По вечерам над нашей головой загорается самая яркая «звезда» нашего неба — планета Венера. В обычном восприятии звезда — сверкающая точка, иногда она представляется малым кружком. Такой была для нас и Венера. И до Ивана Бунина никому не приходило на мысль, что Венера, в наивысшей своей яркости, вовсе не сверкающая точка или кружок — а «треугольник[1] дрожащего, расплавленного золота». Это не метафора, не каприз зрения, это — художественное открытие, как бы снятие катаракты, застившей истинный, зримый образ планеты, и позволившее нам увидеть ее как бы в первый раз.

Искусство призвано вечно обновлять наше зрение, слух, все наши чувства, расширять и углублять наше восприятие мира, людей, самих себя, чтобы мы не притерпелись к жизни, чтобы ощущали ее всегда «как бы в первый раз».

В этом смысле искусство как бы равнозначно молодости, или молодость — искусству. Эта мысль прекрасно выражена в одном из рассказов Мохана Ракеша:

«…Во взгляде ее уже можно было прочитать то восторженное удивление перед чудесами и тайнами мира, какое бывает у людей только вступающих в пору юности; на лице их в эти годы все время сохраняется немое восхищение первооткрывателя: «Неужели во всем мире только мне известно, что розы — красные?»

Я не знаю, сколько лет Мохану Ракешу, но мир, отраженный в его рассказах, открывается читателю «как бы в первый раз», и не только потому, что это мир далекой Индии, малознакомый в его каждодневности нашему читателю. Рассказы Мохана Ракета — это подлинное искусство, и потому они близки каждому, и голос автора внятен для всех. Вместе с автором испытываем мы ужас перед поруганием, ожидающим юную, цветущую Пушпу, которую отец из подлой корысти готовится отдать в жены старику. Вместе с автором скорбим о некрасивой, почти уродливой девушке Уме, страстно стремящейся к счастью и ни у кого не встречающей отклика…

Все это не новые темы ни для индийской, ни для мировой литературы, но силой своего дарования, жаром своего сердца — а это тоже категория таланта! — писатель заставляет нас снова и снова пережить боль за этих обойденных судьбой юных индийских девушек, как если бы первый тронул эту тему. Такова необоримая сила искусства.

Мохан Ракеш обо всем пишет теплой рукой человека, для которого все человеческое — свое, близкое, волнующее. Он мучается неустройством человеческой жизни; злом, какое причиняют друг другу люди, которые в иных, более справедливых социальных условиях могли бы быть друг для друга опорой и благословением; с гневной печалью пишет о религиозной и национальной розни, причинившей неисчеслимые беды его родине в пору раздела между Индией и Пакистаном.

Писатель не декларирует свою любовь к людям, не заявляет о своем отвращении к злу, где бы и в чем бы оно ни проявлялось. Мохан Ракеш — художник «божьей милостью», он просто рассказывает о том, что видел, слышал, пережил, и его живой образ борца со злом сам встает перед вами со страниц этой небольшой, но такой значительной книги.

У Мохана Ракеша на редкость богатая и многообразная «палитра», кажется, нет таких красок, такого их сочетания, какого нельзя сыскать если не в одном, так в другом его рассказе.

Есть в книге горько-насмешливый рассказ о чиновниках, мертвенно-равнодушных к бедствиям простого народа; они и сами-то невесть какие богачи и удачники, но сознание своей власти, своей «избранности» туманит их слабые головы, превращает в маленьких деспотов, слепых и глухих к чужому страданию.

Но есть и такие рассказы, где автор поднимается до истинно трагической высоты, притом без всяких ходуль, не оставляя своей естественно-скромной, как бы чеховской, манеры повествования. «Хозяин пепелища» — рассказ большого мастера, владеющего всеми средствами своего прекрасного «ремесла»; здесь все — искусство, и ни следа искусственности.

Вот краткое содержание этого рассказа, равного по внутренней емкости многоактной трагедии. Семь лет спустя после территориального раздела между Индией и Пакистаном, залившего кровью приграничную линию, в индийский город Амритсар прибыла на матч в травяной хоккей команда из соседнего пакистанского города Лахора. Вместе с толпой болельщиков приехал из Пакистана и старик мусульманин, который когда-то жил в Амритсаре и потерял там при разделе всю свою семью. Ему захотелось в последний раз взглянуть на дом, где погибли его сын, его невестка, его внуки. Сам он спасся тогда случайно — его не было в Амритсаре. Он не питает зла к своим бывшим соседям, он знает, что они неповинны в крови его родичей; и они также рады видеть этого старика, который был им когда-то добрым соседом. Семью старика убил великан Раккха-борец, тупой, злобный человек, ненавидимый всем кварталом. Автор сводит их лицом к лицу: старого мусульманина и убийцу его семьи. Старик не знает, что перед ним убийца, он ласков к нему, он растроганно припоминает ему былое, общие радости и печали. И тогда в этом страшном человеке, пораженном нравственной слепотой, начинает вдруг пробуждаться смутное сознание вины, все его могучее естество как бы сводит душевной судорогой, он мечется перед этим хилым стариком, уводит глаза от его кроткого, умиленного взгляда…

Нет, автор далек от того, чтобы показать читателю «обращение» Раккхи-борца. Для этого он слишком хорошо знает людей и жизнь. Старик, погоревав над развалинами своего дома, удалился. А Раккха, потревоженный на миг этой злочастной встречей, еще больше озлобился на всех и вся. И все же, как бы говорит автор, искра, вспыхнувшая в душе этого злодея, быть может, и не угаснет…

Этот прекрасный и сильный рассказ — убедительное свидетельство того, как бесконечно много способно вместить «маленькое поле» рассказа.

Видимо, трагические события, связанные с разделом, оставили глубокий след в сознании писателя, он еще не раз возвращается к ним в своих рассказах. В рассказе «Иск о возмещении убытков» он повествует о бедном возчике-индусе, который проживал ранее на теперешней пакистанской земле и во время «раздела» потерял там свою любимую молодую жену, растерзанную фанатиками. С той поры он уже не живет, а как бы влачит существование…

Достаточно сопоставить эти два рассказа — «Хозяин пепелища» и «Иск о возмещении убытков», — чтобы преисполниться глубоким уважением к разуму и сердцу индийского писателя Мохана Ракеша: страдания возчика-индуса Судха Синха, потерявшего при «разделе» любимую жену, и старика мусульманина Гани, лишившегося своей семьи, нашли равный отклик в его душе. Творчество Мохана Ракеша всем своим образным строем направлено против национальной узости и ограниченности, против религиозного фанатизма, против всех и всяческих предрассудков, затуманивающих сознание людей.

Мохан Ракеш — гуманист, в самом высоком смысле этого слова. Он знает, как трудно живется в том мире, где «человек человеку — волк», и в его рассказах почти не встретишь счастливых или даже просто беззаботно живущих людей. А если и встретишь — то это либо богатые дельцы, либо крупные чиновники, которым не очень-то сладко приходится на страницах книги Мохана Ракеша: они вызывают у читателя либо ненависть, либо отвращение, либо то и другое вместе…

Свою любовь, свое доброе внимание отдает писатель беднякам, чистым душам, незапятнанным корыстью, юности, стремящейся к высокому идеалу. С болью рассказывает он о юной англичанке, полюбившей молодого художника-индийца и уехавшей с ним на его родину. Замечательный художник, никем не признанный, умирает здесь от туберкулеза, и жена с малолетним ребенком на руках доходит до крайней нужды, но, верная его памяти, гордо несет свою трудную долю. Образ этой юной и несчастной женщины — один из наиболее привлекательных в книге.

В знойный полдень на серой, пыльной дороге под навесом автобусной станции ждет молодая Бало своего мужа, шофера автобуса, чтобы отдать ему обед — несколько свежеиспеченных лепешек. Сегодня она опоздала из-за домашней неполадки, и грозный муж, гуляка и пьяница, распутничающий в городе, куда он водит автобус, отказался взять у нее лепешки во второй рейс. И вот она ждет под раскаленным солнцем следующего рейса, когда муж, быть может, сменит гнев на милость. Наступают сумерки, вечер, ночь, а она все ждет и ждет. А что, если он бросил ее, и она станет безмужней женщиной, обреченной на нищету и голод? От смертельной усталости, от горькой тревоги Бало уснула и не заметила, как к станции подкатил автобус. Кто-то расталкивает ее — это муж; его тронуло, что она так долго ожидает его, и он говорит ей скупое ласковое слово. Она плачет — плачет от счастья, что все осталось по-прежнему, что ее женская доля не стала еще хуже, еще безысходнее.

Вы, конечно, не раз читали рассказы о мучительной женской доле, особенно в странах, где женщина от века считалась «низшим существом», обязанным всячески обслуживать и улещивать своего владыку-мужа. Но Мохан Ракеш никого и ничего не повторяет: он наново творит образ Бало и ту обстановку, в какой она живет и страдает. И тема — если можно обозначить этим холодным словом горестное содержание рассказа «Лепешки для мужа» — обретает новое звучание.

«Благодетели» — рассказ о душевной грубости, жертвой которой становится мальчик-бедняк, веселый бродяжка, влюбленный в море, в небо, в свою свободу, в красоту мира. Жирный лавочник, расположившийся со своей семьей на пляже, обвиняет его в краже ложки, и мальчик, впервые столкнувшийся с беспощадной злобой и жестокостью собственника, теряет себя, доходит до последней степени отчаяния. Мир, который казался ему таким прекрасным и добрым, вдруг обернулся к нему страшной своей стороной…

Мохану Ракешу чуждо «непротивление» злу, он ненавидит зло действенно, активно, всей силой души, и рассказы его подымают читателя, мобилизуют его на борьбу против всякой нечисти, корысти, жестокости, грубости, несправедливости, против социального неравенства и гнета, против всех заблуждений ума. Вот почему советский читатель с интересом и радостью прочтет эту книгу индийского писателя, сумевшего силой своего таланта вдохнуть новую жизнь в вечные темы литературы.

Меня ничуть не интересует история этого города, его географическое положение, флора и фауна его окрестностей. С меня вполне довольно и того, что я в нем живу и числюсь одним из его обитателей.

Думаю, что я уже заслужил право называть себя здешним старожилом, ибо нахожусь тут уже целых два месяца и вместе с местными жителями терпеливо сношу все невзгоды, на которые обрекает это захолустье. Утром, отправляясь на работу, и вечером, возвращаясь домой, привычно глотаю пыль, висящую облаком в воздухе на Грандтранк-роуд — здешней главной улице; вместо молока пью в дешевых харчевнях дрянной чай по две анны за стакан; а чтобы попасть на службу, целую милю тащусь пешком, прежде чем сесть на автобус. Этого вполне достаточно, чтобы считать себя полноправным жителем этих мест.

Город, в котором я живу, носит звучное и странное название — Джалландхар. Говорят, что так звали одного ракшаса[2], которому будто бы и принадлежит честь основания города. Если б не было на свете этого населенного пункта, я, вероятно, жил бы в Хошиарпуре, Лудхиане или Пхагваре. И там точно так же слуга (а слуги в этой части страны, как правило, выходцы из Гархваля[3]) пек бы мне лепешки, твердые, как подошва, и сетовал на свою судьбу. Но на мое несчастье злой дух основал Джалландхар, а его потомки проложили здесь множество узких, кривых и запутанных переулков, где жмутся бок к боку и теснят друг друга низкие глинобитные домишки с подслеповатыми зарешеченными окошками. В летний зной над ними кружится со свистом злой, горячий и пыльный ветер, и можно подумать, что это все тот же мрачный дух прилетает навестить свой город, потому что после жгучих порывов этого ветра на пустырях и окраинах Джалландхара возникают все новые ряды убогих домишек.

Джалландхар никогда не играл сколько-нибудь заметной роли в истории Индии, но в моей душе он оставил неизгладимый след, и я легко отыщу этот город на любой карте…

Вот уже несколько дней подряд я наблюдаю, как к водоразборной колонке, что возле моего окна, приходит девочка с кувшином. Когда она в первый день удивленно взглянула на меня своими большими черными глазами, мне подумалось, что она приняла меня за своего сверстника, за желторотого мальчишку — так наивно-доверчиво смотрели эти детские глаза с иссиня-белыми, как перламутр, белками. Казалось, они спрашивают: «Ну, умеешь ты играть в прятки?»

Девочке лет тринадцать, самое большее — четырнадцать; цвет лица — слегка смуглый, как у всех жителей Пенджаба; фигурка угловатая, ей потребуется еще два-три года, чтобы обрести девически округлые формы. И, однако, во взгляде ее уже можно прочитать то восторженное удивление перед чудесами и тайнами мира, какое бывает у людей только вступающих в пору юности; на лице их в эти годы все время сохраняется немое восхищение первооткрывателя: «Неужели во всем мире только мне известно, что розы — красные?»

— Наливайте, пожалуйста, — убирая из-под крана свой кувшин, почтительно сказала она, когда я подошел к колонке.

— Ну зачем же, я могу и подождать, — отвечал я, стараясь держаться как можно солиднее.

— Нет, нет, сначала вы: ведь вам сейчас идти на работу, — настаивала она.

Я был приятно удивлен, что ей известно обо мне больше, чем я мог предполагать.

— Как тебя зовут? — спросил я, ставя под кран свое ведро.

— Пушпа, — отвечала она бойко.

— И в каком же классе ты учишься?

Она вдруг смутилась и, не глядя на меня, тихо ответила:

— Я не хожу в школу.

Я был снова удивлен ее ответом.

— Неужели?.. Почему же так?

Кажется, за всю свою жизнь я еще ни разу не задавал девушке подряд столько вопросов; ведь чрезмерное любопытство наши девушки воспринимают как бестактную назойливость. Впрочем, Пушпа была еще почти ребенок.

— Мы живем не здесь, — сказала она, словно прося прощения. — Мы с отцом приехали сюда из деревни. У него тут какое-то дело. Как только отец закончит его, мы сразу же уедем обратно.

Я заметил, что она еще не научилась по-девичьи потуплять глаза. Была в ней та весенняя свежесть и чистота, которые так трогают нас, когда мы смотрим на нежные молодые листочки. Итак, скоро она вернется к себе в деревню… Весною будет собирать мелкие, ярко-желтые цветы горчицы и лакомиться первыми, удивительно вкусными дарами земли. По вечерам с трепетом будет внимать грустной песне, долетающей с полей к ее девичьей постели, и эта простая мелодия пробудит в ее сердце какие-то новые нежные мечтания. И серебристые нити звездных лучей будут тянуться к ее ресницам, пока их не смежит глубокий и мирный сон. А на заре, чуть заслышав вдали утреннюю песню, помчится она босиком по росистой траве прямо к реке и вместе с подругами до полудня будет плескаться в ее прохладных волнах, а потом солнце и ветер будут сушить спутанные пряди ее темных волос… И вот незаметно подойдет юность, нальются соками жизни едва заметные сейчас груди, а захмелевшие глаза будут излучать переполняющее душу молодое беспричинное счастье. Она не будет ломать голову над задачками, не будет зубрить названия бесчисленных точек на географической карте или, обложившись словарями, вникать в смысл туманных мистических поэм. Золотые звезды поэзии будут загораться для нее повсюду, куда она только обратит свой взор…

Но тут я заметил, что мое ведро давно уже наполнилось и вода бежит через край. Чтобы скрыть замешательство и вместе с тем отблагодарить девочку за ее любезность, я быстро подхватил ведро и стал переливать воду в ее кувшин, но он покачнулся и опрокинулся.

— Ой! — вырвалось у девочки, и она бросилась поднимать свой начищенный до блеска кувшин.

— Пушпа! — послышался невдалеке сердитый окрик.

— Иду, отец! — тотчас откликнулась она.

— Набрала воды?

— Нет еще!

— А ну поживей, негодница!

Я обернулся и увидел высокого старого джата[4]. Он стоял на веранде соседнего домишки и старательно накручивал на голову белый тюрбан. Голос у него был скрипучий и хриплый, а седая клинышком бородка торчала, как острие копья. Глаза, мутные и опухшие, без слов говорили, что накануне он изрядно выпил. Покончив с тюрбаном, джат медленно провел рукой по своей бородке:

— Поторопись, негодница, а не то косу оторву! — И он равнодушно повернулся к нам спиной.

Девочка улыбнулась и лукаво стрельнула в меня глазами — словно бросила мне две сверкающие перламутровые раковины. Ее озорная улыбка говорила мне: «Какой же ты непонятливый! Ведь брань родного отца во сто раз дороже ласки отчима!»

После этого случая я видел Пушпу еще несколько раз. И всегда, когда я смотрел на нее, мне почему-то вспоминались те нежно-красные бархатистые цветы, которые в детстве я любил прикалывать к своей курточке.

Раза два-три случилось мне увидеть и отца Пушпы: когда он чистил зубы, заплетал свою гриву или ругал дочь. И всякий раз он напоминал мне размокший от дождя птичий помет, грязными каплями падающий с крыши.

Однажды, возвращаясь с работы, я заметил отца Пушпы у автобусной остановки. Он, по-видимому, кого-то поджидал. Но когда я направился в сторону дома, он двинулся за мной. Я прибавил шагу, но он не отставал. Я пошел медленнее — и он тоже. Я обернулся.

— Куда путь держите, бабу-джи? — обратился ко мне джат. Очевидно, он решил завязать со мной знакомство…

— В Модел-таун[5], — ответил я, стараясь всем своим видом показать, что я важная персона и иду пешком только потому, что нуждаюсь в моционе.

— Модел-таун! И я как раз туда же иду! — подхватил джат, догоняя меня. — Доктора Гурбахша Сингха знаете? Это ведь мой односельчанин. Я всегда у него останавливаюсь… Пойдемте-ка вместе, вдвоем веселее… Мне очень хотелось ему сказать, что я не жду ничего веселого от его компании, но я сдержался и промолчал.

— А вы постоянно здесь живете? — торопился он закрепить знакомство.

— Нет, — коротко ответил я.

— А давно приехали в Джалландхар?

Чтобы исчерпать его расспросы, я решил сразу выложить все, что могло его интересовать:

— Я здесь всего лишь два месяца. Работаю в муниципалитете заместителем делопроизводителя. Жалованье — сто двадцать рупий в месяц. Надеюсь скоро получить прибавку. Семьей еще не обзавелся: пока учился, некогда было, а теперь никак не найду подходящей невесты… А чтобы поддерживать чистоту в квартире, нанял слугу-гархвалийца. Ему под сорок, он вдовец и живет у меня вместе со своей взрослой дочерью.

Внимательно выслушав меня, джат, к моему удивлению, не унялся.

— Но почему же ваш гархвалиец до сих пор не выдал дочку замуж? — спросил он.

— Его дочь уже вдова, — сказал я.

— Ага, вдова… А в другую семью он не собирается ее пристроить? — По тону джата я догадался, что это его чрезвычайно интересует.

Если бы я изучал этнографию, то, без сомнения, расспросил бы моего гархвалийца, но я никогда не имел склонности к этой науке, и судьба его дочери занимала меня меньше всего.

Джат ждал. От нетерпения у него даже усы затопорщились.

— Сейчас он о ней заботится. А как сложится ее судьба в дальнейшем — не берусь сказать, — сдержанно отвечал я, стараясь угадать причину его любопытства.

— И красивая д-девушка? — Он теперь даже заикался.

— Красивая. И характер у нее хороший…

— Неужели! — как-то неестественно удивился джат. — По правде говоря, это ведь самое дорогое в человеке. И трудолюбива?

— Ну, нет, на работу не падка. А вот языком чесать мастерица.

— Вот как? — снова изумился джат. — Впрочем, что ж тут такого: в молодости-то работа на ум нейдет.

