Православное Рождество я никогда не справляла. Новый год — это праздник, а Рождество — наше, странное, на две недели позже католического — для меня непонятный день. Но праздников много не бывает. Меня отпустили проветриться — дома все налажено, все на местах, и надо время от времени отдыхать друг от друга — чтобы возвратиться потом с новыми силами и впечатлениями.

Машину водить я так и не научилась — но зачем мучиться, следить за дорогой, судорожно нажимать на тормоза, если есть другие способы решить эту проблему? Машина была найдена в Петербурге, с шофером — когда все кончится, мне надо будет просто позвонить, за мной вернутся. А до того — поездка в СВ и полдня прогулки по городу: по Невскому, по Фонтанке, по занесенному снегом Летнему саду, мимо Медного всадника… В Петропавловку, которую я так люблю, я в этот раз не пошла, холодно было слишком, полюбовалась на нее издали.

Я еду неизвестно куда — и, в сущности, неизвестно к кому. Я — заезжая московская гостья, меня вызвонила Ева, встретившаяся мне случайно в Москве полтора года назад. Я, конечно, помню всех, но довольно смутно. Слишком все это было давно и недолго. Но поездка в Питер и посещение виллы меня привлекли — почему нет? Тем более что это будет девичник, и есть шанс посмотреть, в кого превратились те далекие девочки, с которыми я когда-то познакомилась в Петербурге.

К тому же предполагался неизбежный «сеанс черной и белой магии с последующим ее разоблачением» — то есть женские истории. Хороший материал, богатый материал, может потом пригодиться…

Темнеет рано, и подъезжаем мы уже в полной тьме. На крыльце в легком платье, несмотря на мороз, меня встречает Ева.

Я прохожу в гостиную, ставлю сумки с подарками, снимаю шубу. Со второго этажа доносятся голоса, смех. Слышен шум мотора, Ева, извиняясь, бросается на улицу. И возвращается — с кем, неужели с… с Милой?

— Машка?

— Мила!

Ева хлопает в ладоши, кто-то сверху что-то кричит и бежит к нам. А я-то думала, и что всех забыла и что меня уж точно никто не помнит! Не тут-то было! Мы обнимаемся, целуемся, веселье, неразбериха, и уже все чудесно.

Уже почти все приехали — ждем двух человек. Я узнала по именам, как ни странно, всех — и Надю, и Мэри, и Танюшу Никитину, и Свету Чернову!

На кухне в духовке сидит рождественский гусь, по углам стоят гномы — все традиции, отечественные и европейские, перемешались в эклектическом восторге. Елка почти до потолка — у нас дома тоже сейчас стоит такая. Новые времена, большие дома, роскошные серебристые ели — совсем как в тех книгах, которые мы читали в детстве, где клеили цепи из бумаги, сами золотили орехи, развешивали конфеты и пряники, водили вокруг елки хороводы и устраивали балы в больших залах.

Десять лет прошло, и мы сидит за столом все вместе. Юность ушла, но молодость еще не кончилась, мы в полном расцвете и, что называется, нашли себя — затем и собрались, хвастаться успехами и объяснять, как тернист был путь. Каждая расскажет, как ей в жизни досталось, как она всего добилась, семья, дети — что может быть слаще рассказа о самой себе? И мне тоже придется говорить — а пока я готовлюсь и слушаю чужие рассказы.

Истории идут под запись — теперь у всех есть видеокамеры, можно снимать, чтобы пересматривать потом, в старости, когда все это уже забудется и подробности сотрутся. Ободранные стены той комнаты в старом ДК, где мы исправно собирались на наши астрологические занятия, вряд ли могли представить себе таких роскошных дам! Видела бы сейчас нас Эльга Карловна, какие теперь мы стали!

Я оттягиваю свою очередь как могу — но вот доходит и до меня, не отвертеться. Откровенность за откровенность, и отчего-то немного страшно. В принципе, сейчас это уже превратилось в мою профессию — но рассказывать придется, не скрываясь под маской, оттого и страшно.

Но начинать придется, с чего начинать? Наверное, с имени. С имени все начиналось…

Марианной меня хотел назвать отец. Он был старше мамы, «шестидесятник» — «Звездный билет», «Июльский дождь», «Мне двадцать лет» и так далее и тому подобное. Он был влюблен в Марианну Вертинскую, старшую дочь Вертинского — она тоже была актрисой, хотя ее и затмила младшая, Анастасия, со своими «Алыми парусами» и морскими дьяволами. Тогда в Марианну влюблялись многие.

Говорят, что мужчина тяжелее переживает измену физическую, а женщина — измену духовную: вроде и не было ничего, а все-таки. Маме история про юношескую любовь к Марианне Вертинской не нравилась. Она не то чтобы скрывалась, нет — но не афишировалась. Не знаю уж, как отцу удалось уговорить маму согласиться на это пресловутое имя — может быть, у нее не было сил сопротивляться после родов, а может быть, она благоразумно решила, что нельзя ссориться с молодым мужем, когда ребенок на руках… Предположение, что ей было все равно, я отметаю — не следует так глубоко вдаваться в бездны, можно додуматься до такого, о чем и знать не захочешь. В общем, она согласилась. Официальная версия гласила, что я была названа в честь Марианны — символа Франции. Тем более что отец был переводчик с французского, закончил Иняз, язык знал блестяще, несколько раз бывал даже за границей — любить Францию ему было положено.

Имя свое я не то чтобы не любила — мне было все равно, но досадно. Дома меня звали Машей — мама настояла, отец не возражал — тут уже проявилось его благоразумие, понимание того, что не следует ссориться с женой по пустякам. Марианной называли меня учителя, да и то не все — классная, например, математичка Марина Афанасьевна Машу освоила довольно быстро. Для друзей я была Маша и Машка — и только иногда — язвительно — Марианночка.

Я была тихо сердита на отца за дурацкий символ лет до двенадцати — пока меня не отпустили с ним на дачу, где должна была состояться дружеская встреча друзей. Что это оказалась обычная попойка, я поняла уже потом, но отец вообще-то не пил, ну так чтобы всерьез, пару рюмок по праздникам — он вообще был положительный и образцово-показательный муж, разве что не чинил все в доме и не возился с машиной, а вечно сидел со словарями и делал свои переводы. Но деньги зарабатывал, все в дом, и на сторону не гулял — это я тоже осознала уже потом.

Зачем еще меня отпустили тогда с ним на дачу, я поняла почти сразу — из разговоров, которые мужчины вели при мне, почти не стесняясь. Им, слегка уже пьяным и счастливым своей свободой от жен и собственных детей казалось, что я не слышу ничего и не понимаю. Отпустили как раз затем, чтобы они этой свободой всерьез не воспользовались — чтобы не было соблазна привезти с собой женщин. Может быть, у мамы были основания что-то подозревать — а может, это была перестраховка — я так никогда и не узнала, была ли у отца другая женщина. Наверное, была. Как же мужчине без женщин? Но это я сейчас такая умная — тогда я вряд ли спокойно смогла бы переварить подобную информацию. Тогда я была озабочена другим вопросом, связанным с собственным именем.

У них уже была баня, и пиво, и шашлык, уже наступил вечер и они давно перешли на водку — мне пора было спать, но никто не гнал, вообще не замечал, и я оставалась, благо дачные сумерки так легко заползают в комнаты, обступают абажур в столовой, погружают во тьму углы и дают возможность незамеченной просачиваться на улицу и обратно. Они пили под лампой, и когда я в очередной раз прошла с террасы в кабинет, где мне разрешили читать и рисовать по случаю всеобщего безобразия, отец поймал меня за руку и предъявил гостям как маленькую: вот, это моя Марианна. Предъявлять не было необходимости — все и так знали. Это были старые друзья, не слишком старые, не со студенческих времен — но отфильтрованные годами работ и приработков. Сборная команда, тертые мужики, вечно подобранные, интеллигенты среднего звена, позволявшие себе иногда снять галстук и слегка расслабиться. Я потом часто думала про их случайные служебные романы. Я ничего не знала о них — но ведь были же наверняка, не могло не быть. Спасительные поездки на конференции, тесные номера, гостиничные покрывала и не слишком чистый ковер с чужим рисунком, на который тупо смотришь потом. Мало, на самом деле, интересного было в этих романах — мне этого никогда не хотелось и, насколько я помню своих институтских подруг, им не хотелось тоже. Бедность и убожество, до поры удачно прикрытые костюмом и галстуком.

Мы хотели иначе — роскошный номер с видом на море, с прогулкой по набережной, и не по крымской, разумеется. Крым отдавал детством, санаторием, перезревшими фруктами и хозяйками с «фрикативным гэ», сдававшими койку, или уж собственная семейная квартирка, пусть пока маленькая, пусть даже съемная — но мир и покой, совместные походы в кино, иногда в ресторан, а все чаще и чаще в семейные гости, и пусть даже ужин у телевизора, с взятой напрокат кассетой — никаких служебных романов.

«Вот, это моя Марианна». «А почему Марианна?» — спросил кто-то. И тогда отец рассказал историю про старшую дочь Вертинского, которую он видел, разумеется, только в кино. История была сентиментальна и смешна, как и полагается таким историям — но они не смеялись. Я стояла и слушала в темноте у притолоки — они давно обо мне забыли. Отец говорил со страстью, восторженно и нежно — я никогда не слышала, чтобы он о чем-нибудь так говорил, ни до, ни после. Он вообще был человек сдержанный.

Я потребовала, чтобы мне разрешили перенести видик к себе в комнату, нашла замысловатый прокат, где можно было заказывать старые фильмы — и вдоволь налюбовалась на Марианну Вертинскую. В принципе она мне понравилась. Лицо чуть широковато да и вообще — простовато несколько, и чуть кукольно — но сойдет. Влюбиться я не влюбилась, подражать ей не стала — но эта версия устраивала меня все-таки больше, чем версия с символом Франции.

Я хотела обсудить историю про Марианну с отцом — но как-то не сложилось, он все время работал, мне полагалось учить уроки — отношения были хорошие, ровные, но не близкие. Конечно, я его любила — но, по большому счету, я ничего не успела. Отец умер, когда мне было пятнадцать, я училась в девятом классе — от инфаркта. От него остались словари — большие хорошие словари, самые разные. Но книг вообще-то было не очень много — отец не был прирожденным гуманитарием, а мама и подавно. Мама работала техником-инженером на телефонной станции — у нее было высшее образование, ответственная работа, которую она, пожалуй, любила. В прихожей над телефоном висела со знанием дела прикрепленная картинка «Болтун — находка для шпиона!» — но кроме работы у нее была уборка, готовка и телевизор, ничего более. За мое образование отвечал отец — он должен был решать, куда я пойду учиться и что буду делать. Но когда пришло время решать, его уже не было. Более-менее блестящая карьера переводчика, обещанная мне по праву рождения, не состоялась — денег на репетиторов не было, от университета и Иняза мать отказалась сразу — я пошла в пед. И даже не на французский — в школе я вообще учила английский, французский знала с пятого на десятое, казалось, что он-то уж точно от меня не убежит — а на русский и литературу, так было проще. Хорошо хоть работать не пришлось — мать тянула за двоих, обеспечивала мою учебу — но что делать дальше, как зарабатывать деньги, я представляла себе плохо. Одно было в принципе ясно — надо выходить замуж. А замуж на филфаке, как известно, выходить не за кого. «Будь поактивней! — учили меня все. — Знакомься! В библиотеке, на перемене, на остановке».

Вот на остановке я с Сергеем и познакомилась. Хотя вообще-то я не знакомлюсь на улице.

— Суп будешь?

— Нет, я на работе обедал. А что у тебя еще есть?

— Мясо тушеное. С черносливом.

— Это давай. Погоди, я только переоденусь.

В руку мне вложили бутылку вина — французское — портфель шлепнулся на полку с обувью — почти свалился, но я поймала. Время — десять вечера, самое оно — ужинать, пить и спать. Кино, конечно, можно посмотреть какое-нибудь — я закупила штук десять кассет, еще во вторник, когда ездила на Горбушку за новым утюгом — ничего не смотрела, ждала его. Но кино скорее всего придется оставить на воскресенье — раньше десяти по будням Сергей в последние годы практически никогда не приходит — я привыкла, ничего не поделаешь, но тогда уж лучше телевизор — на работу ему все равно вставать рано, он досмотрит до середины и потребует выключить, а я так не могу — и ему не позволяю. Должны же быть у меня свои правила — ну не хочу я бросать на полдороге, мне надо чтобы от начала и до конца!

— Что у тебя сегодня там было?

— Как всегда, ничего интересного, ты же знаешь.

— Ничего я не знаю, никогда ничего не рассказываешь.

— А нечего. Бумажки, начальство, клиенты.

— Клиенты — это интересно. В конце концов, у тебя самое интересное должно быть — это клиенты. Ну, кроме суда, конечно.

— Ты путаешь мелких проворовавшихся чиновников с уголовкой. Материалу тебе надо? Опять писать хочешь? Брось, не забивай голову — я же говорил, ничего у тебя не выйдет.

— Ну, не сердись. Не надо мне от тебя никакого «материалу». Я же не пишу детективы.

— Я бы сказал, что ты зря изводишь бумагу — но бог с этим, все равно в компьютере. Детективы люди пишут, чтобы заработать денег. Романы пишут писатели. Ты не писатель, а деньги у тебя есть. Кончай дурью маяться.

— Сереж, ну не начинай. Вина мне налей еще, пожалуйста.

— Да ты же сама начинаешь. Пойми ты — это в уголовке адвокат видит страсти всякие — муж убил жену, дочка зарезала внучку, жена отравила любовницу из мести — доктор Фрейд отдыхает. Если очень хочется — читай «Московский комсомолец» и смотри «Дорожный патруль». Мои клиенты — скучные мужики в хороших костюмах. Никакой достоевщины там нет.

— Ну нет так нет, ничего там нет, ладно. Я просто спросила, что у тебя было на работе? Спросить нельзя?

— Я сейчас залью рубашку, ты ее не отстираешь, и придется ее выбросить. Все, что у меня на работе — это коммерческая тайна, ее нельзя разглашать. Ты бы лучше поваренную книгу написала, советы молодым хозяйкам — как выводить пятна с ковра и… Ну вот, облил, черт!

— Облил — значит, выбросим. Все равно старая. Что у нас, денег на новую нет? И потом, кому я что могу разгласить? На работу я не хожу, подруг у меня нет…

— Старая — но любимая.

— Я?

— Да не ты, рубашка. Ты тоже любимая. Машка, ну что ты делаешь, в конце концов? Ты еще и порвать ее хочешь? Все, пуговица — с мясом… Теперь выбрасывай. Нет — так заведи.

— Выброшу, выброшу. Работу завести?

— Подруг. Читателям разгласишь.

— Так нет же у меня читателей.

— Ну вдруг будут, кто его знает. Машка! Стул рухнет!

— Тогда мы рухнем вместе со стулом.

— Пошли уже в комнату, пошли, пошли — я устал, на руках тебя сегодня не понесу.

— Бедненький. А посуда?

— Посуда завтра. Кино смотреть будем?

— Завтра еще и посуду… А что ты хочешь?

— А что у нас есть?

— Ну вот «Долгая помолвка» есть, с Одри Тату.

— Это которая Амели? Не, в другой раз. Там про что хоть?

— Про войну.

— Абсурд. Такая женщина не для войны.

— Какая такая?

— Такая. Женщина для мужчины. Если бы не выпендривалась.

— Разве я выпендриваюсь?

— Учишь тебя, учишь — все бестолку!

Хороший супружеский секс — это то, что надо. Если, конечно, нет ничего другого.

— Ну и что ты дальше думаешь делать?

— А что дальше? В каком смысле дальше?

— Ну нельзя же так сидеть сиднем!

Светка — та самая моя подруга, которая притащила мне когда-то первые гороскопы — всегда была двигателем прогресса. Она вечно в движении — городская олимпиада, медаль, первый роман, второй роман, поступление, работа, еще пять новых романов, защита диплома, еще пять новых работ, диссертация, замужество, развод, еще работа, еще замужество, квартира, машина, новый проект, новая должность… Она и меня все время пытается поставить на дыбы — надо бежать, действовать, что-то делать, что-то менять.

В ее представлении я должна делать карьеру, ловить мужиков, рожать детей, зарабатывать деньги, писать романы, ходить на модные выставки — и так далее и тому подобное. Ее бескорыстные усилия по вытаскиванию меня из спячки могли бы сдвинуть с места слона, Магомета и его гору — но не меня. Я сопротивлялась всю жизнь — тихо, но стойко. Тем не менее она моя самая близкая подруга — и единственная, по большому счету. Старых подруг я растеряла, новых — не обрела, негде было. А Светка хоть раз в месяц да приедет обязательно пожаловаться на жизнь, мужиков и работу — и закончит тем, что будет «строить» меня. Я ей очень благодарна за это, хоть и понимаю, что приезжает она ради себя самой — но мне достается часть этой ее энергии, я заряжаюсь от нее, хотя бы за счет сопротивления.

— Ты понимаешь, что жизнь уйдет? Тебе скоро тридцать будет! У тебя же ничего нет своего! Все Сережа и Сережа! А вдруг не будет этого прекрасного твоего Сережи?

— Ну что ты говоришь?! Почему не будет?

— Мало ли. Я же не говорю, что ты во всем должна полагаться на себя, в конце-то концов. Но иметь что-то про запас, на всякий случай — не торчать дома, не окукливаться, найти что-то интересное.

— Светка, кончай загонять меня в рай насильно. Мне хорошо.

— Ну ладно, ладно — как знаешь. Сейчас тебе хорошо — а завтра что? Ни профессии, ни квартиры своей, ни интересов! Ты бы хоть на квартиру заработала, если уж деньги не нужны. Все-таки независимость. Мало ли — захочешь выгнать его взашей…

— Да не хочу я его выгонять!

— Ну, не хочешь — как хочешь. Было бы предложено.

— Светка, я его люблю — и он меня любит. И не надо нам ничего — так живем. А что я с тобой летом в Испанию не поехала — так ведь не потому, что не было денег, просто Сережа не смог тогда, из-за работы.

— Все, все — бесполезно с тобой разговаривать. Давай сменим тему.

— Давай. Ты куда сейчас едешь?

— В Берлин. На кинофестиваль. А потом, может, еще там задержусь…

— А что, у тебя там что-то новое?

— Да не хочу пока говорить.

— В личном плане — или работа?

— В личном, в личном. Погоди, я сама еще не разобралась.

— Ну все, Светка, давай, колись!

— Да нечего мне рассказывать. Ты же вот не поехала со мной в Испанию!

— Ах эта Испания!.. И что было в Испании? Ты же мне тогда говорила — скучно все, пляж, море, аниматоры дурные, и вообще как в пионерском лагере — то же, что в Турции.

— Кроме Кордовы.

— Кроме Кордовы, да. Так это ты в Кордове?

— В Кордове, будь она неладна.

— И?

— И ничего. Нас же там много было. Туристы. Американцы — жлобы, ненавижу, идиоты, нет, ты не представляешь, какие они идиоты!

— Да почему, представляю.

— Недостаточно представляешь. Ты их мало видела. На их фоне любой европеец покажется прекрасным принцем.

— Так уж и любой?

— Ну, не любой, конечно. Но многие.

— И откуда он?

— Из Германии.

— Берлин?

— Кёльн. Там, где собор. Европа…

— Ты же когда-то хотела в Китай — Восток, Восток…

— Ну, когда это было… Где тот Китай… Зачем он мне нужен? Нет в этом современном Китае ничего интересного. А за экзотикой можно и на Таиланд съездить — дешево и сердито.

— А сколько ему лет?

— Сорок. Лучший мужской возраст. По-английски говорит лучше меня, разумеется.

— А ты?

— А я теперь немецкий учу.

— То есть настолько все серьезно?

— Не знаю. Просто хочу говорить на одном языке. Понимать. Когда человек говорит на родном языке — он раскрывается. А на чужом — пойди пойми, что у него внутри.

— И как его зовут?

— Фриц. Это как из фильмов про войну — «фрицы».

— Или Фриц Ланг.

— Вот именно. Я тоже про Фрица Ланга вспомнила — потому что вспомнить больше нечего. Только я его даже не видела, этого Фрица Ланга.

— Я тоже не видела. «Мы все учились понемногу» называется. Ничего страшного же — или он тебя стыдил, что ты не видела Фрица Ланга?

— Да нет, он его, наверное, тоже не видел. Он вообще бизнесмен.

— Крупный?

— Средний. Но у них там хорошие средние бизнесмены. Не бензоколонка все-таки.

— И что у вас было?

— Ой, я даже этого не могу сказать — что у нас было. Непонятно. Там и было-то немного — но мы вот уже полгода с ним переписываемся, по интернету.

— По-немецки?

— Нет, что ты — по-английски пока. Вот поеду, погляжу — может, пойму.

— То есть ты все-таки к нему в Берлин едешь?

— Ну как тебе сказать? Я изнасиловала свое начальство — и они меня посылают. Это вроде как ни к чему не обязывает — я на работе, он заедет в Берлин на пару дней, сходим в кино… Там посмотрим.

— Ну и? Он тебе нравится?

— Нравится.

— Очень?

— Очень. Очень, очень, очень. Сказать стыдно.

— А как же?..

— Не знаю. Ничего я не знаю. Я хочу туда к нему. Мне постыло здесь уже все. И Вадим опостылел. Нельзя так говорить, я понимаю — но что я тебе… Врать, что ли… На него смотрю — и о том думаю. Хорошо еще,

что он на работе, я на работе — и не видимся почти. И не надо ведь нам друг от друга уже ничего. Я бы, может, если бы не эта Испания — вернулась бы и сама бы от Вадима ушла. Закрутила бы роман какой-нибудь. Послала всех к чертовой матери. А теперь вот сижу — и жду письма из Кёльна, как дура. А это мне не свойственно — ждать. Мне надо действовать. Вот я и поеду — и подействую. А потом, может, вернусь и брошусь на грудь родному мужу, кто знает.

— Ты только скоропалительных решений не принимай.

— Да какие скоропалительные. Я же практик. Я трезво смотрю на вещи и твердо стою на ногах. Не то, что ты.

— У меня все хорошо, не переживай.

— Вот погоди — я приеду и за тебя возьмусь!

Я выпроводила Светку — она заказала такси и уехала в свое Свиблово, где ждал ее нелюбимый муж. Специально приехала сегодня без машины — пьянствовать. Но пили мы по-дамски — «Мартини», потому что пива не хотелось, вина тоже, а про водку я не подумала — и зря, вероятно, история про Кёльн требовала водки. Но водку я не люблю, если честно.

Я пошла мыть посуду, убирать со стола, включать компьютер — Сережа должен был приехать сегодня очень поздно, совсем поздно — у них был корпоративный праздник, за городом.

Светку мне было жалко — но я ей отчасти завидовала, конечно. Потому что это была та самая бурная жизнь — настоящая, о которой пишут в книгах. У меня была тихая гавань, никакой бурной жизни. И никогда не было. В школе не было, в институте не было — а на последнем курсе появился Сережа, и все вопросы отпали. Мне с ним очень хорошо — спокойно, надежно. Никаких других экстремальных вариантов представить я не могу — поэтому и писать у меня, конечно, никогда не получится. Ну что такое роман? Роман — это бурная жизнь. Я делала зарисовки, пыталась писать рассказы — но не выходило ничего. Не из газет же мне, правда, было брать истории. И не Светку же описывать — это нечестно. Надо пережить что-то самой, чтобы писать.

Писать вообще-то меня именно Светка и заставила — и вот тут я поддалась, согласилась — потому что сама хотела. Я как горная коза — и как кошка, которая гуляет сама по себе. Если я не хочу — меня не заставишь. Если хочу… Впрочем, писать-то я пишу, но роман так и не написала еще, рано радоваться. Я не думала никогда, что буду заниматься литературой — ну в школе преподавать, ну редактором быть — хотя в школе я отработала только практику и осталась не в восторге, а редактором так и не попробовала. Начала искать работу после диплома, но тут вдруг Сережа приступил к решительным действиям — выслушивал мои рассказы о поисках, разбирал предложения, находил в них какие-то изъяны, проще говоря, объяснял мне, неопытной дуре, что ничего хорошего в той или иной конторе нет, завалят работой, а денег не заплатят, а когда наконец нашелся вариант вроде бы достойный, сказал: «Знаешь что — не ходи-ка ты туда». «А что на этот раз?» «На этот раз ничего. Выходи за меня замуж».

