, а потом поставили бутылку на спиртовку и начали нагревать. Сначала всё шло нормально, внутри бутылки что-то стало пениться, но потом повалил совершенно чёрный дым. Плохо, что дым оказался вонючим и пачкал всё кругом. Эксперимент пришлось остановить, когда бутылка взорвалась.

Аньян закричал, что он ничего не видит, но, к счастью, это было просто из-за того, что стёкла его очков стали совсем чёрными. Пока он их протирал, я открыл окно, потому что из-за дыма мы оба кашляли. На ковре лежала пена и странно булькала, как будто вода кипела, стены были все чёрные, и мы сами тоже не очень чистые.

В этот момент пришла мама Аньяна. Сначала она совсем ничего не сказала, только открыла глаза и рот, потом стала кричать, сняла с Аньяна очки и дала ему оплеуху, а потом взяла нас за руки и повела в ванную отмывать. Но когда мама Аньяна увидела ванную, она совсем расстроилась.

Аньян цепко держался за свои очки, потому что не хотел получить ещё одну оплеуху. Тогда мама Аньяна убежала, чтобы позвонить моей маме, чтобы она зашла за мной немедленно, и ещё она сказала, что никогда в жизни не видела ничего подобного и что это просто уму непостижимо.

Моя мама пришла очень быстро, и я был рад, потому что у Аньяна в гостях стало уже не очень весело, особенно из-за его мамы, которая сделалась ужасно нервной. Моя мама повела меня домой и всю дорогу говорила, что я могу, конечно, гордиться своим поведением, но десерта мне сегодня не видать.

Честно говоря, отчасти это было справедливо, потому что мы с Аньяном всё-таки немного побаловались. Но, в общем, мама оказалась, как всегда, права: мы с ним хорошо провели время. Я бы с удовольствием зашёл к нему ещё разок, но, кажется, теперь уже его мама не хочет, чтобы он со мной общался.

Всё-таки хорошо было бы, если бы мамы решили для себя, чего они от нас хотят, а то мы уже вообще не знаем, с кем нам общаться!

Лично я не понимаю мсье Борденава, когда он говорит, что не любит солнечную погоду. В самом деле, что хорошего, когда на улице идёт дождь? Конечно, и в дождь тоже можно приятно провести время. Можно шлёпать ногами по ручейкам, можно поднять голову и открыть рот и глотать большие дождевые капли, и дома тоже хорошо, потому что тепло, можно играть в электрическую железную дорогу, а мама готовит горячий шоколад с пирожными. Но в школе, если идёт дождь, не бывает настоящей перемены, потому что нас не пускают во двор. И я не понимаю, почему мсье Борденав не радуется хорошей погоде, ведь тогда он тоже может выйти во двор, потому что на переменах следит за нами именно он.

Сегодня, например, была очень хорошая погода, и солнца было много-много, и перемена прошла замечательно, тем более что до того три дня подряд лил дождь и нам приходилось сидеть в классе. Мы построились и вышли во двор, как всегда делаем на перемене, и мсье Борденав нам сказал: «Разойдитесь», и было очень весело.

– Поиграем в жандарма и вора! – крикнул Руфюс, у которого папа полицейский.

– Ты уже всем надоел, – сказал Эд. – Лучше сыграем в футбол.

И они подрались. Эд очень сильный и любит бить всех наших кулаком по носу, а Руфюс – он из наших, поэтому тоже получил. От неожиданности он попятился и наткнулся на Альцеста, который в это время ел бутерброд с джемом, бутерброд упал на землю, и Альцест поднял крик. Мсье Борденав сейчас же прибежал, разнял Эда и Руфюса и поставил их в угол.

– А мой бутерброд? – поинтересовался Альцест. – Кто мне его компенсирует?

– Тоже хочешь в угол? – спросил мсье Борденав.

– Нет, – сказал Альцест, – я хочу свой бутерброд с джемом.

Мсье Борденав сильно покраснел и начал громко дышать через нос, как всегда, когда сердится, но дальше говорить с Альцестом он не мог, потому что в это время подрались Мексан и Жоаким.

– Отдай мой шарик, ты жульничаешь! – кричал Жоаким и тянул Мексана за галстук, а Мексан в ответ отвесил ему пару оплеух.