Я взглянул на моего собеседника: глаза у него горели, а в уголках губ поблескивала слюна. Чтобы скрыть свое отвращение, я быстро нагнулся и стал смахивать пыль с ботинок.

— На этих немощеных улицах всегда столько пыли, что не различишь цвета собственных башмаков, — сказал я.

Но джат, казалось, не замечал ничего вокруг.

— А нельзя ли мне, бабу-джи, потолковать с вашим гархвалийцем?

— Да на что он вам понадобился?

— Мне, бабу-джи, хозяйка нужна, — глотнув слюну, проговорил джат. — У меня есть земля: четыре акра в соседней деревне, да еще пять — в округе Карнал. Я намбардар[6]. Хозяйка моя умерла, осталась только дочка. Выдам ее замуж — с кем я останусь? А ведь у меня еще корова да две буйволицы. Хозяйка-то и за скотиной присмотрит и лепешки мне испечет. — Он доверчиво взял меня за локоть. — Всю жизнь буду помнить вас, бабу-джи, помогите только хозяйку найти.

Джат говорил, а в его прерывающемся голосе звучало что-то похотливое и противное.

— Но ведь гархвалийцы, насколько мне известно, не отдают своих дочерей замуж за пенджабцев, сардар-джи. Отец отдаст ее только за гархвалийца.

Мой ответ поверг старика в уныние. Концы его усов, которые только что лихо топорщились кверху, вдруг обмякли и опустились.

— Эх, нет мне удачи, — тяжело вздохнул он. — Говорили, в лагерях для беженцев можно подыскать хозяйку, и я почти полтора года искал — да все без толку. Доктор Гурбахш за четыре сотни взялся уговорить одну горянку, так нет — увидала мою бороду и испугалась!

— Но ведь вам же нужен человек, чтобы смотрел за домом и хозяйством! Не проще ли нанять работника? — съязвил я.

— Ну, где же работнику за всем уследить, бабу-джи! Хозяйство-то немалое! Корова, две буйволицы. Тут и хозяйке едва впору справиться! А к тому же ведь я не так уж стар… Сами понимаете…

— Ага, так вам хочется, чтобы хозяйка и за скотиной ходила и вас услаждала!

— А зачем ей за скотиной ходить? Пускай хоть целый день дома сидит. Коров-то подоить я и сам сумею.

Женщинами торгуют со времен Адама. Вот и в наш двадцатый век этот старик мечтал купить себе молодую рабыню, которая делила бы с ним ложе!

— В вашем возрасте, сардар-джи, — назидательным тоном произнес я, желая его испытать, — за вас, может пойти только какая-нибудь несчастная вдова…

Мои слова произвели самое неожиданное впечатление. Усы джата вдруг снова лихо взметнулись вверх. Шагнув ко мне, он цепко ухватил меня за локоть и горячо зашептал:

— Так у вас, значит, есть такая на примете?

— Никого у меня нет, сардар-джи! Я просто сказал вам то, что считал нужным сказать.

— Нет, нет, бабу-джи! Вы, конечно, подумали о какой-то женщине! — В голосе его звучала мольба. — Мой тюрбан — в пыли у ваших ног, помогите мне! Четыре сотни ваши, скажите только, где я могу ее увидать!

Косматые брови джата полезли на самый лоб, обвислые щеки задрожали, а ввалившиеся глаза масляно заблестели. Нижняя губа плотоядно отвисла, обнажив красные десны и остатки черных зубов. По грязно-седой бороде поползла капля тягучей слюны. И эта старая развалина искала себе женщину, которая отдала бы ему свою молодость, свое цветущее тело только потому, что у него есть земля, корова, буйволицы и в кармане больше денег, чем сил в его дряхлом, изношенном теле!

— Что же вы замолчали, бабу-джи? — сердито спросил джат.

— Никого я не знаю, сардар-джи… — через силу выдавил я.

Мы уже шли по нашей улице. Когда подходили к соседскому домику, я невольно повернул голову: на веранде стояла Пушпа и радостно улыбалась отцу. И снова мне вспомнился ярко-красный бархатистый цветок, раскрывший навстречу солнцу свои лепестки.

— Завтра уезжаю в деревню, — вдруг произнес джат, словно говорил сам с собой. — Чего зря время терять? Поищу у себя в деревне, а нет, так получу в обмен.

— То есть как это в обмен? — удивился я.

— Деревенский обычай, бабу-джи. Если женихи — одногодки, они могут обменяться дочерьми: я отдаю ему в жены свою дочь, он мне — свою.

Я снова взглянул в сторону веранды: Пушпа, по-прежнему улыбаясь, терпеливо ждала своего отца, — ведь брань отца для дочери во сто раз дороже ласки отчима… И даже не подозревала о том, какую страшную судьбу он ей готовит.

_____

Ума живет в большом и светлом доме. Родители души в ней не чают. Готовят для нее вкусные кушанья, шьют ей дорогие наряды. И все же девушка чувствует себя глубоко несчастной. Ума знает, что она непривлекательна. Даже больше — она безобразна. У нее длинный нос, обвисшие щеки, острый, выдающийся вперед подбородок и узкие, раскосые глаза. И с этим уже ничего нельзя поделать! Случайно увидев в зеркале свое отражение, она сердито отворачивается.

Каждое утро вдвоем с матерью они читают «Гиту»[7], а вечером слушают старого пандита, который, шамкая беззубым ртом, тянет нараспев слова древнего гимна. Под его монотонное гуденье мать клюет носом и трет глаза, а Ума вертит в пальцах цветок или зеленую веточку, и мысли ее витают где-то далеко-далеко. Дважды в день семья собирается у домашнего алтаря и отец приносит в дар божеству, стоящему в нише, цветы и тонкие яства. Окончив чтение молитв, отец заводит благочестивую беседу о вишнуитах[8], а заодно сообщает жене самые будничные новости. И Уму всегда удивляет его способность говорить в одно и то же время о всемогущем и всеведущем Вишну и о биржевом курсе, о величии духа женщин, совершавших когда-то сати[9], и о счетах на горох и муку. От всего этого у нее такое ощущение, будто кто-то высыпал ей за воротник горсть мякины…

Вот уже четыре года, как Ума закончила среднюю школу. С тех пор для нее томительно тянется сандхикаль — ожидание замужества. Может быть, придет время — и родители найдут ей мужа. Она станет женой чужого человека и перейдет жить в чужой дом. Но когда это будет и будет ли — Ума не знает.

А пока ей нечем себя занять, и каждое утро перед ней встает вопрос, как убить день. Поднявшись с постели, она долго сидит за туалетным столиком, потом ложится на тахту или праздно расхаживает из угла в угол. Когда и это надоедает, она садится у окна и лениво наблюдает сонную жизнь улицы.

Сегодня утром к ней забежала Ракша. Она сообщила, что подруга Сарала приглашает их к себе на свадьбу. Сбор — к шести часам, поэтому Ракша зайдет за ней в полшестого.

Итак, родители Саралы нашли ей жениха… А ведь еще совсем недавно Ракша под строгим секретом рассказывала Уме, что какой-то молодой человек шлет Сарале длинные письма, посвящает ей пылкие стихи и в знойный полдень часами простаивает у ворот женского колледжа, чтобы увидать хоть издали царицу своих грез… Любовь! Это слово всегда наполняет Уму сладким трепетом. Она никогда не произносит его вслух и лишь изредка позволяет себе украдкой написать на бумаге. Правда, отец постоянно твердит о любви Радхи и Кришны[10], но это совсем не то; его рассказ об этой небесной, божественной любви не затрагивает ни одной струнки в душе Умы. Зато мысль о любви земной — вот хотя бы о страстном увлечении этого юноши ее подружкой Саралой — заставляет ее сердце учащенно биться и наполняет все ее существо сладкой истомой…

— Ума, — раздается над ее ухом ласковый голос матери.

— Да, — вздрогнув, откликается она.

— Сари наденешь или платье?

— А зачем?

— Так ведь тебе же на свадьбу идти.

— Ах да…

— Ну, так как же?

— Мне все равно, приготовь что хочешь.

Что бы она ни надела — сари или платье, — все висит на ней, как на суковатой палке. Самые яркие и дорогие ткани, коснувшись ее тела, словно линяют или выцветают. А вот Ракша — та даже в кхаддаре[11] выглядела бы красавицей…

Ума сидит неподвижно. Предстоящий вечер в веселой компании не сулит ей никакой радости. Она была бы рада, если бы у нее сейчас поднялась температура или хотя бы разболелась голова… Впрочем, Ракша едва ли за ней зайдет. Наверняка уже забыла о своем обещании. Ума подходит к зеркалу и видит унылый длинный нос и злые глаза. А может быть, это дурной сон? Проснешься поутру и все развеется? Какой уж тут сон! От себя самой никуда не убежишь.

Мать приносит и кладет на кресло белое шелковое платье. Ума смотрит на него издали, потом подходит ближе, прикидывает его к себе… Нет, не нравится.

— Чего ж тебе еще? — говорит мать. — Только что сшили, ты еще ни разу его не надевала. Давай-ка примерим.

Платье сшито точно по фигуре. Но тем резче выступают все ее уродства. И шелк как будто чувствует это: он морщится и висит унылыми складками. Говорят, после смерти наступает второе рождение. Вот если бы родиться вторично в облике Ракши…

Мать ставит на стол изящную шкатулку, которую когда-то, в день рождения, подарила Уме ее тетка. Еще девочкой Ума любила открывать шкатулку и любоваться ее содержимым: пудрой, кремом, губной помадой и многими таинственными вещицами… Но она только любовалась всем этим, не решаясь ни до чего дотрагиваться. А теперь вдруг… Ума вопросительно смотрит на мать. Та ободряюще кивает и улыбается.

— Ты же идешь на свадьбу, — говорит она.

— Ну и что же?

— На часок-другой, не больше… А то люди осудят!

— Меня?

— А то кого же? Меня, что ли?

— Но ведь отец…

— Он сегодня поздно придет домой. Вернешься, умоешься с мылом — и все тут.

— Но…

Это «но» никогда не выходит у нее из головы. Что же все-таки делать? Согласиться или сказать, что не хочется? Но ведь ей уже сколько раз хотелось испробовать на себе все эти волшебные средства. Что, если… Ума молчит. Мать выходит в соседнюю комнату.

Губную помаду она еще в прошлом году с замиранием сердца вертела в руках, но открыть ее так и не решилась. Ну, так как же?.. Пожалуй, она легонечко проведет по губам. Не понравится — сотрет полотенцем… Ее решимость растет с каждым новым мазком. Губы становятся густо-красными. Неожиданно за дверью раздается шорох. Ума закрывает рот полотенцем и выглядывает в прихожую. Нет, это ей почудилось. Она снова садится за туалетный столик и кончиком полотенца осторожно растирает помаду на губах. Краска становится бледнее, но не исчезает. Да и чего в самом деле бояться? Вода и полотенце всегда под рукой. Минута — и от помады не останется никаких следов!

Но тут слышатся торопливые шаги на крыльце… Уму охватывает такой страх, что она даже не может пошевелиться. Сердце так и прыгает в груди…

Дверь распахивается, на пороге — Ракша. Ума облегченно вздыхает.

— Ну, ты готова, волшебница?

— Разве уже пора? — лепечет Ума с видом застигнутого врасплох преступника.

Не смеется ли Ракша над ней? Назвала волшебницей. Словно иголкой уколола!

— Минут десять у нас еще есть, — говорит Ракша.

— А я сидела тут… вспоминала школьные годы…

Она говорит это, а сама глаз не может оторвать от стройной фигурки Ракши, затянутой в небесного цвета сари, от ее бриллиантовых подвесок и золотых браслетов.

— Ума! — зовет мать.

На столе у матери — раскрытый футляр, и на его бархатном дне тускло поблескивает массивное золотое ожерелье. Оно было куплено еще в то время, когда мать была невестой. Теперь оно должно послужить дочери. Ума надевает ожерелье и вдруг чувствует, что она как-то сразу похорошела. Но едва успевает она взглянуть в зеркало, как слышит нетерпеливый голос Ракши:

— Нам пора!

Ума спешит к подруге.

— Ночью в храме будет молебствие! — кричит ей вдогонку мать. — Пораньше возвращайся, чтобы не опоздать к началу!

Она сбегает по ступенькам. Ракша ждет у подъезда. Перешагнув порог, Ума чувствует себя так, будто переступила запретную черту и оставила позади все, что связывало ее с родным домом. Ума идет в новый, неведомый мир!.. Она ничего не слышит, кроме стука собственного сердца.

Выплюнув непрожеванный кусок ананаса, Майтхилон брезгливо скривил губы.

— Дерьмо, а не фрукты! — сердито пробормотал он. — Эти египтяне только и умеют, что обирать людей! Вместо супа подали какую-то бурду, в лепешках — отруби… А мясо! И где они только достают такое? Одни сухожилия! Дохлую собаку ободрали, не иначе! А на закуску зеленый ананас принесли!.. Будьте вы все прокляты!

Видя, как Майтхилон морщится и плюется, Садананд усмехнулся. Впрочем, он тут же отвел взгляд и вновь устремил его на свои помятые брюки. Что касается пищи, то здесь он не был особенно разборчив, считая, что надо есть все, что дают, лишь бы голод утолить. Кому какое дело, что там у тебя в желудке! А вот брюки — совсем другое, ведь они всегда на виду. Брюки должны быть вычищены и отутюжены, особенно когда ты в городе.

Заметив усмешку Садананда, Майтхилон поднял брови, а его яростно трепетавшие ноздри замерли, словно к чему-то принюхиваясь. Он вытер губы носовым платком, хитро улыбнулся и спросил:

— А ну, сознавайся, как ее зовут?

— Кого? — Садананд даже рот раскрыл от неожиданности.

— Ту самую, кого ты сейчас вспоминал, ухмыляясь!

Садананд вдруг смутился, хотел что-то возразить, но только махнул рукой.

— А ты все-таки скотина, — после некоторого молчания сказал он.

Майтхилон сразу стал серьезен, нахмурил лоб и, откидываясь на спинку стула, буркнул:

— А ты полегче! Я ведь могу и бока намять…

Был тихий вечер — двадцать третье ноября 1940 года. Только что пробило девять. Майтхилон и Садананд, два солдата индийской части, дислоцированной в Египте, получив увольнительную до утра, вышли в город, чтобы подышать пыльным воздухом каирских улиц и поразвлечься на досуге. Побродив бесцельно по набережной, друзья зашли в кино, посмотрели какой-то фильм с участием Греты Гарбо, а потом завернули в дешевую харчевню, на вывеске которой красовалась полная луна и три звезды. Здесь, уплатив по двадцать пиастров, они получили дешевый обед из четырех блюд.

— Сыт я этим Египтом по горло! — продолжал ворчать Майтхилон. — Куда ни глянешь, всюду грязь, вонь, тоска зеленая…

— Уж ты скажешь! — отозвался Садананд, завязывая шнурок на ботинке. — Для тебя и пирамиды — тоска зеленая!

— Не говори мне про эти пирамиды! — Майтхилон повысил голос. — Тут пирамиды, а у нас в Индии — Таджмахал[15]… Подумаешь! А на каждом шагу только жулики да проститутки… А ты, я вижу, все любуешься этой глупой луной над барханами… Что же, хорошее средство, чтоб не думать о смерти!

При последнем слове Садананда передернуло. Смерть! Посвист пуль, грозный лязг и грохот орудий, танки, изрыгающие пламя! Кровь и смерть — вот цена каждого дюйма завоеванной земли!

Садананд сцепил пальцы, ощутил холодок обручального кольца. И сразу горячая волна прилила к сердцу, словно пышущее жаром тело Мадхави коснулось его груди. Где-то за этими песками, за бескрайним простором океана и за многие сотни миль от этого берега затерялась в зелени полей его родная деревушка. И там до поздних сумерек любящие глаза неотрывно глядят на дорогу. Там его ждет яркая и пламенная, как расплавленное золото, любовь Мадхави…

И тут в ноге заныла рана, которую он получил месяца два назад. Пуля прошла навылет через мякоть бедра. Угоди она на фут выше — его бы давно не было в живых. Умереть? А ради чего, собственно? Чтобы отвоевать лишний клочок земли! И не той земли, на которой стоит Таджмахал или пусть даже пирамиды, а голой, бесплодной равнины, богатой лишь змеями да скорпионами!

Садананд печально взглянул на друга. На обветренных губах Майтхилона играла улыбка.

— А все-таки как же ее зовут? — ехидно спросил он, кладя локти на стол.

— Кого?

— Да ту самую… У тебя, я заметил, при воспоминании о ней даже слезы навернулись на глаза. Видно, была девка что надо…

— Я думал о жене… Вот это кольцо подарила мне она, когда пришла в мой дом, — голос Садананда дрогнул.

Он протянул левую руку: на безымянном пальце блеснуло золотое кольцо. Майтхилон осторожно повернул его к свету. За столиком воцарилось молчание.

Выйдя из харчевни, они зашагали по нескончаемой улице. Каждый был занят собственными мыслями. Налетающий порывами прохладный ветер сметал пыль с карнизов домов. Майтхилон то и дело вертел головой, стараясь заглянуть в освещенные окошки. А Саданандом овладело то гнетущее чувство одиночества, когда человек не замечает ничего вокруг. И в голове его, в такт шагам, назойливо звенел, словно оторвавшийся кусок жести на ветру, обрывок песни: «Не здесь, а там… Не здесь, а там… Не здесь, а там…»

— Нам осталось только две ночи: эта и завтрашняя, — нарушил молчание Майтхилон, когда они дошли до перекрестка. — Ведь послезавтра нашу часть отправляют в пески. Кто знает, доведется ли еще раз погулять по улицам Каира!..

— Не хочу я больше на фронт, — тихо сказал Садананд.

— Ну, раз так — выпей яду. А пока ты живой, тебя заставят идти. Никому нет дела до того, хочешь ты или не хочешь. Англичане тебя купили, вот и служи им, пока не подохнешь. — Майтхилон обнял товарища за плечи и ласково тряхнул его. — Мы воюем не за себя, друг! В этой войне солдату принадлежит только одно — его жалованье. Зато уж эти денежки он может расходовать, как ему заблагорассудится!

Майтхилон вдруг остановился и настороженно повернул голову в сторону темного переулка.

— Там, кажется, стоит одна, — проговорил он вполголоса. — Ну как? Пойдем?

В темноте, действительно, можно было различить женскую фигуру. Она медленно двигалась им навстречу, прошла мимо них совсем рядом и повернула обратно. Из-под покрывала блеснули большие влажные глаза.

— А откуда ты знаешь, что она такая? — сердито спросил Садананд.

— На то у меня глаза… Ну, идешь?

— Нет, — потупясь, бросил Садананд и дотронулся рукой до заветного кольца. И тотчас же перед ним возникло залитое слезами лицо Мадхави и ее плечи, вздрагивающие от рыданий.

— Но ты ведь знаешь, что… что послезавтра мы выступаем! — срывающимся голосом проговорил Майтхилон.

— Знаю.

— И все-таки ты не пойдешь со мной?

— Нет.

— Ну и дурак.

— Нет, я не дурак.

— Ну, тогда еще хуже: ты не мужчина.

Майтхилон презрительно взглянул на своего друга и вдруг ласково, как ребенка, похлопал его по плечу:

— Ладно, ступай в казарму, отдыхай. Встретимся утром на поверке.

И весело насвистывая какую-то песенку из кинофильма, он устремился за женщиной в темный переулок.