Мы и знакомы тогда были меньше полугода. Замуж я за него хотела, это правда — но не думала, что все будет так скоро, и события не подстегивала. Я просто радовалась — вот, теперь у меня есть «бой-френд». Замечательный «бой-френд». Отличный «бой-френд». Честно говоря, Сережа был мой первый бой-френд — и пока последний. Мы пять лет женаты. Я когда от института на фольклорную практику ездила в Архангельскую область — видела там одну старуху. Старуха была злая. И противная, хоть там это редкость. Так вот она кричала про свою семейную жизнь: «Я пятьдесят лет с мужем жила! Я чужого тела не знала!» Это я запомнила, про тело. И вот сейчас я тоже могу сказать про себя: «Я чужого тела не знала». Не знала и не переживаю — мне хорошо с Сережей.

И романы не пишу. Я же не Эмма Бовари.

Работать я так и не пошла. Когда Сережа сделал предложение, ломаться я не стала. Случилась небольшая пауза, потом он меня поцеловал, и я сразу согласилась. На следующий день Сережа сказал: «Я хочу дом, семью. Не хочу, чтобы ты работала. Хочу, чтобы ждала с ужином. Будешь ждать с ужином?» Конечно, буду. И я стала ждать его с ужином, в собственной квартире, сразу — у него тогда как раз бабушка умерла, оставила ему квартиру, которую он сдавал до поры, еще у кого-то занял, кажется, — и к свадьбе купил новую, в очень неплохом районе, двухкомнатную.

На свадьбу я позвала несколько однокурсниц — они обзавидовались. Мне повезло дважды, нет, трижды — любимый муж, хороший муж, надежный муж. Молодой, но уже самостоятельный — юрист, адвокат, член коллегии, деньги зарабатывает. Не богач, дачи на Рублевском шоссе нет — но и не бедняк. Отказывать себе ни в чем необходимости не было. Отдыхать ездили за границу, в основном в Египет — раз в год, чаще не получалось, потому что работы у него много — лишнего часа нет. Выходной — воскресенье, с утра — в суд, офис — до позднего вечера, плюс командировки. Машину только вот не купили — Сережа ездит на такси, говорит, что так проще — голова свободна, можно заниматься делами. А мне машина и не нужна. Но если понадобится — будет, не сомневаюсь. Только вряд ли понадобится.

Вся беда в том, что детей нет. Не получается. Ну не получается у меня пока — хотя я хожу к врачам, лечусь — и все они говорят мне, что переживать не из-за чего, образуется. И я даже не переживаю. Почти. Но дома, того самого дома с детьми, который «полная чаша» и есть зачем жить — такого дома нет, и, следовательно, дома мне сидеть незачем. А Сережа ни о какой работе по-прежнему слышать не хочет. Да и, честно говоря, я сама не рвусь. Страшно, непривычно, не знаю я, на что это будет похоже и хочу ли я этого на самом деле. «Я не работал ни разу в жизни», — говорит Тузенбах (что-что, а русскую классику нам в головы вбили на нашем русслите). Вот и я как Тузенбах. Домохозяйка.

Классическая. Образцовая. «Киндер, кюхе, кирхе». Только без «киндер». И без «кирхе» — с «кирхе» у меня как-то не сложились отношения, мне она не нужна — Сереже, к счастью, тоже. Остается «кюхен» — но на одной «кюхен» долго не протянешь. Первый год я обустраивала квартиру, вила гнездо, училась готовить. Кое-чему научилась — но проводить у плиты всю жизнь не хотелось, и кулинарные способности мои не безграничны. Я научилась вкусно кормить любимого мужа, я хорошая хозяйка, у меня даже «Молоховец» есть — репринт начала девяностых, в букинисте купила — пару раз поэкспериментировала с рецептами оттуда и бросила. Я могу готовить, мне нравится — но это не смысл жизни и даже не важная часть ее.

В общем, на третий год супружества я начала «загнивать». Я уже все умела и все успевала — ездила к маме регулярно, ходила в гости к Сережиным друзьям раз в месяц, на корпоративные пикники — несколько раз в год, иногда в кино — без Сережи, потому что ему некогда. И буквально не знала, куда себя деть. Ссорилась с Сережей. Плакала. Уходила гулять на целый день — не помогало. Смотрела телевизор — противно и скучно. Пыталась найти себе «хобби» — чуть ли не кружок макраме — не мое. Наконец в очереди к врачу в женском центре какая-то словоохотливая дама развела меня на откровенность и, выслушав, посоветовала завести любовника. Я даже некоторое время думала над этим вопросом. Приглядывалась, приценивалась, я бы сказала, и все больше в общедоступных местах — в магазинах. Смотришь на мужчину как на товар, только что не продается — ну, понятно, выставочный образец. Мне даже пофлиртовать было толком не с кем — не с Сережиными же друзьями! И пришла в конце концов к выводу, что это я сделать не могу — и этого мне не надо.

Спасать меня, как всегда, бросилась Светка. Она размахивала у меня под носом какой-то газетой, где было написано, что неработающая женщина — это бомба, убеждала учить язык, заняться переводами, предлагала потихоньку от Сережи делать редактуру, обещала помочь что-нибудь найти, убеждала поставить Сережу перед фактом и устроиться в какую-нибудь контору на полный рабочий день — а еду ему оставлять на плите и в холодильнике. Я была ей благодарна, но все это как-то ко мне не шло, если так можно выразиться. Бороться за жизнь мне не хотелось — я уже была избалована, да и повода не было никакого.

Мы просто болтали, рассказывали друг другу какие-то истории про ситуации и про людей, которых встречали на улице, смеялись. И тут ее осенило. «Пиши, — сказала Светка. — Пиши, ты же можешь! Ну ты хоть попробуй!» И тогда я сказала Сереже, что хочу компьютер. Это было наименьшее из всех возможных зол — он согласился.

Так в доме появился ноутбук, а у меня появилось занятие. Пока ничего более — всего лишь занятие. И я из какого-то спортивного интереса принялась писать и шлифовать тексты. Сережа еще время от времени ворчит — но и он уже признал мои права — сидеть и страдать всякой фигней «в компьютерном варианте». Ну да, я не Толстой и не Некрасов — но, может быть, из меня получится хотя бы Панаева?

По понедельникам я мою полы. Завела сама себе жесткую дисциплину — в какой день что. Если времени много, кажется, что его на все хватит — и в результате ничего не делается. Надо структурировать — или все в один день, аврал, или хотя бы точно знать, что по понедельникам у тебя полы, по вторникам — плита и сантехника, по средам — стирка, по четвергам магазины, по пятницам… и так далее. Аврал хорошо, когда времени нет — а я вроде привыкла вторым способом, «землю попашет, попишет стихи». С утра, как примерная жена, встаю раньше мужа и готовлю ему завтрак. Потом провожу на работу, посижу немножко, выпью еще чаю, открываю все окна и принимаюсь за уборку. Потом с чувством выполненного долга привожу себя в порядок и сажусь за компьютер. Потом готовлю еду, обедаю, опять сажусь за компьютер — и так до бесконечности. Два раза в неделю хожу в бассейн. Иногда прошвырнусь за покупками — за новой майкой для себя, за новой рубашкой мужу, за косметикой — хотя вообще-то я не большой спец и не большой любитель, но меня вовремя научили, что так полагается, за новой книжкой.

За едой, помучившись какое-то время с рынками, я теперь езжу в «Ашан», опять же раз в неделю — наберу полную телегу и качу в выходу. Впрочем, теперь уже даже и сама не качу, теперь там есть специальные мальчики, они помогают складывать все в пакеты, отвозить до машины, грузить — и у меня уже есть собственный персональный мальчик, который ко мне всегда подходит, здоровается, улыбается, все делает — и получает на чай, конечно. Я леди, я как большая, замужняя женщина, я научилась давать на чай. А потом домой на такси.

Правда, первое время я все равно переживала — другие ездят по субботам с мужьями, оставляют их сторожить вещи, сдают в специальные комнаты, как детей — курить и играть в шахматы (у нас в Москве не знаю, есть ли такие, но во французском фильме видела), отчитывают и поучают, что лучше, что хуже, что дешевле, заставляют катать себя на колясках, валяют дурака — а я все время одна. Но, с другой стороны, это же тоже обязанность жены — ждать и терпеть, пока муж где-то там убивает мамонта. И я несу свое одиночество с достоинством — как само собой разумеющееся.

А вот полы я мыть не люблю. Лучше приготовить десять обедов, чем один раз вымыть пол. Пылесосить, гонять пыль тряпками, наливать ведро, доставать, отжимать, полоскать, сворачивать ковер, залезать под шкаф, пытаться пробраться под плинтус… Но приходится, ничего не поделаешь. Надо, Федя, надо. Хотя все равно через день на всем слой пыли. Хорошо хоть, теперь есть пылесосы. А то мама мне рассказывала когда-то, как у бабушки ее, когда она еще была маленькая, в деревне, мыли в доме полы — раз в две недели. Мыли, застилали весь дом суровым полотном, через неделю снимали — и полы опять чистые.

Интересно, что сказал бы Сережа, если бы я заставила его ходить по полотну? С пылесосом, с горячей водой, конечно, проще. Но все равно каждый раз приходится сжимать зубы. А теперь вот как раз понедельник, деваться некуда. Я повязала голову платком, надела рабочую майку, старые тапочки, поставила ведро под кран и поволокла пылесос в комнату. Просто «Тимур и его команда» — «а прохожие с улицы удивленно поглядывали на босоногую девчонку в красном сарафане, которая, стоя на подоконнике третьего этажа, смело протирала стекла распахнутых окон».

Управилась часа за два, все практически вылизала и села отдыхать — а потом еще несколько рубашек погладить и можно к компьютеру. Устала. Вчера поздно вернулись — ездили в гости, к Борису. Борька хороший, он из всех Сережиных друзей больше других мне нравится. Они вместе учились в институте и работают теперь вместе; Сережа его к себе позвал, когда место освободилось. У них в конторе уже все практически женатые, один Борька холостой остался — и вечеринки у него холостяцкие, веселые, даже если только мы вдвоем приезжаем. Но обычно бывает еще кто-то, два-три человека — вчера вот была девушка Оля. Оля мне понравилась — и поскольку никого, кроме Оли, Борька не приглашал, и поскольку он был явно в ударе, что называется, и совершенно без пошлости, хотя надо сказать, за ним вообще этого не водится, но вчера он был просто как-то совершенно идеален — весь светился и летел вперед, — по совокупности мне показалось, что намечается что-то серьезное.

Я только рада буду — хотя из эгоистических соображений мне жаль потерять Борьку. Кто знает, как все переменится, если у него будет жена, какие порядки она заведет, в кого его превратит. Я, хоть и мало людей видела, объективно мало, все-таки успела заметить, как все меняются, когда жена или муж берут их в оборот. Ну, наличие мужа, может быть, влияет и не так сильно — это я по себе сужу да по Светке, но по Светке судить нельзя, она сильная личность, а себя я не вижу со стороны, а вот наличие жены совершенно точно меняет мужчину.

Опять же, сужу не по себе — у нас в семье сильная личность муж, куда мне до Сергея, переделывать его жизнь, но исподволь — исподволь женщина, конечно же, влияет. Она покупает занавески, покупает рубашки, накрывает на стол, выбирает обои — конструирует мужской мир. И через двадцать лет оказывается, что никакого его мира там нет — там мир его жены. Потому, наверное, и держатся все эти семьи, где любовь давно уже прошла, но живут — мужчина не может снять с себя женщину, как кожу. И потому, наверно, свекровь не может пережить сам факт существования невестки — она видит, как меняется ее сын.

Со свекровью мне, кстати, тоже повезло — но не за счет какой-то большой близости, а скорее удаленности: она очень спокойно перенесла Сережину женитьбу, даже, пожалуй, холодно, и никогда ни во что не вмешивалась. У меня такое ощущение, что ей все равно. Я не представляю, что было бы, например, будь у нас дети — не представляю ее в роли бабушки. Вероятно, она была бы из тех, что пишут внукам открытки и дарят подарки на Рождество — западный вариант. Сейчас я ее вижу два, от силы — три раза в год. Сережа, конечно, чаще — он ездит к родителям регулярно, но без меня. И я тоже обычно к маме одна езжу. Хотя моя-то, конечно, совсем другая. Ну, не совсем, но почти. Но моя была бы настоящей, классической бабушкой.

А теперь надо потянуться, напрячь все тело, а потом резко расслабиться, сбросить усталость — тоже научили когда-то — и идти гладить. Вот только еще пакет остался — выворотила из-за шкафа, стоял в углу, на полу за Сережиным рабочим столом, и успел уже тоже покрыться пылью — я туда в прошлый понедельник не залезала, лень было. Пыль стереть — и назад, наверное, поставить. Хотя назад, пожалуй, не надо — убрать к Сереже в ящик, чтобы пыль больше не собирал. Любовь к порядку, приобретенная за годы супружества, меня когда-нибудь погубит.

Я досмотрела первую кассету до конца молча, не двигаясь. Потом встала, перемотала на начало, посмотрела еще пять минут, выключила и пошла в душ. Потом вернулась и посмотрела все остальные.

Это была какая-то незнакомая квартира, на всех кассетах одна и та же, большая комната с очень большим диваном, огромным, покрытым голубыми простынями квадратом — то, что раньше называлось «сексодром». Кроме дивана, почти ничего не было видно — камера стояла на одной точке. На стенах какие-то картинки, небольшие, маленькие корзиночки с засушенными цветами в паре мест — кто-то постарался, задекорировал (это Сережа так говорит: «задекорировал»; когда я услышала от него это слово первый раз, резануло — потом привыкла). И мощная лампа в углу — чтобы кровать было хорошо видно, и еще, судя по всему, есть лампы. А больше ничего не разглядеть, разве что край занавески.

Дверь, в которую входят и выходят, находилась где-то за камерой — в какой-то момент Сережа там, на пленке, встал и пошел явно к двери, прямо на камеру, голый. Член стал надвигаться на меня, во весь экран, я поняла, что меня сейчас стошнит, и закрыла глаза. Ощущение было, что он меня изнасиловал. Потом наконец я заставила себя посмотреть на экран снова — Сергея там не было, женщина лежала на кровати одна и, кажется, плакала. А может, это плакала я.

Комната на всех кассетах была одна и та же. Женщины были разные.

Он позвонил в дверь в половине десятого. Часы висели у нас в гостиной на стене, я всегда смотрела на часы, когда он звонил, и сейчас посмотрела — он вернулся даже довольно рано, бывало и позже. Он всегда звонил, хотя у него были ключи — хотел, чтобы я сама ему открывала. Надо было вставать — я сидела на полу уже несколько часов, в темноте, только красная лампочка горела на панели телевизора — у меня затекли ноги, и я не могла сдвинуться с места.

— Ты чего так долго не открывала? Уснула, что ли? Я уже собирался по телефону звонить.

А вот что говорить сейчас, я не знала. Взяла у него портфель, поставила на пол. Он стал снимать куртку.

— Ты спишь, что ли? Чего молчишь? А чего в темноте сидела?

Он прошел на кухню, зажег там свет. Я пошла за ним. Села у стола. Ну не знаю я, что говорят в таких случаях.

— Да что с тобой такое? Заболела?

— Нет.

— Слушай, я голодный страшно — я вообще не обедал сегодня. Давай поедим, ты мне потом расскажешь, что случилось. Давай ставь, что у тебя есть — а я пойду хоть пиджак сниму.

— Я ничего не готовила.

— О господи, все не слава богу. Ну давай — может, из морозилки что-нибудь поджарить быстренько. Или пельмени, или что. Ну, что-нибудь у нас есть? Я правда умираю.

— Сережа, подожди.

— С Ниной Петровной что-нибудь?

Нина Петровна это моя мама.

— Нет, все в порядке.

— С моими? А почему на работу не позвонила?!

— Нет. Сережа, сядь, пожалуйста. Я ничего не буду говорить, пока ты дергаешься. И не трогай меня.

— Ладно, сел. Что случилось?

— Я посмотрела твои кассеты.

— Какие кассеты?

— Те, которые были в пакете, за шкафом.

— Так…

Пауза была не слишком длинная.

— Ну, излишне говорить, что тебя никто не просил их трогать.

— Я знаю. Но я их нашла и посмотрела. Ничего уже не поделаешь.

— И что? Ты их посмотрела — положим, я сам виноват, нечего было оставлять — дальше что?

Я не думала о том, что будет дальше. Изначально я хотела задать только один вопрос «почему?» — но сейчас уже и не нужно было этого вопроса. Надо было вставать и куда-то уходить. Тут я вспомнила, что Светка в Германии, и мне стало плохо — потому что к маме я не хотела ехать ни в коем случае. А сидеть с ним на кухне и разговаривать, оставаться вдвоем, ложиться спать, вместе… У меня не было сил двигаться, но на все остальное сил не было тем более.

— Сережа, я сейчас пойду — а потом мы поговорим, если хочешь.

— Куда это ты пойдешь?

— Я разберусь.

— Никуда ты не пойдешь.

Я встала — и, как в каком-нибудь очень плохом фильме, он взял меня с силой за руку, надавил и посадил на место.

— Никуда ты не пойдешь, идти тебе некуда, сейчас десять часов вечера.

— Сережа, пусти меня, пожалуйста.

Наверное, надо было орать, рыдать, бить его по лицу и перестать называть Сережей — но не получалось. Как всегда называла, так и сейчас.

— Не пущу. Не валяй дурака. Я прекрасно знаю, что ты думаешь, что должна сейчас все это сказать, встать и уйти в ночь — гордо. Не надо этих спектаклей — можешь считать, что ты это все уже сделала. Я забыл эти кассеты, ты встала и ушла. Проехали. Каждый сделал все, что мог. Чего ты от меня сейчас хочешь?

— Я хочу уйти. Пусти, пожалуйста. Сережа, руку убери.

— Руку я уберу. А ты никуда не пойдешь. Давай разговаривать как взрослые люди.

Это тоже было из какого-то плохого фильма. Вообще, в такие минуты ты понимаешь, что ты персонаж — персонаж какой-то пьесы, и все слова за тебя написаны.

— Ты живешь в идеалистическом мире. В этом, как его, в кукольном доме! Ты понимаешь, что в жизни бывает много всего, что не вмещается в эту квартиру? Это-то ты хоть понимаешь?!

— Я понимаю. И я не хочу, чтобы ты мне сейчас что-то объяснял. Не надо. Мне сегодня хватит того, что я уже видела.

— И что же ты думаешь, ты видела? Ты ничего не понимаешь вообще, ты не знаешь мужчин и не знаешь жизни, я же знаю, что ни черта ты не понимаешь в мужчинах, в сексе, в…

— Сережа, у меня никого не было, кроме тебя, и все, что я знаю, я от тебя и по тебе знаю.

— Слушай, давай серьезно. Ты живешь за мной как за каменной стеной, я все обеспечиваю, за все плачу, я выполняю все твои желания, я работаю ради этого и я не собираюсь терять все это из-за того, что…

— Из-за чего? Что ты говоришь такое… Ты хочешь сказать, что я у тебя на содержании? Правда, на содержании. Просто я не хочу тебя видеть и жить с тобой не хочу. Какое это имеет отношение к содержанию?

— Самое прямое. Водка у нас есть?

— Нет.

— Тогда коньяк.

Достал из шкафа коньяк, налил себе и мне, выпил как водку, залпом — я пить не стала.

— Что ты сейчас хочешь доказать? Что ты вся в белом, а я в дерьме? Надо, чтоб я повалялся в ногах положенное время, просил прощенья, подарил букет роз, кольцо с брильянтом? Будет тебе букет роз, можешь не сомневаться. А прощения я просить не буду, потому что не за что. Я тебя не обижал, правил не нарушал, и ничего такого не делал, чтобы тебя затронуло — а то, что ты видела, это мое дело и тебя это не касается. Это моя жизнь, о которой ты ничего не знаешь.

— А моя? Это же и моя жизнь. У меня нет никакой другой жизни.

— Ну и сама виновата.

— А вот в этом ты прав.

И хотя я не пила коньяку, от разговора мне все-таки стало легче.

Действие, действие, прежде всего действие. Выпрямиться, оторваться и пойти к двери. На сей раз он поймал меня уже только в прихожей, когда я снимала с вешалки пальто. Зима, чертова зима, шесть месяцев зима, без сапог не убежишь.

— Ты не видела ничего, не знаешь ничего, в тебе все спит! Потому и детей не можешь родить, что спит! Тебе надо вставить по горло, чтоб ты завизжала, чтоб проняло тебя наконец, чтоб ты поняла, что это такое, по-настоящему, а не супружеский секс в теплой постельке! Выпороть бы тебя плетью как следует, чтобы знала, как это бывает и что такое мужчина!

— Сережа, пусти меня!!!

— А, заорала-таки наконец! Ты знаешь, кто тут главный? Ах, не знаешь? Ну что ты кусаешься, что? Все равно же ничего сделать не сможешь. Пошли в спальню, пошли. Отдеру тебя хорошенько, и будешь ты довольна и счастлива, и будешь примерной покорной женой, как и полагается, и не будешь задавать дурацких вопросов. И еще спасибо скажу, что завела меня — будет тебе подарочек, и не с одним брильянтом. В спальню не хочешь, на полу хочешь? На полу еще лучше, чтоб ты знала. И джинсы, джинсы еще никого не спасали, поняла?

Я выскочила в последний момент — вывернулась из-под него, бросилась к двери и стала открывать. Он поднялся, спокойно сделал четыре шага, очень спокойно и коротко ударил меня по лицу, два раза, тыльной стороной ладони, по обеим щекам. Я остановилась.

— Правильно. Стой где стоишь. Здесь не надо, туда поедем — там хорошо, там тебе понравится, без кастрюль и сковородок. Стой, стой, все равно не уйдешь.

Надел ботинки, куртку, проверил, лежит ли бумажник в кармане, взял шапку.

— Одевайся. Не хочешь — как хочешь, поедешь голая. Вот тебе твое пальто, держи — а сапоги не понадобятся, на руках понесу. Ну?

Сгреб в охапку, и действительно поднял, и уже перекинул через плечо, как мешок — но я обмякла и вывалилась, просто свалилась на пол, даже не специально, без усилии. Ударилась спиной о край тумбочки и осталась лежать, сжимая в руках пальто. Он постоял, посмотрел на меня еще какое-то время, потом подобрал свой портфель, положил в карман ключи, сказал «дура» и вышел.

Спала я на диване в гостиной — в спальню не пошла, осталась там, где просидела весь день — на то, что там был видик, телевизор, кассеты, мне было уже наплевать. То, что произошло, перекрыло все прежние впечатления. Бог с ними, с этими кассетами, я про них и не вспомнила. Выпила весь коньяк, который был в доме, из разных бутылок, выкурила сигарету из пачки, которую держали для гостей, даже радио включила, где кто-то кому-то рассказывал про тонкости семейных отношений — и выключила.

Проснулась рано — и поняла, что меня трясет и что у меня самое настоящее похмелье. Это было хорошо — когда не знаешь, что Делать со своим телом, ни о чем больше думать не можешь. Меня мутило, я несколько раз, шатаясь, прошла из комнаты в кухню, кухни в комнату, поставила чайник, налила себе чаю, немедленно вытошнила его и пошла набирать ванну.

