История бюрократии в нашей стране началась с Московского царства. Однако и о «предке», Киевской Руси, стоит немного рассказать — иначе многое в нашей своеобразной истории будет непонятным.

Как известно, у России особенный путь. Вот и первое русское (и украинское) государство — просто какая-то страна чудес. Никакой внятной организации власти не было. Системы управления не было. И тем не менее страна процветала. Киевскую Русь скандинавы, много чего насмотревшиеся за свои походы, называли Гардарикой — страной городов. И в самом деле, Париж XI века по сравнению с Киевом, а особенно с Новгородом — глухая неблагоустроенная деревня. Но процветающие города были разбросаны по огромной малонаселенной территории. Тем не менее Русь являлась более-менее единой национально-культурной общностью. Между тем, к примеру, в тогдашней Франции говорили на четырех абсолютно разных языках. Интересно.

Все объясняется, если посмотреть на карту. Самые древние русские города стоят на великих реках. Ладога и Новгород — на Волхове, Смоленск и Киев — на Днепре. То есть на важнейшем торговом пути из варяг в греки! Наши предки получили «цивилизационный толчок», когда стали «держать» важные торговые точки. По свидетельству византийского историка Прокопия Кесарийского, еще в VI веке византийские купцы ходили на Днепр торговать со славянами.

Если с этим согласиться, все понятно и с «призванием варягов». Викинги, они же варяги, — это не национальность, это профессия. На драккарах плавали веселые парни со всего побережья Балтийского моря. Вот наши предки, так сказать, наняли опытных менеджеров для управления хозяйством.

Перечитайте сказку Пушкина о царе Салтане, которую он услыхал от своей няни. ТАКУЮ историю мог сочинить лишь народ, для которого море — дом родной. Можно вспомнить и Вещего Олега, который в 911 году прибил свой щит на воротах Константинополя. Он ходил не в обычный по тем временам грабительский поход, а занимался тем же, чем через много веков прославятся англичане: силой оружия вынудил греков подписать выгодный для Руси торговый договор.

Чем-то похожим на единое государство Киевская Русь стала лишь при князе Ярославе Мудром, который, похоже, просто начитался книг по римской истории — захотел, чтобы все было так же. Ярослав рассадил своих сыновей по городам и установил правила наследования, да такие, что оторопь берет. Они ни в какой мере не походят ни на то, что было в тогдашней Европе, ни вообще на что-либо. Князья заняли города по старшинству престижности населенных пунктов. Предполагалось, что после смерти старшего — великого князя, сидящего в Киеве, городе № 1, все передвигаются, так сказать, на один шаг вверх. А кому ничего не досталось — ждут очереди. Разумеется, это только грубая схема, чтобы разобраться в этой системе полностью, надо приложить много усилий. Но, как видим, такого порядка не наблюдалось нигде.

Объяснения этому существуют разные. В. Ключевский, к примеру, полагает, что тогдашние князья ощущали себя именно «менеджерами», управляющими, а не хозяевами. И пытались таким образом уберечь свою «корпорацию» от раздела, но при этом сохранить независимость и получать неплохую «зарплату». Именно отсюда пошла идея «старшинства», которая была вбита в сознание русских князей столь же сильно, как у европейских феодалов иммунитет.

Все бы хорошо, но к тому времени мир изменился. Киевская Русь разбогатела и разрослась — торговля и военные грабежи стали уже не главным источником дохода. К тому же в XII веке после взятия крестоносцами Константинополя изменились торговые пути, да и вообще мир стал другим. Необходимость в «корпорации» отпала. Каждое княжество стало жить само по себе.

А князья размножились. Система запуталась — ведь умирают не всегда в том порядке, в котором рождаются. И начались междоусобные войны. В них было много всякого, но до европейского хаоса дело не дошло. История России практически не знает «баронских восстаний». А уж тем более — войн «баронов» (бояр, детей боярских) между собой. Воевали князья. И тут начинает подниматься Москва…

«А как же татаро-монгольское иго?» — может спросить читатель. Дело в том, что до сих пор никто не может понять, что представляло собой явление под кодовым названием «татаро-монгольское иго». «Школьная» версия, стоит хоть немного над ней задуматься, оказывается столь же правдоподобной, как истории в желтых газетах. Или как «рабы построили египетские пирамиды». В случае с монголо-татарами концы с концами ну никак не хотят сходиться. Во всяком случае, никаких монголов там точно не имелось. Знаменитый историк Лев Гумилев предполагает, что существовал нормальный симбиоз с жившими по соседству тюркскими народами. С которыми порой дружили, порой воевали. Некоторые радикальные историки полагают, что все эти нашествия — деятельность Александра Невского и его потомков по укреплению своего могущества. А потом все неизбежные при этом деле издержки списали на монголов. Возможно, это была многочисленная и хорошо организованная степная «братва», которую князья нанимали для своих разборок. А когда заказов не было, она грабила всех, кто попадется под руку. Во всяком случае, если внимательно почитать историю знаменитой Куликовской битвы, становится непонятным, кто, с кем и за что воевал. Потому что на той стороне русских имелось столько же, сколько и на этой. А ни одного монгольского доспеха на Куликовом поле археологи до сих пор не обнаружили.

Но никакого «ига» точно не было! Имелся некий деструктурирующий фактор, что не мешало русским жить, как получается. Сербы и болгары, к примеру, под настоящим турецким игом жили немного не так…

Но перейдем непосредственно к нашей теме. В XIV веке московские князья с помощью интриг и войн добились того, что стали называться «великими князьями» — и потихоньку стали то войнами, то интригами подгребать под себя окрестные княжества. Завершил этот процесс князь Иван III. По сравнению с сегодняшней Россией государство вышло небольшое — к примеру, южные границы шли по Оке, в двухстах километрах от Москвы. Но по европейским меркам — очень даже приличное. Деятельность Ивана III очень напоминала труды его европейских коллег. Тут различия между Россией и Европой закончились и началось сходство. Что представляла собой русская земля до объединения? Это было скопление фактически самостоятельных государств разного калибра, находившихся между собой в очень запутанных отношениях. Считается, что у себя-то в доме хозяин умеет навести порядок. Но и в Европе, и в России, в маленьких графствах, герцогствах и княжествах все было наперекосяк. Устроить нормальную жизнь там никогда не выходило.

Формально они признавали главенство великого князя, но на самом деле каждый жил как считал нужным. Правда, имелась особенность. Мало того, что все князья вели род от одного корня — от Рюрика. Кроме того, между собой князья находились в очень заковыристых отношениях старшинства, восходящих к Ярославу Мудрому.

Но все это подействует позже — даже не как ружье, а как автомат на стене — потому что «стрелять» будет постоянно, аж до середины XVII века.

А первые дела у Ивана III были обычными — он начал урезать вольность бывших самостоятельных хозяев земель. Дело пошло по уже знакомой нам схеме. Появился, к примеру, термин «нарядный князь» — то есть попросту наместник. Сперва они назначались туда, где прежние хозяева пропали — одни князья вымерли, не оставив потомства, другие пытались бунтовать и угодили на плаху. После присоединения необъятных земель великого Новгорода, элита которого упорно не желала уступать свою незалежность, таких мест появилось много. К тому же Иван III вел удачные войны против Литвы — и на новых землях тоже нужна была администрация. Тут уже посылали не князей (то есть безземельных, но родовитых товарищей), а дьяков — государственных чиновников. Потом и князья, сохранившие свои территории, превращались просто в крупных землевладельцев. Судебные и финансовые дела решали дьяки.

Наместники и их подчиненные — тиуны — получали зарплату в виде так называемых «кормлений». Это не значит, что они могли творить все, что хотели. Наоборот, все было очень точно описано.

Продемонстрирую это на конкретном примере. В апреле 1486 года умер князь Михаил Андреевич Верейско-Белозерский, последний внук Дмитрия Донского. Умер он бездетным — и Иван III по введенной им же традиции сделал земли государственными. Туда прибыл великокняжеский дьяк Василий Долматов. Согласно приказу великого князя местные монастыри должны были предъявить документы на владения своими вотчинами. Дело в том, что средневековые православные монастыри ничем не отличались от католических — в том смысле, что очень любили захватывать земли у окрестных крестьян не очень законными путями. Вот отцы и должны были доказать права владения. Заодно Долматов рассмотрел все жалобы мужиков на незаконные действия монастырей. Словом, навели порядок.

Иван III лично издал так называемую уставную грамоту: документ, строго регламентирующий поведение своей администрации в Белозерске и его окрестностях.

«Се яз, князь великий Иван Васильевич всея Руси, пожаловал есми своих людей белозерцев, горожан и становых людей и волостных, всех белозерцев: хто наших наместников у них ни будет, и они ходят по нашей грамоте».

В документе очень подробно установлен размер «корма» для наместников и их чиновников — тиунов (налоговых агнетов) и доводчиков (полицейских агентов). Раньше местный князь и его люди брали, сколько хотели. Теперь настали иные времена.

Был четко оговорен и размер административного аппарата. Наместник мог держать за счет местного населения двух тиунов и десять доводчиков. Чтобы избежать злоупотреблений, было оговорено, что доводчики должны ездить в одиночку, без слуг и запасных лошадей. Кроме того, положенный им «корм» надо брать не у кого попало, а у сотского — главы местного самоуправления. И уж совсем досконально: «где доводчик ночует, там ему не обедати, а где обедает, там ему не ночевати». Думается, такое уточнение вызвано не только стремлением к справедливости, но было и попыткой профилактики коррупции. Взятки ведь можно брать не только борзыми щенками, но и хорошими обедами.

Далее. Все подати собираются сотскими и привозятся в город, где и происходит расчет. Подобная система вводилась по всей Руси великой. Это, конечно, еще не бюрократия, это всего лишь ее зародыш.

Очень важным было появление дворян. Это было похоже на нормальный феодализм. Военным, в том числе и тем, кто выбился из так называемых боевых холопов, то есть, боярских рабов, выходивших в бой со своим хозяином, предоставляли в «кормление» землю с крестьянами в обмен на военную службу. Но эта система больше походила не на европейскую, а на турецкую. Потому что с сильным царем не забалуешь.

Поворотным моментом в деятельности Ивана III, а, возможно, и истории России, стал состоявшийся в 1472 году брак великого князя с византийской принцессой Софьей Палеолог. Об этом стоит рассказать подробнее в качестве анекдота для разрядки.

Вообще-то, принцессой Софья была, так сказать, виртуальной. К этому времени турки взяли Константинополь — и семья последнего погибшего императора сидела в Риме. Римский папа был очень заинтересован в этом браке. Дело в том, что незадолго до падения Византии константинопольский патриарх и папа заключили так называемую Фессалийскую унию о воссоединении Православной и Католической церквей — под главенством последней. Патриарх надеялся через это получить помощь от западного мира. Помощи так и не получили. Папа, правда, объявил крестовый поход, но времена уже были не те, затея кончилось ничем. А русские эту унию не признали. Дело тут не только в религии. Вся история России — это борьба с экспансией Запада. И наши предки давно уже приметили: как-то так получается, что вслед за католическими священниками всегда приходят куда менее приятные люди, вооруженные не только словом Божьим. (Как мы знаем теперь, за проповедниками «общечеловеческих ценностей» — тоже.)

Так что от унии папа ничего не выиграл. А очень хотелось. Не только в видах экспансии, а потому что турки нависли над Европой, и очень хотелось иметь союзника. Иван III собрал бояр, пораскинул с ними мозгами и решил — а почему бы и нет? Для переговоров был отправлен прижившийся на Руси итальянец, монетных дел мастер Фрязин (вероятно, Трезини).

Это был примечательный персонаж. В Москве он перешел в православную веру, но лишь потому, что был к религии глубоко равнодушен. Православие так православие. Делов-то. Зачем раздражать местных по пустякам?

Прибыв в Рим, Фрязин тут же обратно стал католиком. Во время длительных переговоров с папой он со всем соглашался. Уния? Да ради бога! Конечно, признаем.

В общем, договорились, и вскоре, проследовав через земли Ливонского ордена, невеста прибыла в Псков. Псковичи, как пишет С. Соловьев, встретили Софью «с большой честью». Несколько смущал, правда, прибывший вместе в ней кардинал Антоний, который всюду таскался с большим католическим крестом и вообще высказывал не слишком почтительное отношение к православию. Но псковичи решили: у нас есть великий князь, вот пусть он и разбирается.

Когда делегация приблизилась к Москве, Иван III собрал бояр на совет. Нужно было решать: что делать с Антонием и его крестом? Допустить представителя чужой религии, демонстративно идущего впереди торжественной процессии, было «не по понятиям». Мнения разделились — и великий князь отправился за советом к митрополиту Филиппу. Тот высказался конкретно.

«Нельзя послу не только войти с крестом, но и подъехать близко; ели же ты позволишь ему это сделать, желая почтить его, то он в одни ворота в город, а я, отец твой, другими воротами из города; неприлично нам и слышать об этом, не только что видеть, потому что кто возлюбит и похвалит веру чужую, тот над свое поругался».

Тогда великий князь послал верного человечка с приказом: крест отобрать и спрятать в санях. Кардинал сперва заартачился, но делать было нечего. Вошли в Москву без католицизма. Уже на следующий день состоялось венчание, а после него Антоний явился к князю вести разговор об унии. Но тут его ждала неприятность. Митрополит выставил против римского гостя книжника Никиту Поповича. Что бы Антоний ни говорил, Никита лез с дискуссию. Довольно быстро выяснилось: против нашего книжника их кардинал не тянет. В итоге он бросил: «Книг у меня нет!» и с тем отбыл. В общем, папу красиво кинули.

Иван III так интересовался заморской невестой с большим расчетом. Он уже ощущал себя государем, вел дипломатические дела с разными странами — и хотел поднять свой международный престиж женитьбой на невесте с такой серьезной родословной. «У ней в роду все были короли». Как говорил современник Максим Грек.

«Великая княгиня София с обеих сторон была рода великого: по отце царского рода константинопольского, а по матери происходила от великого герцога ферранского Италийской страны».

Но дело сложилось еще лучше. Софья Палеолог оказалась очень умной девушкой, а византийской тонкости и хитрости у нее было с избытком. Еще по пути она всячески пресекала демонстрации кардинала и показывала свою радость приезда на православную землю. Осмотревшись, она стала тонко воздействовать на великого князя. Впрочем, тут они шли навстречу друг другу. Софья только структурировала его мысли. Иван III взял в качестве герба России византийского двуглавого орла, заявляя тем самым о преемственности Византии, а, следовательно, Москва становилась центром православного мира. Это было серьезно — Иван III поставил стратегическую цель, к которой долго потом шли русские цари: «вернуть свои отчины». То есть присоединить всю бывшую территорию Киевской Руси, а значит, оттягать у Литвы чуть ли не всю ее территорию.

Но гораздо более заметным был поворот в поведении великого князя. Ранее он все-таки был первым среди равных. Теперь же Иван стал вести себя как государь. И перечить себе не позволял. В письмах к европейским монархам он уже называет себя царем. Согласно прежним обычаям, «старшая дружина», то есть бояре, могла отказаться от княжеского приказа, если этот приказ с ней не обсуждался. Теперь такой номер уже не проходит.

«Современники заметили, что Иоанн после брака с племянницей императора византийского явился грозным государем на московском великокняжеском столе; он первый получил название Грозного, потому что явился для князей и своей дружины монархом, требующим беспрекословного повиновения и строго карающим за ослушание, возвысился до царственной недосягаемой высоты, перед которой боярин, князь, потомок Рюрика и Гедимина, должны были благоговейно преклоняться наравне с последним из подданных» (С. Соловьев).

Теперь бывшие князья стали именоваться боярами. Это большое дело. В Средние века все титулы и звания имели очень четкий смысл. Поясню разницу. Ранее в российской иерархии титул князя носили только те, кто мог претендовать на должность самостоятельного властителя — то есть потомки Рюрика или, на худой конец, основателя Литвы Гедимина. Англичане, очень чуткие к аристократическим тонкостям, титул «князь» на английский переводят как prince — то есть принц, наследник престола.

Бояре, иначе «старшая дружина», были ближайшими приближенными и помощниками князей. «Сесть на стол», стать властителями они не имели права ни при каких обстоятельствах. Ранее великий князь был первым среди равных. Став боярами великого князя, бывшие князья как бы подчеркивали то, что находятся на ступеньку ниже. Звания князей они сохранили. Но это был титул, подчеркивающий принадлежность к высшей аристократии, и не более того. Примерно то же самое случилось в Европе с графами, герцогами и прочими баронами.

Современники перемену в повадках великого князя однозначно связывали с появлением Софьи. Вот что говорил опальный боярин Берсень.

«Как пришли сюда греки, так наша земля и замешалась; а до тех пор земля наша Русская жила в тишине и в миру. Как пришла сюда мать великого князя София, с вашими греками, так наша земля и замешалась, и пришли нестроения великие, как и у вас в Цареграде при ваших царях».

Забавно, конечно, когда человек бесконечные смуты называет «миром и порядком», а кое-как наведенный порядок — «великим нестроением». Но, в конец концов, у каждого свои критерии.

Но в главном-то опальный боярин был прав. Под влиянием Софьи на Руси начинают культивировать византийский стиль, византийское понимание мира а, следовательно — византийскую модель государственного аппарата. А что такое византийское понимание мира? При сыне Ивана III Василии митрополит Феофил сформулировал знаменитый тезис: «Москва — третий Рим, а четвертому не бывать». Тут надо пояснить. Византийцы ощущали себя центром вселенной и обладателями высшей религиозной истины. Именно поэтому они полагали: строй, существующий в империи, является самым лучшим. И если что-нибудь происходит не так, то виной этому отдельные недобросовестные люди. Менять же ничего не следует. Поэтому, кстати, византийские императоры, пытаясь провести какую-нибудь необходимую реформу, обосновывали ее как возврат к старым добрым порядкам. Впрочем, с точки зрения византийцев, как и древних греков, никакого движения вперед вообще не было. Мир движется по кругу.

Ни Иван III, ни его сын, ни его внук Иван Грозный этой философией не прониклись. Для них тезис про третий Рим был лишь удобной идеологией. Но в будущем это очень серьезно аукнется.

При сыне Ивана III Василии I начали появляться уже настоящие бюрократические структуры. Речь идет о приказах. До этого князья и их ближние бояре решали важные дела по старинке, своим умом. Теперь начали создаваться учреждения исполнительной власти, где работали профессионалы.

Первоначально эти организации называли «избами». Название «приказ» пошло именно от традиционного значения этого слова. Когда оказывалась, что существует какая-то конкретная сфера проблем, требующая постоянного внимания, царь приказывал создать структуру для того, чтобы ей заниматься. В чем-то это похоже на современные «комитеты по…»

Создавались эти учреждения постепенно, по мере возникновения проблем.

Самым старым считается Холопий приказ. Он занимался вопросами специфического слоя русского населения — холопов, то есть рабов. В холопы попадали за долги, иногда люди сами продавали себя от плохой жизни. До Ивана III эти люди вообще не попадали под обычные суды — над ними имел полную власть хозяин. Однако великий князь счел такое положение дел неправильным. Не из гуманизма. Любое государство во все времена стремится обеспечить себе монополию на жизнь и смерть своих подданных. Потому-то учредили данный приказ. Он ведал делами дворовых людей, кабальных, данных и записных (разные варианты холопства). Контролировал всякое освобождение переход от одного владельца к другому, поступление в холопство и услужение и все такое прочее. В его ведении были все дела по преступлениям холопов, если они касались нарушения общегосударственных законов.

«Холопей Приказ; а в нем сидит столник да дьяк. А ведают в том Приказе боярских и ближних и всяких чинов людей дворовых их, кабалных, и даных, и записных служилых людей: и кто холоп кому бьет челом во двор, и его запишут в книги, и дают на того холопа вечные служилые кабалы, и даные, и на урочные годы записи, тем людем, кому они бьют челом; и з записки тех людей емлют записные пошлины, и в год соберется тех пошлин с 500 рублев. А будет от кого боярина и всякого чину человека люди воруют, и бегают, и смуты чинят, и тем людем указ в том же Приказе, по Уложению. А дают на тех кабалных людей кабалы вечные, будет бьет челом кому во двор, на ево имя самого, или жены его, или детей, по их век, а не на урочные лета; а посадцким людем, и слушкам монастырским, и попом, и холопем боярским, дается на служилых людей записи на 5 лет, а болши 5 лет держати им у себя не велено. Такъже кто кому должен чем, а заплатить будет нечим, и таких отдают в слуги, заслуживать за тот долг урочные лета; или кто кого окупити похочет, тому и холоп вечной, по ево живот, или жены его и детей. А какие чины велено отдавать за долги в слуги, и тому подлинно росписано в Уложенной Книге» (Григорий Котошихин).

Одним из первых возник Постельный приказ вслед за учреждением Иваном III звания постельничего. Это уже прямое заимствование из Византии, где имелся хранитель священной опочивальни. Как и там, значение приказа было очень велико, потому как у постельничего хранилась царская печать «для скорых и тайных его царских дел». Кому попало такие вещи не доверяют.

Другим заметным приказом был Приказ Большой казны. Название говорит само за себя. Он ведал доходами с городов и деревень, а также следил за торговлей, за производством сукна и мастерами серебряного дела. Впоследствии на него будет взвалено еще иного функций.

Разумеется, не забыли и об обороне. Этим ведал Разрядный приказ.

«Розрядной Приказ; и в том Приказе сидят околничей, да думной дьяк, да два дьяка. А ведомы в том Приказе всякие воинские дела, и городы строением и крепостми и починкою и ружьем и служивыми людми; такъже ведомы бояре, околничие, и думные и ближние люди, и столники, и стряпчие, и дворяне Московские, и дьяки, и жилцы, и дворяне городовые, и дети боярские, и казаки и салдаты, всякою службою; и кого куды лучится послати на службы, в войну и в воеводства в городы и во всякие посылки, и за службы о жалованье и о чести и о прибавке денежного жалованья указ в том же Приказе, такъже и о сыску чести и о бесчестии и о наказании, как о том писано выше сего; а кого царь куды посылает на службы и что кому за службы бывает чести и жалованья и бесчестия, и то записывают в книги. А доходов в тот Приказ, с неболших городов и с судных дел пошлин, соберется в год мало болши 1000 рублев» (Григорий Котошихин).

Еще один приказ того времени — Житный. В его подчинении находился своего рода государственный аварийный запас хлеба, хранившийся на случай неурожая или других бедствий.

В одной из следующих глав я подробно расскажу о структуре и деятельности приказов. Пока ограничусь лишь беглой характеристикой. Служащие в приказах были двух родов: те, кто принимал решения (их называли судьями) и технический персонал. Первыми были носители высоких государственных чинов — в зависимости от важности приказа — бояре, или стольники. Что касается технического персонала, то к этому времени уже сформировалась некая иерархия: думные дьяки, дьяки и подьячие. Количество их зависело от обширности задач, которым приходилось заниматься тому или иному приказу. Довольно часто на самом-то деле все вопросы решал именно технический персонал, который был лучше информирован. Кроме того, при приказах существовали непосредственные исполнители — недельщики, деньщики.

Как видим, в XVI веке в России складывается бюрократия. В этом смысле страна догнала, скажем, Францию — а ведь история той начинается лет на четыреста раньше.

Но имелась у российского государственного аппарата одна очень неприятная «родовая травма». В среднем и нижнем эшелоне все было более-менее нормально, как всюду. А вот на самом верху… Там крепко пустило корни так называемое местничество, родившееся из уже упоминавшегося старшинства. Со временем, еще до Ивана III, к заслугам рода добавились заслуги предков — точнее, степень их приближенности к великому князю. Все это заносилось в особые разрядные книги. То есть существовал совершенно официальный «рейтинг» знатных людей, согласно которому происходило назначение на высшие должности.

Иван III с этой системой не боролся. Он, правда, несколько подправил «рейтинг» зачислением на высшие должности не слишком знатных людей и на словах осуждал местничество. Но не пытался всерьез что-либо изменить. Наоборот — при крепкой монархии местничество значит куда больше, нежели при рыхлой.

Исследователи спорят на эту тему. Некоторые полагают, что царь все-таки не решался идти против всех обычаев. Другие видят византийское влияние, изощренную политику обеспечения собственной безопасности, которой славились константинопольские владыки. Иван III имел все основания опасаться, что прижатые им князья взбунтуются или, по крайней мере, будут по-тихому вредить. Местничество же являлось некоторой гарантией от этого. Во-первых, оно разбивало сословное единство. Каждый боролся за себя. Во-вторых — и это самое главное — любое крупное недовольство царя, опала тут же отбрасывали весь род в низ «турнирной таблицы». Помните, в империи Цинь за антигосударственные преступления полагалось истребление родственников по всем линиям? Здесь логика та же. Аристократ, решившийся начать борьбу с царем, рискует не только своей головой. Даже просто будучи отправленным в ссылку, он на корню губит будущность своих детей, а возможно — внуков и правнуков. Кто был всем, станет никем. Для людей, у которых идея старшинства впитана с молоком матери, это очень серьезно. Для представителей высшей русской аристократии того времени «честь» — не в сегодняшнем понимании, а как место в иерархии — тогда значила все.

Возможно, Иван III этим хитрым ходом и достиг намеченных целей. Но он не учел одного — Византия существовала, пусть и совсем недавно, но абсолютно в иную эпоху. Именно Иван принес новую эпоху на Русь. Время, которое до этого текло медленно и неспешно, сорвалось с цепи и стремительно понеслось вперед. Все стало слишком быстро меняться.

Государственная система, построенная Иваном III и Василием Ивановичем, несмотря на свое своеобразие, оказалась весьма прочной. Когда Василий умер, его сыну и наследнику, будущему царю Ивану Грозному, было три тогда — и власть на долгое время перешла к боярской элите. Но они уже не пытались растащить государство, а только лишь отчаянно дрались за место у кормушки.

Для сравнения. В том же XVI веке во Франции начались так называемые «религиозные войны» между католиками и протестантами. В кавычки я взял эти слова потому, что аристократы, возглавившие тех и других, отличались друг от друга так же, как футболисты разных команд — то есть только цветом формы. Так, политическую программу, написанную лидером протестантов адмиралом Колиньи, его непримиримые враги из Католической лиги читали с восторгом. Потому что программа у обеих партий была одинаковая — превратить родную страну в эдакую феодальную федерацию. Вопрос был только в том, кто займет лучшие места. А в России уже боролись исключительно вокруг центра. Так дальше и пойдет. Что же касается бюрократической структуры, то она нормально работала.

Взошедший не престол Иван Грозный с самого начала расставил все точки над I. В 1547 году он сделал то, на что не решился его дед, — короновался царем. Тут опять дело в средневековых представлениях. «Царь» — это исковерканное латинское «цезарь», титул императоров Древнего Рима. То есть еще один шаг к обособлению от простых смертных. Кстати, великий князь Литовский долго не желал признавать нового титула Ивана IV.