В этот день весь Амритсар с нетерпением ожидал состязания в травяной хоккей, которое должно было состояться здесь между командами городов-соседей: Лахора и Амритсара. Вместе со своей командой из Лахора прибыл почти целый поезд «болельщиков», — вот почему сегодня на улицах Амритсара можно было встретить большие группы празднично одетых людей, в которых нетрудно было узнать мусульман. Давно уже на своих улицах город не видел такого наплыва красных турецких фесок, белых вышитых шапочек и роскошных тюрбанов, накрахмаленные концы которых гордо торчали вверх, как петушиные гребни. Гости жадно рассматривали город: его улицы и переулки, кварталы и отдельные здания, витрины магазинов и рекламные щиты кино. Так волнуются лишь при встрече с другом детства, всматриваясь в изменившиеся как будто и в то же время до боли знакомые черты дорогого лица.

Проходя по базарам — узким переулкам, по обеим сторонам которых теснились убогие лавчонки со всевозможным товаром, — люди в белых ачканах узнавали места, где они когда-то жили, и взволнованно обменивались короткими фразами:

— Смотри-ка, Фатахдин! На Мистри-базаре[16] почти не осталось лавок с леденцами!

— А на том углу, где старуха торговала лепешками, теперь сидит продавец бетеля!..

— Слышишь, Хан-сахиб? На Намак-манди[17], как и прежде, торговцы не скупятся на соленые словечки!..

Видя, как изменился город, гости не могли сдержать возгласов изумления: иногда в этих возгласах звучал неподдельный восторг, а иногда — и это было чаще — горькое сожаление.

— О аллах всемогущий! Почему на рынке Джай-малсинха вдруг стало так просторно?.. Неужели тогда сгорели все жилые дома вокруг?

— Здесь ведь, кажется, стояла лавчонка Асафа Али? А теперь это место занял какой-то кожевник!..

— Смотри-ка, мечеть! Неужели уцелела? А может быть, ее уже превратили в гурдвару[18]?

Гости из Пакистана в недалеком прошлом были жителями Амритсара; семь с половиной лет назад, во время раздела, они, спасаясь от резни, бежали отсюда в Лахор[19].

Где бы ни показывались пакистанцы, горожане с любопытством на них смотрели. Завидев подходивших мусульман, некоторые прятались в ближайшие лавки, — другие же, наоборот, непринужденно приветствовали гостей и тотчас же засыпали их вопросами:

— Что нового в Лахоре?..

— На Анаркали так же оживленно, как и прежде?..

— Правду говорят, что базар у ворот Алам-шаха совсем перестроен?..

— А в Кришна-нагаре ничего не изменилось?..

— Скажите, неужели Ришватпура[20]… и в самом деле построен на взятки?..

— Правда ли, что теперь женщины в Пакистане уже не носят чадру?..

Во всех этих вопросах звучало живейшее любопытство: казалось, речь шла не просто о городе, который называется Лахор, а о близком родственнике тысяч жителей Амритсара, — и, радуясь представившейся наконец возможности, они спешили расспросить приезжих о его жизни за эти семь с половиной лет вынужденной разлуки…

Когда-то в переулке Бансан больше всего жило мусульман. Это были владельцы убогих лавчонок, торговавших древесиной и изделиями из бамбука. Во время раздела весь переулок сгорел дотла. Это был самый ужасный из всех пожаров, полыхавших в Амритсаре в те тревожные дни. Пламя перекинулось на соседние кварталы, и скоро от них остались лишь груды пылающих головней… Казалось, уже ничто не сможет остановить ревущий огненный поток: еще час — и весь город превратится в сплошной океан огня. С большим трудом удалось потушить этот пожар. Ущерб, нанесенный им, был огромный, и на каждый мусульманский дом, сгоревший в те дни, приходилось по пять-шесть жилищ индусов. За прошедшие с тех пор семь с половиной лет переулок кое-как отстроился: здесь и там выросли новые жилые дома вперемежку с черными, мертвыми развалинами. Эти жуткие пепелища — груды черного праха, из которого, как обуглившиеся руки, воздетые к небесам, кое-где торчали концы обгорелых стропил и перекрытий, — производили страшное впечатление: от них веяло холодом смерти.

Название переулка сохранилось — «Бансан» («Бамбуковый»), но ничто уже не напоминало о бойкой торговле лесом и бамбуком, некогда тут процветавшей. Во время пожара лавочники сгорели вместе со своими лавчонками, а те, кому удалось спастись, бежали в Пакистан. С тех пор здесь никогда не видели ни одного из прежних обитателей переулка. И вот сегодня по полупустынной в эту пору улице, опираясь на палку, медленно двигался какой-то старый худой мусульманин; слезящимися глазами он рассматривал новые строения, между которыми, словно гнилые корешки в ровном ряду ослепительно белых зубов, зияли черные щербины пепелищ. Дойдя до угла, от которого начинался переулок Бансан, мусульманин замедлил шаг. Его растерянный вид говорил о том, что он не уверен, тот ли это переулок, куда ему нужно свернуть. На противоположном углу слышался смех и возгласы играющих детей, а чуть подальше, в глубине переулка, визгливыми голосами бранились три женщины.

— Все переменилось, только говор остался прежним, — глухо прошептал старик с таким выражением, будто слушал не визгливую брань, а нежное пенье свирели.

Поношенные белые штаны мусульманина пузырились на коленях, а на ширвани — тоже довольно потрепанном — чуть повыше колен были видны аккуратно наложенные заплаты. Какой-то маленький мальчик бежал по переулку, громко плача и вытирая на ходу слезы грязным рукавом рубашонки.

— Иди сюда, сынок! — ласково позвал его старик. — Посмотри-ка, что я тебе дам: леденец на палочке. Иди ко мне, малыш… — и он опустил руку в карман своего ширвани. Мальчик на минуту замолк, удивленно уставился на чудного старика, потом капризно скривил губы и залился громче прежнего. На его плач из ближайшего дома выскочила девушка лет шестнадцати, схватила мальчика и поволокла за собой. Ребенок кричал и вырывался — тогда девушка взяла его на руки.

— Молчи, малыш! Если будешь плакать, страшный дядька посадит тебя в мешок и утащит! Молчи лучше!

Старик, тяжело вздохнув, положил обратно новенькую пайсу, которую только что достал из кармана, чтобы дать мальчику; потом горько усмехнулся, снял шапочку и почесал свою лысеющую голову. Он так и остался с непокрытой головой, словно пришел на кладбище. Колени у него слегка дрожали. Прислонившись к стене какой-то лавчонки, он с минуту постоял в глубоком раздумье.

Как здесь все изменилось… Там, где когда-то в переулке были свалены лишь длинные жерди, теперь вырос трехэтажный дом…

Солнце, заслоненное зданиями, освещало только вершину столба и неподвижно застывших на проводах двух нахохлившихся коршунов. Старик стоял и рассеянно наблюдал за игрой пылинок в узкой солнечной полосе на тротуаре у своих ног. Потом поднял голову, посмотрел на противоположную сторону улицы и невольно вскрикнул.

Размахивая связкой ключей, по переулку бодрым шагом шел какой-то молодой человек. При виде старика он остановился.

— Вы кого-нибудь, ищете, миян джи[21]?

Мусульманин пристально всмотрелся в прохожего. От волнения руки у него задрожали, и он не мог выговорить ни слова. Наконец, облизнув пересохшие губы, он с усилием проговорил:

— Не Манори ли тебя звать, сынок?

— А откуда вам известно мое имя? — удивился молодой человек и даже перестал играть ключами.

— Семь с половиной лет назад ты, сынок, был еще совсем маленький, — старик страдальчески улыбнулся.

— Уж не из Пакистана ли вы? — живо спросил Манори, и глаза его заблестели. — Сегодня оттуда приехало много народу.

— Да… А раньше я жил в этом переулке, — старик тяжело вздохнул, на лице у него появилась жалкая улыбка. — Мой сын Чирагдин был портным, и за полгода до раздела мы построили здесь новый дом.

— О, так вы Гани-миян! — радостно воскликнул юноша. — Теперь я вас узнал!

— Да, сынок, я Гани-миян, Абдул Гани, здесь все меня знали… Чирагдина и внуков теперь уже нет в живых… но я дал себе обет — хоть разок взглянуть на наш дом, — он еле сдерживал подступившие к горлу рыдания.

— Вы как будто бы еще до раздела уехали отсюда? — в голосе Манори звучало искреннее сочувствие.

— Да, сынок, видно, такова уж была моя судьба, — я уехал по делам перед самым разделом. А если бы остался, то вместе с остальными бы… — он не мог договорить: перехватило горло, а на глазах показались слезы.

— Не надо, Гани-сахаб, — Манори взял старика за руку, — зачем так убиваться… Лучше пойдемте, я покажу вам ваш дом.

Между тем по всему переулку уже успела распространиться новость: появился какой-то страшный пакистанец, который хотел украсть ребенка Рамдасии… и если бы не ее сестра, мусульманин, наверное, утащил бы малыша. Женщины, сидевшие прямо на тротуаре, услышав про такие страхи, поспешно скатывали свои циновки, созывали весело игравших на улице ребятишек и спешили вместе с ними укрыться в домах. Когда Манори со стариком вошли в переулок, их встретили плотно закрытые двери и окна. На улице не оставалось ни одной живой души, кроме бродячего торговца-разносчика да местного силача Раккхи, который, развалившись в тени развесистой смоковницы у колодца, спал богатырским сном и оглашал переулок громким храпом. Из всех щелей на пришельца с интересом и страхом смотрели десятки глаз. За закрытыми окнами раздавались возгласы удивления: несмотря на то, что теперь борода у него была совершенно седая, все сразу узнали Абдула Гани, отца портного Чирагдина.

— Вот где стоял ваш дом! — проговорил Манори и показал на какое-то пепелище. Гани вздрогнул, замер на месте и широко открытыми глазами посмотрел туда, куда показывал Манори…

— Вот это… пепелище? — с трудом двигая будто сразу одеревеневшим языком, наконец хрипло проговорил он, и все еще не хотел поверить своим ушам и глазам.

— Ваш дом сгорел еще тогда, во время раздела, — голос юноши доносился до Гани как будто издалека. Он даже не почувствовал, как Манори мягко взял его за локоть.

Тяжело опираясь на палку, старик приблизился к пепелищу. На месте дома — почерневшая площадка, обломки горелого кирпича. Все, что могло хоть как-то пригодиться — железные скрепы, обгорелые бревна, цельные кирпичи, — давным-давно растащили соседи. Каким-то чудом уцелела лишь полусгоревшая дверная рама, одиноко возвышавшаяся у входа, да еще в дальнем углу виднелся остов сгоревшего шкафа. Медленно, точно двигаясь среди могильных плит, обошел старик голое пепелище. Ветерок шевелил редкие седые волосы. Манори молча двигался за ним. Старик остановился в самой дверной раме и стоял, словно символ человеческой скорби, в черном траурном обрамлении.

— Только это… только это и осталось… от дома? — глухо выдавил он. Коснувшись рукою косяка, он бессильно опустился на землю и приник головой к обгорелому дереву. Мучительный стон вырвался из его груди.

— А-ай! Чирагдин мой! Чирагдин!..

С косяка посыпался легкий черный прах, он осел на одежде старика. С перекладины прямо в выложенную кирпичом канаву для стока воды, которая начиналась от порога, свалился скорпион; он сделал несколько судорожных движений, перевернулся на брюшко и уполз под обломки кирпича.

Через наглухо захлопнутые окна домов напротив смотрели десятки лиц, на которых можно было прочесть самые разные чувства: сострадание, любопытство, страх…

В напряженном ожидании люди вполголоса обменивались короткими фразами:

— Приехал старик Гани? Где он?

— Уж теперь-то он обязательно узнает!..

— Нынче уж обязательно узнает все, что произошло тут семь лет назад!..

Людям казалось, что само пепелище должно поведать убитому горем человеку о том, что произошло здесь в тот далекий августовский вечер, когда Чирагдин мирно ужинал в своей комнате на втором этаже, как вдруг с улицы громко, будто по неотложному делу, его позвал Раккха-борец… В те дни Раккха был полновластным господином переулка Бансан. Перед ним трепетали не только мусульмане, но и его единоверцы — индусы. Услышав, что его зовут, Чирагдин поспешно спустился вниз. Его жена Зубейда и оба мальчика, Кишор и Султан, приникли к окну.

Не успел Чирагдин открыть дверь, как Раккха рванул его через порог и, швырнув на камни мостовой, подмял под себя. Схватив борца за правую руку, в которой узкой полоской блеснул нож, Чирагдин в смертельном страхе закричал:

— Не убивай меня, Раккха! Караул! Спасите!.. Зубейда! Спасите!..

И тотчас же наверху дикими голосами завопили жена и дети. Зубейда кинулась вниз. Подскочивший ученик Раккхи заломил несчастному руки, а Раккха, придавив коленом ноги Чирагдина, злобно прорычал сквозь стиснутые зубы:

— Что же ты кричишь, приятель?! Я ведь дарю тебе Пакистан! Вот тебе, держи его! — И нож вонзился в грудь Чирагдина.

При этом зрелище соседи бедного портного в страхе захлопывали створки окон и запирали двери на крепкие засовы. Но даже и через закрытые двери до них доносились отчаянные крики Зубейды и ее детей. Потом детские голоса внезапно умолкли и сгущающиеся сумерки оглашали лишь истошные вопли Зубейды, которую терзали насильники. Потом и они оборвались, и в переулке наступила зловещая тишина…

Наутро обезображенные трупы Чирагдина, Зубейды и их детей были найдены в соседнем канале.

Два дня шайка Раккхи громила дома мусульман. Когда с ними все уже было покончено, дом Чирагдина почему-то сгорел. Раккха-борец в ярости поклялся, что живым зароет в землю того, кто поджег дом: ведь беднягу Чирагдина и всю его семью он отправил на тот свет только потому, что хотел завладеть его новым просторным жилищем. Раккха даже заранее припас все необходимое, чтобы совершить обряд очищения жилища мусульманина, прежде чем поселиться в нем…

И вот уже семь с половиной лет Раккха-борец считает это пепелище своим бесспорным владением. Без его разрешения никто не смеет взять отсюда даже обломок кирпича…

Жители переулка, застывшие у окон, вспоминали; портного Чирагдина и строили догадки, расскажет ли Манори Абдулу Гани обо всем, что произошло здесь семь с половиной лет назад. А старик стоял, прижавшись лицом к обгорелому косяку, царапал ногтями почерневшую землю пепелища и высыпал ее себе на голову; при этом сквозь горькие рыдания он приговаривал:

— О Чирагдин, сын мой, где ты? Скажи, Чирагдин, скажи хоть слово! Куда ты ушел? Куда скрылся?.. О Кишор! О Султан! Мои милые внуки! Зачем вы покинули своего старого деда?!

А с обгорелого косяка по-прежнему на серебряную седину головы и на белую рубаху старика медленно осыпался черный прах… Тем временем кто-то разбудил Раккху-борца, безмятежно спавшего в тени смоковницы. Узнав, что из Пакистана приехал Абдул Гани и что сейчас он здесь, на развалинах своего родного дома, Раккха почувствовал, как его рот наполняется липкой слюной. Он поперхнулся, громко отхаркался, сплюнул на выложенную кирпичом площадку у колодца. Потом опасливо покосился в сторону пепелища, учащенно задышал и выпятил вперед нижнюю губу.

— Абдул Гани сидит на своем пепелище, — вполголоса доложил Раккхе его ученик и напарник Лаччха, подсаживаясь к хозяину.

— С каких пор он стал считать это место своим? Оно принадлежит мне! — прорычал Раккха.

— Но ведь он сидит там совсем как хозяин.

— Ну, сидит — и пусть сидит, а ты подай мне чилам[22]! — И потянулся всем телом. Выгибаясь и наклонившись вперед, он провел правой рукой по своим обнаженным бедрам.

— А если Манори ему про все рассказал?.. — Лаччха медленно поднялся и выразительно посмотрел на учителя.

— Или Манори жить надоело? — в тон ему ответил Раккха.

Лаччха пошел выполнять приказание.

Раккхе явно было не по себе: он начал подбирать валявшиеся на площадке сухие сморщенные листья смоковницы и торопливо перетирать их в своих толстых пальцах. Скоро возвратился Лаччха и молча подал ему чилам с подложенной под него чистой тряпицей.

— А, кроме Манори, Гани еще с кем-нибудь говорил? — с напускным равнодушием спросил Раккха и сделал глубокую затяжку.

— Нет.

— На, возьми, — он словно поперхнулся дымом и сунул чилам Лаччхе. Оглянувшись, Лаччха увидел, что в их сторону от пепелища идет старик, бережно поддерживаемый Манори. Лаччха быстро уселся на площадке и раз за разом торопливо затянулся. Его глаза испуганно перебегали с помрачневшего лица Раккхи на лицо убитого горем старика, медленно приближавшегося к ним. Манори шел на полшага впереди старика, как бы стараясь своим телом загородить его от Раккхи — насильника и убийцы. Но Гани еще издали заметил могучую фигуру борца, сидевшего у колодца. Гани сразу же узнал его.

— Раккха-борец! — удивленно воскликнул он, еще не доходя до колодца, и радостно, как лучшему другу, протянул Раккхе обе руки.

Напряженно вытянув шею и сощурив глаза, Раккха в упор смотрел на старика. В ответ на приветствие он издал лишь какой-то хриплый звук, словно прочищал горло.

— Раккха-борец, неужели ты не узнаешь меня? — опуская протянутые руки, печально сказал старик. — Я же Гани, Абдул Гани — отец Чирагдина!

Раккха окинул его подозрительным взглядом. В глазах старика светилась неподдельная радость. Даже морщины на лице будто разгладились. Нижняя губа у Раккхи еще больше отвисла, и из недр его туши наконец раздалось утробное рычание:

— Я узнал тебя, старый Гани!

Старик устало опустился на площадку у колодца и прислонился спиной к стволу смоковницы.

Люди в окнах застыли в напряженном ожидании, только изредка слышалось прерывистое взволнованное перешептывание:

— Наконец-то они сошлись лицом к лицу!..

— Сейчас-то Гани обязательно узнает, кто убил его сына.

— И что тогда будет!..

— Теперь уж Раккха ничего не сделает старику: нынче не те времена!..

— А то вот еще хозяин нашелся! Никому не дает даже палку воткнуть на пустыре!

— Теперь это место ничье — государственная собственность!..

— А Манори-то трус: почему он не рассказал старику, кто убил его сына, сноху и внучат?..

— Да ведь если бы Раккха был человек, а то ведь это бык бешеный! С ним только свяжись…

— …А как исхудал бедняга Гани! Как поседел! Борода-то стала вся серебряная…

Два человека у колодца долго молчали и не двигались.

— Ты посмотри, Раккха-борец, как все изменилось, — наконец тихо проговорил старик. — Уезжал — была семья и дом полная чаша, а вернулся — нашел лишь пепел да развалины! Одно пепелище… Но если правду сказать, будь моя воля — остался бы я доживать свой век на этом пепелище! — И глаза его наполнились слезами.

Раккха медленно подобрал вытянутые ноги и, сдернув гамачху, сушившуюся на срубе колодца, перекинул ее через плечо. Лаччха услужливо протянул ему чилам. Раккха не спеша затянулся.

— Расскажи, Раккха, как все это случилось, — сдерживая душившие его слезы, с дрожью в голосе обратился к борцу старик. — Рядом с нами жили люди, и все мы любили друг друга, как братья. Неужели Чирагдин не догадался спрятаться у кого-нибудь из соседей?

— Да вот так уж получилось… — невнятно пробормотал Раккха, и сам был поражен, до чего изменился его собственный голос. Все время, пока говорил старик, толстые губы Раккхи были плотно сомкнуты, словно смазанные клеем. От напряжения на лбу выступила легкая испарина, в голове отдавались тупые удары, будто кто-то изнутри бил по черепу молотком.