Как хорошо, что у нас есть ванна. Как могут люди жить только с душем. Легла на дно, поджала ноги, стала ждать, когда вода доберется до лица, дождалась, дернулась, передвинулась выше, потом набрала воздуху и сползла вниз — пять, десять, пятнадцать — на восемнадцати не выдержала, выскочила. Все повторить. Продержалась до двадцати пяти. Еще раз. Нет, еще раз, кажется, не надо, хватит — больше я не могу. К этому я пока еще не готова.

Вылезла и пошла в спальню — полы теплые, окна заклеены, шторы задернуты, хоть всю жизнь голой ходи. Халат надела свой любимый, пушистый, как в праздник — я его по воскресеньям надеваю, когда Сережа дома. Кофе сварила настоящий, хотя я кофе практически не пью, только чай, фасоль зеленую достала из морозилки, поджарила, бекон поджарила — жаль, хлеба не было, хлеб еще позавчера кончился, а так бы был настоящий «континентальный» завтрак. Ела, пила, опять радио включила — там уже сводки происшествий, все ничего — выпить хотела, но не осталось, сделала еще чаю, достала варенья. Вроде и ничего не сделала — уже одиннадцать. Посуду вымыла, вытерла каждую чашку, расставила — прощалась.

Теперь надо собирать вещи. Хорошо, что собаку не завели — одно время я хотела. А так — руки развязаны, и никто не будет переживать.

— Ты сама виновата.

Она сказала именно это. Слово в слово. Как я и ожидала.

Я рассказала все маме на следующий же день. Потому что больше действительно было некому, а от нее все равно не скроешь. Приехала вечером, она сама только что с работы пришла, помогла ей приготовить ужин, вымыла посуду — ну а потом уж все рассказала.

Перед этим сделала два дела — пересчитала деньги и отвезла оставшиеся Сережины вещи. Денег было мало — собственно, это были те деньги, которые обычно оставались у меня «на повседневные расходы», карманные. С учетом того, что я привыкла уже много где расплачиваться карточкой — совсем мало.

Жить на эти деньги было нельзя. Хорошо хоть за квартиру заплачено за месяц вперед. Бассейн — до конца месяца (нужен ли мне бассейн?). К врачу идти только на следующей неделе (это тоже деньги, и не маленькие — но нужно ли мне теперь лечиться от бесплодия?). В холодильнике кое-что осталось — но на этом долго не протянешь. По совокупности, в режиме строгой экономии, можно дотянуть до зарплаты. Если она будет. Значит, надо искать работу. Немедленно.

Сумку с вещами, которые он брать не стал, и еще что-то, по мелочи, к нему имеющее отношение и мне не нужное — и даже категорически не нужное, неуместное сейчас, он ведь забрал все, что хотел, он сюда больше не вернется, так зачем мне каждый день видеть его старые ботинки, его тапочки, его кепку — я решила отдать куда-нибудь в церковь. Благотворительные фонды искать еще надо, да и нечего отдавать-то, так, ерунда — а в любой церкви, как мне казалось, возьмут. Так что я взяла сумки и поехала — в центр, туда, где, знала, есть церковь недалеко от метро — обычная какая-то церковь. По дороге купила два журнала — «Работа для вас» и «Работа и зарплата». Разбираться буду дома — тем более что непонятно, что искать. Редактором?

Считается, что Козероги стремятся сделать карьеру. Я никогда не стремилась. Теперь пора. Правда, у кого-то читала, что один из вариантов карьеры для Козерога — выйти замуж за начальника. Но выйти замуж — это мы уже проходили. И начальника у меня пока нет. Что там у нас с работой?

Первый справочник, «Работа и зарплата», поразил меня количеством объявлений в разделе «СМИ, издательское дело, полиграфия». Шесть вакансий редакторов, только редакторов — а еще «главные редакторы», «ведущие» и «выпускающие». Я думала, будет меньше.

Главных я сразу отмела, разумеется, но решила попробовать позвонить туда, где требовались «ведущие» — чтобы хоть понять, что под этим подразумевается. Все это явно были какие-то полиграфические тонкости, которым нас не учили — нас учили стилистике, но ведь должен быть еще производственный процесс…

В двух местах мне ответили, что место занято, еще в двух не брали трубку, в одном сказали: «Подождите» — я долго ждала, слушала музыку, даже пыталась читать, — но потом посмотрела на часы, поняла, что жду уже двадцать минут, и положила трубку — не хотят, и не надо. Наконец в одном месте кукольным голосом:

— Журнал «Красота и здоровье».

— Здравствуйте, я по объявлению. Здесь написано, что вам требуется ведущий редактор.

— Подождите, я вас соединю с главным. Еще пять минут ожидания под музыку.

Женщина, другая уже:

— Девушка, нам требуется редактор, который будет вести рубрику, посвященную фитнесу. Вы фитнесом занимались?

— Фитнесом? Да, немного. Нерегулярно.

— Для какого издания?

Кажется, я сваляла дурака.

— Нет, в этом смысле я фитнесом не занималась.

— А косметику готовы взять?

Ладно, я уже поняла, о чем меня спрашивают — не прошло и года, как говорится. Надо признаваться.

— Видите ли, я филолог, но у меня нет опыта работы.

— Так что же вы звоните? Там же написано — «опыт работы в аналогичной должности — от двух лет».

Посмотрела — там действительно так и было написано. Но после пятого звонка на такие тонкости уже перестаешь обращать внимание. Значит, ведущий — это рубрику вести. Но это вообще-то журналистика, я всегда так думала. Ладно, будем учитывать, что, кроме издательств, существуют журналы, и туда редакторы тоже требуются. Журналов я боюсь. Мне бы в издательство.

Ради спортивного интереса решила еще проверить «выпускающих». И по первому же номеру, как только я произнесла «по объявлению», на меня обрушились резко: «В кварке работаете?». На сей раз это мужской голос.

— Где, простите?

— В кварке. Нам нужен выпускающий редактор. Еженедельная газета.

— Я филолог по образованию…

— Выпускающим работали?

— Нет.

— А кем работали?

— У меня филологическое образование, я хотела бы получить работу редактора. Но у меня еще не было работы, я без опыта.

— Что закончили?

— Педагогический.

— Языки знаете?

— Английский.

Сейчас спросит про уровень — и я пролечу со свистом. Но он почему-то молчит. Надо срочно что-то сказать, как-то объяснить, чтобы потом не вляпаться.

— Английский, но не очень хорошо — у меня специализация «русский язык и литература». Могу читать, переводить.

Это уже вранье — переводить я не пробовала со времен госэкзамена — но что поделать.

— И еще немного французский.

— А сколько вам лет?

— Двадцать восемь.

— И вы что, только сейчас диплом получаете? А кем вы раньше работали?

— Нет диплом я пять лет назад получила, просто я не работала раньше.

— Ну, девушка, чего же вы хотите? Я бы мог вас корреспондентом взять, попробовать — но двадцать восемь лет без опыта… Рад бы, что называется, да не могу.

Положила трубку, походила кругами, и поняла, что опять была не права — надо было хвататься за этого мужика, раз он вообще стал разговаривать. Надо было проситься корреспондентом — там бы разобрались. Но теперь что уж — тоже поздно. Да какой из меня корреспондент! Но, с другой стороны, хоть попробовала бы… Больше-то ведь точно такого не предложат.

«Пришлите резюме», «пришлите резюме», «пришлите резюме» — всюду одно и то же. Хоть бы раз сказали — приходите на собеседование. У всех электронная почта теперь, по-другому не работают — некоторые, я и такие объявления находила, даже телефона не оставляют, только адрес. Как его писать, это резюме? И как отправлять? Идти надо, конечно, в интернет-салон, адрес заводить. Хорошо бы к ноутбуку моему каким-нибудь образом интернет провести — но как это делается, я понятия не имею. Вообще не знаю, что буду делать, если с компьютером что-нибудь случится — раньше, когда нужно было поставить программы, исправить что-нибудь, Сережа просто брал его на работу и отдавал кому следует — а теперь как? Но интернет нужен.

— Да, нам нужны редакторы, приходите на собеседование. Как раз завтра, в три часа. На «Пражской», у последнего вагона из центра. Я вас там буду ждать.

Очень странно, конечно — завтра суббота, нерабочий день, и в метро… Разберемся, главное хоть куда-то пойти — до понедельника я все равно больше никого не найду.

Это был «Гербалайф»! Самый обыкновенный «Гербалайф», тот, пресловутый — я еще когда в школе училась, все в метро с этими значками ходили. «Хочешь похудеть — спроси меня как!» Провели как маленькую девочку. И меня-то еще ладно — но ведь не меня одну! Со значками теперь уже не ходят, грубо не работают — знают, что к ним так никто не придет. А ведь сколько пришло…

Я на платформе еще поразилась — сколько редакторов! Замученные, усталые, плохо одетые — хотя попадались и очень уверенные в себе дамы. Человек пятнадцать — из них двое мужчин — и они, увидев толпу теток и потолкавшись пару минут, благоразумно смылись. Мы же безропотно пошли, как на заклание, за встречавшей нас женщиной.

Провели по улице, минут пятнадцать шли, завели куда-то — не то промзона, не то НИИ бывший, через охрану, без всяких паспортов, списком, и на третий этаж, в зал — посадили. Все сидят. Сидят и потихоньку разговаривают, между собой.

— Опять «Гербалайф»!

— Да что же это такое, граждане! Куда не придешь, всюду «Гербалайф». В прошлый раз искали учителей — я думала, репетиторство или хоть путевки в пионерские лагеря распространять, бывает — пришла. И ведь на другом конце Москвы!

— А у них всюду есть!

— У меня муж ходил. Написали — «требуются бывшие военные, с опытом руководящей работы» — «Гербалайф»!

— Тише, товарищи. Это неприлично. Пришли, так другим не мешайте.

— Тише, девочки, не ссорьтесь. Радоваться надо, что это «Гербалайф» — чего сидим-то, встали да пошли, и так все ясно. Хорошо, что это не грибы и не пуговицы.

— Какие грибы?

Это уже я вступила, с ужасом. Заслушалась. Когда дошло до «грибов», я решила, что это уже за гранью моих представлений — не на наркотики же так вербуют?! А когда услышала про «пуговицы», поняла, что схожу с ума.

— А вы что, ни разу не сталкивались? Надомная работа. Там главное — деньги им заплатить — за обучение, за материалы. Пуговицы делать дома на кухне, пластмассовые, в формочки дрянь какую-то разливать. Грибы растить на подоконнике…

— Не на подоконнике, на подоконнике это рассаду, а грибы — в кладовке. Темно должно быть. Я пробовала.

— Ну и как?

— Не получилось.

— Это всегда так, иначе не бывает — деньги только берут, и все. Сплошной обман.

— Ну не скажите! У мужа моего на работе сослуживец плитку делает — тоже сначала не верил, а теперь так пошло! Хорошая плитка получается, для ванных комнат.

— А что же вы сами не делаете, если так хорошо?

— Так у него гараж. А у нас гаража нет — где делать, это же целый цех, считай — мешки, цемент, крошка, формы. Не на кухне же.

Они углубились в тонкости производства плитки, а я решила попробовать вслушаться — что там говорит эта женщина, «лидер», как ее представили. Больше всего это напоминало какую-то секту — я однажды, когда в институте училась, попала на такое сборище, то ли баптисты, то ли иеговисты… Вот, сейчас начнут вставать и по очереди рассказывать, кто чего добился. Почти что «анонимные алкоголики».

— Нам нужны амбициозные люди, желающие добиться успеха, много достичь в жизни. Наша компания предоставит вам возможность осуществить свои заветные желания…

— Амбициозные люди, скажут тоже. Какие же амбициозные люди к ним пойдут! Амбициозные — это молодые, молодые сюда не ходят, одни мы, старухи!

— Ну не скажите, вот же девочка сидит — тоже пришла.

Это они про меня. Это я девочка.

— А вы на кого пришли? На менеджера?

— На редактора. Я филолог, педвуз окончила.

— Ну и что же вы? В школу не хотите? Учили же вас специально, деньги тратили — или вы на платном?

— А на соцопросах не пробовали работать?

Это вступила женщина лет пятидесяти, одна из тех, которых я отметила с самого начала — подобранные, уверенные, сильные. Женщина-боец, женщина-таран. Она сидела на соседнем ряду с краю — но тут же пересела ко мне, поговорить. И овладела мной совершенно.

— Я сама так подрабатываю — не хотите? Там, конечно, деньги не безумные, но тут ведь, сами видите, и тех нет. Как раз на следующей неделе собеседование будет. Работа нерегулярная, но если втянуться, очень даже ничего. Конечно, мозги надо иметь — не меньше высшего. И уметь к себе располагать. Так что вы как раз подойдете. Попробуйте.

Я не выдержала и тут же «растеклась» — впервые кто-то разговаривал со мной, хотел меня, обращал на меня внимание.

Я кивала и улыбалась, и вдруг вспомнила пятый курс, окончание института, поиски работы, прогулки с Сережей по бульварам, когда я ему пыталась рассказывать что-то подобное, а он мне говорил «нет», «нет», «нет», а потом: «Выходи за меня замуж»…

Я чуть не расплакалась. А поскольку никому здесь невозможно и не следовало объяснять, почему я сейчас расплачусь, надо было срочно отсюда выбираться — срочно, немедленно.

Сдерживая слезы — тушь потечет, нет, не важно, тушь не важно, важно, чтоб не заметили, не спросили, господи, позор, объясняться, они начнут спрашивать, начнут жалеть, главное, не опускать углы, углы глаз, углы губ, вот так, вверх, вверх, еще сильнее, улыбаемся! — я стала прощаться. Якобы у меня какие-то важные дела. Якобы я тороплюсь. Господи!

И как только я встала и ринулась по проходу, и женщина, уговаривавшая меня заниматься опросами, поднялась вслед за мной, к нам тут же подскочила другая, зашипела:

— Как вам не стыдно, вы все ходите и ходите, вербовщики, где у вас совесть, чужих клиентов перебивать! Я в следующий раз милицию позову, я вас сразу вычислила!

Народ зашевелился, зашуршал.

Женщина с соцопросами что-то ответила, начиналась перепалка, в проходе уже толпились, я испугалась, что сейчас меня вернут или, еще хуже, пойдут за мной, и бросилась к выходу почти бегом.

Два этажа по лестнице, коридор, вестибюль, проходная — только бы на улицу. На улице уже можно плакать. И на улице я таки заплакала, и кто-то, мимо проходивший, схватил меня за руку: «Девушка, что с вами, почему вы плачете?» — и я вырвалась и побежала, и так прорыдала на бегу до самого метро. Отрыдала сразу за все. Нет, я не железная — это только так кажется. Это видимость одна — хватило на пару дней.

Домой я идти не хотела — но пришлось, куда же еще. И, на мое счастье, стоило только в дверь войти — телефонный звонок. Я схватила трубку, не успев даже испугаться, хотя все эти дни боялась, что позвонит Сережа. Кому мне звонить, только ему да маме. Но на сей раз это была Светка.

— Машка, это я! Машка, слышишь меня?

— Слышу, слышу…

Я так обрадовалась, что чуть было опять не заревела. Единственная подруга, кому все это можно рассказать — только ей.

— Ты вернулась?

— Нет, я из Кёльна.

— Из Кёльна? Ты же в Берлине была?

— Там все интересное уже кончилось, для меня. Работе своей я отчиталась, теперь в свободном полете.

Господи, если она в Кёльне — так, значит, она к этому своему Фрицу поехала…

— Ты в гостях, что ли? У него?

— Ну да. То есть даже вроде бы и не в гостях.

— Когда вернешься?

— Не знаю.

Это замечательно. Это очень вовремя, черт. То есть для нее-то это и в правду замечательно. То есть так далеко все зашло.

— Так далеко зашло?

— Знаешь, дальше некуда.

— А ты звонишь-то хоть откуда?

— От него и звоню. Из дома. Я тут, кажется, поживу пока. И, Машка, ты не поверишь, как я счастлива! Никогда еще мне не было так хорошо, правда.

— Слушай, как же я за тебя рада!

И ведь правда рада. Должна же быть в мире какая-то справедливость. Раньше мне было хорошо — теперь пусть хотя бы Светке. Да я конечно в любом случае была бы за нее рада, а теперь надо особенно радоваться — и не портить ей настроение, вот что. Хотя бы сейчас. Это не телефонный разговор, вот уж что-что — а это точно не телефонный.

— Я сама рада! Я просто до неприличия рада, Маш! У тебя там как, все в порядке?

— У меня все, все, ты про себя расскажи.

— Ну, ты знаешь, это долго все-таки — долго надо рассказывать. Потому что он меня прямо в аэропорту встретил — и там сразу все завертелось… Машка, я ужасно хочу тебе все рассказать, но надо с подробностями! А я конечно могу висеть на телефоне здесь сколько хочу, но все-таки предпочитаю не испытывать ничье терпение!!!

Она смеется, и тут я понимаю, что она в комнате не одна.

— Ты там с ним, что ли?

— Ага. Он по-русски не понимает, да, собственно, и понимать нечего, и я тебе правда-правда говорю, что мне безумно хорошо, безумно — я, знаешь, кажется, понимаю, наконец, что значит жить — вот, не хорошо, не «по-человечески», а просто жить! Я на седьмом небе, правда. Неделя прошла — а как будто целая жизнь!

И у меня жизнь прошла, точно. Заколдованная неделя.

— Ты прости меня, я на минуту позвонила буквально — сказать, что я тут и у меня все хорошо! Мы сейчас в кабак собираемся, он ждет. Он, конечно, будет ждать сколько надо — но, если честно, я сама хочу в кабак! Я просто боюсь стать эгоисткой и обо всем забыть — а то вынырну, а уж полгода прошло и от меня ни звука — так что я на всякий случай звоню, подстраховаться, сохранить человеческий облик!

— То есть в ближайшие полгода от тебя звонков не предвидится?

Это я так пошутила. Довольно неудачно пошутила, надо признать.

— Да нет, что ты! Машка, я чего еще звоню — я тебе хочу письмо написать. Мне же некому это все рассказать кроме тебя, пойми. Прости, я эгоистка, все счастливые — эгоисты, всегда, к тебе это не относится, а вот я эгоистка! В общем, я ужасно хочу все рассказать, но лучше все-таки письмом, иначе это часа на четыре, не меньше!

— Ну так давай, пиши! Адрес тот же.

Вместо «адрес знаешь» сказалось вдруг «адрес тот же» — это была ирония, которую Светка, конечно, уловить не могла. Тот же адрес, несмотря ни на что.

— Машка, ты что, думаешь, я тебе от руки писать буду? Я ручку уже не помню когда держала. Я тебе что сказать хочу, тетеря — заведи электронный адрес! Сколько лет уже говорю, все без толку. Консерваторша. Ну хоть сейчас, ради меня — ну заведи! Будем переписываться — кто знает, действительно, насколько я здесь застряну? Попроси Сергея, пусть он тебе модем поставит в конце концов на твой ноутбук — живешь как в каменном веке. Ну заведи!

— Хорошо, заведу.

— Господи, что это с тобой? Даже не верится, что ты согласилась. Всего-то и нужно было для этого в Германию уехать. Знала бы, давно бы уехала! Заведи только, не откладывай, и адрес мне эсэмэской пришли — я тебе тут же напишу! Когда заведешь?

— Сегодня.

Непонятно, почему я сказала «сегодня» — дело-то в общем к вечеру, никакого модема у меня нет и не будет, но — сказала.

— У тебя модем появился?

— Нет, я в интернет-салоне заведу.

— Модем поставь!

— Потом поставлю. А пока в интернет-салоне.

— Ну ты даешь! Я не помню, когда ты так была легка на подъем! Правда сейчас пойдешь?

— Правда. Сейчас пойду. Чего ради тебя не сделаешь.

Есть такой интересный эффект — нам когда-то кажется даже говорили о нем на занятиях по психологии, что-то там мелькало на эту тему — когда человек разговаривает по телефону, собеседник его не видит, но он все равно стремится к тому, чтобы его мимика соответствовала словам — улыбается, делает скорбное лицо, как будто боится, что собеседник поглядывает из телефонной трубки и в любой момент может обвинить его в неискренности. Наверное, мимика все-таки передается — может быть, она отправляет дополнительные импульсы в мозг или как там это называется, и все это влияет на интонацию…

В общем, хочешь врать по телефону — ври вдохновенно, не халтурь. И, чтобы Светка не дай бог не уловила в моем голосе эту самую пресловутую «ноту отчаяния», потому что отчаяние в тот момент переполняло меня, как не переполняло ни в один из дней, прошедших с пресловутого понедельника, чтобы она этого не заметила, я попыталась улыбнуться — буквально раздвигая губы пальцами.

— Чего ради тебя не сделаешь. Сейчас и поеду. Возьми свой мобильный, пришлю эсэмэску.

— Пароль только не забудь, растяпа! А то все прахом пойдет.

— Не забуду пароль, иди спокойно развлекайся в свой кабак. А потом пиши — я завтра прочитаю. Ну или послезавтра, когда напишешь.

— Потрясающе, какая ты стала мобильная!

Кабак — это Светкино слово. Она так говорит, и за ней я тоже повторяю — хотя сама, домашняя девочка, никогда по собственной инициативе так не скажу. Значит там, на другом конце света, она сейчас пойдет в кабак с этим мужиком, «средним бизнесменом» — а я поеду в интернет-салон. Я уже пообещала. И это лучше, чем сидеть дома. Можно сказать, что я тоже пойду в кабак. Новая жизнь начинается.

Я даже раздеваться не стала — развернулась и пошла. По дороге к метро решила, что в Камергерский или в какое-то подобное место, туда, где свет, сталь, пластик и дорогой кофе, я не поеду. А поеду я туда, где уже была однажды — в компьютерный клуб рядом с Третьяковкой. Это во всех отношениях проще. А потом — потом, на последние деньги, может быть, тоже куда-нибудь в кабак. Там посмотрим.

Народу было много — субботний вечер, школы завтра не будет, все отдыхают. Что ж я, дура, все со школьниками — мне теперь взрослых мужчин надо искать. Ладно, сейчас все сделаем — и пойдем отсюда. Плюс тут один — курить запрещено, дети все-таки. Ни одного взрослого! В углу, правда, сидят какие-то малосимпатичные юноши кучкой — но они, к счастью, заняты своим делом, в экран смотрят — и хорошо, иначе могло бы стать страшно. А мне надо искать мальчика за стойкой, потому что за стойкой сейчас нет никого.

И вот я иду куда-то в глубину — там, за стойкой, дверь, за дверью коридорчик, за коридорчиком — маленькая комната с желтыми грязными стенами. Там ободранный коричневый стол, списанные школьные стулья с тяжелыми железными ножками, постер на стене — кто-то отвратительный, в черной коже, с заклепками и огромными зубами — и чайник кипит. Тут все старое и даже чайник старый — «советский электрический». Тут я нахожу своего мальчика — мальчика за стойкой. «Мальчик» что-то читает, не обращая внимания на надрывающийся чайник, на столе перед ним кружка с кофе, банка из-под йогурта с окурками и круглая коробочка с треугольными плавлеными сырками. Сидит он спиной ко мне, и лица его я не вижу.

— Простите, я хотела бы купить полчаса интернета.

Он отрывается от книги, поворачивается, смотрит сквозь меня, встает, выключает чайник, выливает старый кофе в раковину за дверью, которую я раньше не заметила, берет с полки банку, насыпает кофе, кладет сахар, наливает кипяток и с книжкой в одной руке и с кружкой в другой молча идет в зал. Я иду за ним. Он останавливается на пороге, долго что-то изучает, потом ставит кружку оборачивается ко мне.

— Свободных машин нет.

Я тупо смотрю на несколько пустых мест.

— А как же вот эти?

— А эти не работают. Ничем не могу помочь.

— А скоро будут свободные места? Может быть, кто-то сейчас заканчивает?

— Нет, тут у нас все надолго. В интернете сейчас никого, все играют — это до конца рабочего дня.

— А во сколько вы заканчиваете?

— В десять.

А сейчас восемь.

— Скажите, а у вас рядом тут есть еще где-нибудь интернет-салон?

— Вроде нет. На Ордынке был, но там сейчас ремонт.