Что же касается органов исполнительной власти, то Иван Грозный отменил «кормление». Потому что понятно — какие указы ни издавай, а все равно подобная система — просто рай для коррупции и откровенного вымогательства. Теперь чиновников оплачивали через специальный налог.

Система приказов развернулась по-настоящему.

Появились приказы, занимающиеся вооруженными силами, — Разрядный, Стрелецкий и Пушкарский. Завелось грамотно организованное «налоговое управление» — Приказ большого прихода. Возник профессиональный уголовный розыск — Разбойный приказ. Появился Судный приказ, занимающийся гражданскими исками. И так далее. Словом, бюрократическая система сложилась. Она, в общем и целом, нормально работала, становясь своеобразным «Ванькой-встанькой», который переживает любые передряги.

Так, например, во время опричнины, когда Иван Грозный образовал своего рода государство в государстве, в опричной части возникла параллельная система приказов. Что же касается старой, то она продолжала работать.

Я не буду углубляться в период «массовых репрессий» XV века. Темное это дело. Если в задачу опричнины входило полное отстранение боярской элиты от власти, то эту задачу Иван Грозный с успехом провалил. Он не смог одолеть даже местничество, хотя и пытался. В любом случае рассказ об опричнине выходит далеко за рамки этой книги.

Но вот кто точно выиграл в результате игрищ опричников, так это русская бюрократия. После всех передряг, казней, разгрома Новгорода и прочих интересных событий вес профессиональных бюрократов в тогдашнем обществе резко возрос.

Дело в том, что тогдашнее общественное устройство было своеобразным. Кроме царя, существовала еще и Боярская дума — нечто вроде западных королевских советов с поправкой на местничество. Дума сохранила изрядное влияние. Раньше в ней появились представители профессиональной бюрократии — так называемые думные дьяки. (Чиновники всех рангов получали жалование. В отличие от бояр и дворян, которые жили на доходы с поместий.) Вообще-то включить чиновников в состав высшего органа власти нужда заставила — для принятия адекватных решений требовались квалифицированные специалисты, а не дилетанты-бояре. Но преодолеть сословную спесь помогли многочисленные казни представителей боярской элиты. Такое уж было мышление у бояр — они предпочли бы профукать страну, но не допустить «худородных».

Но местничество страшный царь так отменить и не сумел. Хотя очень пытался. В 1542 году Иван IV перед походом на Казань пишет:

«Отец мой, Макарий митрополит, и архиепископы, и епископы, и князи, и бояре. Нарежался есми х Казани со всем хрисолюбивым воинством и положил есми совет своими боляры в пречистой и соборной перед тобою, отцем своим, о местех в воеводах и в всяких посылах в всяком разряде не местничатися, кого с кем куды ни пошлют, чтобы воиньскому делу в том порухи не было; и всем бояром тот был приговор люб».

Или еще.

«А лучитца каково дело, кого с ким царь и великий князь на свое дело пошлет, а хотя будет кому с кем и не пригож быти своего для отечества, и бояре б, и воеводы, и князи, и дети боярские для земского дела все ходили без мест. А кому будет каково дело о счете, и как, оже даст бог, с своего дла и с земского придет, и государь им счет тогды даст».

То есть в переводе на современный язык смысл таков. Во время войны с местами считаться не будем. А какие возникнут вопросы, так после войны царь разберется.

То есть всесильный государь со скрипом пробивает отмену местничества на время военных действий. Представляете ситуацию до этих постановлений? Перед военным походом при комплектовании высших военных кадров необходимо было разложить сложнейший пасьянс из местнических отношений — да еще постараться, чтобы эти командиры хоть что-нибудь собой представляли как военачальники. Тем не менее Ивану Грозному пришлось постараться назначить командование, в общем, придерживаясь сложившегося «рейтинга». Неудивительно, что ту же Казань брали три раза — и так бездарно. В итоге взяли, конечно, но глупостей была наделана бездна.

Но самое любопытное было дальше. Началось Смутное время — пожалуй, самый страшный период в истории России, когда страна стояла на краю гибели. В стране царил хаос, менялись правители, появился самозванец, потом второй… Поляки оккупировали Москву. По дорогам России шлялись банды наемников, казаков и просто шпаны, сбивающейся иногда в чудовищные толпы (так называемое восстание Болотникова). Все шло вразнос. Но, исключая самые пиковые моменты, в приказных избах шла работа! Система кое-как, но вертелась. И как только начался порядок — все тут же сложилось обратно, в том же виде, как до Смутного времени.

По ассоциации мне вспомнилась история из другой эпохи. В конце войны мой дед был назначен военным комендантом небольшого городка в Пруссии. Отправляясь к месту новой службы, дед сильно волновался. Он имел некоторый опыт управленческой работы, но тут чужая враждебная страна… Но все оказалось просто. В первый день сержант из комендантского взвода доложил:

— Товарищ майор, к вам тут какой-то немец просится.

Вошел благообразный седой герр.

— Герр комендант, я являюсь бургомистром этого города. Мои сотрудники ждут ваших распоряжений.

Вообразите ситуацию. Апрель 1945 года. Поверженная Германия лежит в руинах. По дорогам Пруссии неприкаянно скитаются толпы беженцев. По лесам околачиваются недобитые немцы. А этот приходит так, будто к нему новый начальник из центра прибыл.

— А что… Ваши сотрудники на работе? — Только и мог спросить он.

Тут удивился немец.

— Конечно. Ведь уже десять утра.

Дед проследовал за бургомистром в ратушу и убедился: все чиновники сидели на своих местах. Все время, пока дед там служил, работа шла как-то сама собой…

Вот и русская бюрократия XVI–XVII веков представляла из себя эдакий самособирающийся механизм. Почти такой же, как в древнем Китае. Как только налаживался хоть какой-то порядок, дьяки и подьячие приходили на свои насиженные места и начинали заниматься привычным делом. Благо административные работники требуются любой власти. Не тащить же собственных из Польши! Тем более что там-то с ними было очень плохо. В Польше так и не сложилась сколько-нибудь четкая административная система. Любовь польской элиты к принципу иммунитета преодолеть не удалось. Чем это закончилось — известно. В конце концов страны просто не стало.

В России в 1613 году на Земском соборе был избран новый царь — Михаил Романов. Государственная машина завертелась, а значит, продолжала развиваться и бюрократическая система. Она все более напоминала византийскую. Там, как уже говорилось, существовало множество самостоятельных ведомств, лишенных какой-то четкой структуры, которые имели тенденцию к размножению. В России происходило то же самое. Возникала новая проблема — создавался новый приказ.

Иногда, впрочем, старые закрывали, когда вопрос, которым они занимались, сходил с повестки дня. Но чаще уже ненужный приказ продолжал существовать — или ему находили какое-нибудь новое применение. Бывало, на приказы вешали смежные задачи.

В общем, складывалась довольно громоздкая система. В царствование сына Михаила Романова Алексея Михайловича число приказов достигало восьмидесяти.

Теперь настало время подробно рассказать о функционировании этой системы.

Работники приказов делились на две категории. Те, кто имел право принимать решения, назывались судьями. Остальные являлись техническим персоналом. В зависимости от важности приказа начальниками были люди разных рангов — бояре, окольничие (второе по рангу сословие), стольники (третье сословие) или дворяне. Судей в приказах сидело по одному, если приказ важный — по два и более. В последнем случае один был главным, другие назывались товарищами. Эти люди, говоря современным языком, имели право подписи. Хотя судьи как раз ничего не подписывали. Они только давали ценные указания, какую резолюцию наложить. Видимо, считалось, что благородным людям «невместно» пачкать руки чернилами. Здесь опять повеяло Востоком. Это ведь там чем выше начальник, тем меньше он должен шевелиться. Что, кстати, подчеркивала и одежда. Вспомните облачение бояр — длинные тяжелые шубы и высокие меховые шапки, в которых ходили даже летом. В таком «прикиде» не попрыгаешь.

Технический персонал состоял из дьяков, которые не доросли до должности судей и заведовали отдельными подразделениями структур — повытьями и столами. Так, к примеру, Сибирский приказ, возникший после присоединения Сибири Ермаком, имел пять «территориальных» столов — Тобольский, Томский, Мангазейский, Ленский, Енисейский и «профильные» — Денежный и Купецкий столы, Соболиную казну. Как водится, штаты всегда растут. Позже в составе Соболиной казны появились подотделы: Казенная, Купецкая, Разборная, Расценная, Скорняцкая палаты.

Ниже дьяков стояли подьячие, которые тоже распределялись по званиям — «старых, середних и молодших». Их обязанностью было составление всей документации для приказных судей и дьяков.

Особенностью русской административной системы было то, что часто приказы осуществляли судебные функции в отношении тех, чьими делами они занимались. К примеру, Стрелецкий приказ мог разбирать гражданские иски стрельцов, военнослужащих первых в России постоянных войск. Но тонкость ситуации в том, что стрельцы совмещали военную службу с ремеслами и торговлей. Так что они могли обращаться и в соответствующие приказы. А могли и в Судебный. Как кому нравилось.

«Приказы действовали именем государя и были высшими правительственными и судебными местами; жалобы на их решения приносились государю и рассматривались в царской думе. Судьи, дьяки и подьячие собирались в П. ежедневно, кроме воскресных и праздничных дней, и должны были заниматься определенное число часов. В случаях, не терпящих отлагательства, они должны были собираться и по воскресеньям. Профессор В.И. Сергеевич полагает, что дела в П. решались, по всей вероятности, единогласно; Неволин и профессор М.Ф. Владимирский-Буданов думают иначе. «Хотя по закону, — говорит первый, — в тех П., где было несколько судей, дела надлежало решать всем судьям вместе, но на самом деле первенствующий судья имел такую силу, что он делал что хотел». «Даже в случае множественности членов, — замечает профессор М. Ф. Владимирский-Буданов, — присутствие не составляло коллегии и дела решались не по большинству голосов» (Н. Василенко).

Поскольку, как уже было сказано, компетенция разных учреждений разграничена была очень слабо, тогдашние чиновники великолепно владели техникой отфутболивания дел в другие инстанции. В московских канцеляриях бумага могла ходить по кругу сколь угодно долго времени.

Бумаг вообще было очень много. Причем документы выглядели своеобразно. Их писали на узких листах, но не складывали в папки, а подклеивали друг к другу. В итоге получались длиннейшие «простыни». Писали на одной стороне. Но оборотную принято было резервировать для пометок и резолюций начальства. Подписывался же документ дьяком, который его составил. Выглядело это примерно так: «По повелению боярина Морозова составил дьяк Ивашко Архипов».

Между собой приказы вели обширную переписку. Эти документы назывались памятями. Они составлялись на имя судей. С 1648 года все входящие и исходящие заносились в регистрационные книги. Кроме того, когда дело касалось судов, решения также заносились в отдельные книги. Каждой из них ведал особый чиновник в чине не ниже дьяка.

Как уже отмечалось, приказы действовали от имени царя. Поэтому исходящие документы, отправляющиеся в провинцию, всегда начинались стандартной формулировкой: «от царя и великого князя Алексея Михайловича, всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержца, боярину нашему» — и дальше имя адресата. В бумагах на имя царя форма была следующей: «Государю царю и великому князю — стольник холоп твой Янка Черкаской с товарыщи челом бьют». Кстати, именно оттуда пошло слово «отписка». В XVII веке оно означало всего лишь ответ на письменный запрос.

Приказы находились в Белокаменной, а ведали они делами всей Руси великой. Поэтому документы отправлялись нарочными. Часто случалось, что в одно и то же место отправлялось несколько гонцов от разных учреждений. Вообще-то по правилам, чтобы зря не гонять нарочных на казенных лошадях и не тратить лишние командировочные, полагалось снестись с другими приказами и узнать, нет ли у них чего по пути. А если документ не срочный, можно было отправить и при случае. Если вспомнить количество приказов и число бумаг в них, можно представить, сколько возникало накладок.

Работы у тогдашних чиновников было полно. Трудились от света и до света. Частенько, когда наваливалось особо много срочных дел, начальники привязывали чиновников за ноги веревками к столам — чтобы не сбежали от работы. Да и вообще условия работы были гнусные. Приказы располагались либо в избах, либо в тесных помещениях зданий в Кремле. Теснота, духота и плохое освещение. Тем не менее, от желающих потрудиться на благо Отечества в качестве чиновников отбою не было. Как всегда. В истории человечества не случалось моментов, когда канцелярии испытывали кадровый голод.

Теперь взглянем на работу приказов с другой стороны — со стороны посетителей. Лучше всего можно понять их работу на примере судебных дел, которыми занимались многие учреждения. Вот как рассматривались гражданские дела.

Для начала дела требовалось подать челобитную (заявление), которая непременно регистрировалась. Если истец по каким-либо причинам не хотел, чтобы его дело разбиралось в «профильном» приказе, он мог подать челобитную царю — и тот назначал разбор дела в другом. Ответчик тоже обладал правом подобного «отвода», но обязан был сделать это до начала суда.

Но вот процесс пошел. «Иск в приказе вчинялся посредством подачи истцом судьям приставной памяти, названной так потому, что она вела за собой посылку пристава для вызова ответчика в суд. Дьяки закрепляли эту память, записывали ее в книги и затем посылали приставов к ответчику, чтобы он, его жена, сын или же поверенный стали к ответу в Приказе. Когда находили ответчика или его поверенного, то на нем и на истце брали поручные записи, что они явятся в срок к разбору дела. Срок этот назначался судьями или же истцом и ответчиком по взаимному соглашению. Если бы назначенный срок оказался для них почему-нибудь неудобным, то по их челобитью он мог быть отодвинут далее. Пока истец не представлял поручителей по долговому делу, оно не разбиралось; если же их не представлял ответчик, то его отдавали под надзор приставам или держали скованным в П. впредь до представления им поручителей или же до окончания судного дела.

Когда наступал срок, назначенный для разбора дела, истец с ответчиком являлись в суд. Истец подавал судье челобитную; судья, прочитав ее, спрашивал ответчика, готов ли он отвечать? Если он был не готов, то ему для этого давался известный срок, но челобитной истца в этом случае ему не читали и не давали ее на руки. Если же истец заявлял, что он готов отвечать на челобитную истца, то последняя читалась ему и он должен был возражать против нее. Возражения он мог делать лично или через поверенных. Во время разбирательства подьячие записывали речи сторон, а по окончании судоговорения прочитывали им написанное, и стороны прикладывали свои руки к судному делу; за неграмотного подписывал тот, кому он верил. После этого истец и ответчик опять отдавались на поруки, а подьячие выписывали коротко, что кто говорил, а также узаконения, на основании которых можно было решить это дело, и судьи решали его; если же дела нельзя было решить в том приказе, где происходило судоговорение, то оно отсылалось к царю и боярам, которые и постановляли решение. Дела велено было решать по Уложению и царским указам, а в случае каких-нибудь затруднений обращаться за разъяснением в думу или к самому царю.

Доказательствами в исках являлись крестное целование, свидетельские показания и письменные документы. В делах денежных, заемных, товарных и др., при которых могли применяться письменные доказательства, кабалы и записи, последние имели решающее значение, и если бы у кого кабалы или записи каким-нибудь образом уничтожились, то хотя бы он представлял… и 20 человек свидетелей, свидетельство последних ставилось ни во что. Давностью для кабал и записей считалось 15 лет. Если иск был признан правильным, деньги взыскивались в пользу истца с ответчика; кроме того, с него взыскивались царская пошлина, по 10 денег с рубля, и судебные издержки (“проести, волокиты и убытки”) в пользу истца. Если ответчик не уплачивал долга, его понуждали к этому путем правежа; затем, в случае несостоятельности ответчика и невозможности со стороны его удовлетворить сумму иска, он “выдавался головой” истцу, т. е. отдавался на некоторое время на известных, определенных уложением, условиях в услужение истцу; царские пошлины в этом случае взыскивались с истца.

По истечении времени, определенного для погашения долга, истец обязан был привести находившееся в его услужении лицо в тот самый приказ, который выдал ему это лицо “головой”, и приказ отпускал его на волю. Никто не мог держать более определенного срока лиц, выданных головой. В делах о бесчестье с виновного взыскивались деньги в том размере, в каком обиженный получал жалованье от царя; за бесчестие жены взыскивалось вдвое, дочери — вчетверо, сына, не состоявшего на службе, — вполовину против отца. В случае несостоятельности виновного били кнутом. Дела в приказах велено было решать без задержки, но это никогда не исполнялось, и приказах были известны медленностью своих решений, вошедшей в поговорку под именем “московской волокиты”. Если бы ответчик во время разбора дела заявил иск против своего истца, дело его должно было быть разобрано немедленно, не выходя из суда, хотя бы исков было два и три по разным челобитным. Каждый из этих исков составлял самостоятельное дело, и подьячие не могли соединять их в одно. Такой порядок разбора исков ответчика был установлен для уменьшения волокиты. В делах уголовных, ведавшихся в разбойном и земском П., приказами производился следственный процесс — розыск» (Н. Василенко).

Вот вам система разбора тогдашних гражданских дел. Поясню некоторые термины. Правежом называлась следующая процедура. Виновного привязывали к столбу на торговой площади и били плетью — от рассвета и до обеда (12 часов). Правеж, согласно Соборному Уложению 1648 года, мог продолжаться неделю. Выдача «с головой» означала то, что несостоятельный ответчик отдавался истцу и тот мог делать с ним, что хотел — но не имел права калечить и наносить другого тяжкого вреда здоровью. К примеру, можно было посадить должника на цепь в углу двора — но не зимой. Можно было морить голодом и жаждой — но совсем уморить было нельзя. Кстати, некоторые должники стойко переносили все испытания и их оставляли в покое. Хотя деньги у них были. Потому-то и существовала такая система. Между прочим, палачу, проводящему правеж, можно было сунуть взятку — и тогда он только делал вид, что бил.

Бесчестьем называлось оскорбление личности. Дела такого рода были очень широко распространены. Разумеется, судились по этим статьям не «простые», а знатные, чаще всего бояре, постоянно разбиравшиеся из-за вопросов местничества. Подобных дел было настолько много, что впоследствии Петр I запретил обращаться по ним в суды.

Представьте, как эта система действовала. Вот вы, к, примеру, купец, являетесь, чтобы получить долг. Вам назначают разбор дела через несколько месяцев. Перед началом суда ответчик бьет челом, что он против рассмотрения дела в данном приказе. Понятное дело, челобитная рассматривается не за один день. Но все-таки назначают другой приказ. Но там у ответчика «все схвачено», и теперь бьете челом вы. Проходит еще время — и только тогда рассматривается дело. А потом ответчик подает «апелляцию»…

Вы поняли, куда я клоню? Простор для взяток просто невероятный. А ведь в приказы обращались не только по судебным делам. Так что интересная жизнь кипела в московских канцеляриях…

Давайте теперь посмотрим на отдельные учреждения: кто и чем занимался. Те, кому такие подробности читать скучно, могут поверить автору на слово, перейдя сразу к выводам, следующим за этим описанием.

Посольский приказ. В нем работали думный дьяк, два дьяка и четырнадцать человек подъячих. Приказ занимался не только международными отношениями, но и выполнял функции современного ОВИР. Дело в том, что выехать из России можно было, только обладая соответствующими документами. Незаконное пересечение границы являлось тяжким преступлением. Пойманных судили местные воеводы, а все отчеты посылались в Посольский приказ.

Кроме того, учреждение выдавало проездные грамоты — тогдашние заграничные паспорта, разрешающие пересечение границы. Приказ имел право выдавать разрешения только на выезд в государства, с которыми Россия находилась в мирных отношениях, поэтому приказ определял, с какими странами Москва живёт в мире и с кем выгодно и невыгодно иметь сношения. Если человек совершал в дружественной стране уголовное преступление, сумел унести ноги, но об этом становилось известно, его судили в приказе. Здесь же судили и иностранных граждан, согрешивших против российских законов.

В задачу учреждения входили переговоры о выкупе пленных и сбор на это денег. На этом, кстати, зарабатывали греческие купцы. Они скупали пленных, которых захватывали в набегах крымские татары, приводили на Русь и тут продавали правительству. Пленные были разные — чем знатнее, тем дороже. Так что приказ должен был определить, за кого сколько можно заплатить. Так, в отношении служилых людей по прибору (стрельцов и казаков) выкуп различался в соответствии с делением их на московских и украинных (окраинных): за украинных — 25 рублей, за московских стрельцов — 40 рублей, за посадских людей — 20 рублей, за крестьян и боярских людей — 15 рублей.

Деньги на выкуп обычно добывали из налогов. Но ведь пленные поступают неравномерно. Пики приходятся после завершения войн, когда стороны обычно возвращали пленных — в том числе и за выкуп. Так что заведение должно было обладать значительными средствами.

Иностранцы, получившие разрешение на въезд в Россию, должны были пройти регистрацию в Посольском приказе — а потом, получив необходимые бумаги, топать в Печатный приказ, где им выдавали нечто вроде вида на жительство, без которого находиться на русской территории им было запрещено.

Разрядный приказ или Разряд. Во главе — Окольничий, думный дьяк и два простых дьяка. Это учреждение, имеющее отношение к обороне. Приказ занимался армейскими кадрами. Дело в том, что дворяне, обязанные царю военной службой, были разных разрядов: дворяне городовые, выборные, московские. Каждый разряд соответственно оплачивался определенным количеством выделяемой земли. Для поступления на службу или перехода из разряда в разряд нужно было пройти так называемую верстку — раз в два года явиться на смотр перед окольничим с соответствующим снаряжением с определенным количеством вооруженных «ратных людей». (Этот процесс хорошо описан у Алексея Толстого в романе «Петр I».) Понятно, что здесь находились списки всего личного состава тогдашних вооруженных сил (кроме стрельцов). В случае посылки, награды или увольнения от службы кого-нибудь из поименованных чинов об этом давался указ в Разряд. Этот же приказ ведал строением и починкой крепостей, вооружением их и снабжением гарнизонов.

Когда в 1862 году отменили местничество (об этом речь впереди), то в приказе стали заниматься и ведением дворянской родословной книги.

Учреждение имело свои филиалы в городах: новгородский, рязанский, смоленский и так далее, которые заведовали тамошними кадрами. Поэтому головная контора называлась Московским большим разрядом.

Стрелецкий приказ. Стрельцы были постоянным войском. Они получали не земли, а жалование — поэтому под них была выделена отдельная структура. Ввиду важности для государства стрелецкого войска главным судьей тут был боярин, товарищами — два дьяка.

Приказ рассматривал все дела о стрельцах, кроме разбоя и татьбы (воровства) с поличным. Гражданские иски стрельцов к представителям иных сословий тоже могли тут рассматриваться.

Была и еще одна сфера деятельности. Дело в том, что стрельцы несли не только военную, но и полицейскую службу. «А которых приводных людей на Москве в Новую четверть учнут присылать из стрелецкого приказу, а Стрелецкий приказ тех людей приведут стрельцы, и которых людей в Новую же четверть приведут дети боярские …» То есть граждан, задержанных, к примеру, за пьяный дебош, стрельцы приводили в «родной» приказ. А уж оттуда их направляли куда следует.

Иноземный приказ. «А ведает тот Приказ тот же боярин, что и Стрелецкой приказ, а с ним товарищи, дворянин да два дьяка. И ведомы в том Приказе иноземцы всяких чинов служилые люди, и верстают их за службы из чину в чин которых можно без царского указу он боярин, а иных высоких чинов без царского указу не верстают; а кормовое жалованье дают им помесячно, в Большом Приходе и в иных Приказах» (Георгий Котошихин).

Рейтарский приказ. «А ведает его боярин тот же, что и Стрелецкой и Иноземский Приказ, а с ним товарищи, дворянин да два дьяка. А бывает рейтаром сбор из дворян, и из жильцов, и из детей боярских, малопоместных и беспоместных, и из недорослей, и из вольных людей; а жалованье им дается из Рейтарского ж Приказу. А собирают тем ратным людям на жалованье деньги, как бывает сбор со всего государства для войны» (Георгий Котошихин).

Земский и Разбойный приказы. Нечто вроде тогдашнего уголовного розыска. В каждом руководили боярин или окольничий, дворянин и два дьяка. Разница между приказами в том, что в первом ведали, «которые воры крадут и убийственные дела чинят в Москве… карты и зернью играют… людей режут и шапки срывают». Второй же разбирал дела, связанные с татьбой, разбоем, убийствами, совершёнными в Московском и других уездах. Виновных требовалось «сыскивати накрепко» — то есть заниматься следственными действиями.

На местах представителями Разбойного приказа являлись губные старосты, осуществлявшие свою деятельность по наказам из центра, которому были подчинены по этим делам. Они должны были преследовать и ловить преступников, получив на это санкцию вышестоящей инстанции, но наказывать и судить они должны были без доклада по своему усмотрению в соответствии с нормами права, установленными Уложением. В качестве приказной власти губные старосты ведали также, помимо губных дел, сыском беглых крестьян, сбором податей, межеванием земель, оформлением кабал и кабальных книг. Помощниками губных старост были губные целовальники, в обязанности которых входило: а) присутствовать на суде губных старост; б) исполнять их поручения, например, производить обыск; в) заведовать тюрьмами; г) собирать подмогу из населения в экстренных случаях.

В Москве и других городах тюрьмы строились на средства Разбойного приказа, который также должен был заниматься наймом палачей и выдачей им жалованья.

Также в компетенцию «уголовных» входил разбор дел, связанных с приобретением иностранцами дворов и заключением с ними кабальных грамот.

И то и другое считалось серьёзным правонарушением и поэтому разбиралось в Разбойном и Земском приказах, а также в приказных избах, выполнявших функции приказов на местах. То есть закон защищал русских граждан от иностранцев.

Однако существовал еще и Сыскной приказ. Первоначально он был создан для разбирательств жалоб на злоупотребления должностных лиц, но позже превратился в заведение для «особо важных расследований».

Судный приказ. Тут все ясно из названия. Как сказано в Уложении, «А на которых людей истцы бьют челом в татьбах и в розбоях именно без поличного и без язычной молки и не по лихованным обыском, и тех челобитчиков отсылать в Судной приказ, где кто судим. А будет в Судном приказе сыщется, что те дела розбойные дошли до пыток, и тех истцов и челобитчиков отсылать в разбойный приказ».

Холопий приказ уже упоминался. Важнейшей функцией Холопьего приказа была борьба с побегами холопов; беглые приводились в приказ, наказывались кнутом и возвращались владельцам. Приказ следил также за соблюдением условий сыска беглых холопов, предписанных законом, к тому же там рассматривались дела о сносе беглыми имущества их хозяев и о возврате его по принадлежности.

При отдаче беглого холопа владельцу Приказ наказывал ему «накрепко», но чтобы он холопа «до смерти не убил», не изувечил и голодом не заморил. То есть приказ не должен был допускать по отношению к зависимым людям полного беспредела.