– Что здесь происходит? – вмешался мсье Борденав.

– Жоаким не любит проигрывать, вот он и разорался. Но, если вы, конечно, хотите, я могу дать ему в нос, – предложил Эд, который как раз подошёл, чтобы рассмотреть всё поближе.

Мсье Борденав взглянул на Эда с большим удивлением:

– Мне казалось, что я поставил тебя в угол?

– А, ну да, в самом деле, – сказал Эд и вернулся в угол.

А Мексан за это время стал совершенно красным, потому что Жоаким всё не выпускал его галстук, и мсье Борденав отправил обоих в угол, к двум другим нашим, которые там уже стояли.

– Так как насчёт моего бутерброда с джемом? – спросил Альцест, который опять ел бутерброд с джемом.

– Но ты ведь как раз его сейчас и ешь! – сказал мсье Борденав.

– Это дела не меняет, – закричал Альцест, – и если я приношу на перемену четыре бутерброда, то хочу съесть все четыре!

У мсье Борденава не было времени рассердиться, потому что прямо ему на голову – бац! – упал мяч.

– Кто это сделал?! – завопил мсье Борденав, схватившись рукой за лоб.

– Это Николя, мсье, я видел! – сказал Аньян.

– Подлый стукач, – крикнул я, – если бы не твои очки, ты бы у меня получил!

Аньян заревел, приговаривая, что он очень несчастный и что он покончит с собой, а потом стал кататься по земле. Мсье Борденав спросил меня, правда ли, что это я бросил в него мячом, и я сказал, что правда, что мы играли в вышибалы, что я метил в Клотера, но промахнулся, но я не виноват, потому что я не собирался салить мсье Борденава.

– Я запрещаю вам играть в эти жестокие игры! И конфискую мяч! А ты отправляйся в угол! – велел мне мсье Борденав.

Я ему сказал, что это ужасно несправедливо, а Аньян сказал: «Так тебе и надо», взял свою книгу и ушёл очень довольный. Аньян не играет с нами на перемене, он приносит из класса книгу и повторяет уроки. Он просто чокнутый, этот Аньян!

– Так как же насчёт моего бутерброда с джемом? – опять вмешался Альцест. – Я уже доедаю третий, перемена тоже скоро кончится, и одного бутерброда мне не хватает, предупреждаю вас!

Мсье Борденав хотел ему что-то ответить, но не смог, а жаль, потому что мне показалось, что он собирался сказать Альцесту что-то интересное. А не смог он ответить потому, что Аньян опять валялся по земле и громко кричал.

– Что там ещё? – спросил мсье Борденав.

– Это Жоффруа! Он меня толкнул! Мои очки! Я умираю! – орал Аньян, совсем как в том фильме, который я недавно смотрел. Там были люди в подводной лодке, и они не могли из неё вылезти, а другие их спасали, но лодка всё равно затонула.

– Нет, мсье, это не Жоффруа. Аньян сам упал, он просто на ногах не держится, – объяснил Эд.

– А ты чего лезешь, куда тебя не просят? – сказал Жоффруа. – Не твоё дело! Да, это я его толкнул, и дальше что?

Тут мсье Борденав стал кричать, чтобы Эд вернулся в угол и чтобы Жоффруа проводил его до места и остался там же. Потом он поставил на ноги Аньяна, у которого из носа шла кровь, и увёл его в медпункт, а вслед за ними шёл Альцест и говорил про свой бутерброд с джемом.

Ну а мы пока решили сыграть в футбол. Было немного неудобно, потому что во дворе уже начали свой матч старшие, а мы со старшими не очень-то ладим и часто дерёмся. Вот и теперь, с двумя мячами и двумя матчами одновременно, которые путались между собой, опять так и получилось.

– Отдай мяч, ты, козявка, это наш! – приказал Руфюсу один из старших.

– Неправда! – заявил Руфюс, и это была правда, что это была неправда, и один из старших забил гол нашим мячом и дал оплеуху Руфюсу, а Руфюс лягнул его по ноге.

Драки со старшими всегда так проходят: они нам оплеухи, а мы им пинка по ногам. Тут мы очень увлеклись, все дрались, и было очень шумно. Но, несмотря на шум, мы услышали крик мсье Борденава, который возвращался из медпункта вместе с Аньяном и Альцестом.