— А больше нигде?

— На «Новокузнецкой» есть. Ну и в центре. В Камергерском есть, на «Охотном ряду».

При упоминании о Камергерском у меня, что называется, сводит скулы. Не хочу я туда. Я собралась с духом, чтобы сюда прийти — и нырять в иную воду сил нет, для этого пришлось бы собираться с духом заново. Нет, если я сейчас уйду — никакого интернета, никакого ящика, никакого письма, по крайней мере сегодня. Если я сейчас уйду, то я должна буду искать тот самый кабак, о котором я думала по дороге. А до кабака я пока не дозрела. И, как недавно в церкви, я вдруг без особой надежды на успех иду на приступ.

— Простите, мне очень нужно почту… Я в этом не разбираюсь, к сожалению, и не знаю, где эти салоны — вот ваш знаю, так получилось. Поздно уже, я боюсь, что ничего не найду, а пока буду искать, там закроются тоже все. Может, все-таки найдется машина? Я подожду.

— Нет, девушка. Я же не могу людей сгонять — они уже заплатили.

— А на вашем нельзя?

— Так на своем я сам сижу, он не для клиентов!

— Но вы же сейчас читаете…

Это такая наглость — я никогда бы в жизни не подумала, что способна на такую чудовищную наглость.

— Вы серьезно?

— Очень серьезно. Тем более что мне все равно придется у вас помощи попросить. Понимаете, мне срочно нужно завести почту. А я не знаю, как это делается. У меня вся надежда на вас, правда.

— Ясно. И на каком сайте вы хотите почту?

— Я не знаю.

— Есть «yandex», есть «rambler», есть «mail.ru».

— А на каком лучше?

— На «mail» лучше не надо, его слишком часто глючит, и спама много.

— Глючит?

— Ну, ошибки он выдает.

— Тогда как вы сказали?..

— Давайте на «ramblere» вам заведу.

Он садится за стол и начинает щелкать мышкой.

— Вот вам «rambler», заводите. Справитесь?

— Нет. Боюсь, что нет.

А ведь ты хотела стать самостоятельной! Хотела? Ну так какого же черта ты сейчас опять просишься «на ручки», требуешь помощи от совершенно незнакомого человека? Он не обязан тебе помогать, никто не обязан. Давай сама.

— Ник говорите.

И ник я, разумеется, заранее не придумала. Оставила на потом. Если на фамилию — непонятно на какую, я же собралась разводиться. Имя, которое я не люблю. Кошка собака, цветок. Гиппопотам! Нет, слишком длинно, надо короче. Кошка, кошка, гуляет сама по себе, «Королевская аналостанка»… Нет, «аналостанка» тоже длинно. Что мы там собирались смотреть в последний раз? Одри Тоту? «Женщина для мужчины — если бы не выпендривалась». Пусть будет Одри Тоту, длинно.

— Одри Тоту, «audreyetautou», одним словом.

— Набирайте тогда сами, я не знаю, как это пишется. И потом это наверняка уже занято.

— Тогда пусть будет просто «odri», как по-русски, только латинскими буквами.

— Так?

— Так.

— Пароль вводите. Нет, садитесь, вводите пароль, мне ваш пароль не нужен.

— А что такое секретный вопрос?

— Вводите любой вопрос, «как зовут мою собаку», вводите ответ — это на случаи, если вы пароль забудете.

У меня нет собаки, нет пароля, нет секретного вопроса. Но я уже пишу быстро, потому что мне неловко, он стоит рядом, и ему явно все это не нравится. Как сказала бы моя мама — «ты перешла всякие границы». Пароль — «yurij», так звали папу, секретный вопрос — черт, черт, секретный вопрос!

— Ну, ваш любимый цвет, цвет глаз, девичья фамилия бабушки, любимая страна, что-нибудь!

Я пишу «любимая страна — Франция», хотя это не моя любимая страна. Надеюсь, пароль я не забуду.

— Ну, теперь дальше, там просто.

— Нет, можно дальше вы? Я это буду еще час делать.

Просто у меня все уже плывет перед глазами от напряжения. Он нагнулся и пишет стоя, я продолжаю сидеть.

— Электронный адрес для связи? Есть другой адрес?

— Нет.

— Имя, фамилия.

— А что, надо? Я думала, там только ник.

— Можно любое имя, главное, чтобы было. Хоть мужское.

— Марианна…

— Мари… что? Марина?

— Марина.

— И фамилию — ну, пусть вы у нас будете Иванова, если не хотите свою фамилию писать. Иванова, устраивает?

— Устраивает. — Пол женский, возраст — семнадцать лет, в интернете первый раз, образование высшее, пишем…

— Высшее.

— Сфера деятельности — пусть будут финансы, социальный статус…

— Домохозяйка.

— Домохозяйка в сфере финансов, ясно. Все, девушка, я все заполнил, это абсолютно никому не нужно, все эти данные, их все пишут с потолка. Будете Марина Иванова, не понравится — переправите потом на Анджелину Джоли. Так, занят уже этот ник. Будете менять? Ладно, если не хотите менять, можно, например, поставить внизу две черточки, вот так — «_odri_». Пойдет?

— Пойдет.

— Нет, теперь пароль заново надо вводить…

Проходит еще две минуты. Он стучит по клавишам и щелкает мышью, я сижу, скрючившись, где-то под его локтем. Я сижу слишком близко. Я давно не была так близко от незнакомого мужчины. Я чувствую его запах. Это чужой, незнакомый запах, запах чужого пота, сигарет, запах этого подвала. Сперва это неприятно, но проходит совсем немного времени, и ты понимаешь, что уже привыкла — еще немного, и ты перестанешь обращать внимание на этот запах. Ты уже сжилась и претерпелась.

— Вот ваш ящик, пишите письмо.

— Спасибо, писать мне не нужно, мне только адрес.

— И все? Вам не нужен интернет?

— Не нужен. То есть пока не нужен. Сколько я вам должна?

— Нисколько. Адрес запишите себе, и пароль, а то потом не вспомните.

— Спасибо.

Я записываю адрес в телефонную книжку и неловко вылезаю из-под его руки — достаю мобильный телефон и, подглядывая в бумажку, пишу эсэмэску Светке.

— Вам получать сейчас, что ли, надо будет?

— Да, может быть. Спасибо вам огромное.

— Не за что. Если хотите — подождите, пока дойдет, потом проверите.

Я медлю с ответом — медлю, потому что стесняюсь сказать «да». Я уже поняла, что хочу сказать «да» и остаться.

— Кофе хотите?

— Да.

Ну вот, я сказала свое сакраментальное «да». Назад пути нет.

— Пойдемте.

Мы опять идем по коридору, заходим в комнату, я сажусь, он включает чайник, садится и начинает раскачиваться на стуле.

— Кофе растворимый, мне все равно, но вас на всякий случай предупреждаю.

— Спасибо.

— Со «спасибо» все ясно. Случилось у вас что-то?

— Почему вы так думаете?

— Да уж больно вы трепещете. Я сперва решил, что на сайт знакомств письмо отправляете. Так?

— Нет. А что, неужели на это похоже?

— Похоже. Вы похожи на женщину, которая изменяет мужу. Впрочем, это меня не касается, это ваши дела.

— У меня подруга уехала в командировку и там задержалась. Я волнуюсь за нее. Она обещала написать, что там произошло. То есть ничего серьезного… но просто надо узнать, что и как, и когда она собирается возвращаться.

Это все почти правда.

— Ясно. А вы что, никогда интернетом не пользовались в жизни? Как это вы умудрились?

— Да нет, было пару раз. У вас как раз в клубе — я его как-то случайно нашла, и теперь сюда пришла, благо хоть дорогу знаю.

— Хорошо живете, если вам интернет не нужен.

— Уже нужен, как видите. Кстати, вы не знаете, интернет — его можно подключить к ноутбуку?

— Все можно. Модем нужен — и пожалуйста. У вас дома евророзетка, телефонная?

— Не знаю.

— Ну, там уже не розетка, там сбоку втыкаются такие плоские наконечники.

— Кажется, да.

— Тогда все просто — покупаете модем, в любую мастерскую — вам его подключат, а дома вы в розетку сами воткнете. Или без мастерской — муж небось сам подключить сможет.

— Я не замужем.

Он смотрит куда-то в сторону, но в складках у губ, вот там, внизу — там появляется какая-то неуловимая презрительная ирония. Он меня презирает. Он думает, что я лгу.

— То есть я уже не замужем. Я разведена.

— Ясно.

Третий раз он произносит это свое «ясно» и, кажется, больше вопросов не будет. Его это не интересует. Он идет наливать кофе, и я вижу, вижу по этой спине — может быть, я преувеличиваю насчет спины, но я уверена — что и правда не интересует. Да кто я такая, в конце концов, чтобы его это интересовало? И он не слишком похож на бабушек на лавочке, готовых обсуждать чужую личную жизнь.

Кстати, у нашего подъезда тоже есть такие бабушки — повезло в кавычках, сейчас ведь они не так уж часто уже встречаются. И мне еще придется выдержать это подъездное обсуждение. Пока они думают, что Сережа уехал в командировку. Меня уже спросили об этом вчера — я промолчала, притворилась, что тороплюсь. Интересно другое — меня сейчас гораздо больше волнует, что думает обо мне этот незнакомый человек, чем тот факт, что я впервые сказала, что я в разводе, признала это, прежде всего для себя — вот что интересно.

— Вот сахар. Вы действительно Марина?

— Действительно.

Это опять почти правда, я почти не лгу. Если всю жизнь я была Машей, будучи по паспорту Марианной — то почему бы мне сейчас не быть и Мариной, ведь это почти одно и то же, почти. Марина — значит «морская». Мария — «госпожа», а по другим сведениям — «горькая». Госпожой я уже побыла. Горько мне было. Я все взяла от этого имени. Попробуем теперь по-другому.

И мы пробуем. Два часа мы говорим обо всем. О чем угодно. О кино, о музыке, о литературе, о компьютерах, о политике. Я знаю, на что это было похоже. В фильме «Вне поля зрения» Джордж Клуни и Дженифер Лопез вот так же разговаривают, лежа в темноте, в багажнике, со связанными руками — о кино. Обсуждают старые фильмы, которые оказались общими — хотя пять минут назад они не подозревали о существовании друг друга. Я ни разу, за все годы жизни с Сережей так долго не говорила обо всем. И уже не важно, в чем мы совпали, а в чем нет. Последнее, что мы обсуждаем — фильм «Вам и не снилось» и пломбир в вафельном стаканчике — тот, прежний. Он оказался на три года младше меня.

На часах уже десять — он выходит в зал и довольно долго разгоняет последних игроков. Я проверяю телефон — Светка прислала мне эсэмэску, говорит, что пьяна и напишет мне завтра. Надо думать, что делать сейчас.

— Ну что, почту проверять будешь?

— Нет, она завтра напишет. Завтра вы работаете?

— Работаю. Давай, может, на «ты»?

— Давай. А как тебя зовут?

— Иван.

— Ваня?

— Нет, просто Иван. Я так привык.

— Хорошо, раз привык… Ну, я тогда завтра приду, к вечеру, наверное. У вас по двенадцать часов смена?

— Двое через двое. Я сегодня здесь ночую.

— Где здесь?

— Прямо тут, на полу. Спальник есть, мы им все пользуемся, если переночевать надо.

— Ты живешь далеко?

— Нет, близко как раз. У меня там комната в коммуналке — но я ее сегодня другу на ночь отдал.

— В смысле — отдал?

— В смысле он с девушкой. Им приткнуться негде. А я все равно работаю. Эти ушли — теперь можно ночь спокойно работать, а утром покемарить, пока никого нет.

— А что ты будешь делать?

— Книжку перевожу про траву — денег хочу, чтоб летом можно было дернуть куда-нибудь.

— Про какую траву?

— Наркотики. Легальная книжка, общедоступная — вроде издатель на нее нашелся. Друзья перевод подкинули. А ты вообще чем занимаешься, домохозяйка?

— Я ничем не занималась. А сейчас как раз работу ищу. Мне бы редактором. Или хотя бы корректором.

— Это гроши. И надо отсиживать.

— Пусть отсиживать. Я не против.

— А я против. Всю жизнь делаю так, чтобы нигде не отсиживать.

— А здесь?

— Здесь не жалко. Времени много, делать тут ничего не надо, в галстуке ходить не надо, начальства нет. Это наш клуб.

— Ты что, владелец?

— Не владелец, но почти. У меня его друзья когда-то открыли. Денег, правда, считай что нет — но зато все свои и до дому два шага. Инета сколько влезет, оборудование хорошее. Надоело — в любой момент можешь свалить, только предупреди, хоть за день — нагуляешься, потом вернешься. Я эту работу на черный день держу — когда нет другой и когда не гуляю.

— А как ты гуляешь?

— Еду куда-нибудь стопом. В том году всю Европу простопил.

— Европу?!

— Покупаешь «шенген» и дуешь. Денег много не надо.

— А почему ты в коммуналке живешь?

— Потому что есть коммуналка. Мне хватает.

— А деньги?

— Что деньги?

— Ну, деньги тебя же интересуют?

— Деньги сами по себе не нужны. Я вообще без денег могу жить. И живу, собственно. Деньги нужны на что-то — на проект, замутить что-нибудь. Ну, тогда надо искать тех, у кого есть деньги — и брать.

— Как — брать?

— Ну не грабить, конечно — зачем грабить? Язык подвешен, мозги есть — значит, те, у кого их меньше, дадут тебе денег. У нас пока еще мало дают — вернее, дают, но не те, кто дает на Западе. Приятель один у меня денег получил на поездку за ржавыми тазами — ездил, собирал, устроил выставку — деньги немцы дали. Но и у нас тоже можно найти, искать только надо.

— И ты ищешь?

— Искал и находил. Но лень обычно. Вот сейчас покантуюсь тут — потом что-нибудь выдумаю, когда надоест. Ты куда?

— Пойду.

— Тебя что, дома ждут?

— Нет. Меня никто не ждет.

— Так зачем идти? Оставайся.

— Тебе же работать надо.

— Работа не волк. И ты мне не мешаешь. Оставайся, можешь спать в спальнике, я все равно за компом буду. Ты же не хочешь уходить, я вижу.

— Не хочу.

— Ну и не уходи. Тебя же не гонит никто. Есть хочешь?

Это уже был совершеннейший бред. Но ведь раз в жизни — раз в жизни можно и бред.

— Если есть хочешь, надо сходить за жратвой. Можно в магазин, можно в «Мак». Ты что пьешь?

— Все пью.

— Ну, можем взять что-нибудь, если хочешь.

— А ты хочешь?

— Мне все равно. Бывает завод — хочу напиться, хочу накуриться… А сейчас можно по всякому.

— Тогда пойдем в магазин.

— Пойдем.

Он надевает куртку, я поднимаюсь — в дверях мы сталкиваемся, он берет меня за голову, поворачивает к себе и целует — сильно и быстро. Потом мы отрываемся друг от друга и идем рядом — совсем немного, до конца коридора. Там мы оседаем на пол и начинается неизбежный обряд расстегивания крючков и пуговиц. Мы почти не целуемся, мы часто дышим, мы торопимся добраться до тела. Добравшись, мы сталкиваемся — каждый сантиметр нашей поверхности стремится соединиться с другим сантиметром.

Мы складываемся с костяным стуком, как две доски — каждый раз, когда освобождается грудь, рука, нога. Складываемся — и вновь отталкиваемся. И вот, когда мы уже полураздеты, когда пальто, куртка, сапоги, брюки, ботинки, все это уже валяется рядом, и в спину мне впивается какой-то предмет, лежащий на полу — мы начинаем движение друг к другу. Это движение длится вечно, действительно вечно, все так, как пишут, как рассказывают — времени нет. Времени не существует, пространства не существует — но когда все заканчивается, осознаешь, что все было очень быстро, что мы лежим на полу в коридоре и что-то по-прежнему впивается в спину. Я дергаю плечом — к стене откатывается шариковая ручка. Сергей был прав. На полу — лучше. Лучше всего.

— Вставай.

Он помогает мне встать, я собираю с пола остатки своих вещей, стараясь не встречаться с ним взглядом, пытаюсь одеться. Он снова тем же движением перехватывает меня, запускает руку в волосы, запрокидывает мне голову и целует. Но целует уже как-то по-другому — не так жестко, не резко.

— Пойдем за едой.

— Пойдем. Я только умоюсь.

Я умываюсь над той самой раковиной, за дверью — и мы идем в «Макдоналдс».

«Макдоналдс» уже закрыт — полночь наступила, карета превратилась в тыкву — сбоку только окошечко, куда по идее надо подъезжать на автомобиле и куда по ночам стоит очередь. Очередь — классическая ночная, она выглядит как постоянная величина как будто ее специально подбирали.

Пьяный мужик, три задержавшихся на работе офис-менеджера, бомжиха на высоких каблуках, тщательно раскладывающая на бортике перед кассой свои деньги и что-то оживленно кассиру рассказывающая, две бритые девочки в длинных пальто, смеющиеся и пьющие из горла из маленькой стальной фляжки, парень, берущий восемь чизбургеров и три картошки и уходящий со всем этим к обочине, туда, где стоят два черных автомобиля и женщины стайкой — это проститутки, когда мы шли через улицу, они выстраивались в ряд и подъехавшая машина освещала их фарами — выбор товара.

Ночная жизнь, которую я никогда не видела. Прямо перед нами — двое парней, коротко стриженных и в черных кожаных куртках — один чуть постарше и выглядит, несмотря на молодость, уже мужиком, другой совсем мальчик. Они разговаривают.

— У моей подруги тут задержка была. Двенадцать дней.

— У твоей именно? Постоянной?

— Ага, у моей. Я так пересрал! Главное, он был, в кармане. Лень идти за ним было. Хотя про армию тогда забыть можно было бы, конечно.

Младший дергается и нервничает, он торопится рассказать, для него это главное событие, ему наплевать, что его могут слышать, наплевать на очередь — старший кивает, поддакивает и ждет, когда будет еда.

— Так пересрал. Аборт, все дела. Как ей сказать — я как представил, что надо будет сказать — иди… Хорошо, выяснилось. Не знал вообще, как говорить с ней.

— Ребенок — это хорошо.

— Да я понимаю — но рано, понимаешь, рано! Если бы года через три… Слишком рано.

На вид ему лет восемнадцать. Старший говорит:

— Главное, не пугайся. Ты, когда это случится, совершенно иначе будешь смотреть. Ты тогда…

Младший снова начинает про армию. Если бы был ребенок, можно было бы «откосить». Проходит еще две минуты — и я понимаю, что он жалеет об этом ребенке.

Ну не могу же я так прямо пойти к ней и сказать: «Давай! Я в армию не хочу идти!»

Они расплачиваются и уходят — окончание этого разговора навсегда остается мне не известным. Наша очередь. Он берет четыре чизбургера, две картошки, какие-то пирожки.

— Молочный коктейль будешь? Я люблю.

— Буду.

— И два больших коктейля.

Потом, прижимая к груди пакеты, мы идем за угол в магазин, на ходу присосавшись к пластиковым трубочкам. «Вкусно?» — «Вкусно». — «Я же говорил. Вещь». Мы покупаем водку и банку оливок — и, взявшись за руки, идем обратно. Мне кажется, что я уже пьяна, потому что спокойно отдаю ему свою руку, как посторонний предмет — и так и иду.

У входа в подворотню мы останавливаемся.

— Давай подышим. И так весь день там просидел. Водку будешь?

Я первый раз пью прямо из бутылки. В институте мы все-таки всегда покупали стаканы… Девчонки. Ничего у меня не было, в этом институте, все я пропустила.

Он жует картошку и достает сигарету.

— Мне тоже дай.

Мы курим. От угла видна Третьяковка и дальше, в инее, брусчатка переулка — и за ним мостик в парк Репина. Там сейчас, наверное, как тогда, четыре дня назад, бутылки, вмерзшие в лед.

— Пойдем к реке.

— Романтика… Холодно.

— Ну так пройдемся, по улице — и обратно.

Мы доходим до мостика, поднимаемся, пьем еще, наверху. Прямо перед нами темное пятно «Дома на набережной». Угол ярко освещен — там кинотеатр «Ударник», ресторан и казино. Дальше, влево, угадывается церетелиевский Петр — а справа должен быть Храм Христа Спасителя, но его не видно. Где-то за нами, вдалеке, Кремль. Мы идем назад.

В подвале темно и тепло. Через зал пробираешься ощупью — до коридора, где он оставил гореть свет. Он ставит пакеты на стол, я снимаю пальто и начинаю мыть посуду — самое женское занятие, лучшее занятие, зря на него все грешат. Мою две чашки, пепельницу, протираю стол, перемываю какие-то стопки, найденные в шкафу. Он достает спальник, раскатывает и кладет его прямо на полу, так что места практически не остается. Здесь жарко и я делаю то, на что не решалась раньше — сразу снимаю свитер и остаюсь в одной майке. Он тоже сдирает с себя почти все, остается в майке и в трусах, запихивает их в шкаф, другой рукой разливая водку.

— А я жрать хочу, оказывается. Давай, за тебя.

Мы пьем и быстро едим, опять пьем, я давлюсь чизбургером — никогда бы не подумала, что буду есть еду из «Макдоналдса», но это даже вкусно в каком-то смысле. Потом курим и пьем чай — все это быстро, почти без разговоров. Потом он ложится — я медлю несколько секунд и ложусь рядом с ним. Мы лежим и глядим в потолок — просто. Потолок серый, бетонный — это, наверное, было бомбоубежище. Потом начинается медленное движение — и мы долго, спокойно, очень медленно занимаемся любовью.

В русском языке нет слов для обозначения этого процесса, кроме медицинских и матерных, нам объясняли на третьем курсе. Остается только переводить. Making love. Потом он встает и гасит свет.

— Ты же хотел работать.

— А сейчас не хочу.

Он обнимает меня и засыпает — и я засыпаю, почти сразу же — в духоте, в тишине, в окружении новых запахов — подвала и чужого тела. Засыпаю, обнимая его.

Просыпаюсь я в темноте. Рядом никого нет. Нащупываю рукой ножку стола, стул, угол железного шкафа. Вспоминаю.

Долго лежала — пока не вспомнила все, от начала до конца, «по кадрам», не вспомнила все слова. Теперь это уже мое, это со мной останется — а дальше будь что будет. Встаю и ищу выключатель — был где-то у двери. При свете все кажется еще более грязным, страшным, обшарпанным, мусор на полу — но ничего, переживем. Надо научиться переживать все.

Одевшись, причесываюсь кое-как, протираю глаза — зеркало есть в пудренице, но лучше в него сейчас не смотреть. Или все-таки посмотреть?

Посмотрела. Вроде ничего страшного. Ничего особенно не изменилось, никакой «печати порока». Ну, конечно, «пьяная помятая пионервожатая», как орали в детстве — но что поделаешь. Времени — девять. Надеваю на всякий случай сразу пальто, беру сумку и вы хожу.

В зале темно, никого нет, Иван сидит за компьютером спиной ко мне.

— Привет.

— Привет.

— Работаешь?

— Ага. Поставь чайник. Там печенье где-то валяется.

Я возвращаюсь и начинаю убираться. Ставлю чайник, сворачиваю спальник, мою посуду, даже нахожу за шкафом веник и подметаю пол. Навела порядок и позвала пить чай.

Чай мы пьем опять же молча. Но это не тяготит. Потом — я же вижу, что у него голова другим занята. Да и что сказать? Слова никак не подбираются. В результате он начинает первым:

— Слушай, мне сейчас пахать надо — у меня сроки, все горит. Приходи вечером, почту проверишь — напишет небось тебе твоя подруга. У тебя ноутбук какой?

— Panasonic.

— А какой именно Panasonic, помнишь?

— Нет.

— Панасоники вообще дерьмо, а это еще, скорее всего, старое дерьмо. Ладно, придумаем — я Лешке позвоню, у него много железа разного — подберем тебе модем.

— Спасибо тебе.

— Не за что.