Приказ Большого дворца. Занимался делами московских посадских людей (горожан) и слобод, а также делами по управлению дворцом.

Приказ Большого дворца был обособленным ведомством и обладал правом сбора печатной пошлины и имел свою печать. В Соборном Уложении сказано: «А которые откупные же и всякие государевы грамоты о откупных доходех посланы будут в городы из Приказу Болшого Дворца, которые откупы отдают на откуп во Дворце, и которые грамоты и наказы посыланы будут из Дворца же по челобитью всяких чинов людей, и те грамоты и наказы печатать, и подписные и печатные пошлины с них имати в Приказе Болшого Дворца». Лицам, взявшим что-либо на откуп, выдавались откупные грамоты. Большой дворец взыскивал также печатные пошлины за приложение печати к грамотам, выдававшимся в дворцовые волости из разных приказов, в том числе и из самого Большого дворца. То есть принимал нечто вроде гербового сбора.

Челобитный приказ. Начальство — окольничий и два дьяка. Это своего рода царский секретариат. Как и следует из названия, заведение рассматривало челобитные (просьбы), поданные на высочайшее имя. Отсюда они распределялись по соответствующим ведомствам. Решения высшей инстанции пересылались тоже сюда. Помните упоминавшуюся процедуру гражданского процесса? Так вот, для подачи челобитной нужно было обращаться сюда.

Кроме того, в Челобитном приказе судили всех чиновников и даже мелких работников вроде сторожей из других приказов.

Ну, и разумеется, самый знаменитый приказ Тайных дел. В отличие от прочих, в нем работали только дьяки, поскольку полагалось, что он непосредственно завязан на царя. Собственно, приказ был учрежден именно для наблюдения за высшими сословиями. «А устроен тот Приказ при нынешнем царе, для того чтоб его царская мысль и дела исполнялись все по его хотению, а бояре б и думные люди о том ни о чем не ведали» (Георгий Котошихин). Короче, секретная служба того времени.

Подьячие Приказа тайных дел посылались с послами в разные государства и на посольские съезды, а также на войну с воеводами; они должны были следить за действиями послов и воевод и обо всем доносить государю. Послы поэтому всегда старались подкупать подьячих, чтобы расположить их в свою пользу. В Приказе тайных дел производились следствия по важнейшим государственным делам, например по выпуску фальшивой монеты, делу патриарха Никона и прочие крутые дела; ведались гранатного дела мастера, гранатное дело и заводы.

Но! В ведении этого же Приказа состояла любимая царская потеха — птицы, кречеты и ястребы с особым штатом для их ловли и обучения, а также голубятни, в которых было более 100 тысяч голубиных гнезд для корма хищных птиц.

Хотя, возможно, вот тут-то наши предки проявили большую мудрость. Давно замечено, что всякие конторы, занимающиеся разного рода тайной деятельностью, стараются прятать в самых неожиданных местах. Видимо, предполагалось, что за хлопаньем крыльев и птичьим пометом деятельность тогдашнего ФСБ будет меньше привлекать внимание.

О других приказах сообщу кратко.

Дворцовый судный разбирал дела дворцовых служащих.

Хлебный — ведал хлебными податями.

Приказ золотого и серебряного дела ведал мастерами, изготовлявшими утварь для дворцов и церквей.

Царская мастерская палата ведала одеждой, которую надевал царь.

Царицына мастерская палата — то же самое с одеждой цариц и царевен. Они же курировала поставку полотна к царскому двору.

Ловчий — заведовал звериной охотой.

Конюшенный — заведовал царскими лошадьми.

Сокольничий — ведал придворную соколиную охоту.

Дворцовый каменный — ясно из названия.

Панихидный — предметом занятий этого приказа было поминовение лиц царского дома, о чем он посылал указы по городам, монастырям и церквам.

Казачий — ведал казаками.

Приказ сбора ратных и даточных людей — для сбора ратных людей с поместий и вотчин.

Приказ немецких кормов — содержание иностранцев, находившихся на русской службе.

Приказ денежного и хлебного сбора — для сбора денег и припасов на содержание войска.

Приказ денежной раздачи — для раздачи жалованья ратным людям.

Пушкарский — заведовал пушечными дворами в Москве и в городах, пороховыми заводами, артиллерией, постройкой крепостей.

Оружейный — понятно, чем заведовал.

Бронный — ведал изготовление броней, шлемов, сабель, луков, самострелов.

Приказ Большого прихода занимался контролем сборов с лавок, с гостиных дворов в Москве и в городах, с погребов, с мер для питья и товаров, с таможен, мыт, перевозов.

Новая четверть заведовала доходом с кабаков и судебными делами по тайной продаже вина и табака. Но! В 1678 г. к этому было прибавлено заведование калмыцкими делами, которые были перенесены сюда из Посольского приказа.

Приказ счетный, или счетных дел — задачей его был контроль сумм, которые поступали в приход и расход по разным учреждениям.

Приказ книгопечатного дела — это понятно.

Ямской приказ заведовал ямщиками, наблюдал за отправлением ими ямской повинности и за сбором ямских денег.

Аптекарская палата — в ведении этого приказа состояли доктора, аптека и вообще медицинская часть.

Новгородская четверть заведовала городами Великим Новгородом, Псковом, Нижним Новгородом, Архангельском, Вологдой, поморскими и пограничными со Швецией городами.

Устюжская четверть — заведовала она городами Бежецким Верхом, Веневым, Вязьмой, Звенигородом, Клином, Можайском, Пошехоньем, Ржевой Володимеровой, Рузой, Солью Вычегодской, Старицей, Тотьмой, Устюгом Великим, Устюжной.

Владимирская четверть — в ведении ее находились города Верея, Владимир, Волоколумск, Зарайск, Калуга, Крапивна, Лихвин, Михайлов, Орел, Переяслав Рязанский, Путивль, Ряжск, Ржева Пустая, Сапожок, Таруса, Тверь, Торжок, Тула. В 1681 году произошла реорганизация. Функции этой конторы передали Посольскому приказу.

Смоленский приказ ведал отвоеванным у Литвы Смоленском и окрестностями.

Литовский приказ заведовал завоеванными у Польши городами — Вильной, Полоцком, Могилевом. Потом города пришлось отдать обратно, но приказ остался.

Малороссийский — ведал украинскими делами, запорожским войском и прочим.

Сибирский — ведал Сибирскими делами после ее присоединения к России.

Приказ Казанского двора ведал завоеванными Казанью и Астраханью.

Монастырский — занимался монастырскими делами.

Кроме того, имелись и дочерние приказы. Так, Приказу большого дворца были подчинены сытный, кормовой, хлебный и житный. А кроме того — сбора стрелецкого хлеба, московской большой таможни, «мерной» избы, «отдаточный двор», мытная изба.

Как вам такая система управления? Только непосредственно армией занимается шесть самостоятельных учреждений. К тому же внимательный читатель наверняка увидел множество пересечений, разветвлений, дублирования — и впридачу уже совершенно непонятные примеру административной логики. К примеру, на Новую четверть, которая занималась, доходом с кабаков, навесили Калмыцкие дела. Почему? Да потому что положение земель, где теперь находится Калмыкия, было своеобразным — вроде как калмыки присягнули на подданство, но, с другой стороны, это была еще пока не российская территория, и дела там творились очень запутанные. В общем, сунули решать проблему, куда пришлось. А почему ведения городами, давным-давно уже находящимися в глубине России, передали Посольскому приказу? Вот поди разберись.

Хотя имеется очень простое объяснение различным сюрреалистическим реорганизациям, как и тому, что приказам порой добавляли самые непрофильные проблемы. Обычная логика чиновников. К примеру, есть проблемы, представляющие сплошную головную боль. Так почему бы начальнику приказа не употребить свое влияние для того, чтобы перекинуть ее на другое учреждение? Или добиться создания новой структуры — которая решает специально этот вопрос? Знакомое дело? И наоборот. Дела, на которых можно выслужиться, или просто приносящие доход. Почему бы не постараться подгрести их под себя?

Можно понять, почему бумаги в этом лабиринте путешествовали годами, а решения принимались, когда уже было поздно.

Предполагалось, что все приказы замкнуты на царя. Может ли один человек разбираться в этом хаосе? Притом, что и в внутри самих приказов не были никакой четкой системы? Какую-то цельную картину происходящего представить трудно. В итоге все шло, как шло.

Прибавьте к этому то, что на самом верху продолжало процветать местничество. Это было неискоренимое зло. Формально местничество со скрипом отменили только в 1682 году, когда оно дошло уже до идиотизма. Моду на «рейтинг» от боярских родов переняли сначала остальные привилегированные сословия вплоть до городских дворян. Но эта же зараза стала поражать и дьяков. И хоть было очень жалко — отменили. Но в сознании-то оно все равно осталось! В привычках, в мышлении. Во главу приказов, некоторыми из которых руководили бояре, назначали людей, руководствуясь все теми же местническими соображениями. А история всех народов показывает: наследственная аристократия в своей основной массе удивительно бездарна. Точнее, процент дураков в ней, возможно, такой же, как и в иной социальной среде — просто возможности выбора меньше. А тут еще местнические соображения…

Еще веселее было в провинциях. С начала XVII века во главе областей встали воеводы. Как видно из самого слова, звание вышло из военного мира. В самом деле, поначалу воеводами были руководители пограничных областей, но потом это распространилось на всю Россию. Одновременно с воеводой назначался его помощник — товарищ. Областной глава осуществлял набор служилых людей, полицейский надзор за городом, контролировал сбор податей, сыск по политическим делам, проходившим по категории «слова и дела государевых». При воеводе была канцелярия — съезжая изба, которой управлял дьяк со штатом подьячих. В подчинении у местного главного начальника состояли чиновники: осадный голова, ведавший городской крепостью, засечные (в пограничных уездах), острожные, стрелецкие, пушкарские, казачьи, объезжие, ямские головы.

Воеводы поначалу назначались на два-три года и подчинялись Боярской думе и одному из «четвертей» — территориальных приказов. Разумеется, и тогда существовала неразбериха с «параллельным подчинением». Ведь многие приказы имели свои филиалы. Да и воеводам сверху слали свои директивы множество учреждений. А телефонов тогда не имелось. Ко времени Алексея Михайловича Россия разрослась до размеров, уже сравнимых с сегодняшней Российской Федерацией. Не было Кубани, южной России и Дальнего Востока и сибирского Севера — зато имелась половина Украины. А дороги и дураки… Они всегда в России одинаковы. К примеру, как-то назначенный из Москвы воевода добирался до места назначения, Якутска, три года!

Так что если на местного начальника в центральной России можно было найти управу, то за Уральским хребтом начинался Дикий Запад. То есть Дикий Восток. Вот как описывает С. Соловьев отъезд дворянина, получившего назначение на пост воеводы: «Рад дворянин собираться в город на воеводство — и честь большая, и корм сытный. Радуется жена: ей тоже будут приносы; радуются дети и племянники: после батюшки и матушки, дядюшки и тетушки земский староста на праздниках зайдет и к ним с поклоном; радуется вся дворня — ключники, подклетные: будут сыты; прыгают малые ребята: и их не забудут; пуще прежнего от радости несет вздорные речи юродивый (блаженный), живущий во дворе: ему также будут подачи. Все поднимается, едет на верную добычу».

А вот в народе сложилась другая поговорка: «Наказал Бог народ — прислал воевод». Формально воеводы и их администрация находились на жаловании, но кому ж хватает зарплаты! Так что в удаленных местах начальники делали, что их левая нога пожелает. Вот как описывает Андрей Палицын деятельность мангазейского воеводы Григория Кокорева: «Приедут самоеды с ясаком, воевода и жена его посылают к ним с заповедными товарами, с вином, несчастные дикари пропиваются донага, ясак, который они привезли, соболи и бобры, переходя к воеводе, а самоеды должны платить ясак кожами оленьими, иные с себя и с жен своих снимают платье из оленьих кож и отдают за ясак, потому что все перепились и переграблены. Который торговый или промышленный человек не придет к воеводе, к жене его и к сыну с большим приносом, такого воевода кидает в тюрьму, да не только его самого, но и собак его посадит в тюрьму, да берет потом выкуп и с самого, и с собак». Якутский воевода Петр Головин держал в семи тюрьмах более ста служилых и промышленных людей, в их числе товарища воеводы и дьяка».

Как писал поэт, «пряников сладких всегда не хватает на всех». Поэтому доносы высших чиновников с мест шли в центр косяками, что, разумеется, доставляло Сибирскому и другим приказам лишнюю головную боль. Вообще-то в XVII веке сибирский воевода, который не заканчивал свою службу под «сыском о воровстве», являлся большой редкостью. Но это ничего не меняло. Приходил новой — и все продолжалось по-старому.

Все текло бы своим чередом. Менять что-то всерьез в такой системе сложно. Да и зачем? К концу XVII века положение стабилизировалось. Серьезных врагов у России временно не было. Крым далеко. Западные соседи — Польша и Швеция — собирались затеять разборку между собой. Третий Рим мог пребывать в гордом сознании своей исключительности, свысока поглядывая вокруг — как когда-то Китай. Как когда-то Византия. Развиваться не было стимула. Так бы и сидели. Лет эдак сто. А потом бы с Запада все-таки пришли серьезные товарищи — и стало бы очень неприятно.

В конце XVII века бюрократическая система достигла состояния равновесия, вывести из которого ее было невозможно. Бюрократия времен Московской Руси походила на дом, к которому по мере надобности пристраивают все новые пристройки. Она уже являлась нереформируемой. Хотя бы потому, что канцелярское начальство обладало немалым весом. Пусть и не явным — но за судей решали те, кто находился у них за спиной. Кому из них улыбалось лишиться хороших мест? Можно вспомнить потуги князя Василия Голицына что-либо изменить в государственной структуре. Все как в песок уходило. Точно так же в СССР ушли в песок «косыгинские реформы».

Точнее, возможность перемен имелась. Революционная. Ее и реализовал самый великий и ужасный русский царь. Но для этого ему потребовалась целая жизнь. Впрочем, с исторической точки зрения это очень немного. Как мы уже видели, иногда административные реформы растягивались на столетия…

«Бюрократия, — необходимый элемент структуры государств нового времени. Однако в условиях российского самодержавия, когда ничем и никем не ограниченная воля монарха — единственный источник права, когда чиновник не ответственен ни перед кем, кроме своего начальника, создание бюрократической машины стало и своеобразной “бюрократической революцией”, в ходе которой был запушен вечный двигатель бюрократии. Начиная с петровских времен, он начал работать по присущим ему внутренним законам — ради конечной цели — упрочения своего положения, — мобильно и гибко откликаясь на изменения жизни. Все эти черты созданной петровским режимом бюрократии позволили ей успешно функционировать вне зависимости от того, какой конкретно властитель сидел на троне — умный или глупый, деловой или бездеятельный. Многие из этих черт и принципов сделали сплоченную касту бюрократии неуязвимой и до сегодня». (Е.В. Анисимов).

К Петру I и раньше, и теперь относятся очень по-разному. Сегодня одни считают его величайшим преобразователем, который возвеличил Россию или — в зависимости от вкуса — железной рукой повернул варварскую страну лицом на Запад. Смотри роман Алексея Толстого «Петр I» или одноименный фильм.

Другие придерживаются снова вошедших в моду среди интеллектуалов неославянофильских взглядов, согласно которым смертельная вина Петра I в том, что он свернул Россию с традиционного пути развития. То же самое касается и государственного управления. Одни восхищаются, как царь одним ударом реформировал старую систему, другие его за это клянут…

Что касается старой системы, то, надеюсь, я достаточно наглядно продемонстрировал ее своеобразие. Но дело даже не в этом. Если посмотреть на дату знаменитых «административных реформ Петра», о которых бойко отвечают на экзаменах школьники и студенты, то мы увидим: они были проведены в самом конце его царствования! Когда победоносно закончилось главное дело жизни Петра — Северная война, а его любимый город Санкт-Петербург отметил свое восемнадцатилетние. Все основные события этого яркого и страшного царствования уже случились.

Упомянутые реформы не явились даже итогом длительного планомерного процесса. На самом-то деле в области создания «властной вертикали» царь-реформатор всю жизнь блуждал, как ночью по тайге, бросаясь из одной стороны в другую. И в том, что в итоге получилось то, что получилось, нет ничьей ни заслуги, ни вины. Так уж вышло.

Начал Петр свою деятельность с того, что, ввязавшись в преобразования в административном отношении, продолжал двигаться по старой дорожке, проложенной предыдущими царями. Для новых нужд он создает три новых приказа — Преображенский, Адмиралтейский и Военный морской. Вернее, Преображенский приказ являлся всего лишь возрождением Приказа тайных дел, который был отменен при сыне Алексея Михайловича Федоре Алексеевиче. Эту структуру возглавил крутой и суровый товарищ, князь Федор Ромодановский — и так развернулся в деле искоренения крамолы и воровства, что небу стало жарко. Именно Преображенский приказ, а не его предшественника, Тайных дел, традиционно считают первой профессиональной российской спецслужбой. Два других новорожденных приказа предназначались для обеспечения морских увлечений Петра. Первый — для создания флота, второй — для решения проблем навербованных за границей моряков. Как видим, вполне в духе традиций. К бесформенному терему российской государственности добавились три новые пристройки.

Впрочем, одно, но очень важное новшество было заметно в деятельности Петра с самого начала. Царь всеми силами старался «опустить» боярскую элиту, вышибить из голов всякое воспоминание о местничестве, в том числе и вместе с головами.

Так, отправляясь за границу в составе Великого посольства, Петр поставил фактически на должность «и.о. царя» главу Преображенского приказа князя Юрия Ромодановского. Который, хотя был и знатного рода, но не имел думского чина и являлся всего лишь стольником. То есть, согласно традиционным представлениям, он и близко не мог подойти к такой высокой должности. Всю свою жизнь Петр делал ставку на «худородных» дворян. Да и не только на дворян. Александр Данилович Меньшиков был, конечно, своеобразным персонажем, но вот стоит город Санкт-Петербург, который он построил. И все тут.

Говоря языком современной социологии, Петр резко повысил социальную мобильность общества. Расширил базу, откуда могут подниматься по карьерной лестнице новые люди. И вот эту заслугу от Петра не отнимешь.

Как справедливо заметил В.О. Ключевский, главным двигателем петровских преобразований являлась Северная война. Если точнее, до нее были еще поход на Дон и взятие Азова. Но это звенья одной цепи. Петр рвался к морям. Данные войны являлись главным делом его жизни. А все остальное — всего лишь обеспечение этой цели.

В 1699 году создается Ближняя канцелярия, эдакий орган государственного контроля. Сюда все приказы обязаны были доставлять еженедельные и ежегодные ведомости о своих доходах и расходах, об управляемых ими людях и зданиях. Смысл очевиден. В прежнее время все государственные финансы были рассредоточены по многочисленным приказам. В каждый деньги приходили, из каждого уходили. Понятия «государственный бюджет» в России просто не знали. Вот и была сделана попытка отследить этот процесс. То есть это был шаг к централизации.

А дальше началось совсем интересное кино. Царь вдруг поворачивается в иную сторону. Он пытается вводить… народное самоуправление. Надо сказать, что цари обычно не очень любят выпускать из рук власть. Все формы народного самоуправления — это результат либо долгой борьбы, в результате которой у монархов представители разных социальных групп вырывают

уступки, либо изначальной слабости власти. Так, к примеру, в допетровской России существовало народное представительство — Земский собор. Но оно возникло потому, что первый Романов являлся, скажем так, не слишком авторитетным царем. При Алексее Михайловиче царская власть окрепла — и Земские соборы как-то тихо сошли на нет. А Петр I, который был вообще-то крутым мужиком, стал не укреплять вертикаль власти, как вроде бы положено хорошему царю, а разводить демократию.

Почему? Все очень просто. Петр Алексеевич на опыте предшественников (да к 1699 году и собственный опыт имелся) убедился в одной милой особенности российского управления: воеводы, то бишь начальники на местах, воровали и воровать будут. Не помогали даже такие радикальные средства вразумления, как плаха с топором и хорошо намыленная веревка. Одного вора вешали, потом присылали другого чиновника — и все начиналось сначала. Поэтому Петр решил опереться на местные силы. Указом 30 января 1699 года столичным предпринимателям было предписано создать Бурмистерскую палату — выбрать «добрых и правдивых людей, по скольку человек захотят». В задачу этого выборного органа входило разбираться в казенных сборах, а также в судных гражданских, торговых и судебных делах. Предполагалось, что такое новшество должно внедриться во всех городах и оздоровить тамошнюю обстановку. В Указе четко сказана причина внедрения демократии сверху — взяточничество чиновников.

Поначалу дело предполагалось ввести не за так — в уездах, где местные предприниматели решили бы ввести новые формы управления, им нужно было платить двойной налог.

Дело не пошло. Видимо, купцам было дешевле договариваться с воеводами «по-доброму». Из 70 крупных городов бурмистров выбрали только 11. Тогда Петр отменил решение о двойном налоге и стал вводить новшество в обязательном порядке. Все равно не пошло. Предприниматели на местах отписывались, что выбирать им некого. Да и вообще — ну его на фиг…

Но Петр на этом не успокоился. Человек он был упорный — а коррупция бюрократического аппарата его, видимо, сильно «достала». В 1702 году царь решил ввести институт «воеводских товарищей», выборных контролеров за деятельностью воевод. Им предписывалось «ведать всякие дела с воеводы дворянам, тех городов помещикам и вотчинникам, добрым и знатным людям, по выборам тех же городов помещиков и вотчинников».

Гладко было на бумаге. Но дело-то в том, что тогдашнее дворянство — это не знакомые нам по классической литературе помещики более позднего времени, сиднем сидящие в своих поместьях. Тогда дворяне еще являлись по-настоящему служивым сословием. То есть обязаны были служить в армии. А в то время шла бесконечная Северная война. Потому-то всех кого можно частым бреднем выгребли на военную и государственную службу. В поместьях остались лишь старые, убогие и те, кому удалось «откосить» (а при Петре I это было очень непросто). Понятное дело, что с «пассионарностью» у этих товарищей было не слишком. Никуда они не рвались выбираться, никаких воевод контролировать не собирались.

Впрочем, там, где бурмистры и воеводские товарищи все же возникли, они стали воровать не меньше, чем представители старой администрации. В общем, идея провалилась с треском.

Петр I и тут не успокоился. Его метнуло в несколько иную сторону. Хотя, если вдуматься, логика была та же — стремление к децентрализации. В 1708 году царь, устав от игр в демократию, разделил Россию на восемь губерний. Губернаторам были даны чрезвычайные полномочия. По сути, Петр просто перенес существовавшие «местные» приказы — «четверти», Сибирский, Астраханский, Малороссийский — поближе к местностям, где текли события, которыми эти приказы управляли. Были образованы губернии: Московская, Ингерманландская (потом названная С.-Петербургской), Киевская, Смоленская, Архангелогородская, Казанская, Азовская и Сибирская. Некоторая логика в этой реформе имеется. Тем более что, как уже было сказано, главным делом Петра была война со Швецией. Тогдашняя Швеция — это не нынешнее маленькое тихое государство на окраине Европы. Оно стало маленьким и тихим именно потому, что русские в XVIII — начале XIX века с ним четыре раза воевали — и привели его к тому состоянию, в котором Швеция находится. А во времена Петра это была мощная держава, управляемая замечательным полководцем Карлом XII, которого все боялись. Так что на долгую и муторную войну с такой страной требовались деньги. В этом-то и была главная цель губернской реформы — Петр полагал, что таким образом он улучшит управляемость страной и что самое главное — добычу денег на военные нужды. «Человеку трудно за очи все выразуметь и править», — писал царь одному из своих сподвижников.

Если уж речь зашла о финансах, то стоит упомянуть и об отношениях Петра с Александром Меньшиковым. Как известно, последний был вором, каких поискать надо. Но Петр его терпел. Возможно, конечно, потому, что царь вообще больше доверял людям, нежели структурам. А Александр Данилович, несмотря на свои загребущие руки, был очень незаурядным человеком. Тем более что до какого-то времени Меньшиков был полностью зависим от Петра. Куда ему было деваться-то с подводной лодки? Случись что с Петром — Меньшиков на следующий день отправился бы на плаху. Это только потом он так разросся, что и царь ему стал не указ.

А суть отношений с Меньшиковым и еще несколькими «птенцами гнезда Петрова» была в следующем. Как-то царь в очередной раз взявшись за борьбу с коррупцией, предложил обер-прокурору Ягужинскому совершенно драконовские меры по отношению к казнокрадам — «если человек украдет на стоимость пеньковой веревки, то на этой веревке его и следовало вешать». На что прокурор справедливо заметил:

— Государь, в таком случае вы останетесь без подданных.

Осознав, что плетью обуха не перешибешь, царь придумал другую схему. Похожую чуть раньше применял Кольбер по Франции. Петр I жестко преследовал коррупционеров, кроме… Кроме нескольких человек, которых прекрасно знал. Когда внезапно требовались деньги, Петр Алексеевич брал свою знаменитую дубинку, шел к Меньшикову, устраивал многократно описанное шоу с криками «вор!», немного колотил сиятельного князя — и в итоге получал нужную сумму. Подобный способ добывания средств, возможно, несколько экзотичен, но в данной конкретной ситуации он работал.

Что же касается ситуации с управлением государством, то она складывалась своеобразная. Центра по сути не было. Вообще. Москва уже перестала быть столицей. Петербург еще не стал. Центр страны был кочующим — всем заправляла Ближняя канцелярия, передвигавшаяся с Петром во время его многочисленных поездок. А что же творилось на местах? По штатам 1715 г. при губернаторах состояли вице-губернатор как его помощник или управитель части губернии, ландрихтер для дел судебных, обер-провиантмейстер и провиантмейстеры для сбора хлебных доходов и разные комиссары. Да-да именно комиссары. Их не большевики придумали. Правда, Петр и тут не отказался попыток некоторой демократии. Указ 24 апреля 1713 г. предписал быть при губернаторах «ландраторам», то есть выборным представителям, от 8 до 12 человек, смотря по величине губернии, и губернатору все дела решать с ними по большинству голосов. Губернатор в результате был «не яко властитель, но яко президент», только пользовавшийся двумя голосами. Предписывалось «ландраторов выбирать в каждом городе или провинции всеми дворяны за их руками». (Вот ведь парадокс — царь, считающийся тираном и деспотом, упорно пытался навязать стране зачатки самоуправления — а страна упорно сопротивлялась). Ничего хорошего из этого не получилось, и в 1716 году Петр предписал назначать ландраторов из выслужившихся списанных по болезни офицеров. Впрочем, довольно скоро чудовищные губернии были разделены на пятьдесят провинций, во многом повторяющие современное областное деление.