– Смотрите, – сказал Аньян, – они все вышли из угла!

Мсье Борденав, кажется, действительно рассердился и побежал к нам, но не добежал, потому что поскользнулся на Альцестовом бутерброде с джемом и упал.

– Браво, – оскорбился Альцест, – здорово! Давайте-давайте, топчите его ногами, мой бутерброд с джемом!

Мсье Борденав поднялся, стал отряхивать брюки и все руки испачкал в джеме. Мы снова начали драться, перемена проходила классно, но тут мсье Борденав посмотрел на свои часы и пошёл, хромая, давать звонок. На этом перемена закончилась.

Пока мы строились, пришёл другой наш воспитатель – Бульон.

– Ну что, старик Борденав, – сказал Бульон, – всё прошло нормально?

– Как обычно, – ответил мсье Борденав. – Что тебе сказать, я каждый день молюсь, чтобы пошёл дождь, а когда утром встаю и вижу, что погода хорошая, меня охватывает отчаяние!

Нет, правда, не понимаю я мсье Борденава, когда он говорит, что не любит солнце!

Я ушёл из дома! Я играл в гостиной и вёл себя очень хорошо, а потом пришла мама и стала меня ругать, и только потому, что я опрокинул бутылку чернил на новый ковёр. Тогда я заплакал и сказал ей, что уйду и что они обо мне ещё пожалеют, а мама сказала:

– Ну вот, провозилась тут с тобой, а уже поздно, мне надо идти в магазин. – И она ушла.

Я поднялся к себе в комнату, чтобы собрать всё, что мне понадобится, когда я уйду из дома. Я взял свой ранец и положил в него красную машинку, которую мне подарила тётя Эложи, паровоз на пружинке от маленького поезда с товарным вагоном, единственным, который у меня сохранился, потому что другие вагоны поломались, и кусок шоколада, который оставался от полдника. Ещё я взял свою копилку, ведь мало ли что, может быть, мне понадобятся деньги, и ушёл.

Мне повезло, что мамы не было, она бы, конечно, запретила мне уходить из дома. Я вышел на улицу и пустился бежать. Мама и папа очень огорчатся, но я вернусь не скоро, только когда они станут старыми, как бабуля, а я буду богатым, у меня будет большой самолёт, а ещё большая машина и свой собственный ковёр, на который я смогу опрокидывать чернила, и они страшно обрадуются, когда меня увидят.

Так я бежал-бежал и добежал до дома Альцеста. Он сидел перед дверью своего дома и ел пряник.

– Ты куда? – спросил Альцест и откусил от пряника большой кусок.

Я ему объяснил, что ушёл из дома, и спросил, не хочет ли он пойти вместе со мной.

– Когда через много-много лет мы вернёмся, – сказал я ему, – то будем очень богатыми, у нас будет собственный самолёт и машина, и папы и мамы так обрадуются, что больше никогда не станут нас ругать.

Но Альцест не хотел никуда уходить.

– Ты с ума сошёл, – сказал он мне, – моя мама готовит на ужин тушёную капусту с салом и сосисками, не могу же я уйти!

Тогда я попрощался с Альцестом. Он помахал мне свободной рукой, потому что другая у него была занята – ею он заталкивал в рот остаток пряника.

Я повернул за угол и ненадолго остановился, потому что из-за Альцеста мне тоже захотелось есть, и я съел кусочек шоколада, это придаст мне сил для путешествия. Я хотел уехать далеко-далеко, очень далеко, где меня не найдут мама с папой, в Китай или в Аркашон – мы там были в прошлом году на каникулах, это от нас ужасно далеко, и там есть море и устрицы.

Но чтобы уехать далеко, надо купить себе машину или самолёт. Я присел на край тротуара, разбил копилку и посчитал деньги. Надо сказать, что на машину и самолёт их было недостаточно, поэтому я зашёл в кондитерскую и купил себе шоколадный эклер, который оказался очень вкусным.