— А Лешка — это кто?

— Друг мой. Владелец этого бардака.

— Ладно, я пойду — не буду тебе мешать.

— Вечером приходи. Часам к девяти. Тебе действительно работа нужна?

— Очень нужна.

— Денег нет?

— Ну… В общем, почти не осталось

— Ясно. Я сегодня с девчонкой из издательства встречаюсь — спрошу, чего как. Резюме у тебя есть?

— Нет. Я никогда нигде не работала.

— Ясно. Что-нибудь придумаем. Напиши резюме, чтоб было.

— Так нечего писать.

— Напиши: «родился, учился, окончил, могу, умею» и прочее. Этого хватит на первый раз.

Мы поднимаемся наверх, он отпирает мне дверь — там, на улице, «мороз и солнце». Холодный в этом году февраль.

— Ты классная. Приходи вечером.

Утром в понедельник я сразу отправляюсь домой — у Ивана выходной, и вечером он идет куда-то на концерт с этой Лизой — а мне надо работать. Расчищаю стол на кухне — почему-то именно на кухне — маленькое, тесное, но светлое и какое-то абсолютно мое, всегда мне одной принадлежавшее, пространство — и кладу на него шестьдесят страниц своей первой в жизни работы.

Ночь я проспала как убитая — была так измучена обилием того нового, обрушившегося на меня за последние сутки — что уснула в чужом доме, не обращая даже никакого внимания на этот чужой дом, на чужую постель. Спали опять почти на полу — большой матрас в полупустой комнате. Зато очень легко дышится и легко спится — старый дом, высокие потолки, голые растрескавшиеся стены — таких домов почти не осталось. И утром солнце сквозь переплет окна, старые, тяжелые, крашенные масляной краской рамы, сквозь узкую форточку, из детства — на широкий, огромный подоконник, на пол, тонким лучом на паркет… Скоро весна, уже почти весна.

Утром я пошла в ванную — чудовищную в своем хаосе и запустении, бачок с цепочкой, отбитая эмаль, грязная посуда на полу, потому что в кухне мойка засорилась и все делают здесь, — и столкнулась с соседкой. Старуха в халате, с бесцветными глазами, собранными в пучок жидкими волосами, с полубеззубым проваливающимся ртом вышла из кухни, остановилась в дверях, привалившись к косяку, проскользила по мне взглядом, от макушки до пят, и уверенно и громко сказала:

— Опять блядь привел. Очередную.

Иван из комнаты, не вставая, крикнул ей так же громко, отчетливо и спокойно:

— Марья Петровна, сколько раз мы с вами договаривались — это не ваше дело!

Я потом с ужасом спросила, сколько у него еще соседей. Оказалось, только один мужик, и то он здесь постоянно не живет — а вот соседка живет всегда, и из дома почти не выходит.

— Я привык и внимания на нее практически не обращаю. Тем более что у нас с ней взаимная договоренность — я ей продукты покупаю, а она меня не достает сверх меры.

— Это называется — не достает?

— Ну, сверх меры — могло бы быть гораздо больше.

Вопрос об «очередной» мы не обсуждаем. Если бы я спросила, кто еще к нему ходит, он точно так же мог бы ответить, что это не мое дело. Это меня не касается.

Закуток был действительно крошечный — двухкомнатная квартира в обычном жилом доме. Кроме Лизы, там были в тот момент еще два человека, женщина и мужчина — они пили кофе у окна и радостно мне покивали. Лиза провела меня опять-таки на кухню — там подтекал кран, в сковородке на плите стояла какая-то вчерашняя еда, урчал холодильник — и стояли впритык друг к другу три письменных стола.

Пришла я к двенадцати — опомнилась в три, когда Лиза предложила поставить чайник. Все это время мы просидели не поднимая головы, и я жалела только об одном — что у меня нет диктофона, потому что доставать тетрадь и начинать конспектировать, как в институте, мне было неудобно. Я получила мастер-класс по всем видам работы с текстом сразу — тут была и корректура, и редактура, и верстка…

Лиза с бешеной скоростью скользила по страницам, не только разбирая те места, которые я отметила, но и находя «пропущенные вопросы» и просто не замеченные мной опечатки. А еще ругала переводчика, правила недоредактированные фразы и тыкала меня носом в ошибки верстальщика. К концу разговора знания мои о процессе подготовки книги увеличились, наверное, в сорок раз. Цепкости у нее было не отнять. Набравшись храбрости, я спросила, сколько ей лет — и выяснилось, что она меня даже на год старше. А я-то думала…

— Слушай, ну ты, в общем, молодец. Для первого раза неплохо. Если бы он не был такой скряга, я бы тебя обязательно взяла — нам как раз нужен человек «на все». У нас ведь один человек делает то, что в приличных местах — три подразделения.

— А я справлюсь?

— Научишься. То есть что значит научишься — это-то не вопрос, вопрос — где взять деньги, чтобы тебе платить. Денег реально нет. Я, конечно, попробую его уломать, чтобы он заплатил тебе за корректуру — нельзя все-таки совсем даром работать. А вот насчет всего остального — ждать придется. Так что врать не буду — надо искать пока другую работу. А корректуру буду подкидывать, как только возможность появится.

Я очень хотела спросить про издательство ***, звонила ли она туда — но неудобно было. И тут «в кустах возник рояль» — Лиза пошла проверять почту и обнаружила письмо от той самой Сони, из *** — они уже не звонят друг другу, чтобы решить деловые вопросы, они просто переписываются.

— Слушай, есть для тебя у них работа. Срочная. Она спрашивает, можешь ли ты сегодня за ней приехать.

Боже мой, а я в таком виде! Даже не в пальто, а в куртке. А в *** надо, наверное, куда приличнее одетой приходить!

— Конечно, могу.

— Тогда пиши адрес и дай мне свои паспортные данные — я ей сейчас пошлю, она пропуск закажет. И с тебя бутылка — я тебя хорошо распиарила! К пяти успеешь к ним, да?

Ехать пришлось на другой конец Москвы, почти полтора часа. Огромное офисное здание, ресепшн внизу — роскошней, чем я видела в отелях, какой-то банк, «чтототамфинансгрупп», издательству ***, по-видимому, принадлежат три этажа, если не больше. Стекло, сталь, мрамор, бесшумные лифты, зимний сад…

Тыркалась, как слепой котенок — послали на пятнадцатый этаж, оказалось, надо шестнадцатый, проехала на семнадцатый — спускаться решила по лестнице. На площадке кто-то высокий, худой, яростный и в очках, оживленно жестикулируя, стирал кого-то другого в порошок. Пока я шла мимо, на его собеседника вылилось несколько тонн самой отборной язвительности — от изощренной иронии до откровенного хамства.

— Вы понимаете, что это идиотизм? Нет, вы не понимаете. Потому что вы не способны…

В отдалении курят две дамы, я ловлю обрывок разговора:

— Господи, сколько ж можно орать-то? В ушах звенит. Только и делают, что выясняют отношения. А редакция, между прочим, убыточная.

— Оставь. У них творческий процесс. Это тебе не наше мыло, глаза бы мои на него не глядели.

— Ну не знаю! Мне, во всяком случае, здесь спокойнее.

Работу я получаю в большой комнате, разделенной на сектора прозрачными переборками. В углу сидит другая девочка. И она действительно не похожа на Лизу — стиль иной. Деловой костюм, дресс-код и прочее. Лицо измученное, в руке судорожно сжимает пачку сигарет, глаза в монитор. Меня подводят к ней: «Соня, к тебе пришли».

— А, это вы? Вы не курите? Пойдемте, я вам на лестнице все объясню.

Она берет со стола две тяжелые папки, сует одну мне и мы с ней выходим — на площадке уже никого нет, дамы и яростные ругатели испарились.

— Извините, оторваться некогда, у нас аврал. Лиза о вас очень хорошо говорила. Вот тут срочное — кулинарная книга «вольным стилем», «Роман с кардамоном» называется. Тут не очень много — но надо через неделю, а лучше раньше. А вот тут еще из другой оперы — книжка интересная, но возни много. На контроле у главного — я бы ее отдала Нинель, это у нас самый опытный корректор, но она заболела, остальные сидят не поднимая головы. Это можно подольше протянуть — но все равно надо спешить, чтобы я еще могла пробежать. Вот, пока все. Вы пока кулинарную сделайте — потом посмотрим, как у вас получается. Вы быстро работаете?

Я вспоминаю вчерашнюю ночь. Вспоминаю, что нет совершенно никакой необходимости всегда говорить правду, а наоборот, надо набивать себе цену, вспоминаю сегодняшнюю Лизину фразу и отвечаю:

— Ну, вы же понимаете, должно быть качество…

— Это верно. — Она с тоской затягивается сигаретой. — Это верно, но у нас качество не должно идти в ущерб скорости. Иначе вы у нас не приживетесь. Вы где-то сейчас еще работаете?

Ответ у меня уже заготовлен, слава богу — всю дорогу репетировала.

— Сейчас — нет. Я дома работаю. Но если будет хорошее предложение — могу выйти и сюда, к вам.

— Не надейтесь. У нас полный комплект и начальство штатное расписание до конца года менять не будет.

— Простите, а сколько…

Это второй пункт программы, который я репетировала по дороге. Надо все-таки узнать, что меня ожидает.

Она называет сумму, за «лист», я быстро пытаюсь перемножить, потом прикидываю, сколько это будет в месяц, если работы действительно на неделю… Боже мой.

Если я буду получать такую работу регулярно, а ведь гарантии нет, но если даже регулярно — это значит, что за месяц я заработаю на пару туфель — приличных, но довольно скромных, из того магазина, где я обычно покупала обувь. И все.

Мне надо платить за квартиру, покупать еду, шампунь, косметику, платить за телефон, на мобильном уже деньги кончаются, за проезд — пусть не на такси, метро тоже денег стоит, я уже поняла. Кажется, Светка права — на это я не проживу. Нет, не проживу точно. По-хорошему и эту работу не надо было брать, трата времени — но я уже согласилась, теперь я подведу Лизу, если откажусь. «А почему же люди за такие деньги работают?» — вертится у меня на языке. Но вопроса я не задаю. Почему-почему — потому что. Хотя я все равно не понимаю, как же жить-то?

Я приехала к нему веселая, с расцарапанной щекой, замазанной йодом, и с костяшками пальцев, заклеенных пластырем. Посмотрел с интересом:

— Подралась, что ли?

— С лестницы упала, — радостно отвечаю я, и торжественно выкладываю на стол ноутбук — он цел и невредим. Издательский компьютерщик с фамилией первого отечественного секс-символа и крайне невыразительной внешностью проверил его и сказал мне, что все в порядке.

— Стандартный ответ женщин, которых бьют мужья, — бросает он и идет копаться в сумке — искать модем.

Я холодею. Зря он это сказал. Я вспоминаю Сережину руку у своего лица — и понимаю наконец, что нашла нужное слово, слово, которое никак не хотело находиться.

Слово это — унижение. Ударив, Сергей унизил меня — и я теперь всегда буду вспоминать свой позор. Зачем он это сказал? Меня похвалила Лиза, я получила первую настоящую работу, я изваляла в грязи директора крупнейшего отечественного издательства, я сохранила в неравной борьбе ноутбук — у меня было такое хорошее настроение! А теперь все события этого дня улетучились.

— Никто меня не бил. Я действительно упала с лестницы. Знаешь, ты уже второй человек за последнюю неделю, которому приходит в голову, что меня бил муж. Раньше я думала, что такое бывает только в литературе. Это что, так часто встречается?

— В жизни все встречается. Зачем выдумывать то, чего никогда не было, — в книгах ведь все из жизни. А чего ты белая тогда как полотно? Угадал? Извини, если оказался слишком догадлив.

— Ты догадлив.

— И сейчас бьет?

— Нет. Я же тебе правду сказала — я действительно разошлась с мужем. Так что мужа у меня уже нет и бить меня некому.

— Давно разошлась?

— В понедельник.

Пауза. Я наконец соображаю, что сегодня среда, а познакомились мы с ним в субботу — то есть он думает, что я ушла от мужа после знакомства с ним — и может быть, из-за этого.

— В прошлый понедельник. Я потом уже сюда пришла, после.

— Ясно.

— Нет… я не поэтому пришла. Мне действительно был нужен интернет.

— Да что ты как маленькая. Поэтому — не поэтому. Это не важно. Ты пришла — и отлично. Меня встретила — и замечательно. Ты вообще слишком много внимания уделяешь условностям. Не впадай…

— Я не впадаю. Я просто тебе ничего не рассказывала, потому что думала, что тебе не интересно.

— По-моему, ты сама не хочешь об этом рассказывать. Когда очень хочешь рассказывать — рассказываешь, несмотря ни на что. Не хочешь — и не надо, я же не заставляю. А вот если опять придет и руки распускать будет — скажи. Я мозги легко вправлю, опыт есть. Если надо, конечно.

— Да нет, спасибо, не надо. Надо будет — скажу. Спасибо.

— Ладно, забей. Так что тут у тебя?

Он погружается в ноутбук, а я иду заваривать чай. За стеной орут дети — мы опять в клубе, опять в этой маленькой душной комнатке. И я опять ничего ему не рассказала — хотя могла бы. Да и, с другой стороны, что рассказывать? Не такая уж это все редкость, как выясняется, все это не ново, все это никому не интересно и не важно, кроме меня. Так вот и мне не важно. Это все в прошлом.

— Работу сдала? — спрашивает он, ковыряясь в каких-то проводах.

— Сдала. Лиза сказала, что все хорошо, объяснила мне кучу всего — она столько всего знает, так быстро все делает!

— Лизка молодец, это да. Ну а денег они не дадут, конечно?

— Пока нет. Но я еще была сегодня в другом месте — вот, видишь, сколько работы?

Я рассказываю про издательство, про работу, про падение с лестницы.

— И почем обещали заплатить? Ну, я же говорил — насчет денег обольщаться нельзя. Это, правда, все равно больше, чем у Лизы — на круг тысячи полторы разницы выйдет, и то хлеб.

— А что, там еще меньше? Не может быть!

— Конечно, а ты как думала? Ну вот тебе модем — собирай в сумку, аккуратно, дома вот эту фигню в розетку воткнешь — поняла? Да, и карточку купи — я тебе сейчас подключение сделаю, потом номер с карточки введешь — и можешь в сеть выходить. Гляди — вот, так, так, а потом так. Все поняла?

— Все. А карточка сколько стоит?

— Ну, разные есть — купи пока на пять единиц, тебе хватит.

Я мысленно считаю деньги.

— Эти богатые буратины когда обещали заплатить?

— Не знаю.

— Не спрашивала, значит. Всегда надо спрашивать — когда конкретно будут деньги. Могут сразу, могут в следующем месяце, а могут неизвестно когда. Они и кидать умеют, не хуже других, учти. Погоди, есть у меня карточка — вот тебе пять единиц, наслаждайся.

Теперь я счастливый обладатель интернета — завтра, дома, буду писать новое письмо Светке — отчитываться.

— Ну что, с этим закончили. Пойдешь тусоваться со мной?

— Пойду. А куда?

— К Лешке на день рождения. По этому случаю мы сегодня раньше закрываем.

— Я же не одета!

— Ты в самый раз одета — не в бриллиантах же туда идти. Или ты наших девчонок поразить хочешь?

Нет, я не хочу поразить их девчонок. Боюсь, что если бы я захотела их поразить… Словом, сегодня день экспромтов — и слава богу. Потому что все мои прежние представления явно не годятся для этого нового мира.

Мифический Лешка живет на окраине, в каком-то Бирюлево, куда мы долго добираемся по грязи и на двух автобусах впридачу. Я даже не знала, что в Москве бывают такие глухие углы. По дороге мы заходим за водкой и дешевым вермутом, покупаем еще сыру — и, нагруженные, вваливаемся в маленькую прихожую, в комнату, где уже сидит человек десять, а оттуда на кухню, где я обнаруживаю ту же Лизу — и меня немедленно приставляют к ней помогать готовить.

Мы что-то режем, моем, чистим, жарим, в промежутках нас утягивают в комнату и заставляют пить за здоровье хозяина. Хозяин — огромных размеров мужик с неожиданно нежным овалом лица, какой-то почти девичьей улыбкой и длинными курчавыми волосами до плеч — встретив его ночью на улице, я бы страшно испугалась. Лиза оказывается его девушкой, его герл-френд — все очень близко знакомы. Кажется, это та самая «компания», о которой мне, с опозданием на много лет, рассказала мама — очень похоже. Компания мне пока нравится. И я очень хочу, чтобы меня в нее приняли.

К середине ночи, когда я уже валюсь с ног, а в комнате давно погасили свет и поют песни, хозяин выбирается на кухню, прихватив с собой первых попавшихся у двери, то есть меня и Лизу — и долго там меня изучает, осторожно поворачивая, боясь раздавить ручищами — и рассказывает Лизе и пришедшему меня искать Ивану, какая я красивая. Никто еще никогда не говорил обо мне так. Лиза меня хвалит, Иван мне улыбается — и я счастлива. Я пьяна, я счастлива и я очень хочу спать.

А рано утром, как только открывается метро, мы с Иваном уезжаем — его шатает от усталости, он тащит мой ноутбук, я несу пакет с работой, и он спрашивает меня наконец, где я живу. Он провожает меня до дому.

— Заходи.

Иван ставит сумку с ноутбуком на пол, и, пока я раздеваюсь, бегло скользит взглядом по прихожей, по кухне, по гостиной, где я уже зажгла свет, и где во всем своем великолепии стоят диван, торшер, музыкальный центр, кресла, телевизор…

— Заходи, раздевайся!

— Нет, я поеду. Мне еще работать надо. Посплю пару часов и сяду добивать перевод — сдавать завтра, а там еще конь не валялся, в порядок все приводить надо.

Ему не понравилась моя квартира. Она показалась ему слишком чистой, слишком буржуазной, слишком пошлой. Моя квартира, которую я так люблю, в которой каждая вещь подобрана мной. Он не захотел здесь остаться. Ему не понравилось — и с этим уже ничего не поделаешь.

Наконец я все сделала — закончила первую рукопись. Я созвонилась с Соней, и у меня даже остался лишний вечер и лишнее утро — мы договорились с ней на завтра, на вторую половину дня. Тогда я разогнулась, посмотрела вокруг — и в ужасе пошла убираться. Запустила стиральную машину, собрала раскиданные вещи, отдраила плиту и вымыла полы. И включила компьютер, к которому не прикасалась с тех пор, как ездила в издательство — я твердо решила принести туда еще и свои рукописи и показать их кому-нибудь, а для этого надо было еще столько сделать — перечитать, отобрать, подправить, распечатать…

Ночь я спала — с наслаждением. Я очень устала, я не уставала так еще никогда. И надо в конце концов что-то делать с «цветом лица» — я уже вся зеленая. Но, видимо, это пока не фатально — если поспать как следует, все приходит в норму, остается только «интересная бледность», плюс косметика — сойдет.

Привела себя в порядок, надела тот самый хороший английский костюм, сапоги на шпильках, светлое пальто, мягкий шарф — и с аккуратно уложенной прической, в меру косметики, в меру бижутерии, с чужой рукописью в папке и своей на дискете вышла из дома.

Поехала сперва по хорошо знакомой дороге, на «Третьяковскую» — распечатывать тексты. Там меня встретил не Иван, а Леша, потому что они вдруг поменялись, нежно взял за руку, поразился тому, какая я «другая». — «Я бы не узнал!» — все распечатал, попросил разрешения почитать.

— Я никому не покажу! И Ивану не расскажу, обещаю! Ну, Маришка, ну ты просто королева Елизавета Два! Да если бы я тебя такой в первый раз увидел, я бы побоялся подойти!

— Ты же всю ночь рассказывал, какая я красивая — я боялась, что Лиза приревнует!

— Ну я же пьян был! То есть — ты красивая, ты очень красивая! А я всем всегда говорю, что они красивые, а Лиза никогда не ревнует, наоборот, сама только радуется. Но ты же сейчас совсем другая!

Вот такая «другая» я и поехала в издательство — брать его штурмом.

Работу я сдала Соне — и обещала как можно быстрее доделать вторую, более сложную и более важную. Соня уходила в отпуск, оказывается, так что надо было торопиться, у меня оставалось всего несколько дней. Про деньги я спросила, и ответ был — в середине месяца, а если Сони не будет, то вот у Юли, я вам позвоню, а если нет то позвоните Юле сами, да, по рабочему… В общем, ответ меня не сильно порадовал — но могло быть и хуже. А потом я спросила самое главное:

— Соня, мне нужен ваш совет. У меня вот тут рукопись… Моя. Я хотела бы ее кому-нибудь показать. Куда у вас обычно идут авторы, которые приносят свои рукописи?

Соня залилась смехом:

— Куда они обычно идут, я вам лучше не буду говорить. В традиционном направлении. Ну, вы же сами понимаете! Самотек никто не печатает. Хотя отдел такой есть, да. А что у вас? Если детектив или фантастика, может пройти — но у них там уже такой штат авторов…

— У меня рассказы.

— Глухо абсолютно. Рассказы никто никогда не печатает, рассказы только для журналов. Публикации были?

— Нет.

— Ну, не хочу я вас расстраивать — но, поймите, я вам ничем здесь помочь не могу. Максимум, что можно — выпустить книжку за свой счет — но у нас, например, это очень больших денег стоит, у нас обычно жен олигархов подобным образом издают. Попробуйте, отдайте им — и, мой совет, ходите к ним тогда регулярно, капайте на мозги, чтобы они хотя бы прочитали — а то так и будет валяться. То, что вы с нами сотрудничаете — это, конечно, плюс — но только в этом отношении. Один шанс из ста, что их заинтересуют рассказы.

— Хорошо, я поняла. А в какой это комнате?

— На семнадцатом. Налево от лифта, пятая комната по коридору. Редакция современной прозы.

Я прикрыла за собой дверь и невольно подслушала обрывок разговора:

— Редакция современной прозы только тем и занимается, что графоманов гоняет!

— Ну а куда ее еще послать? Наверняка тот же случай…

И я пошла на семнадцатый.

На семнадцатом меня приняли, очень удивившись правда, спросили, как я попала в здание без пропуска, и узнав, что я их корректор, несколько расслабились и, кажется, посмеялись про себя. Рукопись тоже приняли — сказав предварительно все те же слова, что сказала мне Соня: рассказы не печатают, нераскрученных авторов не печатают, печатают жанровое — детективы, фантастику, дамский роман.

«Если что-то есть такое — приносите, посмотрим, а так, можно, конечно, издаться за свои счет — но это дорого, вы же понимаете… Но вы оставьте, нет, оставьте, конечно. Да, недели через две — это минимум. Я все понимаю, и вы тоже поймите — у нас очень много работы. Мы тексты отдаем рецензентам, сначала — но я постараюсь поставить вас в первую очередь, как сотрудника…»

Я даже не догадалась написать в файле свою фамилию — ее пришлось записывать от руки, под мою диктовку, вместе с телефоном. И опять я к этому была не готова, и в последний момент, передумав, сказала девичью — все равно менять. Марианна Паклина. Да, я знаю, смешно звучит — но что поделаешь. С фамилией мужа — Марианна Коварская — звучало бы лучше. «Мари-Анна? Анна?» Опять не слышат. Тихо говорю, да, надо громче. С вызовом надо. Так впредь и буду. «Анна. Анна Паклина». Пусть это будет псевдоним.

Выйдя из редакции современной прозы, я опять чуть было не сталкиваюсь… — чуть было не сталкиваюсь с тем же самым мужчиной. Он опять летит с дикой скоростью мне навстречу, но на этот раз я уже не смотрю под ноги, и успеваю уклониться. Он тормозит в последний момент и смотрит на меня:

— А, это снова вы? Вы нарочно, что ли, все время мне под ноги кидаетесь?

Не слишком вежливо. И на сей раз уже нет причин его извинять — но он тут «босс», и привык, видимо, со всеми так разговаривать. Хотя со мной — со мной никаких оснований нет, я не должна разрешать ему мне хамить.