— Ну, как там… в Пакистане? — хрипло спросил Раккха, не зная, как прервать гнетущее молчание. Он вытер пот на шее и на волосатой груди, натужно отхаркался и смачно сплюнул в сторону.

— Что мне сказать, Раккха? — тихо проговорил старик, обеими руками опираясь на свою палку. — Если ты спрашиваешь, как дела у меня, то это только одному аллаху известно. Будь со мною мой Чирагдин, все было бы иначе… Ведь тогда, Раккха, я долго уговаривал его ехать вместе со мной. А он уперся: как, мол, бросить новый дом на произвол судьбы? «Здесь, говорит, все люди свои. Мне нечего бояться». А того не мог понять, что беззащитного голубя коршун и в гнезде достанет: свои не обидят — чужой растерзает… И из-за одного дома погибло четыре невинных души!.. Особенно он надеялся на тебя, Раккха. Не раз, бывало, говорил мне: «Пока Раккха жив, никто не посмеет даже пальцем нас тронуть»… А пришла беда — и сам Раккха, видно, не смог защитить…

Раккха молчал и тупо смотрел на пальцы своих босых ног. Все тело его покрылось густой испариной, в ступнях покалывало точно острыми иглами, а вспухший язык, казалось, уже не помещался во рту. Торопливо отерев гамачхою вспотевшую шею, Раккха молитвенно сложил руки и поднял к небу заплывшие жиром глаза.

— Только ты — истина, о Прабху[23], только ты, только ты, только ты! — прохрипел он.

Старик ласково положил руку ему на плечо.

— Не надо так убиваться, Раккха! Видно, случилось то, чему суждено было случиться. Кто сможет это исправить? Кто сможет вернуть тех, кто ушел навсегда?.. Да сохранит аллах добродетель праведника и да простит прегрешения заблудшего! И если нет со мной Чирагдина, то остались все вы, кто знал его. Я вновь увидел свои дом и нашел утешение в слезах… Я рад, что встретил тебя, Раккха. И да благословит вас аллах! Живите и радуйтесь, — и, тяжело опершись на свою трость, старик медленно встал. — Ну, не забывай нас, Раккха-борец!

В ответ Раккха буркнул что-то невразумительное и, не выпуская гамачхи, сложил руки лодочкой. В последний раз окинув переулок скорбным взглядом, старик медленно пошел прочь. Десятки настороженно-любопытных глаз провожали его.

В окнах наверху послышались вздохи облегчения и тихие возбужденные голоса:

— Манори, наверно, обо всем ему рассказал!..

— А видать, струхнул Раккха перед стариком! Вы заметили, как он сразу изменился в лице?

— Ну как, теперь Раккха разрешит привязывать там скотину?..

— Бедняжка Зубейда! Какая она была добрая, какая кроткая! За всю жизнь никому грубого слова не сказала…

— Да разве же Раккха — человек? Бешеный пес! Ради дома он и матери родной не пожалел бы!..

Старик дошел до угла, медленно скрылся за поворотом…

Скоро жизнь переулка вошла в обычную колею: одна за другой выходили из домов женщины и, собираясь вместе, оживленно обсуждали происшедшее; мальчишки снова шумно носились по камням мостовой, девочки, взявшись за руки, водили веселый хоровод.

На площадке у колодца по-прежнему неподвижно сидел Раккха; он густо дымил чиламом и время от времени громко отхаркивался. Проходя мимо, люди на минуту задерживались и как будто невзначай спрашивали:

— Раккха, говорят, здесь только что побывал старый Гани?.. Прямо из Пакистана приехал?.. Правда это?

— Был!.. Приехал!.. — каждый раз коротко бросал в ответ Раккха, стараясь не глядеть в глаза тому, кто спрашивал.

— Ну и что?

— Ну и ничего… посидел и ушел.

Наступал вечер. Переулок медленно погружался в темноту. Раккха долго еще сидел неподвижно на том же месте, где застал его старый Гани. Потом встал и, дойдя до лавки на углу переулка, грузно уселся на каменном выступе. Сидя здесь, он обычно подзывал к себе проходивших мимо знакомых или соседей, завязывал с ними разговор, долго объяснял им приемы вольной борьбы и способы лечения от различных болезней. Однако сегодня Раккха не замечал прохожих; долго и сбивчиво, нарочито громко рассказывал он Лаччхе, как лет пятнадцать назад они с женою совершили паломничество к святым местам…

Простившись с Лаччхой, Раккха снова прошел в переулок. Здесь, в своих владениях, как он называл пепелище, он увидел чью-то буйволицу; он кинулся к пепелищу и, схватив обломок кирпича, бросил его в неповоротливое животное.

— Пошла отсюда, подлая!

Буйволица метнулась в сторону, а Раккха уселся в дверном проеме на пороге пепелища, где недавно скорбно рыдал старый Гани. Темный переулок уже спал. Кругом царило сонное безмолвие. Только чуть слышно журчала вода в арыке, и из развалин доносился неумолчный скрип сверчков: чи-чи-чи… чир-чир-чир-ирр… ри-ри-ри-чирр…

Из темноты бесшумно вынырнула ворона и уселась на дверную перекладину над головой Раккхи. Сверху посыпалась легкая пыль. Улегшаяся в углу пепелища бездомная собака зарычала спросонья и лениво, с подвываньем залаяла: гав-ау-ау! гав!.. Ворона недоуменно повела головой и, взмахнув крыльями, скрылась в темной вершине смоковницы. Собака поднялась, потянулась, вышла из своего угла и, увидев в дверном проеме Раккху, начала на него лаять.

— Цыц! — послышался грубый окрик. — Пошла отсюда, тварь!

Но собака шагнула ближе и продолжала с подвываньем лаять на темную фигуру: Гав-ау-ау! Гав-ау-ау!

— Цыц, подлая! Убью!

— Гав-ау-ау! Гав-ау-ау! Гав-ау-ау…

Раккха злобно швырнул в животное обломком кирпича. Увернувшись, собака залаяла еще громче. Раккха смачно выругался, поднялся и, медленно дойдя до колодца, улегся на его выложенной камнем площадке, еще хранившей дневное тепло. Собака последовала за ним и, став напротив колодца, еще долго обиженно тявкала. Когда в переулке затихли шаги последних прохожих, она замолчала, настороженно осмотрелась по сторонам и не спеша вернулась в свой угол на пепелище, откуда еще долго доносилось ее сердитое ворчанье.

_____

Завидев клубы пыли над крышами дальних домишек, Судха Синх хлестнул лошадь, хотя четвертое место в тонге еще оставалось незанятым: надо было покинуть остановку до прихода автобуса, чтобы не лишиться своих трех пассажиров.

С наступлением жары дела Судха Синха стали совсем плохи. Люди теперь выходили из дому только по самым неотложным делам, и пассажиров приходилось искать днем с огнем, а жестокая конкуренция с муниципальным автобусом заставляла его гонять лошадь под палящим солнцем почти задаром. Хотя путь от вокзала до центра города был не близкий — почти две мили, — владельцы тонг могли брать лишь по пять пайс с седока — ровно столько, сколько стоил билет на автобус. Таким образом, за один конец можно было заработать в лучшем случае двадцать пайс. А нередко случалось гнать лошадь даже и за десять пайс.

Вот и сегодня, сделав с утра три конца туда да три обратно, Судха Синх набрал немногим больше рупии.

— Но, но, милая! Шевелись! — Судха Синх привстал и для острастки взмахнул вожжами.

Пока тонга катилась через поселок дхоби[24], он не терял надежды, что найдет еще одного седока. Но пыльная улица была пуста; только в тени сидели две-три старухи и клевали носом. Проехав поселок, Судха Синх ослабил вожжи и, чтобы уравновесить тонгу, пересел с передка на оглоблю.

Сзади послышалось грозное урчанье автобуса.

— Ох уж эти извозчики! — капризно пожаловалась дама на заднем сиденье. — Когда деньги берут, обещают за пять минут довезти, а стоит выехать — сразу все забывают. Мы бы автобус подождали! Ведь не на прогулку едем, а по делам…

Не поворачивая головы, словно все это его не касалось, Судха Синх передвинулся еще немного вперед и хлестнул вожжами лошадку, лениво трусившую по пыльной дороге.

— Шевелись, родная! Пулей лети, а то вон госпожа уже сердится! Покажи-ка свою прыть! Но-о-о!

Но ни понукания, ни вожжи не оказывали желаемого действия. Лошаденка не прибавила шагу, она только помахивала головой, сгоняя мух, усевшихся ей на морду.

Отчаянно сигналя, из-за поворота выскочил автобус и, обогнав тонгу, окутал ее плотным облаком пыли.

— Ну, видал? — опять раздался сердитый голос дамы. — А ты божился и клялся, что доставишь нас раньше автобуса.

Судха Синх, не отвечая, принялся стегать вожжами по костлявой спине лошади, но та, словно не чувствуя ударов, бежала все той же неторопливой рысцой.

Конечно, две мили не такое уж большое расстояние: с утра или перед заходом солнца его можно одолеть шутя, но сейчас солнце стояло в самом зените, и даже высокие здания почти не отбрасывали тени. Асфальт плавился, а за тонгой Судха Синха тянулась ровная неглубокая колея, а от каменных стен домов несло сухим жаром. И у Судха Синха пугливо мелькнула мысль: «А ведь это только начало жарких дней… Что же дальше-то будет?»

— Но, но, моя рани[25]! — крикнул он. — Шевелись, родная! Выручай хозяина!

Все три седока Судха Синха направлялись в одно и то же место — в окружное управление по делам беженцев. Толстый сикх, развалившийся на переднем сиденье, рассказал, что суд, возможно, удовлетворит его иск на сумму шестьдесят тысяч рупий. Половину он получит наличными, остальное недвижимостью. В свою очередь дама на заднем сиденье пожаловалась со слезами в голосе, что судейские крысы — ни дна им, ни покрышки! — присудили ей только восемнадцать тысяч. До раздела у нее в Гуджранвале — городке, который отошел к Пакистану, — было четыре дома и фруктовый сад. И оказывается, что, если бы этот сад занимал не меньше бигха[26], она получила бы за него полную компенсацию. А теперь ей не дают ни пайсы. Да, если б знать заранее, она бы сказала им с самого начала, что под садом было больше бигха! А теперь кто поверит? Попробуй, докажи! Вот и ездишь каждый день из Баталы в Джалландхар. А дома две маленькие дочки без присмотра…

— Да и восемнадцать-то тысяч неизвестно когда выдадут, — продолжала она жаловаться. — У этих разбойников не скоро получишь! Пока обивала пороги судов да управлений, муж умер, да и у самой здоровье уже не то. Теперь случись что со мной — придется моим крошкам ночевать под забором!

Дама говорила так горячо и проникновенно, словно перед нею были чиновники, которых надлежало разжалобить.

Сидевший рядом с нею худой пассажир в очках то и дело хмурил брови, но хранил молчание. Зато толстый сикх проявил живое участие.

— Неужели же, почтенная, вы до сих пор так ничего и не получили? — спросил он.

— Всего только шесть тысяч! — обиженно воскликнула дама. — А ведь у меня дети. Их надо обуть, одеть, накормить. А что сделаешь на шесть тысяч? Да и эти-то шесть тысяч выдали сразу только потому, что мы без кормильца остались. Только тогда и пришли на помощь, когда мужа не стало! — И она громко всхлипнула.

Молчавший до сих пор пассажир в очках повернулся к сикху и, насмешливо улыбаясь, прохрипел ему в ухо:

— Недаром говорят, сардар-джи, у женщины волос долог, да ум короток!

Дама так и вскинулась на человека в очках:

— Что я сделала вам? За что оскорбляете несчастную? Я же у вас ничего не прошу! Я хочу только, чтобы мне заплатили справедливо, по закону, сполна за все, что пришлось бросить в Пакистане!

— Не тебе одной пришлось все бросить, — сверля женщину глазами, прохрипел ее сосед. — Все мы оста вили там свои дома и землю. Благодари бога, что хоть шесть тысяч получила, а есть и такие, кому до сих пор не дали ни пайсы. Взять, к примеру, меня. Выходит, вся моя беда в том, что я еще не умер. Умри я — и моим детям уж точно отвалили бы кучу денег… А я вот живой, да много ли толку с того? Глаза с каждым днем слепнут, ноги от ревматизма еле двигаются… А эти чернильные души не хотят взглянуть на человека, им бумагу подавай, и пока ты еще скрипишь, они пальцем не шевельнут… Эх, получить бы мне хоть тысячу — я бы лавочку открыл! На детишках-то одни лохмотья остались…

— У каждого своя беда, брат, — примирительно произнес сикх и вздохнул. — Известно: чужая ноша не тянет… У тебя свое горе, у нее свое. В каждом доме свое горе, только у одного оно побольше, у другого поменьше.

— Да у вас-то какое горе? — злобно крикнул человек в очках. — Вам же дают целых шестьдесят тысяч!

— Дают, не спорю, но уж такова, наверно, моя судьба, — невозмутимо продолжал сикх. — Когда встал вопрос об исках, меня словно свыше осенило. Будто тайный голос меня вразумил… А если бы не это, сунули бы мне тоже тысяч десять-пятнадцать — и дело с концом.

— Так вы, значит, записали больше, чем у вас было на самом деле?!

— Нет, зачем же, у нас одной недвижимости было тысяч на полтораста. Но я сразу смекнул. Тут дело тонкое… Потребуешь слишком много — заподозрят в обмане… И что, вы думаете, я сделал? Помолился богу, да и составил бумагу так, что, дескать, требую возместить только то, что принадлежало лично мне. А в доме-то нас шесть братьев!..

— Боже милостивый!.. — воскликнула вдруг дама, ломая пальцы.

Человек в очках и сикх в недоумении взглянули на нее.

— О том же и я мужу твердила, — продолжала она скороговоркой. — Пиши, говорю, больше! Да что сделаешь с глупым человеком? Уперся, как бык, и ни с места: «Сколько у меня было, столько и запишу!» Не мы одни, говорит, горя хлебнули, зачем людей обманывать? А вот сегодня, будь он жив, спросила бы я у него: ну, чего ты добился со своею правдой? Кого осчастливил? Умные-то люди, смотришь, получили вдвое да втрое больше того, что имели, а мне с твоей правдой отсчитали каких-то шесть тысяч и все тут!.. Этим судейским крысам твоих детей не жалко! — И она расплакалась.

Человек в очках отвернулся и угрюмо засопел.

— Слезами горю не поможешь, почтенная, — мягко заговорил сикх, покачивая головой. — Сколько написала, столько и получишь. Всевышний мудро предопределил судьбу каждого из нас. Так будь же довольна и не гневи бога.

— Да чем же мне быть довольной? — Дама всхлипывала. — Осталась без всего, да еще с двумя детьми на руках! Другие-то сумели обернуться и живут себе припеваючи, а я не знаю как концы с концами свожу… Как же мне быть довольной?

— А ну-ка побыстрее, братец! — сердито бросил Судха Синху человек в очках. — Не за молоком на базар едешь…

Взмахнув вожжами, Судха Синх молодцевато гаркнул:

— Но! Шевелись, подлая! Чтоб тебя шершни закусали! Шевелись! — и с силой хлестнул по худому крупу лошаденки.

Но она лишь взбрыкнула задними ногами и продолжала бежать ленивой трусцой. А в такт шагам в ее обвислом животе звякала селезенка…

Однажды, когда мы с Сатишем прогуливались по Мал-роуд, центральной улице Симлы[28], нам повстречалась европейская женщина с мальчиком. У нее были матовая кожа лица, большие голубые глаза и пышные, золотистые, слегка вьющиеся волосы. Но больше всего незнакомку выделяло ее индийское платье — длинная рубаха в талию и шелковые шаровары. Конечно, на главной улице Симлы, куда под вечер стекается весь «цвет» общества, довольно часто можно встретить англичанку или англо-индианку, одетую в сари или в рубаху с шароварами, но на каждой такой оригинальничающей особе индийское платье или обвисает безжизненными складками, или так стягивает фигуру, что затрудняет движения. Незнакомка же двигалась по улице с той естественной грацией, которая так чарует нас в пенджабских девушках. Женщине было, вероятно, лет тридцать, но ей трудно было дать больше двадцати — двадцати двух. Рядом с нею важно топал ножками мальчик лет пяти-шести, голубоглазый, румяный, со светлыми как лен кудряшками. В своем красном костюмчике с большим белым воротником он казался маленьким ангелочком, каких изображают на рождественских открытках.

— Мама, а какое место называют Симлой? — по-английски спросил мальчик у матери.

Женщина терпеливо объяснила, что Симлой зовется весь город, в котором они теперь живут.

— А эта улица — тоже Симла?

— Ну, конечно.

— А вон та снежная гора?

— Нет, это уже не Симла.

— А почему?

Мать улыбнулась и принялась объяснять, что гора эта находится далеко за городом. Она была так занята малышом, что даже не взглянула на нас.

— Хороша-а! — восторженно протянул Сатиш, глядя вслед удаляющейся англичанке.

Ну, подумал я, поскольку мой друг тоже не остался равнодушен к ее красоте, скоро мы будем знать, кто эта прелестная незнакомка и по какому делу она приехала в Симлу.

Сатиш принадлежал к той категории обитателей курортного городка, которые уже на третий день знают и общественное положение и частную жизнь каждого вновь прибывшего. Не берусь сказать, какими путями мой друг добывал эти сведения, но я не раз имел случай убеждаться в их полной достоверности. Поэтому мы в шутку звали Сатиша ходячей энциклопедией.

И я не ошибся: спустя два дня, когда мы встретились с ним, Сатиш рассказал мне все, что удалось ему узнать об англичанке, так заинтересовавшей нас.

Лет семь назад один молодой пенджабец по имени Сатьяпал Капур окончил с отличием местную школу изящных искусств и, одолжив у своих друзей полторы тысячи рупий, уехал во Францию, чтобы продолжать свои занятия живописью. С полгода, едва сводя концы с концами, он перебивался в Париже, а когда карманы его опустели, перебрался в Англию с благим намерением заработать побольше денег и возобновить прерванные занятия. В Лондоне ему повезло — он быстро устроился на обувную фабрику. Здесь-то и познакомился он с Эвелин Баркер, двоюродной сестрой Фрэда Баркера — одного из фабричных клерков. С этого дня Сатьяпал стал регулярно встречаться с Фрэдом и его сестрой: оказалось, что Фрэд тоже интересуется живописью, а Эвелин, после того как однажды Сатьяпал показал ей свои наброски и несколько небольших картин, принесла ему на суд собственные этюды. Молодые люди полюбили друг друга, и вскоре Эвелин стала госпожой Капур. После свадьбы они перебрались в Париж. У Эвелин было четыреста фунтов стерлингов, и Сатьяпал в течение года закончил курс живописи.

А спустя еще год, когда они прибыли в Индию, их было уже трое, ибо незадолго перед тем Эвелин стала матерью. Здесь им сразу же пришлось столкнуться с трудностями. Сатьяпал думал открыть в Бомбее маленькую студию, но оказалось, что на это требуются большие средства, а деньги у них были уже на исходе. Итак, нужно было немедленно найти работу. Самое большее, на что мог рассчитывать в Бомбее молодой художник, — это устроиться в какую-нибудь коммерческую студию. Иного выхода не было, и Сатьяпал поступил в рекламное бюро одной фирмы.