А что творилось наверху? В конце концов Петр понял, что править из походной канцелярии — дело неблагодарное. Требовался постоянный административный орган. В 1711 году был создан Сенат. Но это учреждение ни в коей мере не напоминало организацию, давшую имя петровскому детищу. В Древнем Риме Сенат был советом аристократии. То есть в большей степени на него походила Боярская дума допетровской России. Сенат же являлся чисто бюрократическим учреждением. Это был, по сути, все тот же коллективный «князь-кесарь» Юрий Ромодановский — исполнитель воли царя. «Определили быть для отлучек наших Правительствующий сенат для управления», — написано в Указе Петра. Все лица и учреждения обязаны повиноваться ему, как самому государю, под страхом смертной казни за ослушание; никто не может заявлять даже о несправедливых распоряжениях Сената до возвращения государя, которому он и отдает отчет в своих действиях. Но! Высшие сановники, которым Петр доверял, такие как Меньшиков или Шереметьев, в Сенат не вошли. Они решали дела от своего имени.

Невозможно пройти и мимо учреждения еще одной бюрократической структуры — института фискалов, который появился в 1711 году. Смысл этой структуры был в том, чтобы люди на местах, подчиняющиеся обер-фискалу, доносили о всяких непорядках, воровстве и других злоупотреблениях должностных лиц. Как часто бывало с Петром, создавая эту структуру, он не особо подумал. Так, поначалу фискалы освобождались от ответственности даже за ложный донос. Получилось… Понятно, что получилось. Потом пришлось эту халяву отменять — и возобладало старое русское правило: «доносчику — первый кнут».

Честно говоря, вся преобразовательная деятельность Петра I укладывается в знаменитую фразу Черномырдина: «хотели как лучше, а получилось как всегда». Поэт Максимилиан Волошин, сказав «был Петр первый большевик», был прав. Большевики ведь тоже хотели, как лучше. И так же болтались в дебрях управления, бросаясь из стороны в сторону.

Так все и продолжалось, пока Петр I не дожал-таки упорных шведов. Война закончилась — и царь, ставший к этому времени императором, нашел время оглянуться на бардак, в который превратилась система управления, и стал чесать в затылке: что же с этой фигней делать? Старая приказная система, была, конечно, той еще. Но это была хоть какая-то система. К двадцатым годам XVIII века в управлении Россией царил полный хаос. И вот тут-то Петр провел свою знаменитую административную реформу. Вдохновлялся он западными идеями, за что его кляли и клянут славянофилы. Но на самом-то деле Петр не был западником. Он был прагматиком. Сейчас это слово служит синонимом понятия «рационалист». Это не совсем точно. Прагматизм как политическая философия был сформулирован в двадцатых годах ХХ века в США. Хотя, разумеется, политики, придерживающиеся подобных взглядов, имелись всегда. Суть прагматизма — в принципиальном отказе от постановки каких-то далеко идущих целей. Проблемы надо решать по мере их возникновения. Так Петр I и мыслил. Он ведь даже в главное дело своей жизни — Северную войну — влез, не очень понимая, в какую кашу ввязывается. Столицу империи, Петербург, царь возвел исходя из чисто тактических соображений на месте, где вообще-то жить нельзя.

По той же самой схеме Петр осуществлял и свои административные реформы. Он в очередной раз обратил взгляд на бывшего врага, которого сильно уважал, — на Швецию. И без долгих раздумий перенес ее опыт на российские просторы. Понять логику Петра можно. Он создал армию и флот, основываясь на самом передовом западном опыте. Обратите, кстати, внимание в этом смысле на Петропавловскую крепость, по тем временам — ультрасовременное оборонительное сооружение. Так вот, эти армия и флот как-никак, но все-таки победили. И изумленная Европа увидела у себя под носом новый геополитический фактор — мощный русский кулак. Так вот, Петр, подобно армии, решил так же реформировать и систему управления. В Швеции работает? Работает! А почему бы ей и в России не заработать?

Честно говоря, администратором Петр I был хреновым. Складывается впечатление, что он вообще не очень понимал, как крутятся винтики в этой машине. Тем более что его подзуживал знаменитый математик и мыслитель Лейбниц, с которым царь находился в переписке. Именно Лейбниц агитировал Петра за систему коллегий — ибо, по его словам, такая структура являлась идеальным механизмом. В те времена все, в том числе и Петр, увлекались механикой. Так что идея создать идеальный механизм управления упала на нужную почву.

К тому же царь являлся замечательным военным организатором — и этого у него не отнимешь. Но он попытался переносить военные принципы на всю остальную жизнь — а тут всегда случаются накладки.

Но, как бы то ни было, административную реформу высших государственных органов Петр осуществил. После реформы 1718 года исполнительная власть сосредоточилась в так называемых коллегиях, по сути — министерствах. Их было двенадцать. Иностранных дел, Военная, Адмиралтейская, Камер — и Штатс-контор коллегии, Ревизион-коллегия, Берг-, Мануфактур-, Коммерц-, Юстиц-, Вотчинная и Духовная. По идее, новые учреждения должны были поглотить соответствующие приказы. Так, к примеру, Юстиц-коллегия поглотила семь приказов.

Президентом Военной коллегии был фельдмаршал А.Д. Меншиков. Во главе Адмиралтейской коллегии находился флотоводец генерал-адмирал Ф.М. Апракснн. Во главе Коллегии иностранных дел — канцлер Г.И. Головкин (вице-президентом был барон П.П. Шафиров). Президентом Камер-коллегии был князь Д.М. Голицын. Президентом Штатс-контор-коллегии — граф И.А. Мусин-Пушкин. Ревизион-коллегию возглавил князь Я.Ф. Долгорукий. Во главе Берг — и Мануфактур-коллегий при Петре I стоял специалист в артиллерии Я.В. Брюс (генерал-фельдмаршал — начальник артиллерии). Коммерц-коллегию возглавлял дипломат П.А. Толстой. Президентом Юстиц-коллегии был назначен граф А.А. Матвеев.

Обратите внимание на кадровый состав представителей управленческой элиты. Среди исторической русской знати графов не водилось. Данный титул ввел Петр I. При старом порядке все эти люди (кроме князя Голицына) были «худородными» и ни на какие высокие должности претендовать не могли по определению. Светлейший князь Меншиков, как известно, пирогами торговал. Барон Шафиров был крещеным евреем — то есть, по старым понятиям, вообще никем. Но Петру было наплевать. Он ценил людей за их способности. И в этом — тоже великая заслуга царя. Он сумел пробить стену кастовой косности — местничество заколотили в крепкий гроб и землей засыпали. Хотя бы только за это он достоин памятников, которые ему поставлены.

Правда, Петр не сумел до конца уйти от русской управленческой традиции. Наряду со стройной коллегиальной системой сохранилось некоторое количество «пристроек». Так, рядом с Воинской коллегией действовали канцелярии: Главная провиантская и Артиллерийская и Главный комиссариат, ведавший комплектованием и обмундированием армии. На место Преображенского приказа пришла Тайная канцелярия, которая понятно чем занималась.

Структура учреждений была следующая. Президент и вице-президент. Четыре советника, четыре асессора, актуарий, регистратор и подьячие трех статей — старшие, средние и младшие. Разумеется, количество чиновников довольно быстро выросло.

В коллегиях был установлен следующий порядок рассмотрения дел: вся корреспонденция в нераспечатанном виде через дежурного чиновника поступала в присутствие. Указы государя распечатывал лично председатель, прочие бумаги — старший член коллегии. После регистрации документа секретарь докладывал о его содержании присутствию, причем сначала рассматривались дела государственные, затем частные. Члены присутствия заявляли свои мнения по очереди, начиная с младших, не повторяясь («снизу, не впадая один другому в речь»). Дела решались «по множайшему числу голосов». Если количество поданных «за» и «против» голосов было равным, то перевес брала та сторона, на которой был председатель. Протокол и решение подписывались всеми присутствующими.

Как видим, деспот Петр всеми силами пытался внедрить демократические принципы. Хорошо это или нет — вопрос спорный. Но вот пытался.

Четко были прописаны и должностные обязанности. Вот, к примеру, определение от 13 февраля 1720 года по Коллегии иностранных дел. «Когда случаются важные дела, то призывать всех или нескольких (по важности дела) тайных советников действительных, и все должны подавать совет письменно и потом докладывать о решении.

Канцелярии советники: тайный советник Остерман, канцелярии советник Степанов: их должности сочинять грамоты к чужестранным государям, рескрипты к министрам, резолюции, декламации и прочие бумаги великой важности и тайны, а прочее заставлять секретарей экспедиции и надзор за ними иметь. Когда случаются такие государственные тайные дела, что его царское величество высокую особою присутствовать в коллегии изволит, или для какого-нибудь совета другие тайные советники созваны будут, то из двоих канцелярии советников один или, по множеству дел, и оба, присутствуют и о регламенте совещания доносят и читают и, соответственно решению, рескрипты или грамоты или прочие резолюции сочиняют; а если понадобится, то им и голоса для большего секрета, вместо нотариуса, записывать. Совета их при том не спрашивается, но могут делать ремонстрации или представления. Если же в Иностранной коллегии присутствует только канцлер да подканцлер для решения дел, то канцелярии советники вместе с ним сидят за одним столом и ко всему, что будет в собрании определено, подписываются».

Хорошо излагал Петр Алексеевич. Потому что примерно таким же образом решаются дела и до сих пор. Сверху донизу во всех странах. Точнее, должны решаться. Сами посудите — это регламент работы не конторы «Рога и копыта», а Министерства иностранных дел огромной страны, которая в ту пору вела сложнейшие дипломатические игры чуть ли со всей Европой — и со странами Востока впридачу.

Коллегиальная система решения вопросов заставляет вспомнить стихотворение Маяковского «Прозаседавшиеся». Что, непохоже? Вот и президент Юстиц-коллегии А. Матвеев плачется, что учреждение огромное, слито из пяти приказов, ни на что времени не хватает. А еще надо ездить на заседание Сената… Но еще через полвека после Маяковского о тех же самых бедах рассказывал Сирил Паркинсон на примере заседаний советов директоров британских коммерческих компаний. И очень точно подметил одну особенность: на пустяковые простые вопросы тратится куда больше времени, нежели на важные и сложные. Почему? Да потому что пустяковые вопросы легче понять, а значит — иметь собственное мнение.

Да и вообще — много ли можно нарешать таким коллегиальным образом? Правильно. Значит, одно из двух. Либо мы сталкиваемся с родным до слез явлением под названием «бюрократическая волокита». Люди работают как двужильные — а куча бумаг, требующих строчного решения, все растет. Либо… Либо в канцелярии работают не так. Бумаги — или, по крайней мере, их основную массу, готовят подчиненные чиновники. И кто решает? А черт его знает, кто там все решает! Но к этому я еще вернусь к следующей главе.

Это обычная «вилка», в которую попадает любая управленческая структура. Авторитарный способ принятия решений чреват возможностью ошибки — из-за возможной некомпетентности или непорядочности начальника, принимающего решение. Второй способ опасен бессмысленной потерей времени, которого никогда не хватает. К тому же возможность ошибки вес равно остается. И выход из этого противоречия пока еще никем не найден.

А теперь перейдем к самому знаменитому достижению петровских реформ. О нем знает любой, кто хоть вообще что-то слышал об административной деятельности Петра I. Речь идет о знаменитом «Табеле о рангах».

В виде разрядки расскажу забавный случай. По роду своей журналистской работы я довольно часто одно время бывал на вступительных экзаменах в славные питерские вузы. И вот как-то я сидел на экзамене по истории в Педагогическом университете имени Герцена. Отвечала девушка, которую пойти в вуз явно заставили родители, объяснив, что «так надо». Достался ей какой-то «экшн» из эпохи Петра I. Что-то вроде Полтавского боя. Девушка более-менее смогла ответить. Но преподаватель остался неудовлетворенным и задал дополнительный вопрос: об административных реформах Петра. Абитуриентка выпалила: «Табель о рангах». Больше на эту тему девица не смогла сказать ничего. Но то, что этот самый (вернее — «самую», тогда данное слово было женского рода) Табель ввел Петр Великий — в нее вбили накрепко… Хотя вообще-то сочинили его двое сенаторов — Головкин и Брюс и двое генерал-майоров — Матюшкин и Дмитриев-Мамонов.

А в чем все же смысл «Табели о рангах»? Согласно ей, все государственные должности были поделены на четырнадцать чинов. Четко и красиво. Подобные табели — не изобретение Петра. Они существовали и в Китае, и в Древнем Риме, и в Византии — а во времена Петра — в Великобритании и ряде других стран. Так что господа сенаторы и генералы ничего особо нового не придумали. Но для тогдашней России нового было много. И прежде всего — строгая обязательность прохождения всей этой лестницы. Более того.

«Сыновьям Российского государства князей, графов, баронов, также служителей (чиновников. — А. Щ.) знатнейшего ранга, хотя мы позволяем для знатной их породы или их отцов в публичной ассамблее знатных чинов, где двор находится, свободный доступ перед другими нижнего чина и охотно желаем видеть, чтоб они от других по достоинству отличались; однако мы для того мы никому никакого ранга не позволяем, пока они нам и отечеству никаких услуг не покажут и за оные характера на получат. Потомки служителей русского происхождения или иностранцев первых 8 рангов причисляются к лучшему старшему дворянству, хотя бы и низкой породы были».

По-простому это значит, что всем необходимо пройти эту лестницу с самого низа. Более того. В военные и военно-морские чины дворяне должны были идти служить рядовыми. Разумеется, со временем это жесткое требование научились обходить. Но тенденция очевидна. Ведь в чем суть дворянства? Это служилое сословие. Ему даются большие привилегии — а за это дворяне обязаны служить Родине. Петр I хотел добиться, чтобы так оно и было. Чтобы никаких «косарей» не водилось! Согласно петровским законам, срок обязательной службы определялся в двадцать пять лет.

Этот указ Петр Алексеевич издал не от природной злобности. Во все времена водилось множество халявщиков, которые очень любили пользоваться привилегиями, но забывали об обязанностях. Вот как описывает современник Иван Посошков, большой поклонник петровских нововведений, провинциальные нравы.

«…в Устрицком стану есть дворянин Федор Мокеев сын Пустошкин, уже состарелся, а на службе ни на какой и одною ногою, не бывал и какие посылки жестокие по него ни бывали, никто взять ево не мог, овых дарами угобзит, а кого дарами угобзить не может, то притворит себе тяжкую болезнь или возложит на ея юродство и возгри по бород[е] попустит. И за таким ево пронырством инии и з дороги отпущали, а егда из глаз у посылщиков выедет, то и юродство свое отложит и, домой приехав, яко лев рыкает. И аще и никаковые службы великому государю кроме огурствае не показал, а соседи все ево боятца.

Детей у него четыре сына выращены и меньшому есть лет семнадцать, а по 719 год никто их в службу выслать не мог, а в том 719-м году, не вем по какому случаю, дву ево сынов записали в службу, обаче все записаные и незаписаные большую половину домо живут, а каким способом живут, того я не могу сказать.

И не сей токмо Пустошкин но многое множество дворян веки свои проживают. В Алексинском уезде видел я такова дворянина, иминем Иван Васильев сын Золотарев, домо соседям своим страшен яко чел, а на службе хуже козы. В Крымской поход не мог он отбыть, чтоб нейтить на службу, то он послал въместо себя убогово дворянина, прозванием Темирязева, и дал ему лошадь да человека своего, то он ево имянем и был на службе, а сам он дома был и по деревням шестерлом розъежжал и соседей своих разорял. И сему я велми удивляюсь, как они так делают, знатное дело, что и в полкех воеводы и полковники скупы, с них берут, да мирволят им.

И не токмо городовые дворяне, но кои и по Москве служаг и называются царедворцами, а и те множайшия великому государю лгут. Егда наряд им бывает па службу, то инии напишутся в сыск за беглыми салдаты и, взяв указ, заедет в свои вотчины, да там и пробудет военную пору. А иные напишутся в выимщики, по дворам вино корчемное вынимать, и ко иным всяким делам бездельным добившись, да тако и проживали военную пору.

А и ныне, остыти, посмотрит, многое множество у дел таких брызгал, что мог бы один пятерых неприятелей гнать, а он, добившись к какому делу наживочному, да живет себе да наживает пожитки, ибо овыя, добившись в камисары и в четверщики и в подкамисарья и в судьи и во иныя управления, и живут в покое да богатятся. А убогие дворяня служат и с службы мало съезжжают, инии лет по дватцати и по тритцати служат. А богатые, лет пять-шесть послужа, да и промышляет, как бы от службы отбыть да добитися б к делам и, добившись к делам, век свой и проживают.

…От сего бо служба не веема спора, что здоровые и богатые и в самых совершенных мужества летах долю живут, а убогие и хворые на службе служат, а от маломочного и голоднаго и служба плоха.

Сему я велми удивляюсь, что как монарх нашь стараетца и страсть даст без пощады великую, а не уймутся, ибо многое множество здоровых молодиков под прикрытие правители хранят, овых защищением своим, овых же при себе держанием, якобы споможения ради дел царственных, а самою вещию, како бы, кое время прошло без службы; а иные и в службе записаны, а каким-то промыслом, приехав, в домы свои живут…

Видим мы вси, как великий наш монарх о сем трудит себя, да ничего не успеет, потому что пособников по его желанию не много, он на гору аще и сам-десят тянет, а под гору миллионы тянут, то како дело ого споро будет? И аще кого он и жестоко накажет, ажио на то место сто готово, и того ради, не измени древних порядков, колко ни бившись, покинуть будет».

Вот именно против таких безобразий и были направлены суровые петровские указы.

Но смысл Табели рангах не только в этом. Прагматик Петр, создавая ее, возможно, даже не понимал всей глубины своей задумки. А сводилась она к тому, что бюрократия превратилась в ГЛАВНЫЙ и ЕДИНСТВЕННЫЙ стержень государства. Если ты не был включен в эту систему — в Российской империи ты был никто, и звать тебя было никак. Можно было служить в армии, флоте или «по статской части», но все равно твое место в иерархии было четко определено. Кстати, военные чины имели преимущество перед штатскими. Переходя с военной службы на «гражданку», военный обычно автоматически повышался на один чин.

Это вбилось очень прочно. Вспомним русскую классическую литературу. Помещик Манилов представляется как отставной поручик. То есть чиновник XII класса. Казалось бы, кому какое дело, если он теперь мирный землевладелец? Или Чичиков, который отставной коллежский секретарь… Но без этих званий люди просто себя не мыслили! Можно еще вспомнить, что Пушкин, уже будучи отнюдь не юным человеком и известным на всю Россию поэтом, был вынужден добиваться камер-юнкерского чина — не от хорошей жизни…

Разумеется, все эта система была устроена прежде всего для дворян — то есть служивого сословия. Но Петр предусмотрел и возможность социальной мобильности. Согласно петровскому Указу, любой чиновник, начиная с самого низкого, XIV класса, получал права личного дворянства, а дослужившись до VIII, становился наследственным дворянином. То есть попадал в элиту.

Зная это, можно в новом свете прочесть, к примеру, повесть «Нос» Гоголя. Как полагают некоторые литературоведы, в частности, С. Лурье, майор Ковалев, от которого драпанул нос, является как раз «выслужившимся» дворянином. То есть достигнув майорского чина, он воплотил заветную мечту — попал в российскую элиту. А тут его нос, сволочь такая, не просто сбежал: он присвоил все заслуженные Ковалевым привилегии! В этом-то и состоит подоплека всего происходящего. Так что повесть «Нос» — это не абсурдизм, а социальная сатира.

Впоследствии «планка» для достижения дворянства не раз подымалась. Это происходило потому, что количество чиновников росло как на дрожжах. Нельзя же всех сделать дворянами! Зато от Петра до 1917 года остался неизменным принцип прохождения по бюрократической лестнице.

Но давайте теперь на основе этой системы рассмотрим некоторые особенности функционирования бюрократии. Это удобно хотя бы потому, что уж кто-то, а Петр Алексеевич не позволял своим сотрудникам лодырничать. Но существуют объективные законы развития социальных организмов. И против них не попрешь. Первый из них, неоднократно упоминавшийся в этой книге, — штаты чиновников всегда растут. Причем растут они как «вширь», так и вглубь.

…Чуть ли не самого образования коллегий началось то, что происходит абсолютно в любой иерархической структуре, — борьба за лидерство. Так, к примеру, в Иностранной коллегии развернулась длинная и нудная склока между двумя тайными советниками — Остерманом и Степановым. Они писали длинные и нудные заявления, обвиняя друг друга в злоупотреблении служебным положением, непрофессионализме и всем таком прочем. Разумеется, на работу административных органов потоком пошли и жалобы со стороны. На… Какие у людей сегодня имеются претензии к бюрократам? Вот и тогда имелись абсолютно такие же. И Сенат учреждает должность генерал-рекетмейстера, в обязанности которого входило «принимать и рассматривать жалобы на медленное или несправедливое решение какой-нибудь коллегии; принуждать к скорейшему решению дел, докладывать Сенату о правильных жалобах, быть ходатаем за челобитчиков, особенно за безгласных, бессильных, угнетенных, и представлять таких самому государю». Разумеется, у генерала-рекетмейстера разобраться в одиночку хоть в чем-либо просто не хватило бы сил и времени. А значит… Правильно — у важного чиновника появилась своя канцелярия с собственным штатом. Явление типичнейшее. Попытка улучшить деятельность бюрократического аппарата приводит всего лишь к тому, что появляется новая структура.

Если уж речь зашла о докладе государю… Знаете, кто в петровское время был одним из самых могущественных людей, перед которым мелко мели хвостом все «птенцы гнезда Петрова»? Алексей Макаров, кабинет-секретарь — то есть начальник личной канцелярии Петра I. Он ничего сам не решал. Но — именно он каждый день приносил Петру I на подпись бумаги. Все понятно? Мог принести сегодня, а мог и через месяц. Мог напомнить о каком-нибудь деле, а мог и промолчать. Мог подсунуть документ, когда у царя было хорошее настроение, а мог — когда не очень. Так что власть секретарей появилась давно, и никуда от нее не деться.

Но вернемся к проблемам роста бюрократического аппарата. Многим читателям наверняка приходилось сталкиваться с такой особенностью чиновной машины: канцелярии от вас почему-то всегда требуют бездну каких-то бумажек. Лучше всего это знают те, кто вынужден был отправлять «наверх» многочисленные и непонятно кому нужные отчеты. Со стороны это представляется какой-то вакханалией идиотизма. Но и данная особенность не нова.

В 1722 году в городе Глухове образовалась новая бюрократическая единица — Малороссийская коллегия, которая должна была заниматься делами Украины (точнее — находившегося тогда в составе России Левобережья и Киева с окрестностями). Дело в том, что в те времена Украина обладала особым статусом и управлялась гетманом, выбранным украинским казачьим войском и старшиной — полковниками, высшими казацкими военачальниками. Управляли, прямо скажем, плохо. Царь решил поправить дело, создав дополнительную властную структуру. И что?

В октябре 1722 года гетман Полуботок жалуется в Сенат, что коллегия «мимо старшины, не сносясь и не советуясь с нею, посылает полковникам указы, требуя известий, сколько в котором полку маетностей (поместий. — А. Щ.), мельниц и других угодий; назначено также послать в полки десять офицеров глуховского гарнизона — неизвестно зачем. Из войсковой канцелярии коллегия требует выписок, универсалов (указов гетмана), розысков, купчих и других документов по делам тех челобитчиков, которые приходят с жалобами в коллегию…» (С. Соловьев).

Что, этим ребятам в Малороссийской коллегии делать было больше нечего — только плодить лишнюю переписку? Да нет. В чем был смысл создания этого административного органа? Как уже упоминалось, казачья старшина руководила Украиной «по понятиям» — фактически по законам бандитской «крыши». И население воспринимало чуткое руководство отнюдь не с таким восторгом, с каким позже украинскую старшину вспоминали и вспоминают «жевто-блакитные» националисты. Жалоб на беспредел казачьего управления в Сенат шло множество. Вот создали новый орган для разбора жалоб. Так вот, советники из Малороссийской коллегии отличались ярко выраженной бюрократической добросовестностью. Решили взять все на контроль — а потому получить максимум информации. И пошла писать губерния.

Это тоже типичная особенность канцелярского мышления. Как можно контролировать что-то, сидя за письменным столом? Правильно — с помощью бумаг. Вот эти бумаги и требуют. А дальше… Всегда хочется установить дополнительный контроль — и количество требуемых бумаг все растет. А заодно растет число чиновников, необходимых для обработки всей этой макулатуры.

Причем процесс может идти бесконечно. Если бы под коллегией сидели не казаки, а обычные чиновники, допустим, губернского уровня, то они бы никуда не жаловались, а с чистой совестью отправляли бы эти бумаги в сортир. Так спокойнее.

Практически весь XVIII век созданная Петром I система жила по присущим таким структурам законам. Коллегии меняли состав и внутреннюю структуру и в огромном количестве обрастали разнообразными «пристройками», экспедициями, канцеляриями, департаментами и всем прочим. Как водится, в русской бюрократии XVIII века стали заметны тенденции к образованию замкнутой касты. Особенность ситуации заключалась в том, что согласно петровским законам и Табели о рангах служилое сословие практически сливалось с дворянским. Служить должны были все. А если одни стремились выйти в большие чины, то другим, наоборот, хотелось спокойно сидеть по своим усадьбам.

Потому-то с одной стороны всем учреждениям было предписано «смотреть, чтобы те, которые в своих науках паче других преуспели и радетельное старание имели, прежде других в чины произведены были и тако за свое прилежание к наукам и награждение получить могли». Речь шла, разумеется, не о мужиках. Был учрежден и институт юнкеров. В марте 1737 г. Кабинет министров утвердил правила приема дворян в коллегии юнкеров. Юнкера должны были не только иметь навык в «приказном порядке», но и приобретать «знание указов и прав государственных, Уложенья и прочее».

Два дня в неделю они обучались грамматике, арифметике, математике, геодезии, географии, латыни. В 1755 г. к этому списку добавились история, французский и немецкий языки. Через пять лет обучения при коллегиях проявивших себя в учении юнкеров производили из нижней должности копииста или канцеляриста в секретари. Поступать в юнкера можно было лет с двенадцати. И к семнадцати спокойно начинать делать карьеру. Позже юнкерское обучение, как и солдатскую службу, стали проходить «заочно». То есть числились, но не служили.

Но, тем не менее, все в общем-то работало. Несмотря на заговоры и государственные перевороты, государственный аппарат функционировал, хотя и со скрипом. Более всего угнетала именно введенная Петром коллегиальность.