— Нет, не специально.

— А что там с вашим компьютером?

— Все в порядке. Ваш сотрудник все проверил, никаких проблем.

— А вы что, не наш сотрудник?

— Нет, не ваш.

— А, так вы по договору… И что, здесь, — кивок на дверь, — здесь что, тоже вам корректуру дали?

— Нет, — говорю я, зеленея от беспардонного допроса и пытаясь сложить губы в самую ледяную улыбку, — здесь я в другом качестве.

В конце концов, если он наглеет, так почему бы и мне не последовать его примеру? Я ему ничего не должна.

— Так вы все-таки автор, а не корректор?

— Здесь автор, а там — корректор. А что, — стараюсь еще раз не менее холодно улыбнуться, — что, нельзя?

— Да нет, почему нельзя. Рукопись принесли?

— Принесла.

— Приняли у вас?

— Да, спасибо, приняли.

Ох, не видать мне этого издательства как своих ушей. Ну и ладно. Все равно самотек они не печатают, места в штате у них нет, а за корректуру они платят копейки. Наплевать. Лиза поможет, Леша поможет, Светка поможет, не пропаду. Катился бы он дальше, этот директор. Что там, кстати, было у Масяни насчет директора?..

— А что вам сейчас дали на корректуру?

Я называю книгу. Это как раз та, про которую было сказано, что она «на контроле».

— Ах, эта. Ну, смотрите, не подведите.

— Я, по-моему, еще никого не подводила.

Это я знаю, что еще просто не успела никого подвести, возможностей было мало — а он-то этого знать не может. Но он улыбается:

— Вы странная женщина. Обычно корректоры не носят в издательство свои рукописи, тем более в свои же собственные издательства — если, конечно, они с ума окончательно не сошли.

— Ну, значит, я сошла. До свидания.

Вот и поговорили. Вот и ладно. Вот и закончилась история с этим издательством, очевидно.

А через несколько дней позвонила Соня. Ей надо было в отпуск — а я не успевала. Я сидела уже не отрываясь, перестала ездить к Ивану, почти не выходила из дома — но не успевала все равно. Очень сложная рукопись оказалась, это правда, и редактором не до конца выправленная — в общем, я со своим козерожьим усердием должна была сделать все за всех — и не успевала никак.

— Ну где же вы? — кричит мне Соня в трубку. — Все горит!!!

— Соня, здесь очень много работы! Тут еще — вы, может быть, не заметили, тут еще нужна правка — я проверяю некоторые вещи, и оказывается…

— А это вообще не мой профиль! Ну, приносите, приносите, я сама как-нибудь!

— Нет, это никак невозможно, мне надо еще хотя бы два дня.

— Да какие два дня! Через два дня меня уже не будет.

— Ну не будет, что поделаешь — вы ведь ее кому-то передадите, эту книгу — или ее сразу на верстку?

— Ее уже на верстку… Ну ладно, хорошо — как доделаете, позвоните Юле — она глянет и отдаст верстальщику, а там разберемся. Только бы наверху про нее не вспомнили. Я через две недели вернусь, тогда доделаем. Да, деньги будут у Юли на той неделе…

Это называется — аврал, и еще это называется — сложности на работе, потому что мне сейчас отдуваться за то, что не доделала она, ей — за кого-то другого, а за все вместе, если в книге так и останется бардак, отдуваться, видимо, придется читателю. Это, в общем, и есть работа — раньше я не знала, на что это похоже.

Вечером я получила письмо от Светки — она написала, что работу мне нашла. Работу, надо сказать, просто прекрасную, как сперва показалось. Фирме, которая занимается продвижением какой-то продукции, я даже толком не поняла какой, но что-то интеллектуальное, требовался редактор — издавать их буклеты, писать какие-то тексты, править чужие — в общем, что-то вроде редактора-пиарщика. Зарплата приличная — то есть она, конечно, очень скромная, очень. За границу, даже в Египет, вряд ли уже поедешь, если конечно, питаться не одной гречкой и перестать покупать одежду вообще — но, во-первых, у меня сейчас и этого нет, во-вторых, я уже немного освоилась с рынком и поняла, какие на самом деле зарплаты у редакторов — в издательстве мне бы вряд ли стали столько платить. А главное — главное, у меня будет опыт, будет резюме, я буду чувствовать себя увереннее.

А писать можно и по ночам сейчас вот все равно нет времени писать — хотя я от тоски, перестав встречаться каждый день с Иваном, опять села за компьютер — и по две-три страницы в день, больше себе не позволяла — но все-таки записывала. Уж больно много новых впечатлений, жалко было терять. Минус только один — у меня совсем не будет времени на личную жизнь. Нет, два — Иван вряд ли одобрит эту работу, скажет, что надо «отсиживать». Но, может, и не скажет — и потом, я же теперь сама за себя думаю, нельзя об этом забывать. И еще один минус — не хочу и боюсь.

Привыкла к тихой спокойной жизни, домохозяйка, и хочу ее продлить. Не хочу, да — но что поделать? Тем более что у них уже есть все мои данные — и если я говорю «да», то надо будет идти на следующей неделе знакомиться. Я говорю «да». Там посмотрим.

И вот вечером, при полном параде, уложенная и накрашенная, я приезжаю к нему домой.

Была мысль поехать в джинсах, но ладно, не буду я заниматься эпатажем, хотя уже научилась и отчасти даже вхожу во вкус — черт с ним, не сегодня, тем более что с ним как раз я себя увереннее чувствую, одетая в броню светскости — а к ней и костюм подавай, так проще.

Большой новый дом — из тех, что всюду рекламируют, со шпилями, отрогами, флигелями и огромной огороженной территорией. Я и не думала, что директора издательств так хорошо живут. Вот только со вкусом у него, видимо, не очень — ну ладно, это его дело, не мое, но я бы тут жить вряд ли стала. Не дом, а торт со взбитыми сливками, баба на чайник, с рюшами и лентами, милая, на вас зеленый пояс…

Охрана внизу, разумеется. Тут все строже, чем в издательстве, хотя тут нет выписанных пропусков, тут сперва звонят наверх, долго говорят с кем-то, потом приходит кто-то вроде швейцара и проводит через двор, через вестибюль, выложенный мрамором с большими вазами по углам, с какими-то львами, с камином и даже с небольшим внутренним фонтаном, к лифту. В лифте лифтер, зеркала, диван. Из лифта на этаж — «вот ваша квартира». Да тут трудно ошибиться, квартира на этом этаже, кажется, вообще одна.

Дверь мне открывает женщина. Я привычно думаю, что это жена или, скорее, теща — но потом понимаю, что это прислуга. Никакого белого фартучка, разумеется, никакой наколки — но это же самая настоящая горничная! Ничего себе. И, поскольку к моему приходу уже готовы, снизу-то звонили — она ни о чем не спрашивает, просто здоровается, приглашает войти, берет у меня пальто, предлагает, если есть необходимость, вымыть руки — в холле дверь в небольшую ванную комнату, очевидно, это именно «вторая ванная», которая для гостей — и проводит по коридору в глубину квартиры: «Он вас ждет».

Квартира огромная, подлинных ее размеров я оценить не могу — и только выйдя под начинающее темнеть небо, понимаю, что потолок стеклянный и что это, кажется, именно то, что называется «пентхауз». Ощущение, что я попала во дворец. Или в рай. Зимний сад, пальмы, сейчас откуда-нибудь из-под крыши засвистят птицы, запоют гурии — а потом все это провалится в тартарары.

Он принимает меня за рабочим столом. Не самым большим — это, видимо, что-то вроде кабинета, скажем так, эта часть зимнего сада выполняет функции кабинета — и есть еще большой, длинный стол — а этот поменьше, с бумагами, а рядом еще маленький странный столик, со стеклянной столешницей и резными, гнутыми, деревянными ножками — для кофе.

— Ольга Александровна, принесите нам, пожалуйста, кофе. Вы курите?

— А у вас здесь разве можно курить?

— Здесь хорошая вентиляция. Позвольте…

Это тоже все как в кино — только в другом кино. Там, с Иваном, там, где я уже обжилась, там было «дно» — грязь, открытость, и если опасность — то явная, и там все уже стало своим.

Здесь — «высший свет», блеск и золото, здесь все скрыто, и я ничего не знаю, и не знаю, какова может быть опасность и есть ли она. Маленькая деревянная шкатулка, с откидывающейся крышкой — сигаретница, дорогая зажигалка. Я решаю не отказываться. Сегодня он ведет себя как джентльмен, не сколько даже преувеличенно, сама предупредительность — пока, во всяком случае.

Мы курим и пьем кофе. Он извиняется, что пришлось вызывать меня сюда, спрашивает, сложная ли была работа. Стараясь сохранить достоинство, не запутаться и не сбиться, я начинаю объяснять.

Мы сидим с ним почти два часа с моими вопросами. Обсуждаем детали, вникаем — он вникает, и я вникаю, заново. Он советуется со мной и решает при мне. И я вижу, что он опытный в этом деле, и это приятно. Он, в свою очередь, делает мне несколько быстрых профессиональных комплиментов — и это мне тоже приятно. Кажется, он вполне приличный человек, во всяком случае, когда выходит из амплуа хама-начальника. Сейчас он не начальник — сейчас мы с ним «вместе работаем».

И вот тут он вдруг называет меня по имени, и я застываю — потому что назвал он меня Анной. Я ему не представлялась, это верно, но полагала, что у него записаны мои паспортные данные, данные, которые я оставляла Соне для ведомости. Анной он меня знать не может. С какой стати я вдруг становлюсь Анной?

Договор мы подписали. Я вышла из издательства, остановилась на тех самых ступенях, которые, видимо, и определили мою судьбу, вдохнула весенний — уже совершенно весенний, март на дворе — воздух и пошла через улицу, в парк. Прямо по грязи, проваливаясь почти на всю длину каблука-шпильки, наплевать — я не должна больше думать о пятнах, я могу сегодня же купить себе новые сапоги, богатый человек может делать что хочет, это и есть свобода. И пусть я еще даже не настолько богатый человек — надо себя отпустить, надо это почувствовать, чтобы поверить, что теперь я действительно все могу. Ну вот хоть в этой грязи почувствовать — и я шла вглубь, без дороги, прямо к какому-то обрыву, за которым оказалось внизу футбольное поле, и голые штанги ворот, и уже кто-то сидит на лавочке, над обрывом, пиво пьет, и руку положил на плечо прижавшейся к нему девушки.

И вот я иду, тоже вроде бы в поисках лавочки, нащупывая в сумочке телефон, отыскивая заветный номер — звонить Ивану. Накануне я ничего ему не сказала — боялась спугнуть, боялась, что он меня отговорит, убеждала себя, что должна все решать сама. Иначе все будет, как с Сережей когда-то — он за меня решит…

Да просто я вчера слишком устала, слишком много было переживаний — у меня не было сил после этой роскошной нереальной квартиры, после коньяка и машины с шофером спускаться снова в подвал на «Третьяковской» и сразу же начинать жить по иным законам и правилам. Я отложила до завтра — и, когда шофер спросил меня, куда ехать, я назвала, поколебавшись несколько секунд, свой собственный адрес — я не поехала к Ивану, а поехала домой. Грезить о Париже.

Вот так странно устроена моя голова. И теперь я думаю — если Иван мне не ответит сейчас, когда я решилась ему позвонить — я сама буду в этом виновата. Я не захотела разделить с ним вчерашний вечер.

«Абонент временно недоступен». Что ж, он в метро. Так и должно быть. Перезвоню минут через двадцать — а пока у меня есть время подумать о том, что было вчера — и о том, что было сегодня. Потому что сегодня случилась еще одна вещь — ее нельзя было ни предсказать, ни запланировать. И это чудо, чудо, что мне удалось сохранить спокойствие и ничем не выдать себя.

Договор мы подписали в кабинете Василия Игоревича, в присутствии юриста и еще каких-то сотрудников. Он поздравил меня, поздравил всех с обретением нового автора, было даже сказано что-то вроде: «Надо бы шампанского — но шампанское потом, сперва результат!» Деньги сегодня днем должны быть у меня на счету — счет они открыли мне сами.

Потом все ушли, а он вызвал к себе редактора, с которым мне предстоит работать — чтобы обговорить всем вместе детали — впрочем, как я поняла, она уже была в курсе и подготовила, по его заданию, некий план действий.

Я сидела в кресле, когда она вошла — в очень удобном кресле у стола с сигаретой и чашкой кофе — все располагало к спокойной, приятной беседе. Это меня и спасло — я вцепилась в сигарету и в чашку. Потому что она сразу же показалась мне смутно знакомой — смутно, я не могла понять, где ее видела, и, слава богу, у меня хватило ума не спрашивать у нее — думала, что сама вспомню.

Очень знакомое лицо. Платиновая блондинка, крупная, довольно миловидная, средних лет — Людмила. Она села к столу — и я отметила, конечно, некую скованность ее позы — я сидела не так, так я сидеть не научилась и уже, вероятно не научусь, так я сидела бы, если бы я была здесь подчиненной. Костюм светлый — приличный, но не более того, дорогих украшений нет. Она разложила мои рукописи, подалась слегка вперед и — вполоборота к нему, вполоборота ко мне, стараясь всем вовремя улыбаться, заговорила о моих текстах, о том, что можно использовать, где сильные стороны и какой желателен был бы сюжет. В какой-то момент он ее перебил — и она обернулась к нему, наклонилась, вслушиваясь в его слова — я успела еще подумать, как же он их вышколил, в каком страхе держит, каждое слово ловят, боятся, значит, — и вот тут я ее узнала.

Это была одна из девушек с кассеты. С той кассеты, которую я нашла у Сергея. Та самая, которая пыталась закрыться от камеры простыней и плакала. Я рассмотрела ее так хорошо именно потому, что Сергея в этот момент не было в комнате.

Больше я, разумеется, ничего не слышала. Моих сил хватило только на то, чтобы кивать и улыбаться — улыбка была, видимо, несколько вымученной, потому что хозяин кабинета заметил, что что-то не так и, поняв все по-своему, свернул разговор. Он решил, что я просто утонула в потоке информации — но поток обтекал меня, не задевая.

Я смотрела на нее и не могла поверить — один шанс из тысячи, из сотни тысяч был, что я могу ее встретить. Огромный город. Как это могло произойти? Я смотрела — и не знала, куда мне самой спрятаться, первое мое желание было — сделать движение к ней, второе — спрятаться, защититься от нее. Я испугалась, что и она меня узнает — и только потом поняла, что она узнать меня не могла никак. Она не видела меня никогда, видит первый раз в жизни, это совершенно точно.

— Анна Юрьевна, я понимаю, что вам сложно вот так, с ходу… Но это уже производственный процесс, ничего не поделаешь. Надо решить, о чем вы будете писать.

Сейчас я вообще не понимаю, о чем они говорят. А если не понимаешь — надо улыбаться и соглашаться, там разберемся. Сейчас мне не до их проблем — у меня есть свои. И тут я вспоминаю, что договор подписан, что я должна написать текст во что бы то ни стало, и что она мой редактор, ее ко мне «прикрепили» — и, значит, я должна буду теперь всегда, всегда ее видеть.

Если бы договор не был подписан, я бы ушла. Но он подписан. И она здесь, передо мной. Улыбается мне и просит не переживать — все образуется.

— Да, да, конечно, все образуется. Я подумаю насчет сюжета. Вы позволите мне немного подумать?

Подумать они мне позволяют — несколько дней. На прощание она оставляет мне свою визитку с телефоном: «Звоните в любое время, я для того здесь и работаю, чтобы вам помогать». И он тоже дает мне свою визитку с прямым номером и тоже предлагает звонить и советоваться.

Я киваю. Она уже вышла — и я мысленно несусь за ней по лестнице, вижу, как задирается край ее юбки, как она переставляет ноги по ступенькам, как стучат ее каблуки — это женщина, с которой занимался любовью мой муж, я хочу ее видеть, всю… Впрочем, раздетой я ее уже видела, так что уж теперь. Я сижу, уставившись на дверь, в руках у меня две карточки, ее и его, и я почти пропускаю мимо ушей приглашение в ресторан — отпраздновать сегодня вечером будущее сотрудничество и еще раз поговорить о том, чего они ждут от моего романа — может быть, там этот разговор пойдет легче, чем здесь. Я опять машинально киваю — да, да, конечно. Я думаю только о том, чтобы выйти за ней — и соглашаюсь на все. Он мне позвонит, ближе к вечеру, да? Хорошо, хорошо! Он провожает меня до дверей, и я вылетаю в коридор — но в коридоре, конечно, никого уже нет. И мне остается только месить грязь в парке.

Я нашла Ивана где-то в центре — он ездил по делам и сейчас собирался пройтись, просто по городу, просто так. Я напросилась гулять вместе с ним — до вечера время есть.

Через полчаса Иван встречает меня у метро — и мы идем в глубь каких-то узких старых улочек.

— Что ты такая дерганая? Случилось что-то?

Я рассказываю ему про договор и про издательство — быстро, скомканно, совсем не так как могла бы, как хотела. Я даже забываю про Париж — хотя вчера я думала, как приду к нему и скажу — поехали, покажи мне Париж, покажи мне рынок, поехали завтра! Мне не удалось насладиться своим торжеством — да полно, было ли торжество?..

Он слушает не перебивая.

— Это все хорошо — только что ты дергаешься-то? Ты всегда так по любому поводу так переживаешь — или еще что-то есть?

— Нет, не всегда.

— Значит, еще что-то есть.

— Есть.

Все это время я думаю только об одном — как ему рассказать. Мне надо кому-то рассказать — и почему бы не ему, ведь он самый близкий человек сейчас. Я не нахожу слов — потому что с самого начала боялась рассказать ему эту историю — это так пошло, так… Так пошло.

Пошлость липнет как дурная слава — и уже не отмыться. Я знаю, знаю уже, что мой прежний мир был безнадежно пошл — и вся эта история, история, случившаяся со мной и с Сергеем, как бы чудовищно она ни выглядела в моих глазах, в глазах других — прежде всего пошла. Презрительный взгляд, которым Иван окинул мою квартиру, раз и навсегда сказал мне, что он думает о моей жизни.

Мне достался кусочек этой упоительной свободы, этой богемы, этого настоящего, которым живут они, обитатели подвалов — свободы, которую нельзя купить за все мои деньги, за все деньги крупнейшего российского издательства, которое, судя по всему, директор его готов уже положить к моим ногам (я понимаю это, но думать об этом сейчас не хочу). Если я расскажу — нет, Иван посочувствует, конечно, но он посмеется, про себя — а может быть, отвернется из брезгливости. «То ли он шубу украл, то ли у него шубу украли». Жена застукала мужа с любовницей, встретила любовницу своего мужа и вцепилась ей в волосы… Газетные заголовки из «Московского комсомольца».

Нет, я не могу ему этого рассказать. И не только потому, что он отвернется — а потому, что это и не его мир. Я никогда не буду своей в его подвале, совершенно своей, я всегда буду чувствовать себя чужой, бедной родственницей, нищенкой, которую пустили на огонек — что, если сказка не окажется правдой, если нищенка не окажется принцессой, скрывавшейся до поры? В других можно верить с закрытыми глазами, в себя — нельзя, себя ты знаешь. В его мире я всегда буду сидеть у двери — а он пройдет сквозь мой, не оглянувшись, чуть только задев плечом о косяк, обрушив его и даже не заметив. Ему не интересна эта история. Я не буду ему ее рассказывать, я должна жить с ней одна — но, боже мой, боже мой, как же я не хочу его потерять! Я уже потеряла его — потому что боюсь, не решаюсь с ним это разделить. Что бы там ни говорила мама, что бы ни говорили все — о том, что все надо скрывать.

— Давай свернем.

Мы сворачиваем в очередной переулок и начинаем продираться между домами. Здесь все уже такое крошечное, такое узкое, окна смотрят в окна, подворотни зияют… Солнце еще светит и весна бежит по мостовой — первая, грязная, настоящая весна — весна, которая пахнет кошками, мочой и помойными ведрами. Не картинная, невыдуманная весна.

— Слушай, — говорю я, — знаешь, мне надо в туалет. Ужасно обидно, так не хочется вылезать отсюда — но придется возвращаться куда-нибудь к метро.

— Зачем?

— Ну как зачем? Искать место, где можно это сделать.

— Место можно и здесь найти. Смотри, до фига же места. Давай прямо тут.

— В подъезде? — с ужасом спрашиваю я.

— Ну, если тебе не хочется в подъезде — так и не в подъезде можно. Пойдем, поищем.

Он ведет меня в подворотню, мы проходим мимо мусорного бака, заворачиваем за угол — там, за небольшим выступом, место, которое почти ниоткуда не видно — разве что из окон верхних этажей. Таких дворов много в Питере — но и в Москве они есть. Почти ниоткуда не видно — но сверху видно все равно. В углу, у водосточной трубы — остатки грязного сугроба, мусор, собачьи следы.

— Вот тебе место.

Осознавая, что я делаю что-то ужасное, что это падение, полное падение, ниже пасть нельзя — я собираюсь помочиться на улице, как бомж, как алкоголик — я отдаю ему сумочку.

— Подержи. И отвернись.

— Зачем?

Действительно, зачем? Он ведь тоже видел меня всю.

Когда через минуту я поднимаюсь, все еще придерживая длинные полы пальто, он делает шаг ко мне и кладет руку туда, где еще осталось голое тело, которое я не успела прикрыть. Я почти вскрикиваю.

— Что ты делаешь?

— То, что надо. То, что тебе надо. И мне.

Я откидываюсь назад, я извиваюсь в его руках — из которых я уже не могу вырваться и не хочу.

— Увидят!

— Не увидят. А и увидят — не важно.

Быстрое движение рук по телу — его рук по моему телу, моих рук — по его. Мы еще не сложили «зверя с двумя спинами», но мы уже приготовились — скафандры наши раскрыты, мы две половины целого, готовые соединиться в одно. Соединимся ли мы, успеем ли, сумеем ли, почти не имеет значения — все уже произошло.

В подворотне раздаются шаги — и кто-то тяжелой мужской походкой проходит через двор, к подъезду — кто-то, кого я не вижу, потому что утыкаюсь Ивану в плечо, прячусь у него на груди — я не видела этого человека, а значит, стыда нет, не важно, видел ли он меня. Я дрожу. Холод забирается во все щели — во все дыры, во все прорехи, всеми путями пробирается к моему телу.

— Ушел уже он, не бойся.

Он чуть отталкивается от меня — и впечатывает меня в стену. Мы ползем по этой стене, мое пальто, наверное, оставляет на ней след, как оставляют кровавые следы раненые звери, когда волокут по земле свое полумертвое тело. Мы доползаем до края, я мелко перебираю ногами, чтобы не упасть, сумка моя где-то у Ивана, и я о ней уже забыла, мы доползаем до угла — и он сажает меня на ящик, спрятавшийся за мусорным контейнером. И тут, на ящике, происходит все, что должно произойти.

Когда мы потом выходим из подворотни, я бреду как пьяная — ноги подгибаются, хотя я изо всех сил стараюсь не показывать виду — но я висну бессильно на его руке, пальто расстегнуто, пальто безнадежно испорчено, вероятно, сумка — на плече у Ивана, по лицу моему блуждает, кажется, та самая глупая улыбка — а может быть, это гримаса страдания — я не вижу себя со стороны, но я счастлива. Я счастлива, если не считать того, что горечь расставания точит мне душу. Почему-то я уже предчувствую это расставание.

— Сигарету хочешь?

— Нет, не хочу.

— Тогда пойдем поедим.

И мы идем к метро, находим какую-то палатку, едим там стоя и пьем пиво. Вот так вот.

Я хочу сейчас только одного — ехать с ним куда угодно и не расставаться. Не расставаться никогда. Я смотрю ему в глаза, снизу вверх, и боюсь задать свой вопрос, свой главный вопрос: куда мы идем дальше? Место назначения значения не имеет. Куда угодно, лишь бы с ним.

Но он опережает меня.