За три года изнурительной работы он сумел написать лишь несколько настоящих полотен. Картины эти получили самые лестные отзывы местных знатоков, но не принесли желанного дохода. В конце концов Сатьяпал бросил рекламное бюро и вместе с семьей переехал в Дели. Здесь в течение полугода он безуспешно искал хоть какой-нибудь работы. Длительные лишения подорвали его здоровье, и когда он, наконец, обратился к врачу, то услышал страшное слово — туберкулез…

Эвелин продала все, что было у нее ценного, и, спасая мужа от губительной летней жары, привезла его в Симлу. Здесь она сняла двухкомнатную квартирку и теперь, не имея возможности нанять прислугу, сама занимается уборкой, сама готовит обед, бегает в аптеку за лекарствами и кормит больного мужа. Малыш постоянно просится к отцу, но муж не разрешает ей рисковать здоровьем ребенка. Чтобы развлечь малыша, она отправляется с ним гулять, каждый раз обещая купить ему много красивых игрушек и разноцветных шаров…

Жаркое утро. Поодиночке и группами люди понуро сидят во дворе, словно на похоронах. Кое-кто, развязав узелок, неторопливо закусывает. Несколько человек прикорнули у стены, подложив под голову грязные тюрбаны. У ворот торговец бетелем и бири бойко кричит, расхваливая свой товар. У водоразборной колонки вытянулась очередь — всем смертельно хочется пить… Бродячий писарь неумолчно стучит на машинке. Пот струится по его щекам, но у него нет времени утереть лицо. Несколько тощих седобородых джатов, опершись о длинные бамбуковые палки, терпеливо ждут, чтобы он перепечатал их бумаги. Натянутый над писарем грязный кусок брезента хлопает на ветру. А сынишка писаря, примостившись на круглой циновке у его ног, повторяет урок, читая по складам английский букварь:

— Си-эй-ти, кэт — кошка… Би-эй-ти, бэт — дубинка… Эф-эй-ти, фэт — толстый…

Несколько чиновников в белых рубахах с расстегнутыми воротниками и с толстыми папками под мышкой важно шествуют через двор и скрываются в дверях канцелярии. На ветхом стуле у входа, подвернув под себя ноги, восседает рассыльный с широким белым поясом поверх форменной куртки. Тупо глядя перед собой, он что-то бормочет под нос и кивает себе головой. Двор залит ярким сентябрьским солнцем. Из развесистой кроны одинокого дерева посреди двора несется звонкое чириканье воробьев. Несколько ворон важно расхаживают по крыше. Старуха с трясущейся головой и сморщенным, как печеное яблоко, лицом ковыляет по двору и расспрашивает всех, получит ли она землю умершего сына, которую он переписал на ее имя…

А внутри здания, в обширной канцелярии жизнь идет своим чередом. Чиновники уже свалили в кучу папки с делами и неторопливо пьют чай. Один из них, мерно жестикулируя, читает вполголоса свои стихи, написанные на форменном бланке, а его товарищи, пряча язвительные улыбки, слушают, нисколько, однако, не сомневаясь, что стихи эти списаны из какого-нибудь старого номера «Шамы» или «Бисвин Сади»[29].

— Азиз-сахаб, вы это сочинили сегодня или еще раньше? — лукаво прищурив левый глаз, спрашивает один из чиновников — человек с исчерна-смуглым лицом и пышными усами. Остальные переглядываются, едва сдерживая смех.

— Эту газеллу я написал вчера, — с важным видом говорит стихотворец. — Я не помню, чтобы раньше где-либо появлялось нечто подобное. — Он выдерживает паузу и, обведя взглядом слушателей, добавляет: — Когда-нибудь наши потомки, изучая мое творчество…

Кто-то, не сдержавшись, фыркает. Тотчас со всех сторон слышится грозное шиканье. Глаза вдруг устремляются на закрытую дверь кабинета: Тсс! Тсс! Господин начальник уже изволил прибыть. Все тихонько расходятся по местам, и теперь слышен только шелест бумаги.

На пороге появляется первый проситель. Он низко кланяется и спрашивает, получило ли ход его прошение. Зовут его Суржит Сингх, сын Гурмит Сингха, сообщает он. Порывшись в ворохе бумаг, чиновник находит его дело и перебрасывает на соседний стол. Посетитель вновь кланяется и пятится к двери, а чиновник, бережно расправив смятую бумажку в пять рупий, прячет ее в свой потрепанный бумажник.

Из кабинета начальника доносится резкий звонок. Все замирают. Рассыльный вскакивает со стула и бросается на зов.

Господин начальник делает ему внушение: «Шторы до сих пор еще не спущены!», потом подписывает несколько бумаг, аккуратно сложенных стопкой на столе, и раскрывает свежий номер иллюстрированного журнала. Рассуждения известной кинозвезды о том, почему она любит мужчин-итальянцев, он уже где-то читал… Перелистав журнал до конца, он останавливает свой выбор на статье некоего мистера Дж. Д. Рэдклифа «Лечение сердечно-сосудистых заболеваний гипнозом» и углубляется в чтение.

А на дворе к толпе просителей присоединяются еще четверо. Старший из них — мужчина средних лет — разматывает тюрбан, расстилает его на земле и усаживается. Справа от него садится молоденькая девушка, почти ребенок, слева — пожилая женщина. К ней боязливо жмется болезненного вида мальчик лет пяти. Мужчина, охая и морщась, с трудом распрямляет ноги.

— Правительству нашего времени не жалко! — произносит он вдруг громко, надорванным голосом. — К этим толстопузым бабу[30] надо, видно, лет десять ходить, пока они прочтут твою жалобу… Сукины дети! Не помнят о том, что Ямрадж[31] тоже ведет счет времени! Или они думают, что мы на том свете получим сполна за все?

Все головы поворачиваются к неожиданному оратору. Все словно просыпаются. Одни нерешительно подходят ближе и слушают. Другие, напротив, забирают свои пожитки, торопясь отойти в сторону. Рассыльный настораживается: «Что нужно этому смутьяну? Не призвать ли его к порядку?».

— Вот уже два года, как подал прошение, — продолжает во весь голос новый проситель, — а дело ни с места! Правительству нашего времени не жалко!.. Семь лет жили впроголодь, а на восьмой и совсем ничего не стало… Землю дали, осчастливили! Да что с ней делать-то, с такой землей? Мусор, что ли, туда свозить? Люди с голоду подыхают, а им и заботы нет!

Рассыльный решает, что пришло время вмешаться. Он поднимается с места, берет свою папку, расталкивает собравшихся вокруг просителей и грозно надвигается на нарушителя спокойствия.

— А ну-ка, почтенный, поднимайся и уходи отсюда! — командует он. — Что шумишь?

Но проситель не двигается с места.

— Никуда отсюда не пойду, — невозмутимо отвечает он. — Я полноправный гражданин. При англичанах, помнишь, кричали: «Долой чужеземных правителей!», «Народ — бадшах[32] своей страны!» Ну вот, теперь чужеземцев нет — значит, я теперь стал бадшахом… разве что без короны да без земли! И никто не может мне приказывать. Теперь мы все равны! Поняли, господин рассыльный?

— А вот сейчас увидишь, могут ли тебе приказывать! — разгорячился рассыльный. — Сведу в полицию — сразу дурь из головы выскочит!

Но «некоронованный бадшах» хохочет ему в лицо:

— А что твоя полиция может сделать? Что ей взять-то с меня? Мне терять нечего! Ничего у меня не осталось, кроме вот этой рубашки да вот… еще трех бадшахов… Это вот невестка, вдова брата… Убили его во время раздела. Это племянник. Малыш, а уже чахоточный… А вот моя племянница. Невеста… А кому нужна она, голь перекатная?.. Все, как и я, полноправные граждане, бадшахи своей страны!.. А ты мне грозишь полицией! Ну-ка, зови твою полицию, подлец! Зови, собака!..

При этих словах рассыльный окончательно теряет самообладание. Он хватает оскорбителя за руку и пинает его в бок носком своего драного ботинка.

— А ну, вставай! Я тебе покажу, кто собака!.. Идем в полицию!

Женщина и молоденькая девушка вскакивают и начинают голосить, словно кто-то умер. Мальчуган горько плачет.

Из канцелярии выбегают чиновники и, растолкав обступивших место происшествия просителей, оттаскивают в сторону рассыльного. Тот никак не может успокоиться.

— Тварь подлая! — кричит он, вырываясь. — Я тебе покажу, кто собака!

— Не ты один собака! Я тоже! — широко раскрыв воспаленные глаза, твердит мужчина. — Только ты чиновничья собака, а мне один бог господин! Тебя хоть подкармливают, а я с голоду подыхаю. Ты тявкаешь — хозяев охраняешь, а я тявкаю — правду ищу! Один против всех иду! Хватайте меня, бейте — все равно буду лаять! Мне рот не заткнешь! До тех пор буду лаять, пока у этих бабу в ушах не зазвенит!

— А ну, успокойся, отец, — натянуто улыбаясь и сложив руки лодочкой, говорит один из чиновников. — Отвел душу — и хватит. Скажи-ка лучше, как тебя зовут, где проживаешь и по какому делу пришел?

— Как меня зовут? Да никак. И нигде я не живу. Вместо имени и дома у меня теперь только номер остался… Так и запиши в свою книгу: собака самого господа бога номер тысяча двести двадцать шесть дробь семь!

— Так вот что, отец. Ты сейчас ступай домой, а приходи завтра. Или лучше послезавтра. Твое Дело у нас, кажется, уже почти к концу подходит!..

— Почти к концу подходит, говоришь? Так ведь я и сам уже почти к концу подошел… Еле ноги волочу. Как ни спросишь — одно слышишь: «кажется» да «почти»! Тебе легко так говорить, а для меня еще одно «почти» — и придется на небо отправляться! Эх, господа хорошие! Сколько лет учились, а только и выучились: «почти», «кажется», «завтра приходи»! Нет уж, морочьте другим голову, а с меня хватит! Я сегодня привел с собой всю мою семью, и мы отсюда не уйдем, пока не решите дело. Вот так и будем здесь сидеть. А полиции вашей я не боюсь! Хуже все равно не будет!

Видя, что никакие уговоры тут не помогут, чиновники с недовольными лицами уходят обратно.

— Ну и пусть сидит, пока самому не надоест…

— Мошенник, шантажировать нас вздумал!

Рассыльный снова усаживается на свой стул.

— Я бы ему, подлецу, пересчитал зубы! — говорит он нарочито громко, чтобы все слышали. — Пусть благодарит бога, что господа заступились!..

— А ты напрасно шумишь, брат, — обращается кто-то к виновнику происшествия. — Если хочешь, чтобы чиновники помогли, поклонись им пониже да деньжонок принеси. Криком от них ничего не добьешься!

Проситель вскакивает на ноги, словно ужаленный.

— Ну уж нет! — кричит он. — Кланяться в ноги не буду! И денег у меня для них нет — и так не на что хлеба купить! Пойду сейчас к самому начальнику — пусть прикажет меня до смерти бить, сам сниму рубаху. По голой-то спине палки веселее гуляют!..

И он сбрасывает с себя рубаху. Несколько человек из толпы хватают его за руки, но он яростно вырывается.

— Пустите меня! Я только спрошу у господина начальника, зачем Махатма Ганди дал нам свободу? Для того ли, чтобы они измывались над нами и позорили его имя? Да кто же мы для них — люди или собаки?

Толпа вдруг начала расступаться: из канцелярии вышел сам начальник. Грозно сдвинув брови, он направился к беспокойному просителю.

— Чего шумишь? Что тебе нужно?

— Мое дело вот какое, господин. В реформу наделили меня, наконец, землей. Да только участок на болото пришелся. Ничего там не вырастишь… Подал я бумагу — просил, чтобы дали хоть клочок настоящей пахотной земли… И вот два года хожу, а дело ни с места… На худой конец заберите вы мою землю обратно и ничего взамен не давайте — хоть от налога-то освобожусь! А на моем болотце выройте пруд для ваших чиновников, чтобы они могли после работы рыбку удить! Или сваливайте туда таких собак, как я, когда мы подыхать начнем!..

— Поменьше языком болтай! Бери свои бумаги и иди за мной.

— Да бумаги-то не со мной, господин! Уже два года, как у вас лежат! Со мной только вот эти кости да на них две рваные тряпицы. А через неделю-другую, глядишь, и костей не будет — останется один номер — тысяча двести двадцать шесть дробь семь!

— Хватит болтать! Пойдем.

Господин начальник решительным шагом направляется в канцелярию. Полуобнаженный человек, перекинув рубаху через плечо, следует за ним.

Через минуту из кабинета начальника доносится звонок, и в канцелярии вдруг поднимается суетня. Чиновники перебегают от шкафа к шкафу и лихорадочно листают запыленные дела. Затем один из них бежит на цыпочках в кабинет. Слышен сердитый голос начальника…

Не проходит и получаса, как «некоронованный бадшах» показывается в дверях. На лице его торжествующая улыбка. Все глаза с жадным любопытством обращаются к нему.

— Ну, что я вам говорил! — кричит он. — Шуметь надо — только тогда тебя и услышат!

Семья радостно устремляется ему навстречу. Обняв мальчика за плечи, он с величественным видом идет к воротам, словно и впрямь бадшах, торжествующий победу над неверными. На всю улицу разносится его голос:

— Нашего времени им не жалко!

Затем вся группа скрывается в воротах, и во дворе окружного управления вновь воцаряется унылая и дремотная тишина. Откуда-то доносится мерный храп. Несколько человеческих фигур уныло бродят по двору в поисках тени. Рассыльный, подвернув под себя ноги, бесстрастно застыл на своем стуле, словно изваяние Будды… Появляется мальчишка из харчевни с большим подносом, на котором красуется пузатый чайник в окружении целой армии чашек. Он торопливо пересекает двор и исчезает за дверью. Жизнь во дворе совсем замирает. Только по-прежнему стрекочет пишущая машинка и, словно вторя ей, упрямо повторяет английский урок сынишка бродячего писаря.

— Пи-и-эн, пэн — перо… Эйч-и-эн, хэн — курица… Ди-и-эн, дэн — пещера…

_____

Бало отерла пот с лица концом сари и с надеждой взглянула на дорогу, хотя прекрасно понимала, что автобус прошел давным-давно. По обе стороны дороги насколько хватал глаз расстилалось унылое пепельно-черное поле, изрезанное вдоль и поперек бороздками пашен. Ни кустика, ни деревца. Пыльная, накаленная солнцем дорога, такая же унылая и серая, убегала за горизонт, в подернутую знойным маревом даль.

В двух шагах от дороги высился безобразный, сколоченный из старых досок навес. Здесь была автобусная остановка. Под навесом стояли на помосте два больших глиняных кувшина, и рядом с ними сидя дремал продавец воды — человек средних лет. Иногда, резко качнувшись, он просыпался, смотрел по сторонам, отирал взмокшую шею концом гамачхи[33] и вновь погружался в дремоту. А у обочины, на самом краешке тени, отбрасываемой навесом, робко пристроился нищий, тощий, с нечесаной длинной гривой, и возле него — облезлая и такая же тощая собачонка. Оба не сводили голодных глаз с белого узелка, который Бало держала в руке. Заметив это, она опасливо прикрыла узелок концом сари. В узелке были лепешки, которые она принесла своему мужу Сучча Синху. Он работал шофером на линии Накодар — Джалландхар. При возвращении из Джалландхара его автобус останавливался здесь ровно в два часа, а двумя часами позже прибывал в Накодар. Там он стоял полчаса, и Сучча Синх мог спокойно съесть обед, принесенный женой, а несколько лепешек он откладывал на ужин. Сучча Синх был занят шесть дней в неделю и только на седьмой день, во вторник, являлся домой. Поэтому Бало каждый день к двум часам приносила на остановку обед и ужин. Из дому она выходила в начале первого, потому что их деревня находилась далеко от дороги. Иногда она опаздывала на две-три минуты. В этих случаях Сучча Синх под каким-нибудь предлогом задерживал автобус на остановке, а когда появлялась запыхавшаяся жена, сердито отчитывал ее — когда же наконец она поймет, что он состоит на государственной службе!

Но сегодня вышло так, что Бало задержалась не на несколько минут, а на добрых два часа. У нее не могло быть сомнений, что автобус давно прошел и что мужу пришлось пообедать в какой-нибудь дешевой харчевне в Накодаре. Обратным рейсом автобус должен был проследовать только через несколько часов. И тем не менее весь путь от дома до автобусной остановки Бало почти бежала, подгоняемая глубоко укоренившейся привычкой и сознанием собственной вины. Ей казалось, что чем раньше она явится на место, тем скорее муж сменит гнев на милость.

Сейчас, стоя под навесом, она перебирала в памяти события минувшего утра и обдумывала предстоящий разговор с мужем. Сучча Синх очень вспыльчив, иной раз приходит в ярость от одного неосторожного слова, и не приведи всевышний, если в эту минуту под руку ему попадет нож или секач. А сегодня ведь она должна сказать о негодяе Джанги, которого ненавидит вся округа… Говорили, что в прошлом году этот Джанги сманил чужую жену, увез ее и продал какому-то старику… В другой раз он поссорился с Дживарамом из Накодара, и через несколько дней почтенного пандита нашли с проломленным черепом в глухом переулке… Крестьяне боялись Джанги как огня и избегали иметь с ним дело. И все же Бало никогда не предполагала, что он такой негодяй: ведь он же втрое старше Зиндан!.. Девочке едва исполнилось четырнадцать лет, а ему-то все пятьдесят!

Сегодня утром Бало послала Зиндан, свою сестренку, к старой подружке попросить кизяка на растопку. Хижина их стоит на отшибе, и до деревни надо добираться узенькой тропкой, петляющей между бесчисленными полосками крестьянских наделов. Обычно, пока сестра ходила за кизяком, Бало успевала намолоть на ручной мельнице несколько серов[34] зерна. Но на этот раз Зиндан вернулась раньше обычного. Она вбежала в комнату запыхавшаяся, волосы ее растрепались, в лице ни кровинки, как у человека, которого бьет лихорадка.

— Что с тобой? — воскликнула Бало. — На тебе лица нет! А кизяк где же?

Зиндан молча опустилась на чарпаи рядом с сестрой. Она хотела что-то сказать, но губы ее дрожали и, уронив голову сестре на колени, она расплакалась.

— Да говори же, что случилось! Или кто обидел тебя? — Бало обняла вздрагивающие плечи девочки, а другою рукой стала гладить ее по голове.

— Не посылай меня больше за кизяком! — судорожно всхлипывая, пролепетала Зиндан. — Теперь я… никогда не выйду из дому! Этот старый Джанги… — и голос девочки прервался.

— Что он тебе сделал?.. Да говори же!

— Он… он сказал: «Зайди ко мне, Зиндан… выпей шербету!.. Нынче ты такая красивая… ну прямо как Сохни[35]».

— Да ведь ты ему, бесстыднику, во внучки годишься!..

— А я… я ответила: «Мне, дядя, не хочется пить…»

— Ну, а он?

— А он стал меня упрашивать: «Если, говорит, ты хоть раз отведаешь моего шербета, то уже ничего другого не захочешь». Тут он как схватит меня за руку да как потянет за собой…

Бало взялась рукой за сердце.

— О всевышний!.. Ну, а дальше-то, дальше!

— Я закричала… И кизляк рассыпала… Тогда он выпустил мою руку, и я побежала… Сама не помню, как до дому добралась!

Бало облегченно вздохнула и прижала ее головку к своему плечу.

— А больше он ничего не говорил?

— Когда я кинулась от него, он засмеялся и крикнул: «Кизяк-то подбери! Я же пошутил! Иди сюда, глупенькая!..» Но я даже не оглянулась.

— И хорошо сделала. Вернется Сучча Синх — он ему, подлому, покажет! Будет знать, как приставать на дороге к честным девушкам… А кто-нибудь видел, как он тебя тянул?