Эта книга — не об истории государственного управления, поэтому я не буду подробно останавливаться на различных структурных изменениях, происходивших в XVIII веке. Стоит упомянуть о так называемом «Указе о вольности дворянству» 1762 года, согласно которому обязательная служба для дворян отменялась. Соответственно, множество людей, которым не нравилась армейская и канцелярская лямка, тут же решили бросить службу. И тогда, дабы создать стимул для служения Отечеству, Екатерина II ввела институт, без которого современная бюрократия немыслима: ПЕНСИИ. Это сегодня пенсия по старости или выслуге лет выглядит чем-то само собой разумеющимся. Но двести пятьдесят лет назад все было не так! Всюду. До двадцатых-тридцатых годов ХХ века большинство европейских граждан такого слова не знали. В Российской империи пенсию получали только люди с чином. Причем не только они сами, но в случае смерти — их жены. Размер пенсии чрезвычайно различался в зависимости от чина и последней занимаемой должности. А бедных дворян и тогда имелось достаточно. У них появился стимул служить — причем служить долго и не навлекая на себя лишние неприятности. А что значит — не навлекать неприятности? Не делать резких движений. Уклоняться от принятия ответственных решений. И самое главное — по мере сил сопротивляться любым переменам. Кроме того, бюрократия отделилась от общей дворянской массы. У нее теперь имелись СОБСТВЕННЫЕ интересы.

Правда, от перемен чиновникам открутиться не удалось. Екатерина II попыталась провести сокращение центральных штатов, перенеся многие их функции в губернии. Ничего хорошего из этого не вышло. По указанным выше причинам. Бумаги косяком пошли наверх. А наверху сгоряча все учреждения порушили.

Павел I, будучи сторонником военной дисциплины, стал исправлять положение. На самом верху были созданы так называемые департаменты — юстиции, финансов, военного, морского, коммерции и казны, во главе которых стояли министры. Тут уж никакой коллегиальностью не пахло. Они отвечали исключительно перед императором.

Свои начинания Павел докончить не успел: он умер от несчастного случая — от удара табакеркой в висок. Но пришедший на смену Александр I продолжил его дело. Любопытно, что деятельность Александра Павловича очень напоминает то, чем занимался в то же время во Франции его личный враг — Наполеон. Таких совпадений не бывает. XIX век — это абсолютно иная эпоха. На смену относительно спокойному предыдущему веку шла эпоха великих потрясений, которые нес с собой молодой корсиканец в треуголке. Старая система кое-как годилась при тихой жизни, но явно для наступающего века не получалось.

8 сентября 1802 г. был опубликован манифест Александра I «Об учреждении министерств», который положил начало бюрократической системе, существовавшей до октября 1917 года, да и по сей день во многом сохранившейся. Император объявил, что «мы заблагорассудили разделить государственные дела на разные части, сообразно естественной их связи между собою и для благоуспешнейшего течения поручить оных ведению избранных нами министров, постановив им главные правила, коими они имеют руководствоваться в исполнении всего того, чего будет требовать от них должность и чего мы ожидаем от их верности, деятельности и усердия ко благу общему».

На первых порах было создано восемь министерств:

— военно-сухопутных сил;

— морских сил;

— иностранных дел;

— юстиции;

— внутренних дел;

— финансов;

— коммерции;

— народного просвещения.

В 1811 на правах министерств были добавлены Главное управление путей сообщения, Главное управление духовных дел разных исповеданий, Государственное казначейство и Ревизия государственных счетов (Государственный контроль).

Тем временем одним из приближенных Александра, Михаилом Сперанским, был подготовлен документ — проект «Общего учреждения министерств», который вскоре стал законом.

Впрочем, сперва стоит рассказать о его авторе. Хотя бы потому, что он с одной стороны является «нетипичным» бюрократом, а с другой — ярко выраженным порождением канцелярской системы.

Михаил Сперанский родился 1 января 1772 года в деревне Черкутино в 40 километрах от Владимира в семье священника. Приход был очень бедный — отцу в свободное от основной работы время приходилось сеять и пахать, чтобы прокормить троих детей. Образование он начал во Владимирской семинарии, откуда в числе трех лучших учеников был отправлен в Санкт-Петербургскую семинарию — суперэлитное духовное заведение. По духовной линии Сперанский не пошел — в 1792 году после окончания семинарии он был оставлен в заведении на преподавательской работе — учил физике и математике. А через два года обер-прокурору Сената А.Б. Куракину потребовался домашний секретарь. Семинаристы ценились высоко, поэтому высокий чиновник отправился за подходящим человеком к ректору, а тот порекомендовал Сперанского. Чуть ли не в первый день секретарь продемонстрировал свои способности — и Куракин решил, что работа секретаря для него тесновата. Он пристраивает Сперанского в собственную канцелярию, да не просто так, а сразу с чином титулярного советника (IX) класса. Далее его карьера была просто фантастической — каждый последующий год он получал повышение: через три месяца стал коллежским асессором, в 1798 году — надворным советником, в 1799 — коллежским советником, в 1800-м — советником статским, в 1801-м — действительным статским советником. То есть к двадцати девяти годам он дослужился до чина, соответствующего генерал-майору! Впрочем, в ту эпоху люди вообще взлетали быстро. Павел I снимал людей с должностей, не моргнув глазом. Ну, а некоторые извлекали выгоду из кадровой чехарды, занимая места отставленных. Сперанский до некоторого времени умел главное для чиновника — высокое искусство внушать свою мысль начальнику так, чтобы тот думал: я сам до этого дошел.

В конце концов бывший семинарист стал фактически первым лицом в канцелярии. После того как на престол взошел Александр, Сперанского позвал в секретари Д.П. Трощинский, ближайший помощник царя.

Император в это время обдумывал планы реформ. Речь шла не только и не столько об административных преобразованиях. Александр подумывал о решении главной проблемы России — освобождении крепостных крестьян. Именно для этого ему и требовалась крепкая государственная система. Царь и его сподвижники хотели как лучше, но только не очень понимали, как это сделать. А Сперанский кое-что понимал. Вернее, думал, что понимал. Дело в том, что он был гением — бюрократическим гением. Говорят, Наполеон сказал Александру, что за такого чиновника он отдал бы половину Франции. Но что такое бюрократический гений? То же самое, что в армии — талантливый начальник штаба. То есть тот, кто сам, возможно неспособен командовать, но умеет грамотно оформлять приказы командира. У Наполеона Сперанский, возможно, был бы и на месте. Но тут была другая ситуация. Сперанский, безусловно, искренне хотел благополучия России. Но его проект государственного переустройства в случае реализации ударил бы железным молотком по голове очень уж многим. Дело даже не в том, что бывший семинарист был убежденным западником и многое просто списал с английских законов. Петр I сделал примерно так же. Но для того чтобы его реализовать, нужно было, как Петру, иметь за спиной растоптанную в прах прежнюю элиту и гвардию, готовую за царя порвать глотку кому угодно. Александр же чувствовал себя на троне очень неуверенно. Император сам участвовал в убийстве отца и время от времени получал анонимки, в которых говорилось: он вполне может отправиться вслед за папой. Так что резкие движения ему было делать не с руки. А Сперанский этого не понимал! Он был бюрократическим работником, который к тому же всегда работал в центральных учреждениях. Ему казалось — стоит только написать закон на бумаге — и все пойдет хорошо. Типичная ошибка чиновников, пытающихся проводить реформы. К тому же Сперанский выступал за союз с Наполеоном — а в начале 1812 года это была очень непопулярная позиция в верхах.

Прибавьте сюда отношение высших чиновников — когда в этой среде любили выскочек? В общем, на Александра круто надавили, и он был вынужден отправить Сперанского в отставку и в ссылку в Нижний Новгород. Потом его, правда, назначили губернатором Пензы, а следом — генерал-губернатором Сибири, а позже Сперанский попал и Государственный совет. К правительственной работе чиновник вернулся только при Николае I. Он произвел грандиозную работу, составив с 1826 по 1830 год «Свод законов Российской империи». Это сборник, состоящий из 45 громадных томов, которые не всякий осилит поднять. Подобного до него никто не смог сделать аж с «Соборного уложения» 1647 года! Но Сперанский осознал ошибки юности и вперед с проектами реформ больше уже не лез.

Но вернемся к тому, что осуществить все-таки удалось. Была создана новая административная система. Ее структуру стоит помнить при чтении русской художественной литературы.

«Управление каждого министерства вверяется лицу, по непосредственному … его величества избранию определяемому со званием министра, главного директора или главноуправляющего» (М. Сперанский, далее цитаты тоже из него).

Министр имел товарища (заместителя), но принимал решения и за все отвечал он лично. При них существовали также совет министра, общее присутствие отделений, канцелярия министра, а также «особенные установления, при некоторых министерствах состоящие». Основной структурной единицей министерств были департаменты во главе с директором, делившиеся на отделения с начальником, низшей управленческой единицей были столы со столоначальником. Для ведения делопроизводства полагался секретарь. Для хранения документов создавался архив.

Совещательным органом в министерстве «для рассмотрения дел, требующих по важности их общего соображения» являлся Совет министра (в военном и иностранных дел — коллегии), который создавался из директоров департаментов под председательством министра (его товарища или директора департамента). При этом «во всех министерствах в Совет могут быть прилагаемы, по усмотрению министра и по свойству дел, члены посторонние, как-то: владельцы заводов по мануфактурам, знаменитое купечество по делам коммерческим и тому подобные».

В компетенцию Совета министра входили самые важные дела. «Все дела и предположения, требующие нового учреждения или важных перемен в разных частях управления», «случаи, требующие дополнения законов и учреждений, пояснения оных, или отмены и исправления», «предположения о новых заведениях», «новые изобретения», «приобретения в казну или отдача из казны казенного имущества», «требование сумм … на действие всех частей, подчиненных министерству, и в особенности употребление их на новые заведения», «рассмотрение годовой сметы расходов и годовых отчетов», «составление условий на подряды, поставки и другие предприятия», «производство подрядов по разным частям … в ведении министерства», «рассмотрение донесений чиновников, посылаемых для обозрения и освидетельствования разных частей, управляемых департаментом», «рассмотрение … доносов по делам важным» и «дел по упущениям разных чиновников и решение о предании суду», «производство в чины и определение наград», а также «разные неудовольствия и жалобы служащих и частных людей на департаменты, если министр найдет их заслуживающими внимания».

На уровне департаментов действовала примерно та же схема.

Было регламентирована и кадровая политика. Министры и заместители назначались лично императором. Директоров департаментов император утверждал с подачи министра. Начальники отделений назначались по представлению руководителей департаментов, но министр «представляет их на… утверждение» царя. Остальных чинов назначал министр по представлению руководителя подразделения; последний мог решать кадровые вопросы лишь в отношении «нижних канцелярских чинов».

В таком же порядке осуществлялись и увольнение, представление к наградам, а также отдача под суд. Посмотрев эту схему, становится понятно, что такое на практике «своя рука наверху». К примеру, начальник отдела не мог уволить смертельно надевшего ему чиновника, если директор департамента по какой-то причине ему покровительствовал. И наоборот. Вспомните Чичикова, который добился повышения, ухаживая за перезрелой дочкой своего начальника.

Министерству подчинялись дочерние учреждения в губерниях, которые «исполняют предписания его с точностию и беспрекословно». И вот что интересно: «…если подчиненное начальство получит предписание от министра по … делу, которое не принадлежит к его министерству, то, не чиня по оному исполнения, оно обязано испросить разрешения от того министра, к коему относится предмет предписания». То же самое распространялось и на нижестоящие подразделения. Вот вам то, что называется «ведомственными барьерами». «Смежные» дела при такой системе могут решаться до морковкина заговеньяй.

Для особо любопытных привожу весь цикл прохождения бумаг в бюрократических структурах Российской империи, взятый со специального портала «Документ. ru». Вы напрягитесь и вникните!

«Дела, направленные в министерство, могли попасть в канцелярию министра или непосредственно в департаменты. В канцелярию министра поступали указы и повеления верховной власти, переписка министра с другими министрами и главноуправляющими, губернаторами и вообще лицами равного звания. Представления от подчиненных органов направлялись министру в случае крайней важности или срочности. На его имя поступали отзывы на его предписания и жалобы на решения департаментов, а также секретные дела.

Непосредственно в департаменты поступала переписка с другими учреждениями и лицами, равного положения и подчиненными, представления от подчиненных учреждений, предписания министра и дела из его канцелярии с резолюцией министра.

Все поступающие в министерство дела делились на три категории: текущие дела (дела, поступавшие на общих основаниях в соответствии с установленным порядком) — донесения, ведомости, представления, переписка и др.; чрезвычайные дела — для их решения требовалось принятие новых постановлений, или дела по обнаруженным злоупотреблениям; дела, “не терпящие времени”, или срочные. Дела чрезвычайные и срочные рассматривались в первую очередь.

О поступивших делах министру докладывал директор его канцелярии, директору департамента — правитель дел канцелярии департамента. Эта стадия являлась, по сути, предварительным рассмотрением дела и не влекла за собой никаких решений, но определяла дальнейший ход бумаги в министерстве. Общий порядок движения дел в министерствах строго регламентировался, и редкое дело могло избежать участи пройти весь путь его подготовки и рассмотрения — от отдельного стола в составе того или иного отделения, через директора департамента, а нередко и общего присутствия департамента или объединенного присутствия нескольких департаментов (в случае крайней сложности дела) до министра, а иногда и совета министра, смотря по сложности дела. Это касалось и дел, поступавших на имя министра и решавшихся его властью. Кроме того, первоначально в министерском делопроизводстве преобладал “коллежский” порядок составления документов, при котором рассмотрение каждого вопроса требовало повторения “слово в слово” всех предыдущих документов. Дела при этом достигали огромных размеров. С течением времени (примерно к середине XIX в.) сложился новый порядок изложения дела в форме краткой записки — изложения только самого существа вопроса. Все это превращало документооборот учреждений в сложный иерархически организованный процесс, длительный по времени, учитывая, что основными инструментами канцелярии были перо и бумага, а единственной системой регистрации — журнальная. Автор известного “Руководства к наглядному изучению административного течения бумаг в России” (1856 г.) М.Н. Катков называет 54 делопроизводственных операции при рассмотрении дела в Губернском правлении, 34 — в департаменте министерства, 36 — в Комитете министров.

Документы, создававшиеся в процессе “производства дела”, можно разделить на две группы: документы, составлявшие внутреннее делопроизводство учреждения (записки, справки, выписки, журналы заседаний, регистрационные журналы, настольные реестры и др.), и документы, поступавшие в учреждение из других учреждений и отправлявшиеся в другие учреждения, в том числе — “исполнительные бумаги”».

Как вам? Заметим, что это не российская экзотика. Все данные штуки Сперанский списал с английских аналогов. А в ту пору Великобритания по размерам была куда больше России — тем более что ее колонии были разбросаны по всему свету.

Но интереснее другое. Эта процедура прекрасно иллюстрирует еще одну закономерность бюрократии: некомпетентное принятие решений. Представьте, в такой-то отдел такого-то департамента, допустим, Министерства народного просвещения, из Нижегородской губернии приходит бумага. Тема не очень важная, но требующая «особого постановления». Нужно что-то либо разрешить либо не разрешить. Она попадает в руки, допустим, к столоначальнику Иванову. Тот приказывает своим подчиненным подобрать материал — и видит, что дело не очень простое. Вернее, простое, но он, столоначальник Иванов, должен принять решение. Точнее, рекомендовать его начальству. А ему это надо? Он обставляет дело так, что решение должен принять вышестоящий чиновник. Но тот меньше разбирается в ситуации — и тоже отправляет наверх двусмысленную бумагу. С одной стороны… С другой стороны… В результате дело добирается до такого уровня, где чиновник уже просто не понимает, о чем речь идет. Но он-то полагает: внизу владеют сутью вопроса! И раз внизу сомневаются… Значит — проще всего не разрешить. Спокойнее будет.

Могут возразить: но начальник вправе вернуть чиновнику дело и потребовать, чтобы он высказал определенное мнение. Может. Но обычно не делает. Потому что иначе зачем он сидит на своем месте?

Приведенная система делопроизводства иллюстрирует и так называемый «Закон тысячи». Он гласит: учреждение, в котором работают более тысячи сотрудников, становится «вечной» империей, создающей так много внутренней работы, что больше не нуждается в контактах с внешним миром. Потому-то чиновники и глядят на посетителей со стороны как на рвотное. Нет, не потому, что они бездельники. У них и без вас дел хватает.

Вы можете сказать: теперь появились множительная техника, компьютеры и все такое прочее. Правильно, появились. Но, как мы увидим дальше, это ровным счетом ничего не меняет. Работы для бюрократов меньше не становится.

Есть еще один важный вывод из всего сказанного. А кто в результате управлял государством? Данную систему принято называть «централизованным бюрократическим аппаратом абсолютной монархии». То есть страны, где император вроде бы является единственным никому не подконтрольным властителем. Так-то оно так. Но…

Обер-прокурор Первого департамента Сената А.А. Половцов в 1874 г. справедливо отметил, что «самодержавное правление самодержавно только по имени; ограниченность средств одного человека делает для него всемогущество невозможным; государь зависим от других, от лиц, его окружающих, от господствующих мнений, от других правительств, от сложившихся в человечестве сил, то прямо, то косвенно выказывающих свое влияние».

Вот и все. Если нет Наполеона, управляет аппарат.

В 1825 году Александр I умер. Новый император Николай I понимал, что на повестке дня по-прежнему стоит актуальнейший для России вопрос: освобождение крестьян. Его готовил еще Александр I, но нарвался на такое мощное сопротивление, что вынужден был сдать назад. Николай являлся более крепким человеком — но и он понимал трудность «перестройки». Я не зря употребил этот термин. Мы все были свидетелями, как с размаху и с налета стали реформировать советскую систему. И что из этого вышло — тоже видели. У Николая Павловича Романова мозгов в голове было больше, чем у Михаила Сергеевича Горбачева. Он не хотел обвала своей страны.

Но для того чтобы если не перевернуть мир, то хотя бы провести радикальные реформы, нужна точка опоры. Точнее — общественный слой, на который можно опереться. И Николай обратил свой взор на бюрократию. Возможно, в этом сыграло роль и то, что среди декабристов было очень немного штатских чиновников. Это, в общем-то, понятно. Бюрократ — не офицер. Рисковать головой не в его природе. Да и вообще чиновники не любят резких перемен.

Николай I полагал, что справится с руководством чиновничьей армией. Император обладал феноменальной памятью и исключительной работоспособностью, он «проводил за работой восемнадцать часов в сутки из двадцати четырех, трудился до поздней ночи, вставал на заре, спал на твердом ложе, ел с величайшим воздержанием, ничем не жертвовал ради удовольствия и всем ради долга и принимал на себя больше труда и забот, чем последний поденщик из его подданных» (А.Ф. Тютчева). В задачу Николая входило создать из административного аппарата идеальный инструмент для реализации своих целей.

Что же касается милых особенностей бюрократии… Это сейчас мы такие умные. Но ведь наверняка через сто лет потомки, изучая историю конца ХХ — начала XXI века, будут удивляться: как же эти придурки таких простых вещей не понимали… В XIX веке люди воспринимали все общественные структуры как механизмы. Соответственно, сбои в работе администрации объясняли двумя причинами. Чиновники плохо работают. Значит, надо их либо сменить, либо кнутом или пряником заставить работать хорошо. Если же это не помогает — «усовершенствовать конструкцию» механизма. Что административный аппарат живет по собственным законам, никому и в голову не приходило.

Николай взялся за дело. И с самого начала пошел по очень скользкому пути. Он стал прилаживать к административному аппарату дополнительные детали. В министерствах увеличилось количество департаментов, внутри них — отделов и прочих структурных единиц. Кроме того, возникло также множество комитетов, комиссий и новых прочих органов. Между тем чиновники размножались и сами по себе. В итоге за время царствования Николая I количество чиновников выросло в четыре раза.

Справедливости ради стоит отметить, что это не предел. В Пруссии того же времени соотношение чиновников и населения было в сто (!) раз больше, чем в России.

Но тут мы снова вернемся к особенностям «естественного» размножения бюрократов. Я уже упоминал, как и почему происходит возникновение дополнительных структур. Но в эпоху, когда начальство пытается улучшить эффективность системы, очень распространен и другой способ. Хотя, вообще-то, он встречается всегда. Особенно в наше время, когда в коммерческих компаниях идет бесконечная борьба за повышение эффективности.

Об этом говорит один из законов Паркинсона. Он гласит: объем работы возрастает в той мере, в какой это необходимо, чтобы занять время, выделенное на ее выполнение. Чиновник стремится увеличить число подчиненных, и чиновники создают работу друг другу. Рассмотрим это на примере николаевской бюрократии.

Представьте, что в некотором департаменте некоего министерства работает себе губернский секретарь Павел Чичиков. В связи с новыми веяниями работы у него прибавилось. По совести говоря, не мешало бы ввести в штат еще одного человека. Но Чичиков, если он опытный чиновник, будет, сжав зубы, терпеть, пока дела и вовсе не зайдут в тупик. Тогда он, выбрав подходящее время, обратится к своему столоначальнику с покорнейшей просьбой: назначить ему двух помощников. Почему именно так? Да потому, что обратись он с просьбой принять на службу еще одного чиновника, могли бы взять равного ему. А это конкурент в продвижении по службе. Но даже если назначат одного, младшего, заместитель ведь всегда стремится сесть на место начальника. Может, гад, подсидеть… А двое — они ведь конкурируют прежде всего друг с другом. Если Чичиков пойдет на повышение, на его место ведь сядет кто-то из них.

Начальство рассмотрело прошение и сочло его разумным. У Чичикова стало два помощника — кабинетские регистраторы Башмачкин и Мармеладов. Казалось бы, дело должно пойти веселей — вся троица теперь будет даже слегка недорабатывать. А вот и нет! Все осталось по-прежнему. Ведь Чичиков должен теперь читать все бумаги, которые посылают ему Башмачкин и Мармеладов. И не просто читать. Настоящий начальник, ругаясь на подчиненных — лентяев и неумех, будет переписывать каждый документ по-своему. То есть делать примерно то же, что и раньше. Что же касается подчиненных, то они, как положено, будут общаться между собой в письменной форме. Это неважно, что сидят они за соседними столами. Но разговор к делу не подошьешь. Это тоже непременный закон — чиновник всегда стремится на всякий случай составить бумажку. Но бумажку надо не просто записать, но и зарегистрировать в качестве внутренней переписки… В общем, через некоторое время Башмачкин и Мармеладов приходят к Чичикову:

— Ваше благородие, Павел Иванович, работой завалены по самое горло! Работаем от рассвета до ночи, а все равно не управиться!

Как вы, наверное, уже догадались, каждый из чиновников просит себе по два помощника. Чичиков снова бежит к столоначальнику — Башмачкин и Мармеладов получают под свое начало по два коллежских регистратора.

Потом требуется пополнить штат канцеляристов… В итоге возникает новое низовое подразделение. Штаты пополняются — берут письмоводителя и всех остальных, кого положено. Чтобы все выглядело солидно, Чичиков получает чин коллежского секретаря, все остальные продвигаются если не в чинах, то в должностях. А работа… Она как выполнялась плохо, так и выполняется.

Это, конечно, грубая схема. На самом деле все обстоит сложней. Но по сути она верна.

Но в случае с николаевской Россией это еще половина беды. Дело в том, что император попытался наладить жесткое руководство провинцией. Царь сказал: надо, бюрократы ответили: есть! Из Петербурга в губернии пошел шквал бумаг. Поскольку в центре штаты увеличивали быстрее, чем на местах, то внизу обрабатывать столичную корреспонденцию просто не успевали. В подобных случаях обычно в ответ пишут что придется.

В итоге заварилась такая бумажная каша, что не только министры, но и начальники департаментов не очень представляли, что происходит во вверенных им учреждениях. И просто махали рукой.

И в самом деле. В начале царствования император пришел в ужас, узнав, что только по ведомству юстиции во всех служебных местах произведено 2 800 дел. Он попытался исправить положение описанными выше методами «пристроек» и увеличения штатов. Исправил. В 1842 г. министр юстиции представил Николаю отчет, в котором значилось, что во всех служебных местах империи не очищено (то есть не закрыто) еще 3 300 дел, которые изложены по меньшей мере на 33 млн писаных листов.

«Все дела велись канцелярским порядком, через бумагу; размноженные центральные учреждения ежегодно выбрасывали в канцелярии, палаты десятки, сотни тысяч бумаг, по которым эти палаты и канцелярии должны были чинить исполнение. Этот непрерывный бумажный поток, лившийся из центра в губернии, наводнял местные учреждения, отнимал у них всякую возможность обсуждать дела; все торопились очищать их: не исполнить дело, а “очистить” бумагу — вот что стало задачей местной администрации; все цели общественного порядка, который охранялся администрацией, все свелись к опрятному содержанию писаного листа бумаги; общество и его интересы отодвинулись перед чиновником далеко на задний план. Все управление представляло громадный и не совсем правильный механизм, который без устали работал, но который был гораздо шире, тяжелее наверху, чем внизу, так что нижние части и колеса подвергались опасности треснуть от слишком усиленной деятельности в верхних. Чем больше развивался такой механизм, тем менее оставалось у руководителей его возможности следить за действием его частей. Никакой механизм не мог усмотреть за работой всех колес, за их ломкой и своевременной починкой. Таким образом, руководство делами уходило с центра вниз; каждый министр мог только, посмотрев на всю эту громадную машину государственного порядка, махнуть рукой и предоставить все воле случая; настоящими двигателями этого порядка стали низшие чиновники, которые очищали бумаги» (В.О. Ключевский).

Обратите внимание: Ключевский тоже упоминает о «колесах» государственной машины. Что еще раз подтверждает — до середины XX века мало кто понимал, что все закидоны бюрократии — это закономерность, а не признак дурного управления…

Беда была и еще в одной особенности бюрократического аппарата. Чиновники очень любят стабильность. Поэтому еще Екатерина II издала указ, который ей явно подкинули известно откуда. Оно устанавливала присвоение чинов по выслуге лет. То есть как ни служи — а все равно через определенное время ты достигнешь определенного уровня. Имелись, конечно, исключения. К примеру, упоминавшийся Сперанский. Правда, свою карьеру он сделал при Павле, который чуть ли не во всем стремился поступать вопреки воле матери. Бывало и позже. Так, великий русский писатель Александр Грибоедов угодил под следствие по делу о декабристов. На него ничего не накопали — и чтобы человеку было не обидно, что его тягали на допросы, Николай I присвоил писателю очередной чин досрочно. Но это было именно исключением.

Николай нескоро, но все же решил исправить положение. В 1834 году вышло «Положение о производстве в чины по гражданской службе». Оно устанавливало два критерия служебного продвижения — выслугу лет и служебные успехи, жестко регламентируя необходимый срок службы для каждого из оснований (разнящийся для этих двух критериев). Но преимущество все же отдавалось выслуге.