— Ну ладно, — говорит он, — покурим еще, и поеду я.

— Куда?

— К Сашке. Мы там кино его монтируем, работы еще на двое суток минимум, безостановочно.

— А можно с тобой?

— Не сейчас.

Короткий ответ. Ответ, который не терпит возражений.

— Так что у тебя случилось помимо издательства? Хочешь — расскажи.

— Не сейчас.

— Ясно.

— Слушай, — говорю я в последнем отчаянном движении — поймать его, уже уходящего, за руку. — Слушай, поедем в Париж! У меня теперь есть деньги. Я так хотела поехать с тобой в Париж!

— Может быть.

Может быть — а может и не быть. Я сама не верю уже, что мы поедем в Париж. Хотя — не он ли учил меня, что все возможно?

Мы расстались с ним в переходе, и я, сверкая своей изгвазданной спиной, своим пальто, перемазанным там, где — никому из людей, которые смотрят на меня сейчас, не догадаться где, — поехала домой. Денег у меня не было совершенно — но и сил ехать в банк, выяснять, поступили ли деньги, не было тоже — да и хороша бы я была, новый клиент в таком-то виде!

Впрочем, мне полагались еще деньги за корректуру — маленькие, но свои. Я собиралась сегодня как раз выяснить их судьбу — но забыла, забыла под гнетом неожиданного, эфемерного богатства и страшных воспоминаний. Я ехала домой, на ходу вспоминая, что уже почти вечер, что сейчас раздастся звонок и что я обещала пойти сегодня в ресторан с Василием Игоревичем, со своим новым заказчиком — «отметить наше будущее сотрудничество». Какой длинный день, боже ты мой! Какой длинный день…

И вот через два часа я — в маленьком черном платье, в котором я ходила с Сергеем на приемы с деловыми партнерами по особым случаям, с золотой нитью на шее, с двумя кольцами — тонким обручальным и еще одним, с небольшим, но очень хорошим камнем, подарок Сергея на годовщину свадьбы, в коротком меховом жакете, на который пришлось сменить пальто, выхожу вниз, к машине, где ждет меня Василий Игоревич.

Я думала, что это будет та же самая машина, черная, большая, с шофером. Но это что-то совсем другое — темно-синего цвета, маленькое, изящное — в машинах разбираться я так и не научилась. И он сам сидит за рулем — выскакивает из машины, открывает мне дверцу… То есть мы будем с ним совсем одни.

Мы едем в центр, в какой-то район, где я никогда не была — надо же, а мне казалось, что центр-то я знаю! — в маленький, как сначала кажется, ресторанчик — но там, внутри, несколько залов, и в одном из них, в углу, у окна, наш столик, через два столика от небольшой эстрады, на которой уже сидят музыканты и поет какая-то женщина в серебристом платье, поет что-то английское, непонятное, тихо и печально. Стилизация под тридцатые годы, что ли, под фильмы с Хэмфри Богардом?

Очень хороший ресторан, мне по крайней мере так кажется — как будто и не в Москве. Хороший ужин, изысканное вино. Он не пьет — он за рулем, пьет только воду из бокала тонкого стекла. Я пью какое-то французское вино, которое посоветовал сомелье — красное сухое. Мы едим много разного мяса, очень вкусного — он угадал, я люблю мясо. Он вообще все угадывает — то ли он так хорошо уже изучил меня, то ли это стандартные приемы специалиста по обольщениям, на которые я с легкостью покупаюсь.

Наконец после десерта, кофе и обсуждения моего романа — на сей раз я изо всех сил стараюсь соответствовать, слушать, запоминать и думать, что и как дальше придется делать. Какой Париж, господи боже мой, мне ведь работать надо! Мне надо писать! Хотя слетать в Париж на два дня, за новыми впечатлениями — это я могу, это можно организовать как производственную необходимость, они мне простят.

После десерта мы поднимаемся и выходим на улицу, к машине. На улице промозгло — уже не зима, а до тепла еще далеко. Он сажает меня в машину, мы продолжаем разговор, катим по темным улицам, заворачиваем в переулки, и все никак не доедем до тех утопающих в огнях улиц, каких теперь так много в Москве — перед нами маленькие магазинчики с крошечными вывесками, двухэтажные дома, тяжелые, массивные шестиэтажные — то ли дореволюционные, то ли, наоборот, послевоенные, которые строили пленные немцы. Какие-то кованые ограды, двери посольств, неожиданно возникающие в лучах фар, встречные немногочисленные машины, стремительно проносящиеся мимо и плавно заворачивающие в такие же переулки, из которых мы сами только что выехали. Людей практически нет — по ночам этот камерный, тихий, удаленный от Тверской центр пуст.

Он останавливается возле какого-то дома.

— Хотите подняться ко мне?

— К вам? А мы разве…

Та квартира, в которой я была, в новом роскошном доме, была на другом конце Москвы.

— Там я работаю, провожу совещания, принимаю гостей, устраиваю приемы, если надо, иногда даже долго живу, когда много работы — но дом мой здесь. Поднимемся? Я хочу показать вам свою библиотеку. Это страшно избитая фраза, как правило, она означает намек на непристойное предложение, во всех романах есть — но я правда хочу показать вам свою библиотеку. У меня хорошая библиотека — от родителей осталась, они всю жизнь собирали — ну и я сам тоже кое-что добавил. Угощу вас чем-нибудь — и сам с вами выпью, а потом вызовем вам машину. У меня неплохой бар, подберем что-нибудь, соответствующее литературности момента. Вы вот пробовали, например, кальвадос? У Ремарка всюду пьют кальвадос — вы его пробовали?

— Нет, не пробовала.

— Ну вот, можно попробовать. Только предупреждаю — это водка, если не сказать хуже.

Я спала мертвым сном — и не хотела просыпаться. Сон, это прекрасно — во сне не надо думать, не надо решать, во сне у меня не было даже переживаний — мне не снились сны. И проснувшись, я стремилась снова уснуть — и так засыпала и просыпалась, наверное, раза три — пока не поняла, что давно уже день, что солнце, весеннее солнце готово прожечь шторы — и что надо вставать и решать, как жить дальше. Вчера у меня случилось три жизни — прежняя, настоящая и — будущая, что ли? Может, и будущая. Все зависит только от того, чего я сама хочу. Но этого-то я и не знаю, и оттого — хочу спать и не просыпаться. Иван мне сегодня не позвонит — это я знаю точно. Если бы он позвонил — все было бы хоть немного проще.

Я встала и начала убираться. Потом бросила на полдороге и включила компьютер. Потом бросила и это — что толку тупо смотреть в экран, что писать, не известно никому, и мне тоже. Я сидела и вспоминала вчерашний день — и решила, что хоть что-то, хоть что-то я могу в этом вчерашнем дне изменить, разрешить, поставить «окончательный диагноз». Я могу встретиться с Людмилой, вот что. Это тяжело — но это даже проще, чем думать об Иване. Вся эта история была давно — жизнь назад, две жизни назад. Это прошлое — и надо забить гвоздь в крышку его гроба. Тем более что встречаться мне с ней все равно придется — так чем раньше, тем лучше — и лучше тогда, когда я сама решу. Чего мне ее бояться? Это она должна бояться меня.

Я позвонила ей на работу — и предложила встретиться вечером и обсудить план романа. Деловым тоном, коротко. Место я предложила сама — полукафе-полуресторан, я даже никогда там не была — выбрала его по интернету. Позвонила и заказала столик. Поехала в банк. А потом, убедившись, что на счету у меня солидная сумма, взяла часть денег и пошла по магазинам.

Выбрала себе новый костюм. Как девочка, спешащая на свидание, а на самом деле как холодная расчетливая сука — уж не становлюсь ли я и в правду сукой? — Как умная расчетливая женщина, так скажем, желающая поразить соперницу, как авантюристка, почти как воровка — переоделась прямо в примерочной и, сверкая новыми нарядами, вышла, взяла такси, поехала в салон, сделала прическу, маникюр, макияж — за все могу заплатить! — И к семи часам была уже на месте, сияющая, роскошная, грациозная, с грудой покупок, с улыбкой на устах — как будто ничто меня не гложет. Я решила играть — и играла довольно неплохо, по крайней мере до поры.

Произвести на нее впечатление у меня получилось. Я порхала в новом костюме, предлагала выбрать еду, улыбалась и даже блистала остроумием — старалась как могла. Она пришла в том же костюме, что и вчера, только в другой блузке — и мы обе в полной мере смогли оценить эту разницу между нами. Я давила на нее со всей светской жестокостью, на которую была способна — это был реванш, возмездие и просто артподготовка — убедить ее в моем превосходстве и заставить потом говорить и делать то, что я от нее захочу. Я сама еще не решила, чего хочу именно, но зачем-то я ее позвала — и, стараясь повторить вчерашнюю тактику с ее начальником, не приступала к самому важному, выжидала, сколько могла, насколько сил хватило.

Она выглядела довольно бледно — во всех отношениях. По сравнению со мной — очень бледно. Я ее подавляла, показывая, что хозяйка положения я, но, как только поняла, что сил терпеть и играть больше нет — тут же упала со своих высот и превратилась из победительницы в обычную женщину.

Следующие три недели я пишу, практически не вставая. Я пишу, пишу, пишу — без остановки. Людмиле я ничего не показываю, а на вопросы Василия Игоревича, когда он звонит и спрашивает «как дела?» — отшучиваюсь. Я нашла сюжет, нашла, про что писать. Как это ни цинично, я пишу про Сергея. Можно сказать, что сюжет — это последний его мне подарок, а можно — что я научилась из всего извлекать выгоду. Все, что меня не убивает, делает меня сильнее — кто это сказал, неужели действительно Ницше, как утверждает Яндекс? И если Ницше, то откуда это знаю — ведь я никогда его не читала.

Я писала самый женский роман — про мужчину. Я выписывала его из себя, как выдергивают стрелу, вытаскивают занозу. Я окончательно освобождалась — я могла уже позволить себе освободиться. Все кончилось — вот про Ивана я не могла бы писать роман, хотя он был для меня в тысячу раз важнее и интереснее — потому что кончилось еще не все. «С элементами детектива». С элементами, да — элементов тут предостаточно. Я притащила сюда всех женщин, которых только могла вообразить в жизни этого человека, я заставила их самих разбираться с тем, что там происходило, не перекладывая на плечи следствия, я писала «детектив изнутри» — не с точки зрения сыщика, а с точки зрения «преступника и его окружения».

Мой роман был как хор женских голосов — каждый пел об этом мужчине и каждый пел свое. Как ни странно, мне это почти ничего не стоило. Мне не надо было выдумывать — а то, чего я не знала, додумывалось с легкостью. Я позволила себе знать, как все было на самом деле. Хотя ничего я не знала, ничего. Но теперь это уже не имеет значения. Пусть. Написать и забыть. Написать, забыть, получить много денег, уехать в Париж и быть счастливой. Сначала написать.

Ивана я видела дважды за это время. Один раз ходили на танцы, один раз — в гости к Леше и Лизе. Леша громогласно радовался моему неожиданному успеху и предрекал мне грандиозное будущее. Иван по этому поводу молчал — его это, кажется, не слишком занимало. Лиза была наиболее трезва и обсуждала со мной детали, но я была честна только наполовину — с готовностью говорила про счастливый случай и условия контракта, однако насчет сюжета молчала как партизан. Не хотелось мне вываливать здесь свой сюжет.

Вопрос о Париже подвис и был отложен на неопределенный срок — я сама уже хотела сперва разделаться с текстом. В Бирюлево было хорошо, мы пили вино, был чудный вечер — но потом я поехала домой, а Иван поехал еще куда-то. Я не настаивала. Я надеялась, что, если взять тайм-аут, если не давить на него — все еще будет, и Париж будет. Банальная история, в сущности — встретились, увлеклись друг другом, бурный секс, каждую ночь вместе — а потом прелесть новизны исчезает, все становится не так остро — и надо иметь мудрость и терпение, чтобы удержать эту шаткую конструкцию — дождаться, чтобы она стала прочной. Может быть, она еще станет прочной. А пока надо писать.

Василий Игоревич тоже появлялся дважды. Один раз — просто звонил, узнать, как дела — а в другой раз пригласил в театр. Крошечный театр на Никитской, бывшей улице Герцена, зажатый между зеленым знанием Дома культуры медиков и красным зданием театра Маяковского — «Геликон-опера». Маленькое тесное чувственное пространство, где оперные певцы поют в двух шагах от тебя, как на неаполитанских улицах. С первого ряда ты можешь рассмотреть родинку на плече, родинку, о которой знает лишь тот, кто провел ночь с этим человеком — и ты, зритель с первого ряда, знаешь теперь. Мы смотрели «Кармен». А потом ужинали, и он отвез меня домой — но просить позволения подняться не стал.

Да, маме я, конечно, сказала про заказ на роман, поразила, удивила, показала деньги и успокоила. Она вздохнула и заметила, что радоваться рано, потому что я опять бегу от ответственности и судьба все делает за меня — но раз уж делает, то так тому и быть.

Борис позвонил на следующий день вечером и стальным голосом сказал, чтобы я обязательно приходила к нему на свадьбу. И что Сергея там не будет. Я обещала.

А чуть позже позвонил Василий Игоревич и самым деловым тоном осведомился, как обстоят дела с романом. Потому что прошло уже довольно много времени — и я, конечно, могу располагать собой, но хотелось бы знать, по крайней мере, что у меня есть план действий. Сказал, что все немного волнуются, потому что прошел месяц после подписания договора, а никакой уверенности, что работа идет, нет. Еще раз предложил свою помощь, синопсисы, редакторов, даже «литературных негров», если надо. Я ответила, что работа идет, что я пишу и что осталось уже всего несколько глав.

Он не поверил. Не верил, что начинающий автор может работать так быстро. А мне кажется, что именно начинающий так быстро и может работать — тем более в том случае, если для него написание этого текста — вопрос выживания. Не финансового, а чисто психологического — написать и забыть. Когда я поставлю точку, я окончательно избавлюсь от этой истории.

— Но можно хоть посмотреть? Я понимаю, что «дуракам полработы не показывают» — но я все-таки не совсем дурак, Анна Юрьевна. Я потрясен вашей решительностью, вы очень ответственно подошли к делу, и я понимаю, что вы опасаетесь давления — но я обещаю даже не пытаться влиять на вас в плане каких-то изменений, пока вы не закончите работу. Просто дайте посмотреть, хотя бы часть. Я понимаю, что потом многое может измениться, но все-таки.

— Вряд ли что-то изменится. Через неделю, максимум через две я отдам вам весь текст. Он будет небольшой по объему, но плотный.

— И прекрасно. Но, простите, не могу удержаться — любопытство разбирает. Я очень нетерпеливый человек, если вы заметили.

— Нет, не заметила. Мне казалось, что как раз довольно терпеливый.

— Это только с вами. В случае с вами я стараюсь сдерживать свое нетерпение.

Это был очередной намек, кажется? Но сейчас мне не до него.

— К работе это не относится. Очень прошу вас, ну дайте хотя бы кусок любого объема, чтобы хотя бы отчасти представить себе сюжет и стиль, стиль, главное.

Я решила, что хуже уже не будет, тем более что в противном случае мне начнет названивать Людмила и придется обсуждать все с ней, а это совершенно лишнее сейчас — и согласилась отправить ему текст по электронной почте. Отправила и стала работать — как машина, как механизм — быстрей, быстрей, к концу. Я писала иногда уже по две главы за день.

Назавтра он позвонил снова — и попросил разрешения приехать.

— Не сейчас, Василий Игоревич, мне некогда. Я не хочу останавливаться. Я хочу закончить.

— Я понимаю. Я прекрасно понимаю вас. Очень хорошо понимаю. Поэтому никуда не зову и не хочу даром тратить ваше время — я мог бы пригласить вас куда-нибудь, но только в том случае, если вы сами хотите отвлечься и развеяться.

— Нет, не хочу ничего сейчас, простите.

— Охотно прощаю. Потому и напрашиваюсь в гости — ненадолго. Чем вам ехать ко мне, терять время, или идти куда-то… Я просто хотел сказать вам несколько слов, но не по телефону. Позвольте мне заехать к вам после работы, на полчаса.

— У меня не убрано.

— Это не страшно. Я вообще никуда не буду смотреть, только на вас, обещаю. И совсем ненадолго. Если дадите чаю на кухне, буду благодарен. И сразу же уеду. Поверьте, я буду последним идиотом, если стану вам мешать — вы же на меня работаете.

В общем, вечером у меня намечались гости — и надо было отрываться от компьютера, убираться и одеваться.

Но от компьютера оторвалась я в результате уже после семи, и, наскоро пропылесосив пол и запихав в шкаф вещи, побежала в ванную. Через пять минут выскочила, в халате и с мокрой головой — одеваться, сушиться, краситься… Выскочила полуголая — а в коридоре стоит Сергей. Стоит и на меня смотрит.

Очень долго мы так стояли, молча. Я заворачивалась в халат все глубже и глубже — а потом наконец очнулась и пошла на кухню.

— Ты бы хоть поздоровалась.

— Здравствуй. А как ты вошел?

— Ну, у меня же есть ключ.

— Ты мне его отдал.

— Подумаешь, был еще один.

Я села в углу, у окна — больше ничего придумать не могла, хотя, если он настроен решительно, это самое плохое место — отсюда не выбраться. Это только когда смотришь детектив, думаешь — что же ты дурак, забился в щель, там же ловушка. В жизни думать некогда, все сами идут в ловушки.

Он стоял в дверях, смотрел почему-то на наши кухонные полки, раскачивался с носка на пятку. Я знаю эту его манеру, я скучала по ней. И по нему скучала — сердце не камень. Вот по этим привычным, ничего не означающим жестам скучала. По тому, как он поднимает руку, когда открывает дверцу шкафа, как завязывает галстук, как оборачивается на пороге, уходя на работу… Впрочем, все это лирика. Кажется, он выпил — но он не был пьян, он был просто «слегка на взводе».

— Ничего не поменяла, все как было оставила.

— Ничего не меняла, некогда и незачем.

— А почему некогда, работу нашла?

— Нашла.

— А где, если не секрет?

— В издательстве.

— Молодец. Сама нашла, никто не помогал?

— Практически сама.

— Молодец. Молодец, Машка.

— Чаю хочешь?

Вот так, вместо того чтобы поить чаем Василия Игоревича, я стала заваривать его для Сергея. Просто, как будто и не было ничего. Он сел на свое обычное место, я стала доставать чашки.

— Как живешь?

— Нормально. Работы много.

— Это хорошо.

— А ты?

— А я уже нет.

— Что — нет?

— Не нормально.

— Почему?

— Ну, во-первых, потому что без тебя…

— А для тебя это имеет значение?

И вот тут сразу стало видно, как он завелся. Хотя внешне это практически ни в чем не выражалось, он завелся внутренне — но я-то знала, как это у него бывает, все-таки за пять лет я успела узнать его разным, несмотря на его ровный, казалось бы, характер.

— Для меня — имеет. Для меня это имеет очень большое значение. Ты это могла понять и в прошлый раз.

— Хорошо, это я понимаю. А во-вторых?

— А во-вторых, я сегодня по твоей милости остался без работы.

Значит, Борис ему все сказал. И не только ему, видимо. До этого момента я могла думать, что он просто не позвал его на свадьбу.

— Борис вчера припер меня к стенке. Не знаю, сам он все раскопал, или ты где-то нарыла…

— Что нарыла?

— Да ты же сама знаешь. А не знаешь — и не важно. В общем, можешь радоваться — с работы меня уже уволили. И из коллегии, скорее всего, исключат. До решения, конечно, еще далеко — но мне уже было заявлено, неофициально, что оно будет. Остается только молить бога, чтобы этот идиот не раскопал кого-нибудь, кто подаст на меня в суд.

— А он собирается?

— Кажется, нет. Но, судя по твоей реакции, вы с ним это все обсуждали.

— Обсуждали. Я его встретила позавчера на бульваре.

— И все рассказала…

— А почему, собственно, было не рассказать? Он меня спросил, куда я пропала и стал говорить про какую-то новую работу, которую я якобы нашла… Что мне было врать? Я не хотела врать.

— Ну понятно. Ты встретила своего любимого Борьку и выплакала ему все в жилетку.

— Не выплакала. А спросила и сказала.

— Что спросила?

— Хотела узнать, такой же он, как ты — или все-таки нет.

— В тебе появилась страсть к психологическим экспериментам. Это что-то новое.

— Во мне вообще появилось много нового. Я должна быть тебе благодарна, благодарна за то, что мы разошлись — столько есть нового, оказывается, о чем я никогда не подозревала.

— Интересно жить, да? Это хорошо. Жить очень интересно. Мне всегда было интересно жить.

— Правда?

— Правда.

— А тогда, когда ты спал с этими женщинами, тебе было интересно?

— Все ты о том же. Несущественно это. Нет, не особенно. Там в другом был интерес — в том, чтобы жизнь оседлать, а не бабу. Жизнь надо оседлывать любыми средствами — теми, которые есть у тебя под рукой.

— Раньше ты мне этого не говорил.

— Раньше ты жизни не знала.

— А тебя это устраивало.

— Устраивало.

Мы пили чай и разговаривали как вполне мирные супруги, пусть поссорившиеся, пусть уставшие друг от друга, старые супруги. Про халат, голые ноги и мокрую голову я благополучно забыла. А потом посмотрела на часы и вспомнила о Василии Игоревиче.

— Ко мне сейчас должны прийти. Так что это не лучшее время для объяснения. Надо было тебе меня заранее предупредить.

— А кто придет?

— Директор издательства.

— Зачем?

— По работе.

— Он по работе вечером к тебе ходит, а ты перед его приходом из душа вылезаешь? Что же это за работа такая?

— Не та, о которой ты подумал. Не совсем та.

— Не совсем та — это уже интересно. А что именно?

— Интеллектуальная проституция. Я роман для него пишу.

— Роман? Для него? То есть за него, что ли?

— Нет, за себя. У меня договор и мне надо срочно сдавать рукопись. Вчера я послала ему часть текста и он настаивал — хочет, видимо, объяснить мне, что я делаю не так, по его мнению

— Ну ты даешь, Машка! Ты видно действительно с того времени сильно продвинулась. Неужели кто-то станет покупать твою писанину?

— Может, и станет, а может, и нет. Пока у меня ее только издатель покупает, я не дописала еще, что нужно.

— Ты роман за два месяца написала?

— Меньше.

— Фантастика. Ты склад талантов.

Молчу, просто молчу.

— Раньше это была бабья блажь. Раньше слово «деньги» не упоминалось — а сейчас ты вот говоришь: «купил»…

— Купил, да. Мне повезло, я заключила хороший контракт.

— То есть сможешь кормить семью?

— Почему семью?

— Потому что у меня же работы теперь нет.

— А мы что, разве семья с тобой?

Зазвенел звонок. Домофон.

— Это что, он уже?

— Наверное.

— Ты его в таком виде собираешься встречать?

— Собиралась в другом. Ты же пришел.

— Оденешься?

— Знаешь, и так сойдет.

В конце концов, мне наплевать. Я нажала кнопку и вернулась на кухню.

— Сергей, уйди. Я не хочу при нем обсуждать наши проблемы.

— Значит, у нас есть общие проблемы. Это хорошо. Потому что я, собственно, пришел сказать тебе, что надо нам жить вместе.

— Ты сегодня пришел это сказать, когда тебя с работы выгнали?

— Знаешь, да. То есть стандартная ситуация: крутой мужик говорит — да пошла ты, потом его бьют и он приползает на коленях. Так в кино, так это должно все с твоей стороны выглядеть, и любой чужой то же самое подумает.

— А на самом деле?