— Нет, никто не видел. А когда — я бежала, встретился только дядюшка Радху. Он сидел под манговым деревом на меже и курил хукку. «Откуда, говорит, ты мчишься, как запаленная?» — «У сестры, говорю, живот разболелся… Я к лекарю бегала». А он мне: «Иди сюда, посиди немножко со мной, дочка». — «Некогда», — говорю. А сама скорей домой!

— Ну и хорошо сделала. Джанги — негодяй, каких мало. Ему что? Он ничего не боится! А девушке — бесчестье, как начнут трепать по деревне ее доброе имя…

И, конечно, пока Бало сходила за кизяком, да разожгла печку, да напекла лепешек — время ушло. Было уже около трех, когда она вышла из дому.

— Ты скоро вернешься, сестра? — печально спросила Зиндан. — Мне боязно оставаться одной.

— А чего тебе бояться? — улыбнулась Бало, желая приободрить сестренку. — Кто посмеет сюда войти? Да Сучча Синх душу вытрясет из такого!.. А ты на всякий случай запрись. Если постучат — сразу не открывай, спроси — кто. А если уж, не дай бог, явится этот разбойник, скажи, что я за Сучча Синхом пошла… Да ты не бойся! Сюда прийти он не осмелится! Это я только так говорю, на всякий случай.

Ей кое-как удалось успокоить Зиндан, но у самой на душе было тревожно. И сейчас она нетерпеливо посматривала на дорогу. Поскорей бы отдать мужу узелок да возвратиться домой, где сидит взаперти ее сестренка.

Солнце еще припекало, но тень от навеса становилась длиннее. Собака нищего лениво потянулась и, подойдя к грязной лужице, принялась лакать.

— Двухчасовой автобус давно прошел? — спросила Бало у нищего, глаза которого по-прежнему неотрывно следили за ее узелком.

— Не знаю, сестрица, — жалобно прогнусавил нищий. — Тут ведь автобусы всякие ходят. Кто их разберет…

За всю свою жизнь Бало ни разу не была в городе. Она представляла его себе как сказочное царство: Широкие улицы, дворцы, базары с бесчисленными лавками, полными всяких диковин… Хоть бы одним глазком взглянуть! Но жить там, видно, не всякому по карману, если Сучча Синх тратит в городе только на себя три четверти своего заработка… Правда, однажды ее старая подружка Дэви, часто бывавшая в городе, шепнула ей, что в Накодаре Сучча Синх завел себе любовницу. Эх, посмотреть бы на эту девку, чтобы хоть знать, из-за кого женатые люди теряют голову и забывают о своей семье!.. Как-то раз Бало робко попросила мужа свезти ее в город, но он сразу оборвал ее:

— Что, крылышки отрастают у пташки? Дома сидеть надоело? Но я-то еще не потерял стыд, чтобы таскаться с бабой по базарам. А если уж так загорелось — ищи себе другого мужа!

С тех пор она больше не заводила речи об этом. Каков бы ни был Сучча Синх, он — ее муж и владыка. Правда, у него неспокойный характер и ей не раз случалось испытать на своей спине тяжесть его кулака, зато каждый месяц он отдает ей целых двадцать рупий из своего заработка. И чтобы там про него ни болтали, она была и остается его законной женой! Он, может, и грубоват, но сердце-то у него доброе. Вот хотя бы прошлый месяц: подарил Зиндан стеклянные браслеты, а ей — полтора ярда малинового плюша…

На горизонте в облачке пыли появилась машина. Еще издали Бало увидела, что это не тот автобус, на котором ездит ее муж. И все же она ждала с какой-то смутной надеждой. Перед навесом автобус притормозил. С машины сошел крестьянин с большой корзиной лука. Дверь с шумом захлопнулась, и автобус понесся дальше, Оставив багаж посреди дороги, крестьянин подошел к навесу и, без церемоний растолкав дремавшего человека, попросил пить. Не касаясь губами краев, он вылил себе в рот две полные лоты воды, крякнул, отер усы и направился к своей корзине.

— Скажи, почтенный, — окликнула его Бало, — когда снова будет автобус из Накодара?

— Автобусы оттуда идут каждый час, — отвечал он. — А далеко тебе ехать?

— Да я-то сама никуда не еду, почтенный. У меня муж работает шофером. Его зовут Сучча Синх, а я обед ему принесла.

— Сучча Синх? Неужели?! — удивился крестьянин, и по его лицу расплылась широкая улыбка.

— Ты знаешь его?

— Да кто же в Накодаре не знает Сучча Синха!

Улыбка и смешливый тон крестьянина не понравились Бало. Ей всегда становилось не по себе, когда кто-нибудь неодобрительно отзывался о ее муже или с таинственным видом сообщал о нем то, что давным-давно было ей известно. И какое дело людям до чужой жизни? Чего суют нос, куда их не просят? Ведь Сучча Синх не вор, он зарабатывает свои деньги честным трудом, а значит, может распоряжаться ими, как ему угодно!

— Автобус Сучча Синха прибудет, наверно, следующим рейсом, — подумав, сказал крестьянин. — Но, видать, бессердечный он человек, если заставляет тебя ждать на таком пекле…

— Шел бы ты, почтенный, своей дорогой! — нахмурилась Бало. — Никто меня не заставляет, сама опоздала принести ему обед, и он теперь, бедняга, сидит за рулем голодный!

— Сучча Синх — и вдруг голодный! — снова осклабился крестьянин. — Да как же это может быть!

С этими словами он водрузил корзину себе на голову и зашагал по едва приметной тропке, терявшейся в полях, а Бало вздохнула и вновь устремила взгляд в серую, безжизненную даль. Она не помнила, долго ли ей пришлось простоять у дороги, но когда на горизонте появилось, наконец, облачко пыли, она почувствовала, что едва держится на ногах. Бало оправила узелок и пожалела в душе, что поторопилась уйти из дому. Ведь у нее было вполне достаточно времени, чтобы приготовить карах-прашад — любимое кушанье мужа… Ну ничего, завтра вторник и к тому же Гурпараб[36] — муж придет домой, и она приготовит его любимое блюдо.

Волоча за собой пышный хвост пыли, автобус приближался к остановке. Бало увидел за ветровым стеклом лицо мужа и сразу поняла, что он зол не на шутку: его черные густые брови совсем сошлись на переносице. С тревожно забившимся сердцем она подняла руку со своим белым узелком. Но автобус прокатил мимо и затормозил, уже миновав навес. С машины сошли два пассажира. Кондуктор, спрыгнувший раньше их, взобрался на крышу автобуса и, откинув брезент, подал одному из пассажиров старенький велосипед. Бало подбежала к кабине водителя.

— Сучча Синх! — робко и ласково позвала она, просовывая в окно руку с узелком. — Возьми ужин…

— Поди прочь! Мне не до тебя! — огрызнулся он и оттолкнул ее руку.

— Сучча Синх, выйди на минутку, выслушай меня… Если бы утром не случилось несчастье…

— А ну заткнись и проваливай отсюда! — по-прежнему не глядя, прорычал муж и крикнул кондуктору: — Весь багаж сгрузил?

— Остался еще сундучок! Сейчас подаю! — ответил кондуктор сверху.

— Сучча Синх, я уже два часа жду тебя, — с мольбою в голосе произнесла Бало. — Выйди на минутку, и я все объясню… Чтоб он сдох, проклятый Джанги! Это из-за него, собаки, я не принесла обед вовремя и так намучилась! — И она вновь протянула руку с узелком.

— Спустил сундучок? — крикнул Сучча Синх, высовываясь из кабины.

— Поехали! — отозвался кондуктор.

— Сучча Синх! — В голосе Бало послышались слезы.

— Поди прочь! — повторил он и снова отпихнул руку с узелком.

— Сучча Синх! Если виновата — накажи, но ужин-то тебе пригодится! А придешь завтра домой — расскажу все по порядку, как дело было…

— Нет у меня дома! А к тебе пусть другие ходят…

И грязно выругавшись, Сучча Синх тронул с места машину.

— Сучча Синх! — отчаянно закричала Бало вдогонку, но крик ее потонул в реве мотора. Автобус ушел, и только густое облако пыли висело над дорогой.

Солнце уже склонялось к западу, жара спадала, небо становилось прозрачней и чище. Над навесом пронеслась какая-то птица. Далеко в поле можно было различить несколько ярких точек — пестрые тюрбаны крестьян. Зайдя под навес, Бало выпила воды и, смочив разгоряченное лицо, насухо вытерла его концом сари.

Из Джалландхара автобус Сучча Синха вернется не скоро. Нужно ли ждать его? Все-таки мужу не следовало так поступать: почему он не выслушал ее?.. А дома Зиндан сидит запершись и, наверно, чуть жива от страха. Что, если подлый Джанги будет ломиться в дверь? Если б Сучча Синх взял узелок, она бы часа через полтора была уже дома. А теперь как быть?.. Ох, как он разозлился! Сказал, что завтра не явится домой. А вдруг в самом деле не придет? Конечно, он вправе на нее сердиться. Он же голоден и не мог знать, что ее задержало. Если бы она сумела все объяснить, он, конечно, взял бы лепешки… Но как быть теперь?..

Продавец воды, собираясь уходить, закупоривал свои кувшины. Нищего уже не было на остановке. Только его собака все принюхивалась к чему-то и бегала вокруг навеса.

Багровое солнце почти касалось линии горизонта, и у птиц, носившихся низко над полем, были золотые, обливающие пурпуром крылья. За каждой бежала по земле уродливо вытянутая тень. Бало, взглянула на собственную тень — она бледной чертой косо пересекала дорогу и терялась в серых комьях взрытой земли. С поля доносилась мелодия «Махии»[37]. Ее выводил вдалеке печальный женский голос:

Эта песня с давних пор жила в душе Бало. Она часто слышала ее еще в детские годы, когда, бывало, в душный летний вечер вместе с подружками купалась в арыке. Весело прыгая и поднимая тысячи брызг, они с визгом подставляли спины под прохладные струи из вереницы кувшинов, тесно нанизанных на веревке, которую двигало поскрипывающее колесо чигиря. Эта грустная песня звучала особенно проникновенно в часы летних сумерек, когда край неба еще пламенеет, а остальная его часть уже задернута на ночь бархатным пологом, усыпанным блестками звезд.

По мере того как Бало подрастала, «Махия» стала будить в ее душе чувство истомы и ожидания. Эту песню с подкупающей простотой пел Лали — пастушок из их деревни. Сколько раз под старой смоковницей слушала она, затаив дыхание, доносящийся с полей грустный напев… Но пришел день, когда мать настрого запретила ей бродить вечерами за деревней. Девушка уже на выданье, долго ли до греха… А вскоре ее выдали замуж…

В день помолвки Бало ее подружка Паро до глубокой ночи пела «Махию» у них во дворе, аккомпанируя себе на маленьком барабане. Устав отбивать такт, она прижала барабан к груди и, томно склонившись на него головой, продолжала тоненьким голоском выводить слова:

Бало тогда еще не знала, кто ее жених и каков он собой, но что-то шептало ей, что это тот красавец, что встает перед ее глазами, когда она слушает «Махию». И вот настала брачная ночь. Когда Сучча Синх снял с ее лица покрывало и она впервые увидела своего нареченного, ей показалось, что она узнает того, кто являлся ей в девичьих грезах. Он ласково взял ее за подбородок, приподнял лицо, и горячая волна разлилась по всему ее телу. Рука, тронувшая ее лицо, была прохладнее, чем серебряные подвески на лбу, а ее прикосновение — нежнее благовонного сандалового масла. Бало взглянула ему в глаза и вся затрепетала от охватившей ее невыразимо сладкой истомы. «Ты мое счастье, мой бриллиант драгоценный…» — прошептал он, задыхаясь, и заключил ее в свои объятия. Бало хотела ответить, что она всего только прах у его ног, и вдруг без слов припала лицом к его плечу…

Продавец воды прервал ее воспоминания.

— Смеркается, мать, — добродушно сказал он, — шла бы ты домой. Что толку сторожить пустую дорогу?

Эти слова вернули ее к действительности.

— Не знаешь ли, почтенный, когда придет автобус из Джалландхара?

— Да, вероятно, не скоро! А ты что же, так и будешь здесь стоять в темноте?

— Буду стоять, пока ужин мужу не отдам.

— Если б нуждался он в твоих лепешках, он бы еще днем их забрал… Уж больно возомнил о себе, словно не на земле живет, а по небу летает!

— Мужчины, почтенный, часто сердятся. Что поделаешь…

— Ну, стой, если нравится. Я пошел.

— Счастливого пути, почтенный!

Пока Бало говорила с ним, у нее само собой созрело решение: она должна дождаться автобуса из Джалландхара. Ничего с сестрою не случится, если она и поплачет в потемках часок-другой.

Надо только, чтобы Джанги не смел больше к ней приставать. Пусть попробует еще раз схватить ее за руку — Сучча Синх не будет с ним церемониться: выволочет из дома за гриву и швырнет на площадь посреди деревни!.. Но стоит ли говорить мужу? В гневе он нехорош — может и голову проломить… Сучча Синх, зная свой характер, и сам старается держаться подальше от всяких деревенских передряг, а уж вмешиваться в это дело ему вовсе не надо. Хорошо, что он не стал ее слушать… Но он сказал, что не придет во вторник! Что, если и в самом деле не придет?.. Нет, она ему ничего не скажет о Джанги… Только бы не сердился на нее, а домашние дела она уж как-нибудь сама уладит. Когда в доме есть хозяин, семья счастлива и живет в достатке. А стоит мужу бросить семью… При одной мысли об этом у Бало заныло сердце. В прошлом году их односельчанин, Лоту Синх, оставив больную жену, скрылся куда-то вместе со своей любовницей. Жена некоторое время жила подаянием, а когда ей перестали подавать — бросилась в колодец… Ах, что творилось в деревне, когда ее раздувшееся тело вытащили из колодца…

Бало вдруг почувствовала страшную усталость. Кое-как она добралась до помоста и села, подвернув под себя ноги. Сгущались сумерки. Голос, певший в поле, давно умолк, и теперь оттуда доносились только тоскливые трели сверчков.

Почти одновременно к остановке подошли два автобуса — один со стороны Джалландхара, другой из Накодара — и, почти не задерживаясь, помчались дальше. У одного из водителей она успела узнать, что скоро пройдет еще один автобус из Джалландхара, а потом движение прекратится до утра. Значит, как только вдали блеснут фары, это и будет автобус Сучча Синха.

Ах, как хочется спать! Веки отяжелели и смыкаются сами собой. Бало то и дело встряхивает головой. Если она уснет, то пропустит автобус. Спят поля, спит дорога, укутавшись черным покрывалом, а ей нельзя спать, нельзя… Но глаза закрываются, и уже нет сил сопротивляться обволакивающей сладкой дремоте… Ей чудится шум мотора и яркие фары на дороге. Вздрогнув, она открывает глаза. Все по-прежнему: черная равнина, слабое мерцание звезд над нею да неумолчный стрекот цикад… Потом ей чудится, будто кто-то что есть мочи барабанит кулаками в дверь. В запертой комнате забилась в угол Зиндан. Ее нельзя различить во мраке, и только слышен шепот: «Сестрица, не уходи! Не бросай меня одну…».

Потом вдруг откуда-то появляется бык. Он лениво ходит по кругу, вращая колесо чигиря и позвякивая колокольцами, а под старой смоковницей сидит юноша и поет «Махию» тоскующим голосом… Огромная туча пыли вздымается над дорогой, заволакивая небо и землю. Бало пытается прикрыть концом сари узелок, но он выскальзывает из рук… Ее томит жажда. Она опускает лоту в кувшин, стоящий на помосте, но там вместо воды — только душный полуденный жар… А в темной комнате, уткнувшись лицом в колени, надрывно плачет Зиндан. «Зачем ты бросила меня, сестрица? Зачем оставила одну?» Вскрикнув, Бало просыпается: кто-то трясет ее за плечо.

— Ты все еще тут? — слышит она знакомый голос.

Это Сучча Синх. Он сидит с нею рядом. Прямо перед навесом чернеет автобус. В нем — ни одного пассажира. Только на заднем сиденье храпит кондуктор, уронив голову на грудь.

— Все ждала тебя, ждала… Сидела-сидела, да вот и вздремнула немножко, — виновато лепечет Бало. — Ой, а ты-то не опоздаешь?

— А я только что подъехал. Смотрю — сидит кто-то. Дай, думаю, погляжу, что за человек. Да ты не рехнулась ли — с самого полудня торчишь тут с узелком! — Голос мужа звучит грубовато, но ласково.

— Что ж мне оставалось делать? Ведь ты сказал… сказал, что не вернешься домой! — Всхлипнув, она торопливо смахивает слезу.

— А уж ты сразу в слезы! Ладно, давай узелок-то. И сейчас же беги домой! Зиндан, бедняжка, небось места не находит от страха! — Сучча Синх ласково хлопает ее по спине и встает.

Ее рука ищет узелок. Где же он? Ах, вон он белеет на земле — видно, выпал из рук, когда она задремала. Но когда Бало поднимает узелок, он кажется ей подозрительно легким. Поспешно развязав его, она видит только пустую глиняную миску: лепешки исчезли. А из-под помоста доносится позевывание собаки.

— Ах она подлая! — жалобно восклицает Бало.

— Что, вместо меня собака поужинала? — смеется Сучча Синх. — Бог, видно, знал, кого надо накормить!

Прижимая к груди пустой узелок, Бало, почти плача, смотрит на мужа.

— А ну, ступай домой, что ж теперь поделаешь, — говорит Сучча Синх и, обняв ее за плечи, направляется к автобусу. С опущенной головой Бало доходит с ним до кабины. Сучча Синх вспрыгивает на подножку и бросает свое большое тело на пружины сиденья. Он включает стартер. Она робко спрашивает:

— Сучча Синх, но ведь ты завтра придешь домой?

— А как же иначе… Если надо что купить в городе, говори сейчас, пока не уехал.

— Нет, нет, нам ничего не надо…

Рокочет мотор. Бало пятится от машины. Сучча Синх высунул голову из кабины:

— Ты что там говорила насчет Джанги?

— Да нет, ничего… завтра придешь домой — тогда…

— Ладно! А теперь беги, не задерживайся. Путь-то не близкий…

— Сучча Синх, а ведь завтра Гурпараб. Я тебе кара-прашад приготовлю.

— Ладно!

Автобус трогается и, набирая скорость, катится в сторону Накодара. Облако пыли повисает над дорогой. Утирая влажные глаза, Бало смотрит вслед. Скоро два красных огонька превращаются в крохотные искорки, а затем и они гаснут во мраке ночи.

_____

Бэла Бхандари в неловкой позе сидит на софе, уронив голову на низкий туалетный столик. Рядом, у самом ее головы, лежит семейный альбом. Его бархатный переплет, когда-то белый, уже изрядно попачкан. Кое-где на бархате проступили жирные отпечатки пальцев, а на уголке переплета пятно от пролитого кофе. Этот альбом Сушил Бхандари приобрел задолго до своей женитьбы. Ко дню их свадьбы переплет уже потерял свою первоначальную чистоту. Сушил в то время только что получил назначение в департамент налогов и акцизных сборов.