В чем-то такая осторожность понятна. Император представлял, с кем имеет дело, и заботился о справедливости, пытаясь ограничить повышение «по знакомству». Но в итоге, согласно докладам Инспекторского департамента, 90 процентов продвижений осуществлялись по выслуге лет, и лишь 10 процентов — отличие по службе. Видимо, начальники среднего звена придерживались принципа «тише едешь — дальше будешь». Кому нужны выскочки?

В результате и увольнять чиновников очень не любили. Это тоже свойство бюрократии, которое в наше время стало общим. Видимо, чтобы не создавать прецедента. Сегодня ты уволил, а завтра тебя уволят.

«Нужно быть горьким пьяницей или совершить уголовное преступление, чтобы потерять обеспеченное место. Служба и являлась для сотен тысяч особой формой социального обеспечения, пожизненной рентой, на которую дает право школьный диплом. Элемент соревнования, борьбы за жизнь, озонирующий деловые и либеральные профессии, на службе был не обязателен. За исключением немногих карьеристов — мало уважаемых в своей среде, — служебное повышение обусловливалось временем, то есть фактором, несоизмеримым с количеством и качеством труда. Призванная некогда спасать Россию от дворянской атонии бюрократия вырождалась в огромную государственную школу безделья», — пишет В.О. Ключевский.

Насчет «безделья» Ключевский, конечно, не прав. И тогда, и сегодня скажи чиновнику, что он бездельник, — в ответ услышишь искреннее возмущение: да вы знаете, сколько я работаю! В своей журналистской работе я слышал такое неоднократно. По-своему чиновники правы. И тогда, и теперь они не сидят в своих кабинетах, поплевывая в потолок. Они трудятся — пишут друг другу бумаги.

Император пытался улучшить работу чиновников не только реорганизациями. И не только кнутом — хотя под суд за злоупотребления чиновники шли то и дело. Так, в пятидесятых годах была проведена мощная кампания по борьбе с коррупцией. В ходе ревизий деятельности губернских учреждений были вскрыты столь многочисленные злоупотребления, что в некоторых учреждениях были отстранены от службы от половины до трех четвертей штатных сотрудников.

Была введена и довольно сложная система штрафов за волокиту и прочие служебные нарушения. Но царь пытался действовать и пряником. Как и у нас в России твердят иные умники: увеличьте чиновникам зарплату — и они не будут воровать. Николай I попробовал.

По штатам 1800 г. губернатор получал 3000 рублей в год. В соответствии со штатами министерств 1802 г., параметры которого сохранились до середины XIX в., содержание министра составляло 12 тыс. рублей в год плюс казенная квартира или квартирные в сумме 1200 рублей.

Правда, на все денег просто не хватало. И старались экономить на мелкой канцелярской сошке — тем, кто не имел чинов. Дело в том, что еще при Александре I для тех, кто не имел университетского диплома (а имели его очень немногие) был введен экзамен на первый чин. Требовалось продемонстрировать довольно серьезные знания по истории, географии и экономике. (У Чехова есть очень хороший рассказ про незадачливого канцеляриста, который никак не может сдать географию для получения чина коллежского регистратора.)

Так вот, жалованье некоторых низших категорий служащих было ниже, чем даже доход лакея. Так, в начале XIX в. зарплата канцелярского служителя не превышала 200 рублей в год. Для сравнения: в то время как лакей в хорошем доме получал 183 рублей, камер-лакей и швейцар — 203, кучер — 401, лейб-лакей — 463 рубля в год.

Но вообще-то чиновники, те, кто получил фуражку с гербом, обеспечивались далеко не плохо. Кроме жалованья, административным работникам полагались и другие премии.

«Сверх окладов, за особые заслуги, чиновникам раздавали из казенных земель аренды обыкновенно на 12 лет, как делается и доселе. До 1844 г. аренд выдавалось ежегодно разным чиновникам на 30 тысяч рублей; определяя поземельный доход по 4 %, мы найдем, что арендная сумма равнялась 750 миллионам рублей (это только добавочное вознаграждение чиновникам). Кроме того, чиновникам раздавали за заслуги в собственность незаселенные, но доходные казенные земли и угодья; до 1844 г. таких земель было роздано свыше миллиона десятин» (В.О. Ключевский).

И что же?

Пушкин дал следующую характеристику русской бюрократии: «От канцлера до последнего протоколиста все крало и все было продажно».

В пятидесятые годы по приказу Николая коррупцией в высших эшелонах чиновников занялась спецслужба — знаменитое III отделение. Так вот, по его данным проверки, среди губернаторов в злоупотреблениях не были замешаны лишь двое — киевский И. Фундуклей и ковенский А. Радищев.

На что император, к тому времени уже многое понявший, с горечью бросил:

— Что не берет взяток Фундуклей, это понятно, потому что он очень богат, ну а если не берет их Радищев, значит, он чересчур уж честен.

В России происходили и вовсе дикие вещи.

«В конце 20-х годов и в начале 30-х производилось одно громадное дело о некоем откупщике; это дело вели 15 для того назначенных секретарей, не считая писцов; дело разрасталось до ужасающих размеров, до нескольких сотен тысяч листов. Один экстракт дела, приготовленный для доклада, изложен был на 15 тыс. листов. Велено было, наконец, эти бумаги собрать и препроводить из Московского департамента в Петербург; наняли несколько десятков подвод и, нагрузив дело, отправили его в Петербург, но оно все до последнего листа пропало без вести, так что никакой исправник, никакой становой не могли ничего сделать, несмотря на строжайший приказ Сената; пропали листы, подводы и извозчики» (В.О. Ключевский).

Разумеется, исчезли подводы не просто так. Особого разгула бандитизма в николаевской России не наблюдалось — особенно по дороге Москва — Петербург. Да и вряд ли романтикам с большой дороги понадобились судебные бумаги. Просто кому-то хорошо заплатили, чтобы бумаги растворились в воздухе.

На примере николаевского царствования имеет смысл рассмотреть еще один вопрос: бюрократическое противодействие реформам. В перестроечные времена, когда стало выясняться, что все идет совсем не так, как хотелось бы, «демократические» журналисты придумали даже специальный термин «механизм торможения». Из опубликованных в «Огоньке» статей получалось: сидят где-нибудь в закоулках горкома злобные партийные бюрократы и решают — как бы нам затормозить прогрессивные реформы. Дело тут не в том, кто на самом деле эти реформы проводил и кому они были выгодны. Проводили-то их как раз представители высшей советской бюрократии. Но не в этом дело.

Термин «бюрократическое торможение» существует и на Западе. Он подразумевает противодействие чиновников переменам, которые им не по нутру. Это явление в самом деле существует. И преодолеть его очень непросто.

Но тут снова стоит сделать экскурс в историю. Как говорилось в начале главы, главной своей задачей Николай I видел постепенное освобождение крестьян от крепостной зависимости. Все знают, что до 1861 года в России было крепостное право. Которое со времен «золотого века Екатерины» превратилось уже в нечто, более всего напоминающее рабство негров в Америке. Только масштабы были побольше. Согласно ревизии 1836 года население России без Царства Польского и без Финляндии составляло около 52 миллионов человек. В том числе — 25 миллионов «барских» крестьян, то есть принадлежавших частным лицам. (Владеть крестьянами могли только дворяне.) Кроме того, имелось еще 18 миллионов государственных крестьян. Их положение было полегче, но ненамного. То есть около 82 процентов населения находилось в крепостной зависимости. Еще бунт Пугачева показал, что такое положение до добра не доведет. Председатель Государственного совета и Комитета министров князь И. Васильчиков сказал: «…лучше сделать добровольно первый шаг в видах постепенного освобождения крепостных людей, ибо иначе скоро настанет время, когда они сами потребуют себе прав».

К тому же становилось непонятным — а за что дворянам это счастье, если они для Отечества ничего делать не желают?

Надо было что-то делать. В 1834 г., беседуя с одним из приближенных, император указал на большие картоны, стоявшие у него в кабинете; он прибавил, что в этих картонах с начала царствования он собрал все бумаги, касающиеся этого вопроса. Николай заявил:

— Я хочу вести борьбу против рабства, когда наступит время, чтобы освободить крестьян по всей империи.

Император понимал, что он затеял очень непростое дело. Кому охота терять хялявный доход? Вспомните гоголевского Манилова. Ну кто он без своих крепостных? Поэтому вопрос разрабатывался в страшной секретности. Были созданы три «уровня допуска» — вот в такой обстановке глубочайшего подполья работали основанные императором комитеты.

И вот в недрах одного из комитетов возник проект закона.

«Мысль закона состояла в том, что помещики могли по добровольному соглашению с крестьянами уступать им свои земли в постоянное наследственное пользование на известных условиях. Эти условия, раз составленные и утвержденные правительством, не должны были меняться; таким образом крестьяне будут прикреплены к земле, но лично свободны, а помещик сохранит за собою права собственности на землю, к которой прикреплены крестьяне. Помещик сохранял судебную власть над крестьянами, но уже терял власть над их имуществом и трудами; крестьяне работали на помещика или платили ему столько, сколько было поставлено в условии. Зато помещик освобождался от обязанностей, какие на нем лежали по владению крепостными, от ответственности за их подати, от обязанности кормить крестьян в неурожайные годы, ходатайствовать за них в судах и т. д.» (В.О. Ключевский).

2 апреля 1842 года закон вышел. Но «…ему дана была такая редакция, которая почти уничтожила его действие. К тому же на другой день по издании закона последовал циркуляр министра, которым тогда был Перовский; этот циркуляр и разделал закон; в нем было подтверждено с ударением, что права дворян на крепостных крестьян остаются неприкосновенными, что они не потерпят ущерба в этих правах, если в силу закона не пойдут на сделки с крестьянами» (В.О. Ключевский).

Дальше все пошло таким же образом.

«Закон 8 октября 1847 г., предоставлявший крестьянам имений, продававшихся с публичного торга, выкупаться с землей: две трети дворянских имений состояли в неоплатных долгах казенным учреждениям. Сумма этих долгов близко подходила к миллиарду. Собственно говоря, освобождение крестьян можно было бы совершить чисто финансовой операцией, назначив срок для уплаты долгов, а потом конфисковать имения, как они конфискуются и теперь частными банками. Но не хотели прибегать к такой политической стратегеме, пользуясь затруднительным положением дворянства. Имений, которые продавались с публичного торга, было множество, но, чтобы крестьяне могли выкупаться, нужно было устроить удобный для них порядок аукциона, устроить известный порядок оповещения крестьян о продаже, наконец, устроить им возможность получать ссуды (редкое имение могло тотчас собрать достаточное количество своих денег), ничего этого не было предусмотрено. Закон просто был брошен в аукционную залу, со всех сторон полились представления о затруднениях, какие встречались при применении закона… Высочайшая власть не отменяла закона, но через несколько месяцев вышло новое издание Свода законов; закона 8 октября там не оказалось. Имения продавали с торгов, крестьяне обращались с ходатайством к правительству; им говорили, что закона об этом нет, им показали издание, и просители не находили его там.

…Точно так же разделан был закон 1848 г., предоставлявший крестьянам право приобретать недвижимую собственность. Он был так выражен, что крестьяне отказались от пользования этим законом. Крестьяне могли приобретать недвижимую собственность с согласия помещика; они должны были заявлять помещику свое желание и возможность приобрести собственность: землевладелец мог и отказать в этом согласии, то он знал, что у крестьянина есть капитал, и, пользуясь своим правом, миг отнять его или мог дать согласие на покупку собственности, а потом взять у крестьянина, ибо оставалась еще в полном действии статья, которая гласила, что крестьянин не имеет права начинать иск. Значит, закон одной рукой давал сословию право, а другой подчинял пользование этим правом безграничному произволу» (В.О. Ключевский).

То есть получалось: никто не протестовал, никто не высказывался против воли императора. Просто чиновники аккуратно и незаметно делали так, что эти законы не работали. А почему?

Тут две причины. Первая — чисто бюрократическая. Уже много раз говорилось: перемены никому из чиновников не нужны. Хотя бы потому, что такая грандиозная реформа потребовала бы не привычной рутинной работы, а принятия множества ответственных решений на всех уровнях. Зачем гнать волну?

Но имелась и еще одна, куда более серьезная и не менее типичная причина. Макс Вебер, описывая «идеальную» бюрократию, полагал, что чиновники должны жить исключительно на зарплату. Такого не бывает НИКОГДА! Речь в данном случае идет не о воровстве и злоупотреблениях. Высшие чиновники, получая крупное вознаграждение, а кроме того, имея возможность влиять на экономику, ВСЕГДА напрямую включаются в экономическую жизнь страны. Не они, так члены их семей. Посмотрите на современных чиновников, хоть наших, хоть западных. Кто у них дети, жены и всякие племянники? Большей частью бизнесмены. Значит, у них имеются «чисто конкретные» экономические интересы. В то время лучшим вложением денег от законных, незаконных и совсем незаконных доходов была покупка недвижимости — земли с крестьянами. Тем более что император и сам раздавал земли…

То есть Николай I смотрел на российскую бюрократию как на свою преданную армию. Но практически все высшие чиновники являлись одновременно и помещиками! То есть реформа била и по ним тоже. И они занялись классическим бюрократическим занятием. В одном случае стали закон «редактировать», выхолостив из него смысл. В другом — просто «забыли» включить его в Свод законов. Поди разберись, кто именно «забыл». При такой системе делопроизводства отыскать концы невозможно. В третьем случае выхолостили закон так, что он стал «неработающим». Именно этим и обусловлены карательные меры, которые Николай обрушил на чиновников в конце своего царствования.

Ситуация интересна тем, что она «крайняя». Даже сильный самовластный правитель не смог совладать с бюрократией.

Кое-чего Николай I все же добился. В 1841 г. запрещено было продавать крестьян в розницу; в 1843 г. запрещено было приобретать крестьян дворянам безземельным; таким образом, безземельные дворяне лишались права покупать и продавать крестьян без земли; в 1847 г. было предоставлено министру государственных имуществ приобретать на счет казны население дворянских имений. Это была та основа, от которой начал дело Александр II.

Но общий результат оказался очень мрачным. Крымская война 1853–1856 годов окончилась позорным поражением России, чудовищно подорвавшим ее международный престиж. Случилось оно прежде всего из-за полной неспособности российской бюрократической машины действовать в экстремальных условиях. Через два года Николай I умер — и по некоторым сведениям, это было самоубийство. Умирая, он взял с наследника слово довершить дело освобождения крестьян. Собственно, вокруг аграрного вопроса и будет вертеться вся история России до октября 1917 года.

В царствование Николая попытка провести реформу бюрократическими методами провалилась. Но при его наследнике Александре II началась «вторая серия».

Вообще-то поначалу Александр ничего менять не желал. Но вступив на новую должность руководителя страны, он стал разбираться в ситуации и крепко задумался. И было отчего. К примеру, нужно было реформировать армию. Но ввести тогдашнюю новинку в военном деле, всеобщую воинскую повинность, при крепостном праве невозможно по определению…

Тут снова придется кратко отвлечься на аграрный вопрос. С ним был полный швах.

«Помещичьи хозяйства, несмотря на замену оброка барщиной, падали одно за другим; имения закладывались в государственные кредитные учреждения; но взятые оттуда капиталы в большинстве случаев не получали производительного занятия; так дворянские имения, обремененные казенными долгами, не увеличивали производительного оборота в помещичьем хозяйстве» (В.О. Ключевский).

Помещичья собственность являлась во многом фикцией. Так, к 1859 году 44 тысячи имений, в которых стояло 7 миллионов ревизских душ, были заложены в казну. То есть больше двух третей дворянских имений, в которых обитали две трети крепостных крестьян, являлись, скажем так, «условной» собственностью. Долга на этих заложенных имениях числилось в 1859 г. свыше 450 миллионов рублей.

«Дворянские имения, обременяясь неоплатными долгами, переходили в руки государства. Если бы мы предположили вероятность дальнейшего существования крепостного права еще на два-три поколения, то и без законного акта, отменившего крепостную зависимость, дворянские имения все стали бы государственной собственностью» (В.О. Кючевский).

При этом господа помещики этого своего двусмысленного положения в упор не понимали. За сто лет они привыкли к тому, что не они живут для государства, а государство — для них. Наверное, рассчитывали, что как-нибудь обойдется. Кстати, почти те же самые настроения наблюдались у дворян во Франции перед Великой французской революцией. Кончилось это для них очень скверно. Типичный признак вырождающегося социального класса — люди с песнями шагают по направлению к пропасти.

К сожалению, ждать сто лет, чтобы дать им спокойно догнить до конца, времени не было. Международное значение Крымской войны можно охарактеризовать словами «Акела промахнулся!». Что случается дальше, смотрите в тексте Киплинга.

Еще хуже было то, что мужичкам жить под своими барами сильно надоело. Убийства помещиков стали обычным делом. В последние годы царствования Николая случилась и вовсе интересная вещь, которая вызвала очень сильное беспокойство у тех представителей властной элиты, у которых имелись хоть какие-то мозги.

«В 1854 г. был обнародован манифест об образовании государственного ополчения, о призыве ратников на помощь регулярным войскам; это обычный манифест во время тяжелых войн, и прежде такие манифесты не приводили ни к каким особенным последствиям. Но теперь время было не то; между крепостными распространился тотчас слух, что, кто из них добровольно запишется в ополчение, тот получает волю со всею землею. Крестьяне (сначала в Рязанской губернии) стали обращаться к начальству с заявлением желания записаться в ратники. Напрасно местные власти уверяли, что никакого такого закона нет; крестьяне решили, что закон есть, но помещики положили его под сукно. Волнение, обнаружившееся в Рязанской губернии, отозвалось на соседних: Тамбовской, Воронежской, Пензенской, распространилось и далее, до Казанской губернии. Всюду крестьяне приходили в губернские города и требовали у начальства государева закона о воле для тех, кто запишется в ополчение; пришлось прибегать к вооруженной силе, чтобы усмирить это волнение» (В.О. Ключевский).

Для тех, кто не понял, поясняю. Такие настроения свидетельствуют, что «клиент дозрел». Это как в тайге во время засухи. Кто-нибудь кинет спичку — и такое начнется… А желающих кинуть эту спичку всегда хватает.

В общем, Александру II стало понятно, что положение надо менять, пока не началось. Поначалу он рассчитывал провести реформу по-хорошему: уговорить дворян добровольно пойти на дело освобождения крестьян.

В марте 1886 года император, принимая московского губернского предводителя дворянства князя Щербатова с уездными представителями, бросил пробный шар. Он сказал господам дворянам таковы слова: «Между вами распространился слух, что я хочу отменить крепостное право; я не имею намерения сделать это теперь, но вы сами понимаете, что существующий порядок владения душами не может остаться неизменным. Скажите это своим дворянам, чтобы они подумали, как это сделать».

И стал смотреть, что получится. Плохо получилось.

«Товарищу министра внутренних дел Левшину поручено было узнать, как они (дворянская среда. — А. Щ.) отнеслись к вопросу «об улучшении участи крепостных крестьян» (тогда еще избегали слова «освобождение»). Левшин позондировал и с печалью донес, что дворянство ни с той, ни с другой стороны не поддается…» (В.О. Ключевский).

Выхода не было. Приходилось идти по пути отца — опираться на бюрократию.

Вот мы до нее и добрались. Что представляло собой российское чиновничество того времени, уже описано в предыдущей главе. Правда, в последние годы своего царствования Николай I слегка разогнал особо вороватых. Кроме того, были введены новые правила делопроизводства, которые на некоторое время упростили бумажную канитель. Но что самое главное — наметился один интересный сдвиг. Среди высших чиновников стало заметно больше людей, не владеющих землей. Этим было куда легче проводить реформу. К тому же поражение в войне и угроза бессмысленного и беспощадного русского бунта кое-кому прочистила мозги. Николаевская бюрократическая система, при всей ее чудовищности, имела один плюс. Среди огромного количества новых людей, пришедших в чиновники, имелись и те, кто не утратил элементарный инстинкт самосохранения. Главная пружина деятельности реформаторов — именно в этом. Крестьянский бунт уничтожил бы ВСЕ, оставив на месте страны одни лишь руины. Россия бы просто перестала существовать. Забегая вперед: это могло бы случиться и в 1917-м, не приди к власти Ленин и большевики.

Вокруг Александра II стала подбираться команда сторонников реформ. И что самое главное — кое-кто из них оказался очень даже на своем месте.

Так, лидером команды реформаторов стал Н. Милютин, племянник графа П. Киселева, сыгравшего видную роль в разработке крестьянского вопроса в 1830—1840-е годы, Он занимал сначала пост директора хозяйственного департамента МВД, затем — товарища министра внутренних дел.

Это было очень ценно. Дело в том, что в николаевское время административный аппарат разрастался по-разному. МВД являлось самым мощным ведомством.

Он включал, помимо огромного центрального аппарата (главные управления, департаменты, отделы, комитеты и советы) большую и разветвленную группу местных органов и учреждений: административных, цензуры, жандармерии, политического розыска, правительственного и дворянского надзора за крестьянами, управления ими и так далее. Кроме того, министерство осуществляло надзор за сословными органами (дворянскими, крестьянскими, купеческими) и органами местного административно-хозяйственного управления.

Кроме того, МВД — оно всегда МВД. Дисциплина в силовых министерствах несколько выше. К тому же по роду своей работы чиновники этого ведомства лучше всех видели, куда все катится. И самое главное — если воруют все, значит, и привлечь можно любого. Очень хорошая страшилка для тех, кто не согласен с генеральным курсом.

Люди, группировавшиеся вокруг Милютина, были разные. Имелись и представители нового поколения управленцев, но присутствовали и люди старой закалки, считавшиеся ранее непримиримыми противниками всяческих перемен. Это очень характерно. Есть сорт чиновников, которые очень хорошо умеют держать нос по ветру. В николаевское время им было понятно, что ничего из царских затей не получится. А здесь поняли: наступили новые времена.

Начали дело с того, что всегда делают в таких случаях, — с ротации кадров. Не слишком быстро, но и не медля, Александр, пользуясь мудрыми советами реформаторов, матерых мастеров бюрократических игр, стал потихоньку удалять с постов потенциальных противников. Чистку проводили очень грамотно. Начали с верхов, потом спустились вниз, в губернии, поменяв многих губернаторов. Все эти люди, разумеется, стали назначать на ключевые посты своих ставленнников. Николай, который до вступления на трон практически не имел дела с бюрократическими играми, до такого просто не додумался. Ему-то казалось: император прикажет — все кинутся исполнять. В данном случае подобрались более опытные люди.

Свои люди в губерниях стали протаскивать идею создания губернских Комитетов по крестьянским делам, которые вроде как должны были обсуждать вопрос освобождения. Вообще-то это была чистая инициатива сверху — провинциальные дворяне ни о какой реформе и слышать не желали. Но Александру требовалась хотя бы видимость поддержки «общественности». Сначала комитеты создали там, где сидели свои губернаторы, потом дело пошло легче. Вроде — «а вы что же»?

В итоге «во всех губерниях открыты были губернские комитеты… они составились под председательством губернского предводителя (дворянства. — А. Щ.) из депутатов — по одному из уездного дворянства — и из назначенных (курсив мой. — А. Щ.) особо местным губернатором помещиков. Эти губернские комитеты и работали около года, выработав местные положения об устройстве быта помещичьих крестьян. Так пущено было в ход неясно задуманное, недостаточно подготовленное дело, которое повело к громадному законодательному перевороту» (В.О. Ключевский).

Знакомая картина? На местах организуется поддержка правительственных инициатив. Пусть себе говорят. А чиновники наверху делают свое дело…

Разработку главного дела — освобождения крестьян, как и в прошлый раз, готовили в строжайшей тайне, в секретных комитетах. Но только на этот раз действовали не любители, а ребята из МВД. Конечно, кое-что все-таки просочилось. Недаром шефом жандармов был князь В.А. Долгорукий, противник реформ. Они начинают действовать. Так Долгорукий целенаправленно подкидывает царю материалы, из которых следует, что в случае проведения реформ начнется полный хаос. «Ввиду общего неудовольствия дворянства, ежедневно заявляемого получаемыми на Высочайшее имя письмами, он, Долгорукий, не отвечает за общественное спокойствие, если предложения редакционных комиссий будут утверждены».

Впрочем, Долгорукий тоже довольно быстро оказался не у дел.

Чем дальше, тем более кипели страсти, которые стали выплескивать в кулуары коридоров власти. Как-то граф Бобринский, противник перемен, откровенно «наехал» на Милютина: «Неужели вы думаете, что мы вам дадим кончить это дело? Неужели вы серьезно это думаете?.. Не пройдет и месяца, как вы все в трубу вылетите, а мы сядем на ваше место».

Когда все было готово, 28 января 1861 года на заседании Государственного Совета Александр поставил на обсуждение вопрос об освобождении крестьян. Вернее, формулировался он не так, речь шла о том, что лучше — «добровольное» или «обязательное» (то есть подписанное государством) освобождение. Но уже было понятно, что без приказа сверху помещики будут держаться за свои права, как панфиловцы. Итак, 45 голосовавших — 15 были за «добровольность», 17 — за «обязательность», 13 заняли промежуточную позицию. Разумеется, это было никакое не обсуждение, а выявление противников. Потому что Александр, выслушав всех, изрек:

— Крепостное право установлено самодержавной властью, и только самодержавная власть может его уничтожить, а на это есть моя прямая воля.

После этого все противники генерального курса были высланы в имения.

В губерниях господа дворяне продолжали спорить. На то все было и рассчитано. Потому что по большому счету никто у них так ничего и не спросил. А зря. Потому что говорили они порой верные вещи. Некоторые люди в России придерживаются идиотской схемы: есть «прогрессивные» деятели и есть консерваторы, которых и слушать-то не стоит. Это породило и обратную точку зрения, которая не менее идиотская. На самом-то деле все непросто в этом мире…

Как бы то ни было, 11 февраля 1861 года Александр при большом стечении народа прочитал Манифест об освобождении. Приняли его тихо. Полиция, опасаясь эксцессов, запретила бурные выражения чувств. Но все прошло тихо. Начиналась новая эра.

Капитальная реформа, проведенная чисто бюрократическими методами, всегда проводится по принципу «и нашим, и вашим». Я не буду останавливаться на условиях, на которых были освобождены крестьяне, — об этом сказано в любом учебнике. Но в результате, как всегда случается в подобных случаях, все оказались недовольны. Дворяне лишились привычной халявы — и с этих пор их постепенное экономическое угасание превратилось в обвал. Они это припомнят (об этом в следующей главе). Крестьяне рассчитывали на большее — им дали не всю землю и за выкуп. Это громко аукнется в 1905 и 1917 годах, когда запылают помещичьи усадьбы.

Можно ли было провести реформу лучше? Теоретически — да. Но теми силами, которыми она проводилась, — вряд ли. Высшие чиновники почувствовали опасность и в пожарном порядке бросились организовывать выход с «лавиноопасного» места. Вышли. Ну и все. Теперь можно было расслабиться и неспешно доделать все остальное.