— А на самом деле мне плевать, что подумают другие. Я не знаю, как ты прожила эти два месяца — я так понимаю, насыщенно. Я их прожил не очень хорошо — потому что мне не хватает тебя. Я к тебе в любой день мог прийти и сказать — давай все забудем. Но ты же гордая. Ты мне показала, что ты гордая. Что ты сильнее, чем я мог ожидать, или хоть прикидываешься сильнее. Я бы пришел, а ты бы меня выставила. Сегодня самый подходящий случай. Я просто не имел права упускать такой случай. Я не пропаду, я поднимусь — черт с ней, с этой работой, не сошелся на ней свет клином. Но мне таки будет плохо, да, и будет из-за тебя — ты же на меня Борьку натравила. И кровь он мне попортил и еще попортит, и грязью я умоюсь.

— Сережа, по-моему, ты уже раньше грязью умылся — и я вместе с тобой. Перестань.

— Дело-то не в этом. Дело в том, что сегодня я к тебе прихожу несчастный и ничего не могу тебе предложить. У тебя есть шанс остаться гордой — и быть благородной. Давай, мы это все простим сейчас, друг другу простим все — и дальше уже вместе как-нибудь выкарабкаемся.

— Зачем ты мне все это говоришь?

— Затем, что ты же правды хотела. Вот я и говорю тебе правду. То, что на самом деле думаю, не прикидываюсь. Если бы хотел прикидываться, пришел бы с розами, валялся бы в ногах. Говорил бы, что был козлом и любил всю жизнь только тебя одну.

— Жалко, что ты не пришел с розами.

— Но ты же хотела этой правды! Ты же без нее пять лет жила, ничего не замечала, а потом вдруг захотела!

Звонок в дверь. Я поднимаюсь и иду открывать. Он догоняет меня в коридоре, прижимает к двери, наваливается на меня всем телом — я его чувствую, всего, как в постели, через брюки, пиджак и рубашку, через свой тонкий халат. Тело человека, с которым мы ложилась спать каждую ночь вместе, пять лет.

— Машка, ну не будь дурой. Я тебя люблю. Не любил бы — не пришел бы.

Мы стоим так долго. Я знаю, что за дверью сейчас слышно каждое наше слово. Я вспоминаю все наши пять лет жизни, все, что у нас было, от начала и до конца, вспоминаю подвал, коммуналку и мусорный бак, с Иваном, вспоминаю игру света в бокале и тонкий, пьянящий флирт с этим, который стоит за дверью…

— Пусти, дай я открою.

Не знаю, что он там слышал, Василий Игоревич, но зрелище мы, несомненно, представляли собой хорошее. Сергей — во всем великолепии своей почти военной выправки, дорогого костюма, легкого опьянения и куража и я — маленькая, страшная, босая, в коротком халате, со злым лицом, всклокоченной головой и без косметики. Хорошо хоть этот пришел без цветов — было бы смешно. Хотя то, что все они без цветов приходят — это скорее грустно.

— Проходите.

Немая сцена скоро заканчивается. Я запускаю Василия Игоревича в квартиру и веду в гостиную, чтобы не тыкать носом в грязные чашки. Сергей стоит в дверях по-прежнему. Здороваются они коротко, без рукопожатия. Я думаю, извиняться ли за свой странный вид — и решаю, что нет, не надо извиняться.

— Анна Юрьевна, простите, я, кажется, не вовремя.

— Ничего. Вы же хотели коротко поговорить — вот и давайте коротко. К сожалению, я даже чаю вам сейчас предложить не смогу.

— Анна Юрьевна? — вступает вдруг Сергей со своего места. — Это с каких пор ты Анна?

— Ну я же и не Маша, правда? Это мой псевдоним.

— Всю жизнь была Маша!

— Не всю. Так, как папа назвал — так все равно никто не зовет. С тобой была Маша.

— Ясно, — говорит он.

И я узнаю это «ясно» — «ясно», которое я услышала впервые в жизни от Ивана! Значит, он тоже умеет так говорить — а я и не знала.

— Василий Игоревич, простите, я вас не представила друг другу. Это Сергей, мой муж. Василий Игоревич, директор *** — название издательства я все-таки произношу, чтобы было понятно, что к чему.

— Ого! Машка, я тебе в третий раз хочу сказать, что ты молодец! Крупнейшее в отрасли… Не дала и тут себя провести. Выбрала лучшее, на дешевку не повелась. Молодец. Нет, я в тебе тогда не ошибся. Ошибся только в подходе. Подход к тебе нужен был другой. Нельзя было оставлять тебя дома — был не прав, признаю. Надо было дать тебе раскрутиться. Размаху не хватило. Но это поправимо.

— Ничего не поправимо. Я просила тебя — не надо сейчас.

— Почему не надо? Его стыдишься? Не стыдись. А мне и вовсе стыдиться нечего. Я у себя дома.

— Ты не у себя дома.

— Хочешь, чтобы я ушел, а он остался — так, что ли? Правильно я тебя понял?

— Уходите оба.

Я роняю это неожиданно — не собиралась, с чего гнать этого неповинного, почти ни в чем не повинного Василия Игоревича — но слово уже сказано, и это единственно возможное сейчас слово.

— Дурочка. Я тебя люблю. Я твой муж. Как была дурочкой, так и осталась.

Я смотрю ему в лицо и думаю, что он прав — он мой муж. Так было, так и есть еще до сих пор — но вот сейчас за ним закроется дверь и так не будет уже никогда. Никогда, никогда. И еще я вспоминаю Ивана и тоже почему-то думаю — никогда, никогда. Могло бы быть — всегда. А будет — никогда.

— Мне кажется, дама просит нас уйти.

Это вступает Василий Игоревич — молчащий, наблюдающий.

— Вы мне не указывайте!

— Я не указываю вам, я указываю на тот факт, что нам с вами предложено было покинуть дом. По-моему, все было сказано очень ясно.

— Вас это не касается. Еще раз вам говорю. Это наше семейное дело.

— Согласен. Ваше семейное. Я тут человек лишний. Но нас просили уйти. По-моему, если просят уйти — надо уходить.

— Это по-вашему!

— А по-вашему что — нет?

— А по-моему, — говорю я, — сейчас тут будет драка. Уходите.

Ах, если бы здесь был Иван! Пусть бы была драка, пусть. Но Ивана здесь нет и не будет.

— Уходи, Сергей. Я тебе сказала — нет. Я ничего не хочу. Вообще ничего. Я хочу, чтобы ты ушел — потому что жить мы с тобой уже не сможем. Я не смогу Василий Игоревич, простите за безобразную сцену, но сейчас я буду вам очень признательна, если вы оставите меня одну.

— Разумеется, — и, обращаясь к Сергею: — Пойдемте!

Я хватаюсь рукой за косяк — у меня вдруг в буквальном смысле подкашиваются ноги и перед глазами начинают плыть круги. Они стоят и смотрят. С огромным трудом, еле двигая губами, я повторяю ту же самую пошлую, мелодраматическую фразу:

— Уходите оба.

Сергей рвет ручку входной двери, выскакивает, не оборачиваясь. Следом за ним, немедленно выходит Василий Игоревич. Все. Мне остается только запереть на замок. Все, все. Я одна.

Я стою так еще минуту, а потом иду в ванную. Меня тошнит.

Через три дня я вышла из здания медцентра и остановилась на тротуаре, подставляя лицо солнцу, щурясь и пытаясь понять, спускаться ли мне в переход, или просто переждать поток машин. Наверное, надо спускаться. Не хочется — в переходе грязь, темнота и холод, а здесь — свет. Никогда здесь не спускалась, всегда переходила поверху. Но теперь надо.

Меня только что торжественно поздравили, продемонстрировав результаты анализов. Я беременна.

Как я умудрилась об этом не подумать, теперь мне самой уже не ясно. Дисфункция, нерегулярные месячные, закончившиеся таблетки, моя полная уверенность в своем бесплодии, все то, что произошло за последние два месяца, новая жизнь, новая работа, полный бардак в голове… Мне некогда было об этом думать. Подумала и забыла. Подумала, что надо бы сходить снова к врачу, что не следует, конечно, так все прерывать, раз уж лечилась столько лет — но мне-то как раз и не хотелось идти туда, где неизбежно пришлось бы отвечать на вопросы и признаваться, что у меня «новый партнер». К этому врачу можно идти, только когда у тебя все стандартно, как у всех и как всегда. Если не как всегда — значит, надо вываливать на стол свои внутренности, а гинеколог не психоаналитик, да и к психоаналитику я никогда не ходила.

Словом, я не ходила два месяца к врачу, потому что не хотела. Но после того как меня тошнило всю ночь и почти весь следующий день. После того как я лежала пластом в квартире и выла от тоски, потому что все ушли, а плакаться в жилетку и звать на помощь мне было некого. После того как я несколько раз брала трубку, чтобы позвонить Ивану — и клала ее обратно, потому что гордая. После того как к вечеру я вдруг пришла в чувство и подумала, что отравиться нечем, а для нервного срыва все это продолжается слишком долго — после всего этого я выползла из дома и пошла в аптеку. И вот там уже, пытаясь выбрать себе что-нибудь желудочное и что-нибудь от нервов, я случайно взглянула на стенд с тестами для беременных — и у меня вдруг закрались подозрения.

Врач из центра, долго ругавшая меня за то, что я пропустила осмотр и сорвала курс лечения, сперва не поверила, что такое возможно. А сегодня, когда все было уже окончательно ясно, сказала, конечно, сакраментальное, то, чего я и ждала: «Муж обрадуется». Я долго думала — говорить ей или нет, что ребенок не от него? Решила все-таки сказать — пусть будет, для науки.

Сказала, что ребенок от другого мужчины и что с мужем я развелась. Что ж, так бывает — с одним нет, а с другим — да. И за этим, разумеется, последовал неизбежный вопрос: буду ли я оставлять ребенка? Я кивнула — и, выслушав все положенные речи, все соответствующие наставления, постаралась как можно скорее уйти. После теста у меня не было сомнений, я была уверена, что это беременность — но страшно так обмануться, и я постаралась как-то заморозить в себе все чувства, не думать ни о чем, пока не станет точно известно. Теперь все точно.

На прощание мне посочувствовали и сказали, что радость большая, но одной с ребенком будет нелегко. Кажется, намечался даже бабский разговор из серии «как бы сделать так, чтобы муж не узнал, помириться и уверить его, что вот оно наконец пришло долгожданное…» или «как бы это превратить в брак с тем, кто…» — но это я в корне пресекла и сбежала. А мальчик или девочка — этого, конечно, узнать пока было еще нельзя.

А наутро позвонил Василий Игоревич — и предельно корректно поинтересовался, как мои дела. Я сказала, что дела отлично, с финалом произошла некоторая задержка — но она будет исправлена в ближайшее время. Если, конечно, его все это устраивает и ему вообще нужен финал всей этой истории.

— Финал мне очень нужен. Я бы очень хотел счастливого финала. Во всех отношениях.

Двусмысленность этой фразы я опять по привычке попыталась проигнорировать, отметив, правда, что для человека, которого ткнули носом в семейные разборки с грязным бельем и поставили в крайне неловкую ситуацию, он ведет себя достаточно достойно. Как будто и не было ничего.

— То есть текст вас устраивает?

— Более чем устраивает. В связи с этим у меня к вам небольшое предложение. Если вы согласны на прежние условия — то есть подписать контракт на серию романов и быть связанной с нашим издательством на довольно длительный срок — я хотел бы начать уже раскручивать этот проект. Для бизнеса это необходимо.

— А что от меня требуется?

— Для начала — небольшая презентация. Фуршет, пресса, деловые партнеры. Нам надо вас предъявить миру и сказать, что мы зажгли новую звезду. Ну и потом потихоньку начать пиар-компанию.

— Зажгли звезду… Ну что ж. Звезду так звезду.

— Вы не рады?

— Почему, рада. Мне очень нужен этот контракт, и если моя работа вас удовлетворяет, я не отказываюсь.

Про себя я думаю, что, если весь мир — или хотя бы большая его часть построена на обмане, если и впрямь не обманешь — не продашь, и пословицы и поговорки русского народа действительно являются «школой жизни» — я тоже имею право на небольшой обман. В контракте не было прописано, что я не имею права рожать детей. Говорят, такие контракты тоже существуют, Светка мне рассказывала, что в некоторых местах при устройстве на работу подписку дают на эту тему — но в нашем контракте об этом не было сказано ни слова.

— А когда вы планируете презентацию?

— На следующей неделе. Скажем, во вторник. Это достаточно камерное мероприятие, и у нас уже все подготовлено. Вас устроит этот день?

— Вполне.

Больше ни о чем мы не говорили, никаких объяснений у меня не потребовали — и слава богу. Да и какие тут нужны объяснения.

— Ну, Машка, ты даешь! — наконец орет кто-то из девчонок, по-моему Василиса.

Застенчивая Надя глядит на меня круглыми глазами.

— Да-а-а, Марианна, странная ты натура. Двуименная, двуличная. Мы тебя, конечно, плохо знали, ты у нас была гастролершей из Москвы, столичная штучка, но ты нас удивила! Каков поворот сюжета!

— Да ладно тебе, Чернова, — вступается за меня Танюша. Она у нас самая правильная. — В конце концов, брак по расчету, к тому же основанный на взаимном уважении и понимании — между прочим, штука долговечная!

Я улыбаюсь. Как я рада всех видеть!

Пополневшая Мэри с любопытством спрашивает:

— Ну а теперь-то как у вас, Маша? Как у тебя с ним — все сложилось?

— Хорошо, девочки. Все очень хорошо.

И я снова улыбаюсь. Что я могу рассказать девчонкам? Как передать словами мое огромное чувство бесконечной благодарности человеку, который наполнил мою жизнь смыслом и любовью, стал настоящим отцом моему ребенку, заставил меня поверить в мой талант? Как рассказать словами о том, что я счастлива?

— Опять скрытничаешь? — ехидно спрашивает Чернова. — Автограф-то хоть дашь, знаменитая писательница?

Если вы — женщина-Козерог, то отлично знаете: вы не засматриваетесь на звезды, для этого вы слишком прочно стоите на земле. Ваши страсти упорядочены, каждая лежит на своей полке и ждет своего часа.

Женщина-Козерог, находящаяся под покровительством Сатурна, терпелива, настойчива и независима.

Вам никогда не узнать, что на уме у женщины-Козерога, если она сама не захочет этого. В умении скрывать свои мысли под настроением она преуспела лучше других. Но в одном вы можете не сомневаться — под ее внешним спокойствием всегда бушует пламя, горит огонь желания. Она может показаться холодной или слишком расчетливой, но это всего лишь маска.

Женщина-Козерог умеет добиваться поставленных целей, в этом, пожалуй, ей нет равных. Она превосходно осведомлена о том, что никакой талант не найдет выражения, если человек не умеет работать. Практичность, организованность и амбициозность — вот главные слагаемые ее успеха.

Женщина-Козерог уважает власть, успех и традиции. Ей присуща редкая способность преодолевать трудности на своем пути и приспосабливаться к окружающей обстановке.

Как и любая женщина, она с удовлетворением будет принимать восхищение, ухаживания, но никогда и никому не позволит обладать собой полностью. Даже самый близкий человек в ее жизни до конца не узнает наверняка, что творится в ее голове. Ее трудно понять. Из-за внешней сдержанности и неприступности женщина-Козерог кажется таинственной и соблазнительной, и никто не догадывается, что за этим скрываются чрезвычайно сильные эмоции.

Прежде чем влюбиться по-настоящему, декабрьско-январская женщина хочет быть уверена, что это всерьез. Во главу угла она ставит такие понятия, как надежность, верность и стабильность. Женщина-Козерог желает иметь чувство безопасности и защищенности, и для этого она должна быть уверена в выборе партнера на 250 %.

В любви женщине-Козерогу нужно все или ничего. Она способна на истинную преданность и в свою очередь требует подобного же отношения взамен. Она должна быть любима и желанна. Как раз по этой причине женщина-Козерог неприступна и осторожна вначале; ей нужно понять все возможности и осознать предстоящие опасности связи. Ее чувство всегда стоит на страже. Но человек, который окажется достойным ее расположения и покорит ее сердце, откроет в ней море любви — он обретет женщину, которая сделает для него все.

Что касается секса, то она легко возбуждается. Иногда можно зажечь ее всего лишь словом, взглядом, жестом. Она может начать заниматься любовью в душе, или ванне, или даже в машине. Женщина-Козерог непредсказуема и в интимных отношениях требует от партнера, чтобы ее игру поддерживали.

Она всегда остается независимым и самостоятельным человеком, стремящимся жить по-своему. В отличие от многих женщин, она даже не согласится менять свою фамилию при замужестве.

Женщина-Козерог фантастически упряма. Она добивается своего любыми путями, пользуясь чем угодно: хитростью, обаянием или даже занудством. Она умеет быть разной.

Но она, несомненно, настоящая женщина и знает себе цену. У нее превосходный вкус. Ей присуще врожденное чувство меры: она умело пользуется косметикой, необычайно женственна в одежде и аксессуарах, отдавая предпочтение классике. Она не приемлет дешевки. Ей нужен первый класс.

Женщина-Козерог обладает инстинктом аккуратности. В ее доме всегда чистота и порядок; даже если она валится с ног от усталости, она никогда не позволит себе оставить в раковине грязную посуду. По натуре женщина-Козерог — домоседка.

Стеснительная в юности, с возрастом она становится все более уверенной в себе. Она обычно поздно выходит замуж после многочисленных связей. Но она никогда не будет игрушкой в руках мужчины. Она слишком умна для этого. Ей нужен человек, способный удовлетворить все ее потребности.

Для полного ощущения счастья женщина-Козерог должна быть все время чем-то занята. Ко всему, что она делает, она относится более чем серьезно — будь то карьера, воспитание детей или ремонт собственного дома. Впереди у нее всегда новые цели, новые задачи, новые проблемы — так интереснее жить! Она никогда не бывает удовлетворена до конца.

Не стоит обижаться на женщину-Козерога за то, что часто она словно уходит в себя, словно устает от окружающих ее событий и людей. Иногда она нуждается в уединении и одиночестве, как другие в воздухе.

Женщина-Козерог достаточно консервативна, хорошо разбирается в ценных вещах и даже пытается коллекционировать «вечные» изделия. Ее можно порадовать дорогим бриллиантовым кольцом, однако она будет не меньше счастлива получить значительно более дешевое кольцо, но антикварное, чья ценность с годами будет лишь возрастать.

Многие из декабрьско-январских женщин становятся банкирами, бухгалтерами, библиотекарями, педагогами, из них получаются прекрасные научные работники, инженеры, архитекторы, менеджеры, а также ювелиры, министры и посредники по покупке произведений искусства. Козерог обладает творческой жилкой, и их хобби иногда вызывает удивление.

Женщины, рожденные под солнечным знаком Сатурна, кажутся спокойными, уравновешенными и эмоционально устойчивыми, тогда как на самом деле подвержены быстрой смене настроения и даже долгим депрессиям. В глубине души женщина-Козерог обидчива и ранима. Поэтому не смейтесь над ней, не обманывайте ее и не забывайте время от времени ее хвалить, чтобы она знала, что вы по-настоящему ее цените.

Для женщины-Козерога семья является святыней, и часто она является единственной поддержкой своих родителей.

Воспитывая своих детей, декабрьско-январская женщина воплощает в жизнь принцип: «Строго, но справедливо». Она на последние деньги покупает им одежду и продукты высшего качества, но взамен требует экономии и бережного отношения к вещам. С пеленок женщина-Козерог вбивает детям в головы хорошие манеры, уважение к старшим и лояльное отношение к окружающим. Редко можно встретить женщину, которая была бы так предана своим чадам.

Мужчина-Овен считает, что его избранница должна быть сверхженственной, но при этом обладать и мужскими качествами — например, независимостью, — что ж, женщина-Козерог отвечает как первому, так и второму требованию. Обоим знакам присущ сильный характер, и в стремлении достигать своих целей и не допускать промахов они могут составить достаточно хороший тандем.

Сблизить земную женщину-Козерога и чувствительного мужчину-Тельца может любовь к очагу, душевному спокойствию и стабильности. Мужчина-Телец, который предпочитает в жизни вполне осязаемые ценности, просто предназначен для такой женщины, как женщина-Козерог. В сексуальном плане эта пара может задумывать что угодно — все осуществится.

Из-за того, что у мужчины-Близнеца в любой момент могут поменяться не только настроение, но и жизненные цели, женщина-Козерог может испытывать некоторый шок и непонимание. Но влюбиться в такого мужчину — значит гарантированно застраховать себя от скуки и одиночества! Рассудительность и мудрость женщины-Козерога творит чудеса, и кто знает — может, со временем мужчина-Близнец поймет, каким подарком его наградила судьба!

Манеры мужчины-Рака могут показаться несколько грубыми и даже циничными, но помните: в душе он добрый и нежный! Точно так же, как и женщина-Козерог, мужчина-Рак крайне подозрительно относится к новым знакомствам. Поэтому обоим знакам потребуется много терпения, чтобы сблизиться. Но если это произойдет, связь может оказаться крепкой и надежной — оба знака необычайно серьезно относятся к семейным ценностям.

Страсть мужчины-Льва вспыхивает мгновенно, женщина-Козерог выбирает партнера долго и обстоятельно. Ревность мужчины-Льва не знает границ, скрытность женщины-Козерога часто требует уединения. С другой стороны, врожденная рассудочность позволит женщине-Козерогу сбалансировать пылкий и взрывной характер мужчины-Льва. За уважение и почитание мужчина-Лев будет платить женщине-Козерогу истинной любовью, а это как раз то, в чем она нуждается.

Схожесть этих двух знаков Зодиака удивляет: оба консервативны, невероятно чистоплотны и самодисциплинированны. Оба практичны и организованны. Ровная любовь мужчины-Девы, который с огромным уважением относится к крепости и чистоте семейных уз, принесет счастье достаточно ревнивой женщине-Козерогу.

Хотя у мужчины-Весов всегда наготове множество советов другим людям, в своей жизни он принимает решения с большим трудом. Если с самого начала уверенную в себе женщину-Козерога не отпугнет постоянная нерешительность мужчины-Весов, она вряд ли сможет противиться его очарованию и сексуальному притяжению.

Истинная натура мужчины-Скорпиона — в чувственности и стремлении жить. Ничто не может оставить его равнодушным, и женщине-Козерогу трудно устоять перед его сокрушительным напором. Оба знака обладают внутренним стержнем и сильной волей. Если мудрая женщина-Козерог позволит мужчине-Скорпиону доминировать в отношениях, то обретет в нем свое счастье. Женщине, которая будет понимать и ценить мужчину-Скорпиона, он подарит столько любви и заботы, о которой многие лишь читали в романах!

Экстравагантный и необузданный мужчина-Стрелец может раздражаться, наблюдая за экономной и обязательной женщиной-Козерогом. Но оптимизм и активность мужчины-Стрельца привлекает женщину-Козерога. К тому же она, как истинный психолог, ищет в партнере истинную ценность и стремится к честности в любви, а уж этим качеством мужчина-Стрелец обладает в полной мере!

Сатурн требует от Козерога, как от женщины, так и от мужчины, дисциплины, практичных действий и серьезных намерений. Но если вывернуть наизнанку ровного и спокойного Козерога, то можно с удивлением увидеть робкого и нежного мечтателя. Мудрость и способность идти на компромиссы обоих знаков должна помочь им победить обоюдное упрямство. В этом союзе главное — не дать романтике превратиться в рутину.

Общаясь с мужчиной-Водолеем, необходимо быть готовым ко всякого рода неожиданностям. Свободолюбивому изобретательному Водолею нужны свобода и размах, и это может войти в противоречие с собственнической позицией женщины-Козерога. Но чего точно будет с лихвой в союзе с мужчиной-Водолеем — однообразия и скуки!

Мужчина-Рыбы, предпочитающий плыть по течению, легко последует за целеустремленной и практичной женщиной-Козерогом. Многие мужчины-Рыбы — немного флегматики, у них ровный расслабленный характер. Но они — глубоко эмоциональные натуры и способны преданно любить. Несмотря на то, что мужчина-Рыбы может раздражать женщину-Козерога транжирством и некоторой легкомысленностью, наградой за терпение ей будет нежный муж, романтический любовник и внимательный собеседник.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.