Бэла медленно поднимает голову и раскрывает альбом на первой странице. Здесь собраны фотографии тех лет, когда Сушил Бхандари был студентом. Как он был хорош в те дни — стройный, гибкий, с прямым, открытым взглядом! Вот снимок, на котором Сушил запечатлен в тот день, когда его избрали председателем студенческой ассоциации. Он произносит речь перед микрофоном. У него тонкие, в стрелочку усики. Во всем облике — юношеская непосредственность, в глазах — вызов и задор…

Что-то легкое, почти невесомое упало на голову Бэлы. Она тряхнула волосами, пробежала гибкими пальцами по мягким прядям, но ничего не обнаружила. И все же ощущение чего-то постороннего в волосах не оставляло ее. Она уперлась локтями в раскрытые страницы альбома и опустила ресницы. Вдруг, что-то вспомнив, широко открыла глаза:

— Манохар!

В опустелом доме ее мягкое сопрано прозвучало излишне громко и вместе с тем как-то безжизненно, словно это был не живой человеческий голос, а запоздалое эхо.

На пороге появилась фигура их прежнего слуги — он еще не успел покинуть дом.

— Что угодно госпоже? — мягко и вкрадчиво произнес он.

Его безыскусственная манера держаться и раньше не гармонировала с щегольским видом слуги из богатого дома: лихо закрученными усами, начищенной до блеска медной пряжкой на поясе и тщательно уложенным тюрбаном, накрахмаленный конец которого торчал вверх, словно гребень петуха. Но эта новая, задушевная нотка в его голосе была Бэле неприятна: этим подчеркивалось, что Манохар уже не слуга и является на вызов только из сочувствия к своей несчастной госпоже.

— Сведи малышку на полчасика вниз. Здесь очень душно.

— Госпожа, вам тоже не мешало бы выйти на воздух.

— Нет, я пока посижу здесь. Ты только сведи малышку.

И снова ее голос ненужно громко разнесся по пустым комнатам. От этого неожиданно гулкого звука она вздрогнула.

— Слушаюсь, госпожа. — И, медленно повернувшись, он вышел.

Батистовым платочком Бэла отерла влажное лицо и, уронив руки, застыла в неподвижности. В зеркале напротив она увидела свое отражение. Ах, как изменилось ее лицо за последнее время! От носа к уголкам губ пролегли две тонкие морщинки. Неужели за шесть месяцев она могла так постареть? Она провела рукой по волосам, постаралась отогнать от себя эту мысль. Вздор! Она еще молода!.. И все-таки эти морщинки — предвестницы близкого увядания!..

Бэла провела платочком по влажной шее и снова прилегла разгоряченной щекой на полированное дерево столика.

Что-то сжимало виски; ум ее устал от бесплодного спора с самой собой и теперь погрузился в дремоту. И лишь где-то в самом отдаленном уголке мозга беспокойно метались и продолжали свою работу обрывки мыслей — их подгоняли, словно удары бича, доносившиеся со двора выкрики:

— Пятнадцать рупий!.. Пятнадцать рупий — раз… Пятнадцать рупий — два!.. Пятнадцать с половиной рупий!.. Пятнадцать с половиной — раз!..

Взгляд ее вновь устремился в зеркало. Да, она ясно видит эти две предательские линии около губ. А ведь совсем еще недавно у нее было безупречно свежее, молодое, без единой морщинки лицо. Откуда же взялись на ее чистой и нежной коже эти тонкие, словно наведенные иглой, линии?..

В первые годы ее замужества Сушил души в ней не чаял и друзья наперебой поздравляли его. Повсюду только и слышалось: «Какая одухотворенная красота у Бэлы Бхандари!.. Какой безупречный вкус у Бэлы Бхандари! Какая у нее улыбка! А ее грация!» И Сушил широко улыбался, слушая комплименты, расточаемые знакомыми его жене…

Она медленно перевернула страницу альбома. Большой групповой снимок — любительская труппа, которая когда-то с огромным успехом сыграла в актовом зале колледжа пьесу «Она унижается, чтобы победить». С краю скромно стоит ее руководитель и режиссер — Сушил Бхандари. На этой фотографии он оказался не в фокусе, но и здесь сразу бросается в глаза его подтянутая фигура. В те дни в их городке только и разговору было, что о пьесе и ее режиссере. Одна местная газета писала о Сушиле Бхандари, как о подлинном таланте, другая предсказывала ему блестящее будущее. Тогда всякий считал за честь познакомиться с ним, и он был самым желанным гостем на всех мушайрах[39] и сборищах интеллигенции. Словом, еще не окончив колледжа, Сушил Бхандари уже был знаменитостью. Местные мудрецы пророчествовали, что на любом поприще — в политике, литературе, искусстве — Сушилу Бхандари обеспечена блистательная карьера. Для этого у него есть все данные: он всесторонне одарен, обладает сильным характером, благородно мыслит и к тому же превосходный оратор…

Доносившиеся снизу размеренные выкрики в усталом мозгу Бэлы отзывались мучительной болью.

— Семнадцать рупий — раз!.. Семнадцать рупий — два!.. Семнадцать рупий — три! Продано!

Вероятно, это продали обеденный стол. Ей не хотелось подходить к окну, чтобы проверить свою догадку. До того как сесть на софу, Бэла долго наблюдала за распродажей. За исключением этой старенькой софы, двух поломанных кресел, туалетного столика, двух раскладных кроватей с веревочными сетками да нескольких ящиков для белья, все их имущество было беспорядочно свалено на дворе и продавалось с аукциона: два широких дивана, радиола, холодильник, столы и кресла, полированные шкафы, шелковые занавеси, ковры, резные этажерки, несколько картин в тяжелых позолоченных рамах, стильные фарфоровые статуэтки, вазы для цветов, большая мраморная пепельница и множество других всевозможных предметов — все то, что в течение стольких лет они так заботливо выбирали и покупали для украшения своего жилища…

На следующих страницах альбома шли фотографии, запечатлевшие их свадьбу. Вот они у алтаря… Вот — за чашкой чая… А здесь молодые сфотографированы во весь рост… Да, на редкость красивая пара! Каким безмятежным счастьем были полны их сердца в первый месяц совместной жизни! Ей вспомнилось одно солнечное утро. Расшалившись, как дети, они резвятся и плещутся в реке… Он поймал ее и с громким хохотом несколько раз подряд окунул в воду с головой. А она вдруг обхватила его шею руками и прильнула к нему крепко-крепко, всем телом. Даже в прохладной воде это прикосновение наполнило ее невыразимой истомой… О, как давно это было!

А вот еще одна фотография. Господин Бхандари и его друг Судхир стоят, взявшись за руки. Оба широко улыбаются. Но в улыбке мужа чувствуется какая-то напряженность. Он всегда так улыбался в присутствии Судхира. Бэла легко подмечала эту едва уловимую перемену в муже, но не сразу догадалась о ее причине. Дело было в том, что Сушил мучительно завидовал Судхиру: благодаря связям отца тот сразу же по окончании колледжа получил несколько крупных государственных подрядов и за какие-нибудь три года нажил целое состояние — двести пятьдесят тысяч рупий. А Сушил был всего лишь рядовым чиновником в департаменте налогов и акцизных сборов, да и этим местечком был обязан Судхиру. Они оставались хорошими друзьями и встречались почти ежедневно, но для Сушила эта дружба всегда была омрачена унизительным сознанием, что он зависит от Судхира и на общественной лестнице стоит неизмеримо ниже его. Истинный талант пресмыкался в пыли, а бездарная посредственность благодаря своим деньгам и связям вознеслась на вершину власти и почета!

В те годы их квартира была обставлена весьма недорогими, но со вкусом подобранными вещами. И в утешение себе муж часто повторял, что хотя у Судхира куча денег, да зато вкуса нет. Вот если бы он, Сушил, имел хоть четвертую часть тех средств, которые позволяет себе расходовать Судхир, он бы так обставил свою квартиру, что этот толстосум лопнул бы от зависти! Но, увы, о том, чтобы тягаться с Судхиром, не могло быть и речи. Ведь за шитые золотом бархатные портьеры и пушистые ковры из Кашмира, украшавшие его особняк, заплачены были тысячи и тысячи рупий.

Но была одна область жизни, где Сушил сознавал свое бесспорное превосходство. Его жена была красавица, а жена Судхира — самая заурядная женщина, невзрачная, толстая коротышка. Не потому ли, спрашивала себя временами Бэла, взгляд Судхира то и дело задерживается на ее фигуре?

— Двести пятнадцать!.. Двести двадцать!.. Двести двадцать — раз! Двести двадцать — два!..

Эти резкие выкрики словно бьют молотком по голове. Видимо, настала очередь холодильника. Бэла и сейчас не подошла к окну. Стоит ли расстраивать себя, глядя на имущество, которое уже тебе не принадлежит? Но сердце ее ныло от боли. Ведь так долго и так любовно муж выбирал каждую вещь! С каким торжеством принес он однажды кусок шелка нежно-кофейного оттенка, купленный для абажура над обеденным столом…

А когда в их доме водворился холодильник, было решено в тон ему перекрасить стены столовой. В тот же день явились маляры. Сушил был доволен их работой и каждому дал пять рупий на чай. И вместо дешевеньких старых занавесей были повешены новые, дорогие. Собственно, с появлением холодильника и начались в доме перемены. Теперь чуть не каждую неделю из магазинов стали прибывать новые дороги вещи — диваны, вазы, шкафы. Сушил, прежде такой расчетливый и экономный, теперь швырял деньги, не считая. Не требовалось большой проницательности, чтобы догадаться об источниках этого богатства: господин Бхандари занижал налоги с торговых компаний и покрывал торговцев опиумом, а за это получал «благодарность» от своих клиентов.

Некоторое время Бэла жила в состоянии безотчетного страха. Она ничего не говорила мужу, однако, всякий раз, когда в доме появлялся новый ковер или картина, сердце ее сжималось от недобрых предчувствий. Но видя, что муж спокоен, она скоро и сама успокоилась, и ей даже стало казаться, что все это в порядке вещей. И если вначале все эти предметы роскоши казались ей чем-то чуждым и враждебным, то спустя год она уже не могла обходиться без них. Их гостиная считалась теперь самой фешенебельной в городе — во всяком случае, среди людей их круга. Правда, о Сушиле по городу ползли нехорошие слухи, но он не придавал им значения. Действовал он умно и осторожно и деньги получал только через посредников.

Еще недавно он смотрел на свою службу как на временное занятие и имел твердое намерение при первой возможности выйти в отставку и посвятить свою жизнь общественной деятельности. Тогда в его душе были еще живы идеалы студенческих лет. Но постепенно его взгляды изменились, и он перестал говорить о бескорыстном служении людям. Теперь он проповедовал нечто иное: чтобы служить народу, человек должен иметь деньги, видное положение и влияние в обществе, и не так уж важно, каким способом он достигнет всего этого. Благородные идеи будут услышаны только тогда, когда их провозгласят сверху. Однако по мере того, как он поднимался по общественной лестнице, все дальше отодвигалась и та ступень, с которой он собирался поведать миру о своих идеалах…

Сушил все чаще исчезал по вечерам и возвращался домой только ночью. Прежде, когда у него собирались друзья, он только подносил к губам стакан с вином, чтобы не обидеть гостя, теперь же крепкие напитки не сходили у него со стола, а холодильник забит бутылками с вином и виски. Однажды он и жену заставил выпить вместе с ним. Уже после первого бокала все поплыло у нее перед глазами: стены зашатались, а пол накренился и понесся к потолку. Она попробовала встать из-за стола, но ноги стали невесомыми и уже не повиновались ей. Глядя на нее, муж и его приятели хохотали до слез. Потом, чтобы освежиться, вся шумная компания выкатилась на улицу. Бэла помнит, что фонарные столбы и стены домов раскачивались из стороны в сторону и грозили обрушиться им на головы. Еле держась на ногах, она ухватилась за руку мужа и повисла на ней.

Случалось, что муж являлся домой только под утро. В такие ночи Бэла не смыкала глаз. Лежа в холодной постели, она слышала, как, скрипнув, открывалась калитка во дворе, а немного погодя раздавался осторожный стук в дверь… В этих случаях муж не заходил в спальню, а ложился в гостиной на диване. Среди соседей уже ходили самые невероятные слухи о ночных похождениях господина Бхандари. Боясь узнать правду, она не задавала мужу никаких вопросов, но когда убирала его белье, разбросанное в гостиной, ей чудилось, что от него исходит тонкий аромат дорогих женских духов. Однако супруги словно заключили молчаливое соглашение никогда не касаться этой темы: она ни о чем не спрашивала, он же был с ней подчеркнуто вежлив.

Несмотря на все сплетни и пересуды, влияние и авторитет мужа в обществе росли. Чету Бхандари все чаще приглашали на вечера и приемы, а на собраниях в дни официальных праздников мужа всегда выбирали в президиум. Дамы с завистью смотрели на роскошные сари Бэлы, а мужчины — на необыкновенные галстуки господина Бхандари…

Она перевернула, не глядя, несколько страниц в альбоме. На большой, во всю страницу, фотографии важно восседает с чашкой чая в руках их почетный гость. У него грузная мясистая фигура, затянутая в ослепительно-белый ачкан, и круглое обрюзгшее лицо. Белая гандистская шапочка надвинута на самый лоб. Непомерно толстая и выпяченная вперед нижняя губа придает лицу что-то обезьянье. Шеи почти нет, и кажется, что массивная голова растет прямо из этих жирных и покатых, как у старой женщины, плеч. В нем все округло и мягко — все, кроме пронзительно острых и наглых глаз. Это омерзительное лицо глядит на нее в упор и словно ширится, растекаясь во всю страницу.

На следующей фотографии тот же почетный гость снят в полный рост вместе с четой Бхандари. Господин Бхандари, самоуверенный, сытый и располневший, выглядит тщедушным рядом со своим тучным коротконогим гостем. А сама она, Бэла, рядом с этим человеком, кажется робкой школьницей. Ленивая, самодовольная улыбка гостя говорит о сознании собственного величия…

Их почетный гость занимал важный пост в министерстве штата. На одном из приемов господин Бхандари был ему представлен, почтительно пригласил сановника к себе на ужин и получил милостивое согласие.

Уже задолго до назначенного часа господин Бхандари не находил себе места. Он носился по дому и отдавал приказания, вникал во все детали предстоящего ужина. Бэлу не удивляла вся эта суетня. Ей было известно, что ее супруг рассчитывал, используя влияние и связи своего нового знакомого, получить теплое местечко в министерстве… И вот высокий гость прибыл. Сели за стол. Муж угодливо поддакивал каждому слову сановника, а тот в свою очередь милостиво соглашался со всем, что говорил господин Бхандари. Гость воздал должное их кухне и со смаком поглощал изысканные блюда. Его жирная нижняя губа то выпячивалась вперед, то растягивалась в плотоядной улыбке, олицетворяя собой ненасытную алчность.

Но в самый разгар ужина вошел слуга и сообщил, что один из помощников господина Бхандари просит его выйти во двор по неотложному делу. Муж поднялся из-за стола. Вернувшись через минуту, он рассыпался в извинениях: как ему ни прискорбно, он вынужден покинуть дорогого гостя — ему сообщили, что только что обнаружена крупная партия контрабандного чараса[40]. Потом Бхандари ласково попросил жену занять гостя в его отсутствие и вышел. Был уже поздний час. За окнами — непроглядная тьма… С уходом мужа в поведении гостя произошла перемена: он вдруг потерял интерес к кушаньям и целиком переключился на хозяйку дома. Его наглые глазки все более бесцеремонно скользили по ее фигуре, и в них засветилась откровенная похоть. Когда же, приготовив кофе, она протянула ему чашку, он вдруг схватил ее за руку и потянул к себе. Чашка опрокинулась, кофе залило его белоснежный ачкан. Кое-как Бэла вырвалась из цепких объятий. Трясущимися руками привела себя в порядок и позвонила слуге. «Проводите гостя!» — приказала она и заперлась в спальне. В ней все дрожало от возмущения и стыда. Уже в тот момент, когда Сушил оставил их наедине, ей показалось странным: неужели контрабандный чарас был для мужа важнее, чем прием высокопоставленного гостя, от которого зависела его карьера? Теперь все становилось ясно!.. Ей было слышно, как за дверью гость грубо отчитывает слугу. Потом раздались тяжелые шаги по выложенному камнем двору, хлопнула калитка, и в доме воцарилась мертвая тишина…

Начиная с этого дня господин Бхандари стал вести себя так, словно Бэлы не существовало на свете. Он теперь почти не ночевал дома, а если и оставался, то приказывал слуге стелить себе в гостиной на диване, а утром они сидели за завтраком молча, словно незнакомые люди. И даже когда им приходилось вместе появляться в обществе, отчужденность не исчезала ни на минуту. Расчеты мужа не оправдались: того теплого местечка он так и не получил. И Бэла понимала, что причиной этому была она.

Как раз в это время в руки мужа попало крупное дело, на котором можно было нажить не одну тысячу рупий. Оба его помощника до глубокой ночи просиживали у него в кабинете и перелистывали подшивки с документами, вырабатывая план действий. Наконец этот план созрел.

В то утро господин Бхандари был необычайно возбужден. На лице пятнами горел румянец. Движения рук были резки, и пальцы долго не могли завязать галстук. За завтраком он расплескал чай, а муха, летавшая над столом, совсем вывела его из себя. Перед тем, как уйти из дома, он тщательно осмотрел свои холеные ногти, потом поднял глаза на жену, намереваясь что-то сказать, но передумал и пошел к выходу.

А вечером ей сообщили, что муж арестован. У нее было такое чувство, будто она вросла в кресло, на котором сидела, и вместе с ним летит куда-то в черную пустоту… От Манохара она узнала подробности. Господина Бхандари выдали собственные помощники, которые, оказывается, действовали по плану, заранее выработанному полицией. Господин Бхандари принял подарок — слиток золота, не предполагая, что он был заранее взвешен и на нем стояло полицейское клеймо. Его застигли на месте преступления. Был составлен протокол причем и тот, кто дал взятку, и оба помощника показали против него. Тут же последовал приказ уволить его со службы и в наручниках отправить в тюрьму.

На другой день, рано утром, она отправилась к Судхиру просить, чтобы он взял мужа на поруки, но того почему-то не оказалось дома.

На свидание с заключенным изредка ходил Манохар. Он же и сообщил ей, что указание разоблачить господина Бхандари поступило из министерства штата. И тотчас ей вспомнилась лоснящаяся от жира губа, кофе, пролитый на белоснежный ачкан, празднично убранный и ярко освещенный стол, а за окнами — мрак и глухое безмолвие ночи…

Бэла вновь провела рукой по голове и обнаружила наконец посторонний предмет, запутавшийся в волосах. Это была острая соломинка. Откуда она взялась?.. Бэла смяла ее и бросила в сторону. Но в душе что-то по-прежнему царапало и ныло, не отпуская ни на минуту…

Господина Бхандари судили. Как исхудал он в тюрьме! А она? Куда девалась ее одухотворенная красота, когда-то сводившая всех с ума?

Со двора все еще несутся резкие крики аукциониста. Тяжело вздохнув, Бэла поднимается с софы и подходит к окну. Почти все имущество уже распродано. Остается немного: пишущая машинка, две фарфоровые статуэтки, две картины и еще какая-то мелочь.

По двору пробежал ветер, взметнув столбом мусор и пыль… Когда-то под окнами они разбили газон. Сейчас его затоптали люди, которые пришли на аукцион. Ветер носит по двору обрывки бумаги, а дорогую полированную мебель нельзя узнать под пеленой пыли.

— Двенадцать рупий!.. Двенадцать рупий четыре анны! — доносится со двора, словно погребальный звон. — Двенадцать рупий шесть анн!.. Шесть анн!.. Восемь анн!.. Двенадцать рупий восемь анн — раз!..