Правда, на горизонте появилась опасность «слева». Высунули свои головы борцы за народное дело. Что им было надо, они и сами четко не знали. Главное — это сломать проклятое государство, а там все будет хорошо. До реформы они очень рассчитывали на то, чего боялись люди у власти — на большой народный бунт. Я до сих пор не могу понять, с чего революционеры полагали, что из этого выйдет хоть что-то хорошее. После освобождения крестьян они довольно быстро решили пойти другим путем: открыли огонь на поражение. Идея была все та же: «Кровь прольется, совесть народная проснется. Еще неизвестно, но что-то будет» (В. Шинкарев).

Развязанный профессиональными народолюбцами терроризм показал, что у Александра II нет иного выхода, кроме как продолжать опираться на бюрократию. Так что следующие реформы продолжались в том же самом чиновничьем варианте. Стоит упомянуть о реорганизации суда. Систему, как водится, передрали с «просвещенной Европы». Такая уж у нас традиция модернизаций. Петр I — ладно. Он это делал в первый раз и многого не мог понимать в принципе. Но уж через 120 лет после Петра Великого можно было понять, что в России западные схемы работают как-то странно? Впрочем, западничество — оно не лечится.

Хотя, возможно, дело тут не только в западничестве, а во все той же бюрократической логике. Зачем изобретать свое, если можно скопировать уже готовое? На бумаге-то все гладко выглядит. А такое понятие, как «менталитет», на канцелярском языке не выражается.

Вроде все сделали грамотно. Судебные власти разделили. Судей сделали несменяемыми. Ввели суд присяжных. Судебные заседания стали открытыми и состязательными. И как?

Начнем с присяжных. В России ведь судят не по закону, а по совести. В итоге появился совершенно омерзительный тип русского «либерального адвоката», цель которого — растрогать присяжных. К своим западным коллегам эти господа не имели никакого отношения. Перечитайте Гарднера — автор был адвокатом, он знал, о чем писал, там все точно. А после этого, если не лень, перечитайте речь адвоката из «Братьев Карамазовых». Это, конечно, сатира. Но я читал и подлинные речи российских адвокатов, и отвечаю — сатира очень точная. Знаете, почему присяжные оправдали террористку Веру Засулич? Потому что адвокат их «взял на слезу». Из его речи эта стерва вышла такой хорошей — хоть живой на небо бери. Присяжные и пустили слезу… Вот такой уж мы народ, что поделаешь…

Разделение ветвей власти и несменяемость судей в стране, где чиновники всегда воровали… Независимость суда была понята очень просто — можно делать что угодно и на всех плевать. И плевали.

Между прочим, довольно скоро всплыли и веселые моменты бюрократического освобождения крестьян. А ведь о них предупреждали люди из губернских дворянских комитетов. Вот что еще в 1860 году писали Александру II из Твери.

«Несмотря на все зло крепостного права, власть помещика, его местное значение, его влияние и на крестьян, и на должностных лиц служили, с одной стороны, огромным пособием в управлении, с другой — ограничением произвола чиновников. Если уничтожить его (крепостное право) только в частном порядке, оставив все прежнее по-старому, это не будет уничтожением крепостного права, а только передача его из рук помещика в руки чиновника и расширение его пределов. Это будет разделение всех сословии в государстве на два враждебных лагеря: на лагерь полноправных чиновников и на лагерь бесправных и безгласных жителей».

Так ведь оно и вышло. Мало того. Несмотря на то, что чиновничий аппарат продолжал расти, контролировать провинцию ему стало трудно. В итоге бурно разрослись местные начальники. Возникшим в ходе реформы «земствам» справиться с ними было трудно. Наметилась тенденция к росту сепаратизма. Недаром Александр II в момент плохого настроения сказал, что Россия вскоре развалится на куски.

Характерно, кстати, что нужный как воздух закон о военной реформе чиновники вводили с диким скрипом. Это понятно. Ведь что означает всеобщая воинская повинность? Что каждый, кто отслужил, может при нужде снова стать солдатом. Или повстанцем. Тогда не имелось ни танков, ни пулеметов, ни всяких спецназов. Именно поэтому разнообразные западные радикальные социалисты и анархисты так лелеяли мысль о вооруженном восстании. В те времена это было очень даже реально. Воевать учились все, остается лишь достать винтовки, поднять народ — и дело пойдет.

Перспектива всеобщего военного обучения народа сильно напрягала российских чиновников. Они все тянули и тянули. Но в 1870-м разразилась франко-прусская война, которая показала преимущества новой системы комплектования армии. В Пруссии всеобщая воинская повинность существовала, а во Франции, где, кстати, до войны цвела и пахла типичная бюрократическая монархия Наполеона III, ее ввести не решились. В результате пруссаки лупили тогдашнюю главную европейскую сверхдержаву в хвост и в гриву. В итоге Александр II провел-таки военную реформу.

Не стоит, конечно, все мазать черной краской. Главное все-таки Александр II сделал — сломал застывшую систему. И тут же сразу стремительно начали развиваться промышленность и прочее частное предпринимательство. С этим в бюрократическом механизме появилась еще одна новая черта, которая уже была присуща всем индустриальным странам. В чиновничьей среде появились «группы влияния», лоббисты, которые пробивали те или иные решения. Назову несколько из них. Группу «экономистов», специалистов в области финансов и статистики, возглавлял министр финансов М.Х. Рейтерн. Разумеется, имелись в ней людишки на разных уровнях в разных ведомствах. Их цель лучше всего характеризует такое обращение к императору: «Одного росчерка пера Вашего величества достаточно для того, чтобы отменить весь Свод законов Российской империи, но никакое высочайшее повеление не сможет ни поднять, ни понизить курс государственных кредитных бумаг на Санкт-Петербургской бирже». Имелись также инженеры, сторонники активной роли государства в экономике во главе со ставшим в 1862 г. министром путей сообщения П. Мельниковым. Были «военные», их возглавлял военный министр Д. Милютин. В качестве иллюстрации борьбы лоббистов можно привести так называемый «железнодорожный конфликт». Во второй половине XIX века в России началось бурное строительство железных дорог. И вот тут началась свара. «Экономисты» призвали взять пример с «передового Запада» и передать строительство дорог в частные руки. «Инженеры» и «военные» были против. Суть спора была в следующем. «Экономисты» говорили: частники построят быстрее и дешевле. А так опять половину разворуют. На что представители двух других возражали: частники будут строить в первую очередь коммерчески выгодные линии, а стране требуются, прежде всего, стратегические железные дороги. Но спор был, как вы догадываетесь, не только об этом. Железнодорожное строительство — это огромные деньги. Бедных железнодорожных инженеров-строителей в конце XIX — начале ХХ века не водилось. В этом деле имелось множество сравнительно законных способов хорошо заработать. Так что за каждым из лоббистов стояли определенные силы.

Так и пойдет аж до самого 1917 года. Промышленники будут организовывать свое лобби в чиновничьих структурах, которые бы пробивали их интересы. В этом смысле Россия догнала Америку, где такие вещи существовали на всех уровнях исполнительной власти.

В целом же состояние российской бюрократии времен Александра II метко охарактеризовал в своем дневнике цензор А. Никитенко: «У нас есть целые полки чиновников, а нет ни одного государственного человека». А спустя пять лет: «У нас в настоящее время нет настоящих государственных людей, а есть только чиновники высших разрядов».

1 марта 1881 года взрыв бомбы на набережной Екатерининского канала закончил эпоху Александра II. Террористы, долго охотившиеся за императором, добились того, чего хотели. На престол вступил Александр III, который разобрался с бунтарями по полной программе.

Император всегда не любил отцовские начинания. В особенности то, что более всего бросалось в глаза, — чудовищное засилье бюрократии и детское желание сделать все «как на Западе». К сожалению, он пошел по простейшему пути — от противного. Император попытался найти альтернативную силу бюрократической гидре. Но тут он пошел по кругу — решил опереться на дворянство.

Да только к этому времени данное сословие уже ни на что не было способно по причине глубокого распада. Знаете, что первым делом господа дворяне стали просить? Освобождения их от воинской повинности; экономической поддержки сословия (предоставление дешевого кредита); обеспечения привилегированного положения дворянства в сфере образования (устройство для дворянских детей особых при гимназиях пансионов и принятие в закрытые привилегированные учебные заведения исключительно одних дворянских детей); принятие мер по затруднению доступа в дворянство выходцев из других социальных слоев.

Что тут можно сказать? Нормальная психология паразитов. Дайте, дайте, дайте. За что? Потому что мы такие.

К сожалению, Александр III этого не понял — сделал многое, как просили. Возможно, он верил, что тем самым помогает настоящей национальной элите. Самое известное и печальное из этих начинаний — циркуляр 1887 года о кухаркиных детях, который затруднял доступ лицам недворянского происхождения в учебные заведения. Император прикончил, пожалуй, самое здравое начинание отца — облегчение доступа к образованию. А значит, отсекались многие талантливые люди «из простых», которые могли бы себя показать, в том числе и на государственной службе.

Что же касается расплодившейся бюрократии, Александр III пытался навести некоторый порядок. Так, когда вскрылись серьезные злоупотребления бывшего министра внутренних дел Л.С. Макова, Александр III приказал предать суду и его, и ряд высокопоставленных чиновников. Решение царя показалось настолько страшным, что некоторые из обвиняемых так и не захотели дожидаться суда. Маков застрелился, С.С. Перфильев (правитель канцелярии министра внутренних дел) покушался на самоубийство.

В конце 80-х годов минский губернатор В.С. Токарев незаконно, как казенную, приобрел за бесценок землю крестьян села Логишина в Пинском уезде. Через генерала Лошкарева, своего покровителя в Министерстве внутренних дел, Токарев добился, чтобы искавшие правды крестьяне были подвергнуты массовой порке. По воле императора Токарев и Лошкарев были отданы под суд. Дело закончилось рассмотрением в Государственном совете. Подсудимые были уволены со своих должностей, с запрещением впредь поступать на государственную службу.

Но вообще-то ни серьезной борьбы с коррупцией, ни попыток что-нибудь сделать с бюрократическим аппаратом не предпринималось.

Политика императора была направлена на консервацию существующего положения вещей. Главное было не делать резких движений. В этой обстановке представители продолжавшего расти бюрократического аппарата чувствовали себя очень даже комфортно.

Можно было спокойно жить в свое удовольствие. Вот, к примеру, дело о злоупотреблениях на Петербургской таможне. Необычность его в том, что в него вляпался А.А. Энгельгардт, тесть самого К.П. Победоносцева, являвшегося по сути официальным «идеологом» царствования Александра III. Нечистый на руку родственничек наряду с другими чиновниками был уличен в незаконных махинациях, нанесших убыток казне. По велению императора Энгельгардт был отдан на поруки Победоносцеву (под залог в 50 тыс. рублей, которые тот так и не заплатил), а само дело прекратили.

Еще одной радостью для чиновников было то, что в стране продолжался промышленный подъем. Особенность русского капитализма и тогда состояла в том, что лучше всего вести дела, поддерживая дружбу с начальством. Как это происходило на верхних этажах административной пирамиды, я уже рассказывал. Можно спуститься вниз.

Там, где есть производство, всегда имеются производственные конфликты. Особенно в те времена, когда во всех странах капитализм был дикий, как Тарзан. Те, кто работал в начале девяностых у частников, понимают, о чем я говорю. Только тогдашние рабочие не ныли и не скулили, а начинали бунтовать.

Александр III, обеспокоенным таким непорядком, издал первые в истории России законы о труде.

1886 г. — закон «о штрафах и расчётных книжках». (Закон был призван положить конец беспределу фабрикантов, штрафовавших рабочих за все на свете).

1885 г. — запрещение ночного труда женщин и детей.

1886 г. — закон об определении условий найма и порядка расторжения договоров рабочих с предпринимателями.

Для контроля за этими законами была учреждена новая бюрократическая структура — Фабричная инспекция. Те, кто видел милую картинку «явление санитарного (пожарного) инспектора в магазин (ресторан)», поймут, что это была за кормушка.

Само собой, практику «отката» при получении выгодного заказа от государства придумали не вчера. Впрочем, все это тоже — обычная общеевропейская практика.

В общем, тогдашних чиновников не зря называли «люди двадцатого числа» (двадцатого платили жалование). Как отмечал современник, «русский служилый класс конца XIX века открыто и принципиально приносит в жертву личным и семейным интересам дело государства… Своекорыстие как форма аполитизма служит патентом на благонадежность».

Дальше, при следующем царствовании, дело пошло еще хуже.

В начале ХХ века бюрократический аппарат России выглядел следующим образом. Численность чиновников, имевших классные чины по гражданской службе, составляла 385 тысяч человек, а к 1917 г. в России их число возросло 500 тысяч. Из них почти 100 тысяч получали оклады свыше 1000 рублей в год. Численность высокооплачиваемых чиновников превышала количество людей, имевших такой же доход из любого другого источника, не связанного с казенной кормушкой. Ушли в прошлое времена, когда расходы на содержание управленческого аппарата были скудными. На содержание управленческого аппарата в начале XX в. уходило 14 % государственного бюджета. Для сравнения: в Англии — 3 %, Франции — 5 %, Италии и Германии — по 7 %. Особенно поражает последняя страна — потому что в Германии вообще-то чиновников было как грязи.

Но это ладно, на что деньги-то шли?

К началу XX в. основная масса чиновничества была разночинной по своему происхождению. Среди состоявших на гражданской и военной службе процент дворян составлял в конце XIX в. 36,9 %. Но представители высшей бюрократии, высшие четыре класса, те, кто составляет собственно правящий слой — были представлены исключительно дворянскими фамилиями. Это означает, что административная элита назначалась все из той же узенькой прослойки. Сидели, сволочи, как приклеенные.

Известный кадетский публицист Б. Нольде в своих опубликованных после революции воспоминаниях писал, что российская бюрократия того периода выносила наверх людей двух основных типов. «Одни выплывали потому, что умели плавать, другие — в силу легкости захваченного ими в плавание груза. Все их внимание было устремлено наверх, к лицу монарха, и не с тем, чтобы вести его к поставленным ими государственным целям, а с тем, чтобы в минуту, когда бывшие у власти люди более крупного калибра начинали его утомлять своей величиной, он вспоминал о них и инстинктивно чувствовал в них людей более сговорчивых и менее утомительных, ибо легковесных и гибких. У людей этого второго типа был служебный формуляр вместо служебной биографии, видимая политическая роль вместо политических убеждений, чутье обстановки вместо знания государственного дела».

Генерал А. Мосолов, занимавший в 1900–1916 годах должность начальника канцелярии Министерства императорского двора, вспоминал, что при вступлении в должность в 1900 году он пережил немало затруднений с персоналом канцелярии. Дело было в том, что большинство чиновников являлись сыновьями камердинеров великих князей, людьми без высшего образования и необходимого для службы воспитания, попавших в министерство по протекции великих князей. «Благодаря высокому заступничеству молодые люди считали себя неуязвимыми со стороны начальства». Да уж, поработай с такими кадрами…

В качестве примера можно привести семью Танеевых. Представители этой благородной фамилии на протяжении ста лет передавали от отца к сыну должность управляющего личной императорской канцелярией. Последний представитель этого семейства в бюрократическом аппарате Российской империи А. Танеев, широко образованный выдающийся музыкант, вырос при дворе и достиг высшей ступени иерархической лестницы, наследовав должность главноуправляющего канцелярией от своего отца. Кроме всего прочего, он был статс-секретарем, обер-гофмейстером высочайшего двора, членом Государственного совета… Впоследствии, по мнению М. Палеолога, Танеев являлся «одной из главных опор Распутина». Очень возможно, потому что дочь Анна Танеева в замужестве носила фамилию Вырубова. Кому это ничего не говорит, поясню — именно она сделала больше всех, чтобы «старец» прописался в царской резиденции.

Недаром уже знакомый нам генерал Мосолов сетует, что «оскудение в России в эту эпоху государственно мыслящими и работоспособными людьми было прямо катастрофическим».

С. Витте, который писал в этой связи Николаю II: «В России по условиям жизни нашей страны потребовалось государственное вмешательство в самые разнообразные стороны общественной жизни, что коренным образом отличало ее от Англии, например, где все предоставлено частному почину и личной предприимчивости и где государство только регулирует частную деятельность… Таким образом, функции государственной жизни в этих двух странах совершенно различны, а в зависимости от сего должны быть различны и требования, предъявляемые в них к лицам, стоящим на государственной службе, то есть к чиновникам. В Англии класс чиновников должен только направлять частную деятельность, в России же, кроме направления частной деятельности, он должен принимать непосредственное участие во многих отраслях общественно-хозяйственной деятельности». То есть, если в Англии сойдут и исполнители-чиновники, то в России в тех условиях требовались люди посерьезнее.

Можно ли было исправить положение? Наверное, некоторые шансы имелись. Но только для этого на царском троне должен был оказаться человек масштаба Петра I. Который для начала жесткими методами вычистил бы всю эту сволочь. Крови бы пролилось порядочно. Но куда меньше, чем ее пролилось через несколько лет. В начале ХХ века авторитет царской власти стоял еще очень высоко. Сгубило его именно последнее царствование.

Да только вместо Петра I на троне сидел Николай II. С. Витте вспоминал, что император представлял собой человека «доброго, далеко не глупого, но неглубокого, слабовольного…он не был создан, чтобы быть императором вообще, а неограниченным императором такой империи, как Россия, — в особенности. Основные его качества — любезность… хитрость и полная бесхарактерность и слабовольность». Вообще, создается впечатление, что Николай Александрович совершенно сознательно выбрал для себя позицию неучастия, предоставляя событиям идти туда, куда они идут. И шли они… Вот именно туда они и шли!

История царствования последнего российского императора — это история запредельного чиновничьего безобразия. Дело не в том, что воровали все, кто мог. При Петре I тоже воровали. Беда в том, что кроме этого вообще ничего не делали. Единичные люди, которые пытались хоть что-то изменить, — тот же Сергей Витте или Петр Столыпин — не успев ничего сделать, вытеснялись на обочину. Главная причина была в том, что они «не вписывались» в контекст тогдашней административной среды. Случилось самое худшее, что могло произойти — бюрократия потеряла чувство самосохранения.

В июне 1912 года перед открытием Думы тогдашний премьер В. Коковцов, сменивший Столыпина, недалекий, но усердный бюрократ, обратился ко всем ведомством, чтобы узнать: что там, собственно, творится? Ведь несколько лет назад произошла революция, после которой жизнь стала меняться на глазах. Неразрешимых проблем накопилась куча. И что же? Как с горечью отметил премьер, «ни одно ведомство не выдвинуло проектов, хотя бы отдаленно напоминающих меры, направленные на приспособление к буржуазному развитию страны и вообще заслуживающие названия реформ».

Потом началось то, что называют «распутинщиной». Хотя сам «старец» был, возможно, и ни при чем. За его спиной во власть пролезла уже откровенная сволочь, которая обделывала свои дела. Современник отмечал: «Наверх стали пробираться подлинные проходимцы и жулики, а все те, кто хранил в себе государственную традицию, осуждены были на безнадежные попытки спасать последние остатки русского государственного управления… Не подлежит сомнению, что если бы та среда, из которой черпались высшие должностные лица, не выделила такого множества людей, готовых ради карьеры на любую подлость вплоть до искательства у пьяного безграмотного мужичонки покровительства, Распутин никогда бы не приобрел того значения, которого, увы, он достиг…» Возможно, все потом просто свалили на Распутина. Потому что уже после убийства «старца» процесс продолжался в том же духе. Как бы то ни было, факт есть факт. Чиновники назначались и увольнялись, и их уровень становился все ниже и ниже.

Апофеозом этого может служить так называемая «министерская чехарда», которая шла во время войны. Министры, товарищи и другие высокопоставленные чиновники менялись со скоростью света. В период с июля 1914 — февраля 1917 годов личный состав министров и главноуправляющих обновился на три пятых, а высшей ведомственной бюрократии — почти наполовину. За это время произошло 31 назначение на министерские посты и 29 увольнений. Сменились четыре председателя Совета министров, шесть министров внутренних дел, четыре обер-прокурора Св. Синода, четыре военных министра, столько же министров юстиции и земледелия, три министра просвещения и столько же государственных контролеров. Всего же в аппарате центральной исполнительной власти произошли около 300 крупных кадровых перемен — назначений, утверждений в должности, перемещений и увольнений. Все это по «принципу домино» шло по всей бюрократической лестнице. Прибывшие начальники тут же начинали протаскивать своих дружков.

На местах было не лучше. К моменту Февральской революции только тридцать восемь губернаторов и вице-губернаторов занимали свои посты с предвоенного времени; в 1914 г. получили назначение двенадцать, в 1915 г. — тридцать три, в 1916 — начале 1917 годов пятьдесят семь (!) губернаторов.

Можете представить, как все это выглядело. Не успел начальник принять дела, как его уже увольняют. И зачем в таком случае работать его подчиненным? Они и не работали. По многочисленным свидетельствам чиновники просто-напросто не выполняли распоряжений своих начальников. На кой черт? Все равно придет другой, никто проверять не будет.

Накануне февраля 1917 г. обозреватели констатировали, что русская бюрократия «теряет то единственное, чем она гордилась и в чем старалась найти искупление своим грехам, — внешний порядок и формальную работоспособность». Удивительно лишь то, что в такой ситуации Россия продержалась четыре года.

Заметим, весь этот дурдом происходил во время войны. Пока солдаты сражались и умирали, в тылу творилась такая вот свистопляска. Что странного в том, что когда, наконец, 25 февраля рвануло, старую Россию не стал защищать НИКТО? В самом деле, кого защищать-то?..

История имперской бюрократии имеет свое послесловие. Она пережила породившую ее империю. Сегодня некоторые публицисты любят причитать по поводу того, что, дескать, после Февральской революции возникла первая в истории России демократическая власть, которую разогнали злодеи-большевики. Конечно, если смотреть за мельтешением говорунов из Временного правительства и читать их красивые речи, то все так и выглядит. Но давайте посмотрим под углом темы денной книги.

Да, царскую власть скинули, во главе России встали исполненные благих намерений демократические вожди. Которые стали вести себя так, будто возглавили мирную благополучную страну, где все основные проблемы решены, остается только протирать штаны в парламентских креслах. А страна находилась в состоянии войны, и проблем в ней было выше крыши. Решить эти проблему никто и не пытался. Точнее, что-то сделать пытались… Но что можно было сделать? Для этого нужен исполнительный аппарат. А с этим было очень плохо. В канцеляриях сидели все те же чиновники, которые вряд стали работать после смены власти. С чего бы это? К тому же над ними стояли кое-как слепленные министерства и комитеты, организованные по очень демократическим принципам. То есть в них любую мелочь могли обсуждать часами. Поэтому, если старый бюрократический аппарат все-таки работал, то исключительно по инерции. Поэтому у временщиков проваливались абсолютно все начинания, за что бы они ни брались.

Анекдотический пример. После июльских событий — разгона вооруженной демонстрации большевиков и анархистов — Временное правительство отдало приказ арестовать Ленина. И он вроде бы скрывался в знаменитом шалаше в Разливе. О месте его пребывания знала чуть ли не половина Петрограда. Арестовать же его так и не сумели.

Инерция аппарата кончилась к осени 1917 года. Начался уже полный распад. Россией уже не никто не управлял. Должно было рвануть. И рвануло!..

В конце 1917 года большевики не захватили власть. Они даже ее не взяли. Они ее подняли. Потому что никакой власти к этому моменту в России не было. Да, в Петрограде сидело Временное правительство и издавало какие-то там распоряжения. Но на эти распоряжения все плевать хотели. К примеру, в августе 1918 года в большом южноукраинском селе Гуляй-Поле нарисовался Нестор Иванович Махно, освобожденный с каторги, где он сидел за ограбление и убийство. На «киче» Махно набрался анархистских идей. (С ним тянул срок известный анархист Аршинов.) Выйдя на свободу благодаря амнистии, Махно явился в родное село, послал к черту комиссаров Временного правительства и провозгласил советскую власть в отдельно взятом районе. Только не под красным, а под черным анархистским флагом. А центральная власть? Проглотила. Справиться с будущим легендарным батькой у нее не было возможности. Она даже и не пыталась.

Веселые дела творились тогда не только в Гуляй-Поле. Во многих местах крестьяне начали выгонять помещиков и явочным порядком решать так и не решенный Временным правительством земельный вопрос.

Вот такая была обстановочка в стране за три месяца до прихода большевиков. Позже начался уже полный развал. Потому-то период с Октябрьского переворота до декабря 1917 года справедливо называется триумфальным шествием советской власти. Не всюду дело обстояло так просто, как в столице Российской империи. Но все-таки анекдотический «штурм» Зимнего символичен. Власть валялась на земле — и ее подняли.

Отвлекаясь от темы. Не стоит думать, что не разгони анархист (а не большевик!) Александр Железняков Учредительное собрание, все пошло бы по-другому. Во-первых, уже сам состав это собрания был таков, что ни до чего путного они договориться не сумели бы. А если бы и сумели? Страна уже пошла вразнос. Начиналась такая свистопляска, что мама не горюй. И в результате Гражданская война шла бы лет тридцать, как в Китае. И осталась бы в итоге лишь выжженная земля, на которой копошилась бы куча «банановых республик» латиноамериканского типа. Так что большевики, как ни крути, спасли Россию как государство.

Не стоит думать, что большевики, придя к власти, сразу же начали обманывать народ — обещали народную власть, а устроили диктатуру. Не так все было. По первости по всей Руси великой возникли Советы, которые и начали осуществлять какое-то руководство.

Правда, почти сразу же начались проблемы. Большевики полагали, что эти самые Советы начнут проводить их политику. Почему? Да потому что… Ну, вот должно было так случиться согласно самой передовой теории. Не все сейчас помнят, что первые месяцы новая власть была относительно «травоядной». Красный террор начался много позже. Пока что большевики верили: все можно решить более-менее мирно.

Ничего такого, конечно же, не получилось. Для начала в состав Советов, особенно в провинции, вошли очень разные люди. Не только большевики, но и сторонники других социалистических течений (меньшевики, эсеры), анархисты, а также множество и вовсе непонятных личностей, прорвавшихся к власти на ветрах перемен. А что? Провозглашенный лозунг экспроприации экспроприаторов (то есть по-русски — грабежа награбленного) в определенных кругах вызвал очень большой интерес…

Но главным было даже не это. Довольно быстро выяснилось, что новые органы власти абсолютно недееспособны. Что, по сути, представляли собой такие Советы? Несколько десятков или сотен людей, которые были совершенно не подготовлены к государственной деятельности. Создание исполнительных органов — исполкомов ничего особо не меняло. Они тоже выходили громоздкими, все попытки что-то сделать тонули в бесконечной говорильне.