Когда с эклером было покончено, я решил, что дальше буду двигаться пешком, на это уйдёт много времени, но, раз мне не надо ни возвращаться домой, ни идти в школу, у меня его теперь полно. О школе до сих пор я ещё не думал и представил себе, как завтра в классе наша учительница скажет: «Бедный Николя ушёл совершенно один, совсем один и очень далеко, он вернётся богатым, с машиной и самолётом», и все будут говорить обо мне, все будут за меня беспокоиться, а Альцест ещё пожалеет, что не пошёл со мной вместе. Это будет очень здорово.

Я всё шёл и шёл, но уже начал уставать, а потом, честно сказать, получалось идти не очень быстро, потому что у меня не очень длинные ноги, не то что у моего друга Мексана, но ведь не могу же я попросить Мексана, чтобы он одолжил мне свои ноги. Это размышление навело меня на другую мысль: ведь я мог бы попросить кого-нибудь из друзей одолжить мне велосипед. Я как раз проходил мимо дома Клотера. У Клотера классный велосипед, весь жёлтый и блестит. Жаль только, что Клотер не любит одалживать свои вещи.

Я позвонил в дверь к Клотеру, и он сам мне открыл.

– Смотри, Николя, – сказал он. – Тебе чего?

– Твой велосипед, – объяснил я, и Клотер захлопнул дверь.

Я снова позвонил, но Клотер не открывал. Тогда я надавил пальцем на кнопку звонка и больше его не отрывал. Я слышал, как в доме мама Клотера закричала:

– Клотер! Иди же и открой наконец дверь!

Клотер открыл, но, похоже, он был не рад опять меня увидеть.

– Мне нужен твой велосипед, Клотер, – сказал я. – Я ушёл из дома, мои папа и мама будут ужасно страдать, но я вернусь через много-много лет, буду очень богатым, и у меня будет собственный автомобиль и самолёт.

Клотер мне ответил, чтобы я заходил после того как вернусь, когда буду очень богатым, и тогда он мне продаст свой велосипед. Предложение Клотера меня не очень устраивало, и я подумал, что мне надо найти денег, а если у меня будут деньги, я смогу купить у Клотера велосипед. Клотер очень любит деньги.

Я задумался, где же взять денег. Никакой работы для меня сегодня не было, потому что был четверг[4]. Тогда я подумал, что можно продать игрушки, которые лежали у меня в ранце: машинку тёти Эложи и паровоз с товарным вагоном. На другой стороне улицы я заметил магазин игрушек и решил, что там, наверное, моя машина и мой поезд могут кого-нибудь заинтересовать.

Я вошёл в магазин, и очень симпатичный гос подин улыбнулся мне и сказал:

– Хочешь что-нибудь купить, малыш? Шарики? Или мяч?

Я ему ответил, что совершенно ничего не хочу покупать, а, наоборот, хочу продать свои игрушки, открыл ранец и выложил машинку и поезд на пол перед прилавком.

Симпатичный господин наклонился, посмотрел, удивился и сказал:

– Но, малыш, ведь я не покупаю игрушки, я их продаю.

Тогда я у него спросил, где же, интересно, он находит те игрушки, которые продаёт.

– Но… но… – растерялся господин, – я их не нахожу, я их покупаю.

– Вот и купите мои, – сказал я ему.

– Но… но… – опять повторил господин, – ты просто не понимаешь, я их покупаю, но не у тебя, тебе я их продаю, а покупаю на разных фабриках, а ты… То есть… – Он остановился, а потом сказал: – Ты это потом поймёшь, когда вырастешь.

Ведь этот господин не знал, что, когда я вырасту, мне больше не понадобятся деньги, потому что я буду богатым, с автомобилем и самолётом. Я заплакал. Господин очень расстроился, сходил за прилавок и принёс мне оттуда маленькую машинку, а потом сказал, что мне пора уходить, потому что уже поздно и ему надо закрывать магазин, и что такие клиенты, как я, это очень утомительно, особенно после целого рабочего дня.

Я вышел из магазина со своим поездом и двумя машинками очень довольный. Действительно, было уже поздно, начинало темнеть, на улицах никого не было, и я бросился бежать. Когда я прибежал домой, мама меня отругала, потому что я опоздал к ужину.

А раз так, обещаю: завтра же уйду из дома. Папа и мама будут страшно мучиться, а я вернусь через много-много лет, стану ужасно богатым, и у меня будет собственный автомобиль и самолёт!