Резко повернувшись, Бэла вновь подошла к столику. Раскрытый альбом глядит на нее пустой страницей. Прямоугольник серой бумаги… Бэла опускается на софу. Какая фотография появится на этой странице?.. Увенчаются ли успехом ее попытки освободить мужа? От распродажи она получит не больше трех тысяч рупий. Сможет ли она хотя бы погасить долги? А ведь ей потребуются деньги, чтобы обратиться в апелляционный суд… Да и жить на что-то надо…

Внизу, у входной двери, с кем-то вполголоса разговаривает Манохар. Да, это голос Судхира. Поздно же он явился! А ведь он знал, что сегодня аукцион. Он пришел, когда… А она так надеялась на него!.. Теперь Судхир смотрит на нее совсем другими глазами. То, что при муже только вспыхивало в нем украдкой, теперь пылает неугасимым огнем. Она уже не может вынести его взгляда, когда он, не мигая, смотрит ей в глаза. Но кто же, кроме Судхира, может ей помочь?

— Вас зовут вниз, госпожа!

Она вздрагивает. В дверях стоит Манохар. Он смотрит на нее печальным взглядом, хочет что-то сказать и не может решиться.

А во дворе все смолкло — распродажа закончилась. На секунду задержав взгляд на сером прямоугольнике, она резко захлопывает альбом и встает.

Когда Бэла спускается по лестнице, у нее такое чувство, что она уносит с собой отсюда то неотъемлемое и сокровенное, что было ее единственным достоянием в стенах этого дома.

_____

Перед заходом солнца на песчаный берег, широкой полосой протянувшийся вдоль моря, стекается из города пестрая, разношерстная толпа: богатые идут сюда, чтобы насладиться вечерней прохладой, люди со средним достатком — просто поглазеть и потолкаться среди нарядно одетой публики, а бедняки — чтобы поднести кому-нибудь ковер или корзинку с провизией и заработать несколько анн. В эти часы на берегу можно встретить и индуса в дхоти, и правоверного мусульманина в красной феске, и даже патера в сутане. С наступлением сумерек на пляже вспыхивают электрические фонари, и тогда весь берег сверкает и переливается огнями словно драгоценное ожерелье на темно-синем бархате южной ночи.

В этот вечер в толпе у моря бродил мальчишка лет тринадцати. Смуглый, почти черный цвет лица выдавал в нем южанина. Был он бос, с непокрытой головой; на худеньком теле — только длинная застиранная рубаха да короткие грязные штаны. Из-под копны спутанных жестких волос весело и озорно сверкали большие черные глаза. Приблизившись с независимым видом к полуразобранной шамияне[41], маленький оборванец смело наступил на расстеленное на песке полосатое полотно, встал в позу оратора, выбросил вперед руку и принялся что-то вполголоса декламировать. Какой-то мужчина прикрикнул на незваного гостя и швырнул в него палкой. Мальчишка показал ему язык и отпрыгнул в сторону, но при этом налетел на нищего, который жалобным голосом вымаливал подаяние. Нищий выругался. Мальчишка состроил ему рожу, поддел ногой обломок кирпича и отшвырнул далеко в сторону.

Вдали в последних лучах солнца нежно золотился Малабарский холм. По его склону змеей вилась дорога, а по ней, точно букашки, поблескивая, бежали вереницей легковые машины. Мальчишка засмотрелся на них и ушиб ногу о камень, торчавший из песка. Охнул, присел на корточки, присыпал ссадину мелким песком, а потом, бормоча какое-то заклинание, сдунул песчинки с ладони.

Ниже, шагах в тридцати, лениво вздыхало море. Волны одна за другой набегали на берег и с мягким шорохом откатывались назад, оставляя на песке белую каемку пены. Им на смену спешили новые волны, и казалось, что каждая старается забежать дальше своей предшественницы.

А над морем, у самой линии горизонта, вытянулись два темных облака. Они почти слились в одно и были похожи на двух гигантских крокодилов, сцепившихся в смертельной схватке. Мальчик долго, не мигая, следил за их борьбой. А когда один крокодил проглотил другого, он махнул рукой и, присев на песок, стал собирать выброшенные морем раковины. У его ног копошились маленькие крабы и еще какие-то безымянные твари. Битые раковины мальчик отбрасывал в сторону, а целые протирал подолом рубахи, отбирал из них самые красивые и засовывал в карман.

Между тем сумерки сгустились, и находить раковины становилось все труднее. Мальчик поднял с песка большую раковину и долго вертел ее в руках. Да, красивая, очень красивая, но край у нее отбит… Наконец он вздохнул и бережно положил свою находку на прежнее место. Несколько минут простоял, не двигаясь, наблюдая за темными, мягко рокочущими волнами, потом повернулся в сторону шоссе. Глазок светофора равнодушно мигал, становясь из красного желтым, из желтого — зеленым. Глухо урча, по асфальту мчались большие красные автобусы и приземистые, блестящие лаком легковые машины.

Мальчишка пошел вдоль берега в людской толчее, с любопытством вглядываясь в каждое лицо, в каждую фигуру. Он увидел продавца воздушных шаров, который привязал свой товар к фонарному столбу. Проходя мимо, маленький бродяжка как бы нечаянно зацепил бечевку, и вся многоцветная гроздь шаров всколыхнулась и заблистала в лучах фонаря. Продавец сердито обернулся, но озорник уже убегал большими прыжками, придерживая набитый раковинами карман.

Вскоре в его голове родилась новая затея. С лукавым видом оглядевшись по сторонам, он сцепил руки за спиной, судорожно задергал головой и заковылял по берегу, едва переставляя негнувшиеся ноги, словно парализованный. Так он доковылял до невысокой каменной колонны, в темной нише которой можно было различить изваяние какого-то божества. Он дважды обошел колонну и вдруг, будто чудом исцелившись от недуга, вприпрыжку помчался туда, где в ярком круге света под фонарем несколько человек — видимо, одна семья — играли в мяч. Теребя пальцами свою давно не мытую шевелюру и одновременно почесывая правой пяткой икру левой ноги, мальчик с жадным интересом стал следить за игрой. Но уже через минуту все его внимание сосредоточилось на девушке лет шестнадцати, тоненькая фигурка которой вместо пояса была стянута сложенной вчетверо голубой шалью. Всякий раз, когда мячик пролетал над ее головой, девушка быстро подпрыгивала, стараясь его перехватить. Мальчуган так увлеченно следил за ней, что непроизвольно повторял все ее движения: то настороженно застывал в ожидании, то стремительно взвивался вверх.

— Мальчик!.. Эй, мальчик! — послышался сзади нетерпеливый окрик. В нескольких шагах от играющих стоял сухощавый парс[42]. Он держал на руках сонного ребенка, уткнувшегося носиком ему в плечо. Мальчишка только сердито глянул на парса и продолжал следить за игрой.

— Эй, поди-ка сюда, — снова позвал парс. — Донеси ребенка до Шитальбага — получишь одну анну.

— Я занят! — отмахнулся мальчик, не оборачиваясь.

— Видали негодяя? Он занят! — непритворно изумился парс. — Ну, ладно, иди сюда, получишь две анны.

— Я занят! — упрямо повторил мальчик. И вытащив из кармана большую раковину, высоко подбросил ее в воздух и поймал на лету.

— Вот негодяй! — снова возмутился парс и обернулся к жене. Та стояла позади, устало склонив голову набок, и ничего не ответила. Парс кинул на мальчишку яростный взгляд, осторожно пересадил ребенка на другую руку, взял под локоть жену и двинулся по направлению к городу, что-то сердито бормоча себе под нос.

В эту минуту мячик, брошенный девушкой, описав большую дугу, упал далеко позади играющих и, подпрыгивая, покатился к воде. Девушка испуганно вскрикнула. Мальчуган сорвался с места и кинулся вдогонку за мячом. Прежде чем набегающая волна успела подхватить резиновый шарик, он схватил его и побежал обратно, высоко подбрасывая мяч над головой.

— Молодец! — пробасил господин с толстой шеей, видимо глава семьи, принимая брошенный мальчиком мяч.

— И как это ему удалось поймать его! — произнесла девушка нараспев. Голос у нее был мягкий, бархатистый.

Мальчик взглянул на нее и застенчиво улыбнулся.

— Иди-ка сюда, мальчик, помоги нам вещи собрать, — стараясь говорить ласково, проскрипела костлявая дама — мать девушки. — Донесешь до дому — заработаешь пару анн. Ведь надо же тебе покушать, бедняжка!

Мальчишка молчал.

— Ну как, согласен? — сердито спросил мужчина.

— Согласен, — ответил мальчик ему в тон.

— Ну, тогда собирай посуду и складывай в корзинку, — и мужчина кивнул на тарелки и ложки, разбросанные на ковре.

Мальчик брезгливо посмотрел на посуду с остатками еды, потом кинул взгляд на девушку и, присев на корточки, стал собирать тарелки и ложки.

— Постой-ка, — вмешалась мать семейства. — Сначала поди и помой все это в воде.

Мальчишка молча сложил стопкой грязные тарелки и направился к морю. У самой линии прибоя он присел на корточки и принялся за дело. Каждую тарелку он сначала полоскал в воде, затем чистил песком и, наконец, насухо вытирал подолом своей рубахи. Большая волна подхватила и понесла одну из тарелок, но он метнулся следом за ней и одним прыжком нагнал беглянку. Когда вся посуда была перемыта, мальчик, весело насвистывая, вернулся к фонарю. Семья была занята последними сборами.

— Куда это ты запропастился? — проскрипела мать семейства. — Или думаешь, мы до утра будем тебя дожидаться? Ну-ка, пошевеливайся!

Ничего не ответив, мальчик стал укладывать посуду в корзинку.

— Погоди, сначала пересчитаем. Тарелок сколько? Шесть?

Мальчик пересчитал тарелки и кивнул.

— А ложек? — не отставала женщина, зорко следя за каждым движением его рук. — Ложек сколько? Я вижу только пять!

Пересчитав ложки, мальчик подтвердил:

— Точно, ложек только пять.

— Пять? — всплеснула руками женщина. — Но ведь их было шесть! Ты что же, потерял одну, что ли?

— Зачем ему терять! — вмешался мужчина. — Стащил, конечно! Пошарь-ка у него в кармане!

Рука мальчика прикрыла оттопырившийся карман с драгоценными раковинами.

— А ну, доставай шестую ложку! — рявкнул толстяк, угрожающе ворочая могучей шеей. — Что там у тебя в кармане? Выкладывай!

Не сводя глаз с надвигавшейся на него бычьей туши, мальчик непроизвольно отступил шага на два.

— Не брал я вашей ложки, — выговорил он наконец трясущимися губами. — Почем я знаю, куда она подевалась!

— Не знаешь? А кто же знает? — Толстяк схватил мальчика за волосы и наотмашь ударил по лицу.

— Сейчас же давай сюда ложку! — крикнула женщина.

— Нет у меня ее! — сдерживая слезы, твердо выговорил мальчик. — А в кармане только мои собственные вещи!

— Собственные вещи?! — рявкнул толстяк. — Вот мы сейчас посмотрим, что это за собственные вещи!

Он еще раз тряхнул мальчика за волосы, а его мохнатая лапа отбросила худую ручонку, защищавшую карман. Желая спасти свои сокровища, мальчик рванулся всем телом. Рука толстяка отпустила его волосы, зато сдавила шею словно клещами.

— Вырваться хочешь, негодяй?.. Посмотрим… как ты… вырвешься!.. — И, пыхтя от одышки, толстяк стал выкручивать ему руку. Мальчик взвыл от боли, а мохнатая лапа, давя раковины, уже влезала в карман.

— Где уж тут ложку найти? — бросил толстяк жене. — Этот подлец… напихал полный карман… всякой дряни!

— Опытный вор! — подала голос девушка. Она стояла в стороне, прикрывая младших братьев и сестер, словно наседка, спасающая свое потомство от коршуна.

Мальчик уже не сопротивлялся, и теперь мужчина выбрасывал на песок все содержимое его кармана: обломки раковин, половинку амруда, новенькую медную пайсу и бронзовый амулет.

— Нету? — нетерпеливо спрашивала жена.

— Нету! — буркнул толстяк. — Куда же этот грязный свиненок ее запрятал?

— Да ведь он носил посуду к морю, — напомнила девушка. — Вероятно, закопал где-нибудь в песке!

— Щенок, а уже все воровские уловки знает! — проворчал мужчина, раздосадованный неудачей. — Вот они, твои собственные вещи! Собирай, если хочешь! — И он стал расшвыривать ногами имущество мальчика.

Ползая на четвереньках, мальчик лихорадочно искал в песке свои сокровища. Под руку ему попадались остатки пищи, смятые бумажные чашечки и подносы из пальмового листа, пустые кокосовые орехи. Тускло блеснула фольга на обертке из-под сигарет. Мелькнул в песке какой-то темный предмет, похожий на его амулет, но это был обломок кирпича. Потом рука его наткнулась на что-то липкое и скользкое — полусгнивший кокосовый орех… Тут он увидел, что семья толстяка удаляется с пляжа. Оставив поиски, он бросился за ними.

— Отдайте мой амулет! — В голосе мальчика звучали слезы.

— Иди прочь! — отшвырнул его мужчина.

Мальчик вцепился ему в руку.

— Отдайте! Не пущу, если не отдадите!

— А ну отвяжись, пока я тебе голову не оторвал! — и мужчина рванулся всем телом, стараясь освободить свою руку. — Шантажировать меня вздумал, сын потаскухи!

— Не смей ругать мою мать! — крикнул оборванец.

— Добром говорю — отвяжись, а не то…

Мужчина толкнул мальчика в грудь, но тот устоял на ногах и, подскочив к своему врагу, впился зубами в его мясистую руку. Толстяк взревел, повалил мальчишку на песок и стал яростно пинать его ногами. Жена и дети с воплями кинулись к рассвирепевшему отцу семейства. На шум сбегался народ.

— Бей! Бей хоть до смерти! — исступленно вскрикивал мальчик. — Все равно не уйдешь отсюда, пока не отдашь амулет! Бей!

Наконец несколько мужчин из толпы оттеснили озверевшего толстяка от его жертвы.

Мать семейства взывала к толпе:

— Еще молоко на губах не обсохло, а уже ворует! Помочь ему хотели, позвали поднести вещи, а он ложку стащил. Говорю ему: верни ложку — пустился наутек! Да еще кусается! Вот и помогай таким!

— Я его только за космы оттаскал, а таких стрелять надо, — в свою очередь оправдывался муж. — Разве это человек? Да он хуже собаки! Будь моя власть, я бы этих ублюдков живьем в земле закапывал! Мерзавец! Сам украл, и сам же кричит — отдай!

Двое мужчин крепко держали мальчика, а он, стараясь вырваться, дергался всем телом и почти падал на песок.

— Этот амулет мне мать дала, когда умирала! — плачущим голосом выкрикивал он. — Пусть он отдаст мой амулет!

— Его надо в тюрьму отправить! — надрывался толстяк. — А амулет он наверняка стащил у кого-нибудь!

— Да оставьте вы его, — уговаривал мужчину кто-то из толпы, — вы же благородный человек, зачем вам связываться со всякой швалью? Известно, у них одно занятие — карманы очищать! С вами жена, дети. Шли бы спокойно домой…

Толпа росла. Слышались голоса:

— Что тут происходит?

— Вора поймали!

— Из-за них, проклятых, вечером хоть не показывайся на набережной!

— Тут для них раздолье!

— Вы послушайте, как ругается это ублюдок!

— А ну его! Стоит ли обращать внимание!

Наконец уговоры подействовали на толстяка: семейство сбилось в стайку и двинулось к городу. Двое мужчин все еще держали мальчика, а он, вырываясь и плача, бросал вслед обидчику одно ругательство за другим. И только когда белая рубаха толстяка скрылась из виду, мальчишку, наконец, отпустили, наградив на прощанье хорошей затрещиной. Мальчуган отбежал подальше, повалился ничком на холодный песок. Рыдания сотрясали его худенькое тело.

Над морем было уже совсем темно, и цепочка огней, протянувшаяся вдоль берега, сияла теперь еще ярче. Толпа гуляющих редела, и скоро берег совсем опустел. Только на скамейке в конце пляжа самозабвенно целовалась влюбленная парочка. Но вот и влюбленные ушли. Фонари погасли. Силуэты скамеек на берегу растворились во мраке. Волны с тихим плеском набегали на берег и, шурша, откатывались назад. Где-то вдали крохотными светлячками мерцали редкие огоньки рыбачьих лодок. Рокот моря становился все громче. Теперь в него вплетались тихие стенания ветра, который напористо дул в сторону уснувшего города.

А на песке, у самой воды, почти сливаясь с черными волнами, неподвижно темнела распростертая фигура мальчика. Вот он зашевелился, медленно встал на ноги и, покачиваясь, побрел по берегу. Споткнувшись о что-то круглое, мальчик выругался и сердито подбросил ногой скорлупу кокосового ореха. Она прокатилась немного и застряла в песке. Мальчик еще раз пнул ее ногой. Скорлупа подпрыгнула, нырнула в темную воду, но тут же выскочила на гребне набежавшей волны. Мальчуган нагнулся, поднял камень и со всей силой швырнул его в неотвязную скорлупу, словно это была толстая рожа его обидчика.

_____

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

По техническим причинам разрядка заменена жирным шрифтом (Примечание верстальщика).

Ракшасы — злые духи в индийской мифологии. — Здесь и далее примечания переводчика.

Гархваль — горная область на севере Индии.

Джаты — крестьянская каста в Раджастане и Пенджабе.

Модел-таун — название одного из районов Джалландхара.

Намбардар — деревенский староста.

«Гита», или «Бхагавадгита», — религиозно-философская часть древнего индийского эпоса «Махабхараты».

Вишнуиты — секта в индуизме, поклонники бога Вишну.

Сати — обряд самосожжения вдовы на погребальном костре мужа.

Кришна — один из главных богов индуистского пантеона; Радха — его возлюбленая.

Кхаддар — грубая домотканая материя.

Слава тебе, божественный супруг!

Чоли — узкая, не доходящая до пояса кофточка с короткими рукавами.

Пуджари — брахман, совершающий богослужение.

Таджмахал — величественный памятник зодчества средневековой Индии. Усыпальница могольского императора Шах-Джахана и его любимой жены.

Мистри-базар — одна из торговых улиц в Амритсаре.

Намак-манди — место, где торгуют солью.

Гурдвара — сикхский храм. Сикхи — представители одной из больших религиозных сект Индии.

Имеются в виду кровавые события, спровоцированные колонизаторами при разделе Индии в 1947 г.

Кришна-нагар, Ришватпура — название районов Лахора.

Миян джи — почтительное обращение к мусульманину.

Чилам — большая курительная трубка.

Прабху — обращение к богу.

Дхоби — мужчины-прачки.

Рани — княгиня, супруга раджи.

Бигх — мера земли, равная 1/4 га.

Чарпаи — легкая кровать с сеткой из джутовых веревок.

Симла — курортный город в горах Северной Индии. В прошлом летняя резиденция английского вице-короля.

«Шама» и «Бисвия Сади» — ежемесячные журналы на языке урду.

Бабу — чиновник, человек с образованием.

Ямрадж — бог смерти в индийской мифологии.

Бадшах — императорский титул Великих Моголов; здесь носитель неограниченной власти.

Гамачха — продолговатый кусок ткани; используется как пояс и шарф.

Сер — мера веса, равная приблизительно 900 г.

Сохни — героиня народной пенджабской поэмы.

Гурпараб — религиозный праздник у сикхов.

«Махия» — название пенджабской народной песни.

Здесь и далее стихи в переводе А. Сиповича.

Мушайра — состязание поэтов.

Чарас — наркотик, вид гашиша.

Шамияна — полотняный шатер.

Парсы — одна из религиозных групп Индии; занимаются преимущественно торговлей и ростовщичеством.