Я знаю, что говорю. В перестройку мне довелось бывать на заседаниях первого «демократического» Ленсовета. Туда тоже попали в основном те, кто умел громче всех кричать на митингах. Заседания проводились очень демократично… Впечатление от этого осталось как от абсурдной пьесы, поставленной пациентами больницы имени Скворцова-Степанова. Думается, в возникших в конце 1917 года Советах дело обстояло еще веселее…

Неизвестно, чем бы это все закончилось, но тут случилось то, что и должно было — началась Гражданская война. Ее развязали не большевики. И даже не белые во главе с генералом Корниловым. Она началась так, как вода прорывает плотину. Как начинается пожар в тайге. С большевиками ли, без большевиков — так все равно бы произошло. Вспомните бессмертный роман Шолохова «Тихий Дон». Там что, белые против красных? Если бы все так просто…

В общем, в стране начался бардак. И единственным спасением от хаоса было создание чрезвычайно жесткой власти авторитарного типа. То бишь диктатуры. Так всегда бывает. Любой, оказавшийся на месте большевиков, вынужден был бы сделать то же самое. Вспомним Корнилова, пытавшегося еще до большевиков навести порядок. Вспомним Колчака, который на занятой им территории наводил порядочки, которые эмигрантские историки окрестили «белым большевизмом». Таков уж закон жизни. Хаосу может противостоять только жесткая власть. И чем больше хаос, тем жестче власть, пришедшая ему на смену.

Одним словом, начался военный коммунизм. Суть его лучше всего сформулировал Лев Троцкий. «Военный коммунизм был, по существу своему, системой регламентации потребления в осажденной крепости».

Для нас тут важно понятие «осажденная крепость». В военной крепости — военные законы. И управление построено по военному принципу. В темпе вальса ВКП(б) стало поднимать под себя советскую власть и учреждать управленческие структуры… Вслед за Петром I большевики взяли за основу военную модель управления.

Тут снова имеет смысл отвлечься и рассмотреть связь военной модели управления и бюрократии. Потому что не любая жесткая иерархическая структура является бюрократической моделью. Возьмем, к примеру, мафию. Там никакой бюрократии нет и быть не может.

Так вот, армия. В какой-то мере она склонна к бюрократизации. Разумеется, речь идет не о боевых частях. Но на уровне штабов, а также всяких служб снабжения и всего такого прочего бюрократы в погонах растут с той же скоростью, что и их штатские коллеги. Но у армии есть очень жестокий регулирующий механизм. Он называется «война». То дело, ради которого общество, собственно, и кормит людей в погонах. Это очень серьезная игра. Поэтому чем война больше, тем лучше счищается с нее всякая шелуха, в том числе и бюрократическая. А если не счищается — армия войну проигрывает. Я уже упоминал, как американцы провозгласили борьбу с бюрократией в ВВС. Точно такую же борьбу сейчас пытаются проводить в ЦРУ. Когда хватились? Когда янки, как телега в грязи, завязли в Ираке. Кстати, война отметает не только бюрократическую, но и другую шелуху. Так, в тех же американских ВВС в девяностых годах под напором феминизма стали активно пропихивать женщин в пилоты боевых вертолетов. Закрывая ради светлой идеи женского равноправия глаза на чудовищные ошибки плохо подготовленных летчиц. То есть мужчину бы за такие «ляпы» выгнали, а этих нельзя — принцип оказался дороже здравого смысла. Но война все расставила по местам. О феминизме забыли.

Так что в молодой советской России в период «осажденной крепости» многие милые свойства бюрократического руководства не слишком проявлялись. Когда с одной стороны враги, а с другой — чекист с наганом, жизнь идет своеобразно… То есть формально все признаки бюрократического руководства в период военного коммунизма уже имелись. Но о бюрократии можно говорить только тогда, когда имеются «правила игры», по которым играет эта система. То есть четкие законы и правила. Плохие или хорошие — неважно. Главное — чтобы они имелись. А во времена военного коммунизма никаких законов вообще не было. Имелась лишь «революционная целесообразность».

Любой вопрос какой-нибудь комиссар и или красный командир мог решить, положив руку на кобуру своего верного маузера. Да и «сознательный пролетарий» мог отправиться с жалобой в райком партии или ЧК, где сидел тот же парень в кожанке с маузером. Который отправлялся в канцелярию и наводил порядок. Революционная романтика, блин… Да и нравы тогда были суровые. Так, в 1919 году в Перми был исключен из партии работник райкома Иван Селезнев. Его вина состояла в том, что он взял в магазине масло и не заплатил. К тому же примерно до 1920 года никто, в том числе и большевики, точно не знал, чем все кончится. Красные лидеры разрабатывали планы продолжения работы в подполье в случае поражения.

Многих бюрократических вывертов не наблюдалось по той же причине, по какой их не бывает в воющей армии. Система регулировалась войной. В таких суровых условиях бюрократический организм размножаться не может.

Однако в военный коммунизм закладывалась мина замедленного действия. Сама система распределения, как позже — плановая экономика, предполагает огромную систему учета и контроля. «Социализм — это учет», — сказал Ленин. А кто учитывает? Вот именно. Кроме того, любая революция открывает бездну так называемых социальных лифтов. То есть возможности в мгновение ока взлететь сколь угодно высоко. И взлетали. Обстоятельства таких взлетов могли быть совершенно случайны. Вот пример, отраженный в знаменитом романе Анатолия Мариенгофа «Роман без вранья». Друг его и Есенина Григорий Колобов (в романе — Молабух) внезапно угодил в большие железнодорожные начальники, хотя не был ни железнодорожником по специальности, ни членом партии, ни даже пролетарием. С чего бы это? А вот так случилось.

Это я к тому, что в управленческую структуру занесло революционными ветрами огромное количество самых разных людей. К тому же партия, из которой поставлялись основные кадры, росла как на дрожжах. Так, в 1919 году лишь восемь (!) процентов в ВКП(б) составляли люди, вступившие в нее до февраля 1917 года. А 80 % вступили в партию после Октября. Разумеется, при таком наплыве в большевики попадали очень разные люди. Одни вступали из желания «победить или умереть коммунистом», другие… Мало ли зачем.

Все это проявилось в полной мере — лишь только стало понятно, что большевики уселись если и не надолго, то, по крайней мере, в ближайшем времени их крушения ждать не придется. Огромная бюрократическая машина начала с успехом проявлять свои милые качества. Тем более что военный коммунизм закончился и начался нэп. Жить становилось лучше, а появившаяся коммерция открывала широкий простор для коррупции. И вот тогда-то сразу и резко проявилось: страна, претендовавшая на создание принципиально нового общества, оказалась донельзя забюрократизированной. Всего три года исполнилось новой власти, а уровень бюрократии был уже просто аховый. Хуже того. Благодаря «высокой» квалификации чиновников система работала хуже некуда.

К примеру, в 1918 году Ленин писал с восторгом: «…В России совсем разбили чиновничий аппарат… и дали гораздо более доступное представительство именно рабочим и крестьянам, их Советами заменили чиновников, или их Советы поставили над чиновниками». И это не слова на публику. Ильич и в самом деле так думал.

А уже в 1920 вождь мирового пролетариата заговорил уже по-другому:

«Наш госаппарат, за исключением Наркоминдела, в наибольшей степени представляет из себя пережиток старого, в наименьшей степени подвергнутого сколько-нибудь серьезным изменениям. Он только слегка подкрашен сверху».

Ему вторил один из ближайших соратников Троцкого А. Иоффе. Наблюдая нравы новой элиты, в том же году он отмечал с горечью: «Сверху донизу и снизу доверху — одно и то же. На самом низу дело сводится к паре сапог и гимнастерке; выше — к автомобилю, вагону, совнаркомовской столовой, квартире в Кремле или «Национале»; а на самом верху, где имеется уже и то, и другое, и третье, — к престижу, громкому положению и известному имени».

Нельзя сказать, чтобы вожди не понимали опасности. Карл Маркс много места в своих работах отвел изучению бюрократии. И, если не считать «классового подхода», подошел к вопросу серьезно и обстоятельно. У него много интересных мыслей и ценных наблюдений по этому поводу. Его главный оппонент и критик, анархист Михаил Бакунин, предсказывал: после революции «по Марксу» появятся «революционные» чиновники, которые все подгребут под себя. Бакунина Ленин и Троцкий тоже читали. Так что большевики как из теории, так и на практике, видя происходящее вокруг, попытались начать борьбу.

В 1920 году ЦИК (Центральный исполнительный комитет) издал постановление о так называемом партмаксимуме. Этот документ устанавливал единую фиксированную тарифную сетку зарплаты для всех «служивых» коммунистов — партийных, советских, профсоюзных и хозяйственных руководителей. Смысл этого документа — размеры окладов ПАРТИЙНЫХ руководителей и чиновников не должны превышать заработную плату высококвалифицированного рабочего. А непартийных — пожалуйста! Так, в 1924 году директор завода — коммунист получал 187,9 рублей, а такой же директор-беспартийный — 309,5 рублей.

Высокооплачиваемые коммунисты должны были в обязательном порядке отчислять определённую часть зарплаты в фонд взаимопомощи остронуждающимся членам партии. Постановлением ЦК ВКП(б) от 7 мая 1928 года партмаксимум был определён в размере 2700 руб. в год.

Это, однако, не означало, что член партии не мог зарабатывать больше этой суммы, например, в случае получения авторских гонораров. Но он был обязан сдавать в партийную кассу 20 % «с первых 2700 руб. излишка» (т. е. с суммы, превышающей партмаксимум), 30 % — с суммы излишка от 2700 до 5400 руб. и 40 % — с суммы излишка, превышающего 5400 руб. Типичный прогрессивный налог.

Идея очевидна. Это была попытка перекрыть дорогу в партию, а значит, и кратчайший путь к карьере тем, кто шел в ВКП(б) в расчете на получение материальных благ. В те времена еще сильна была вера в «сознательность». Предполагалось, что коммунист, работающий за идею, а не за зарплату, не будет «бюрократом».

Кстати, именно с фельетонов двадцатых годов это слово на долгие годы приобрело резко негативный оттенок. Считалось, что «сознательный» советский служащий (слово «чиновник» тоже было ругательным) будет работать правильно и хорошо.

Но мы уже видели, что дело тут не в личных качествах, а в системе. Ведь и солдат может быть гуманистом, но, попав на войну, он вынужден убивать. Тем более что все, кто жил при советской власти, знают: тогда размер зарплаты определял далеко не все.

Вот и в двадцатых годах чуть ли не на любом предприятии и в каждом учреждении имелся собственный распределитель, где распределялись продукты и товары либо повышенного спроса, либо со скидкой. Тогда этим занимался местный профсоюз.

Разумеется, в управленческих учреждениях возможностей достать что-либо слева было больше.

Не говоря уже о коррупции, которая расцвела бурным цветом. Вспомните роман «Золотой теленок», в котором описывается снабженческая контора «Геркулес». Какие дела крутил ее директор! Ильф и Петров, профессиональные журналисты, знали, о чем писали. Множество их фельетонов посвящены той же теме.

В общем, партмаксимум не помог. И тогда пытались зайти с другого бока. Появилось Письмо ЦК от 27 июля 1921 года «Об очистке партии», с которого началась эпоха так называемых партийных чисток. Часто под этим словом понимаются репрессии. Но это неверно.

В общем-то, очистка своих рядов от нежелательных или сомнительных элементов — право каждой партии или общественной организации. Вот и в упомянутом Письме упоминалось, что за время революции ВКП(б) разрослась с 80 до 600 тысяч человек. Если отрешиться от коммунистической «фени» вроде «мелкобуржуазных элементов», то смысл прост — необходимо избавиться от тех, кому в наших рядах не место. ЦК выражал надежду, что «каждая организация и каждая ячейка найдут достаточно понимания и такта, чтобы действительно честных и преданных партии советских служащих и выходцев из буржуазной интеллигенции оставить в наших рядах. Но по отношению к сколько-нибудь сомнительным элементам из этой среды мы должны быть беспощадны».

Декларируемый классовый подход — это дань времени. Дело в том, что ряды советской бюрократии, особенно средней и низшей, в первые годы советской власти пополнялись, в основном, не выходцами из рабочих и крестьян. Либо старыми чиновниками, либо другими людьми «из образованных». Более того. Мы уже видели, что в чиновничьих структурах на самом деле руководит не обязательно начальник.

Смысл чистки был в следующем. ВКП(б) декларировала себя как рабочая партия. Что, вообще-то забавно, если учесть, что первыми лицами в ней в тот период были дворянин Ленин и сын крупного коммерсанта Троцкий. Но, в конце концов, их партия была, что хотели, то и декларировали. В силу «пролетарской» специфики, рабочих в ВКП(б) после революции брали достаточно легко, а вот с выходцами из других слоев было куда сложнее. Поэтому многие желающие туда попасть шли на обман и фальсификацию. Это было просто, благодаря особенностям системы делопроизводства в первые годы советской власти. Так, можно было свободно поменять имя и фамилию без всяких причин, просто из прихоти. Потом человек «забывал» об этом факте. Помогало и то, что в различных административных документах первых лет советской власти фамилии ставились без имени и отчества. Поэтому можно было приписывать себе любые подвиги. И поди проверь. Так, к примеру, посылают запрос: участвовал ли товарищ Петров в борьбе против Колчака в Новосибирской губернии? Сами понимаете, Петровых, воевавших в бесчисленных красных партизанских отрядах, было полно. Поэтому попадались совершенно анекдотические анкеты. Вроде происхождение — из крестьян, родилась в Москве, на Арбате, образование — домашнее, знание языков — пять европейских в совершенстве.

Но это стало ясно позже. Расчет «чисток» был в том, что если человек что-то привирает, то это явно нехороший человек. Вначале процесс чистки проводился следующим образом. На человека собиралась максимальное количество информации. Потом ему предлагали рассказать свою биографию и ответить на вопросы, ежели такие возникали. Чистки некоторых высших руководителей происходили публично, присутствовать могли все желающие члены ВКП(б). Так, когда данной процедуре подвергался нарком просвещения Анатолий Луначарский, зал был набит битком, как на хорошем шоу. Стояли даже в проходах. Еще бы! Кроме того, что Луначарский был «знаковой фигурой» и яркой личностью, в его биографии имелись сомнительные с точки зрения партийной девственности факты. К примеру, увлечение так называемым «богоискательством», оккультизмом и прочими «ересями». Нарком все честно рассказал, и, разумеется, получил «отпущение грехов». Но так везло далеко не всем. В некоторых регионах цифра «вычищенных» достигала 15 %. Позже чисткам подверглись и беспартийные чиновники. «Вычищали» по трем категориям. Первая, самая страшная, когда выяснялось, что человек исказил свое социальное происхождение, была, по сути, «волчьим билетом». То есть на завод-то все равно взяли бы. Но где вы видели чиновника, который пойдет на завод?

Партийные и «беспартийные» чистки бюрократического аппарата продолжались до середины тридцатых годов. Особого положительного эффекта они не принесли. И дело даже не в том, что в этом случае шла борьба не с явлением, а… Черт его знает, с чем. Тогда считалось, что чиновник может быть «не бюрократом». Забавно, кстати, как это понималось. Все советское время в карикатурах бюрократ часто изображался в параграфах на глазах вместо очков. Предполагалось, что чиновник должен не прикрываться инструкциями, не зарываться в бумажки, а действовать исходя из интересов дела. Но в том-то и проблема, что хороший бюрократ видит интересы дела в соблюдении параграфов и служении бумажке! Иначе и быть не может. Работник канцелярии больше ничего и не может видеть на своей работе. Но тогда этого в упор не понимали. Предполагалось, что каждый горит общим энтузиазмом социалистического строительства и должен «держать в уме» общую картину. Это, конечно, было полной утопией.

Так что чистки, возможно, вывели на чистую воду какое-то количество проходимцев. (Если человек перевирает биографию, вступая в политическую партию, он проходимец по определению). Но реально ничего изменить они не могли.

Но проблема заключалась даже не в чудовищном росте бюрократии. Хуже всего что партия, особенно ее элита, стремительно превращалась черт-те во что…

Тут надо оговориться. Как известно, партия являлась основой советского общества. Соответственно, история советской бюрократии неразрывно связана с историей ВКП(б) — КПСС. Собственно партийная бюрократия — это еще далеко не все. Но все управленческие структуры находились под контролем все той же организации. Поэтому слово «партия» я буду употреблять как синонимом понятия «бюрократия». Разумеется, на самом-то деле множество коммунистов занимались и другими делами — работали на заводах, пахали и сеяли, строили, служили в армии и милиции. Но все равно жизнь-то направляли люди, сидящие в высоких кабинетах…

Так вот, в двадцатых годах с руководящей партийной прослойкой вышел полный швах. Практически все ключевые должности в административном аппарате занимали так называемые «старые большевики». То есть те, кто вступил в партию до 1917 года. Их было меньшинство, но они являлись плотно сплоченной замкнутой кастой. Разумеется, внутри ее кипели противоречия, свары и прочие взаимные разборки, но что касается людей со стороны… Тут старые большевики были едины. Не пущать!

И это бы еще ладно. Главная беда заключалась в том, что представители партийной элиты абсолютно не соответствовали месту, которое они занимали. Попросту говоря, они были профнепригодны. И это понятно. Стержнем жизни большевиков дореволюционного разлива была борьба с существовавшим общественным строем. На это дело они были нацелены всерьез и надолго. К примеру, еще в 1912 году большевики, будучи непоколебимо уверенными в правильности своих идей, тем не менее, полагали: победу социалистической революции им доведется наблюдать, в лучшем случае, в очень преклонном возрасте. А вот так уж сложились обстоятельства, что власть свалилась им на голову.

Суть проблемы в том, что человек, нацеленный на ниспровержение, на разрушение, сделавший это веселое ремесло сутью своей жизни, редко может перестроиться — и включиться в созидательную работу. Последнее требует совершенно другой психологии. Это, кстати, было заметно и в период перестройки. Куда делись диссиденты, которые за свои убеждения порой получали длинные сроки? Лично мне их взгляды глубоко противны, но мужество всегда вызывает уважение. В этом-то диссидентам не откажешь. Ну так где они оказались? Правильно — в том самом месте. И дело тут вовсе не в чьей-то злой воле. Просто люди, привыкшие разрушать, как правило, оказываются неспособными строить.

Вот и главной бедой молодого советского государства было именно в то, что разрушители засели во власти. Самыми отмороженными были сторонники товарища Троцкого, мечтавшие во что бы то ни стало замутить мировую революцию. Россия для них была всего лишь плацдармом, на котором они временно окопались. С их подачи возник Коминтерн — огромная бюрократическая структура, которая вообще непонятно чем занималась. То есть формально они должны были заниматься именно разжиганием мировой революции. Но уже примерно с 1922 года стало понятно: история идет не так, как представлял Карл Маркс и никакого мирового пожара не будет. Но кому какое дело? В Коминтерне продолжал существовать огромный аппарат, в который вбухивали немереные средства из бюджета разоренной страны. Отчитываться в их расходовании, Коминтерн не обязан был ни перед кем. Даже перед партией. Потому что подразумевалось — Коминтерн — объединение всех мировых коммунистических партий. Российская им не указ. Об этой структуре можно написать отдельную книгу. Здесь я привел этот пример для того, как руководили страной «старые большевики».

Бюрократия двадцатых годов до слез похожа на приказную систему допетровской Руси. Такой же хаос различных ведомств и канцелярий, во главе которых сидят красные «бояре». В двадцатых годах влияние партийного деятеля зависело от того, сколько и каких «приказов» он контролирует. Вопрос, что понимает начальник в том деле, которым его поставили руководить, вообще не стоял. Предполагалось, что большевик умеет все. Между тем в подготовленной специально к февральско-мартовскому (1937 г.) Пленуму записке зав. отделом кадров ЦК ВКП(б) Г. Маленков констатировал, что среди секретарей обкомов высшее образование имели 15,7 процента, а низшее — 70,4 процента; еще более удручающими были эти показатели для городского (9,7 и 60,6 процентов соответственно) и районного (12,1 и 80,3 процента соответственно) звена. В итоге руководили так, что глаза бы не глядели.

Но и это не самое плохое. Самая главная беда заключалась в том, что вчерашние несгибаемые борцы быстро, как тогда говорили, «обуржуазились». Они дорвались до власти и до всех связанных с ней благ — и принялись оттягиваться на полную катушку. Психологически это понятно. Люди считали главным делом своей жизни ниспровержение существовавшего режима. Дело это они сделали. Как говорилось в анекдоте застойного времени: «Революцию мы совершили. А теперь — дискотека!». Так оно и было. Партийная элита стала откровенно жить в свое удовольствие. Лидия Гинзбург, которая вообще-то относилась к «старым большевикам» с большим сочувствием, вот как описывает члена партии с 1912 г. М. Разумова. «При несомненной преданности партии, при больших организаторских данных он был очень склонен к культу собственной личности». Познакомившись с Разумовым в 1929 г., она была поражена тем, как он «овельможивался» буквально на ее глазах. Еще в 1930 г. он занимал всего одну комнату, «а проголодавшись, резал перочинным ножичком на бумажке колбасу». В 1931 г. Разумов уже возвел на базе обкомовской дачи специальный отдельный коттедж для себя, а когда в 1933–1934 годах за успехи в коллективизации Татария была награждена орденом Ленина, «портреты Разумова уже носили с песнопениями по городу, а на сельхозвыставке эти портреты были выполнены инициативными художниками из самых различных злаков — от овса до чечевицы». Ильф и Петров отдыхают. Заметим, кстати, что в те годы культа личности Сталина еще не было. Тенденция уже существовала до него.

Впоследствии Сталин критиковал «людей с известными заслугами в прошлом, людей, ставших вельможами, людей, которые считают, что партийные и советские законы писаны не для них, а для дураков».

Но и это бы ладно. И не то в России бывало — в смысле беспредела самодовольных временщиков. Ладно бы, если эти все старые большевики, допустим, возвели бы себе особняки и оттягивались там как хотели. Но они, кроме всего прочего, развлекались борьбой за власть.

К 1925 году коммунистической партии, как единой структуры, по сути, уже не существовало. Ленин ценой чудовищных усилий объединял эту команду — а после его смерти все пошло вразнос. Партия превратилась в сообщество противостоящих друг другу кланов. Каждый из коммунистических вождей — Троцкий, Каменев, Зиновьев, Бухарин — имел за собой сторонников, окопавшихся на разных уровнях советской бюрократической пирамиды. Высылка в 1929 году Троцкого из СССР и разгром его сторонников ничего принципиально не изменили. Просто немного поменялась расстановка сил внутри касты «старых большевиков».

Каждый из коммунистических вождей работал на себя. Они очень быстро вошли во вкус хорошей жизни — и начали жить…

Итог этого был очень печален. Заколебалась основа, на которой стояла эта власть — коммунистическая партия. Вот в этом случае я имею в виду не бюрократическую прослойку, а тех трудящихся, которые являлись основой партийной структуры. Из партии начали выходить. Так, за 1925–1927 гг. выбыло из партии 87 тысяч членов, из них рабочих от станка — 52 тысячи. В общем, народ сообразил: данная партия — не то, что им нужно.

А между тем задачи перед страной стояли очень серьезные. И тут вышел на передний план товарищ Сталин. Он эти задачи очень четко сформулировал: «Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут».

Коммунистические «бояре» к решению поставленных задач были совершенно непригодны. Их требовалось устранить. Любыми способами. И Сталин принялся за дело.

Действовал вождь чисто бюрократическими методами. В начале двадцатых годов Сталин возглавлял Секретариат ЦК. Должность вроде бы не видная, не дающая внешней власти. Однако именно от Секретариата зависело назначение на те или иные средние должности. Сталин не торопился и рассуждал правильно: кое-кто из чиновников среднего уровня через некоторое время выдвинется наверх. А это уже свои люди… Иосифу Виссарионовичу принадлежит бессмертная фраза «Кадры решают все».

Одним из самых важных шагов Сталина на этом пути был так называемый ленинский призыв в партию. После смерти Ленина Сталин протащил идею принять в партию тысячи новых членов. Их и приняли. Это были уже совершенно иные люди, с иной психологией, отличающиеся не только от «старых большевиков», но и от тех, чей характер сформировался во время Гражданской войны. То есть тех же разрушителей. Никакой особой любви к старым большевикам новые коммунисты не испытывали. Но самое главное — эти люди хотели не разрушать, а строить. «Ленинская гвардия» последнего просто не умела. Сегодня как-то не принято вспоминать, что репрессии начал отнюдь не Сталин. Хватало других товарищей, которые умели только одно — бороться с врагами. Когда основных реальных внутренних врагов постреляли, а перспектива мировой революции все более терялась в тумане, стали искать супостатов в своей среде. Первая половина тридцатых — это история грызни между большевистскими кланами. А Сталин выжидал, пока все они пожрут друг друга. Он ловко маневрировал, сводя влияние своих противников к нулю. А потом и сам стал наносить удары.

Честно говоря, очень наивно называть сталинские репрессии необоснованными. Сегодня историками уже доказано — существовало и реальное троцкистское подполье, и заговоры, и связь с иностранными разведками. Вот что говорил по этому поводу знаменитый философ Александр Зиновьев. «И в ГУЛАГе отнюдь не невинные жертвы сидели. Меня арестовали в 39 году, но я был членом террористической группы, мы готовили покушение на Сталина. — Что нам, ордена давать? И людей такого рода было много». Да и вообще. В 1938 году в лагерях сидело около полутора миллионов человек. То есть столько же, сколько теперь в одной России. Но сегодня никто, кроме, разве что самых отмороженных либералов, не станет утверждать, что все сегодняшние зэки сидят невинно. Дело-то в том, что тогда брали тех, кто, как правильно заметил Сталин, полагали: законы не для них писаны. Вот они и обиделись, и когда ветер подул в иную сторону, подняли крик про «необоснованные репрессии».

Но, кроме всего прочего, в сталинские времена «вредительство» и «контрреволюционную деятельность» по моде того времени «вешали» на обыкновенных казнокрадов и прочих подобных товарищей. Но в общем-то, в свете нашей темы, как это ни цинично звучит, обоснованность или необоснованность сталинских репрессий абсолютно безразлична. Старые большевики не были невинными жертвами. Именно они привели в действие машину революции. А она уж живет по своим законам. Мавр сделал свое дело — мавр должен уходить. И законы революции таковы, что выход из игры имеется только один…

Так, на февральско-мартовском (1937 г.) Пленуме объектами показательной критики Сталина стали руководители парторганизаций Казахстана и Ярославской области Мирзоян и Вайнов. Суть обвинений заключалась в том, что работавший ранее в Азербайджане и на Урале Мирзоян, получив назначение в Казахстан, перевел за собой и поставил на ключевые посты более тридцати «своих людей» из Азербайджана и с Урала. Вайнов перевел в Ярославль из Донбасса, где он раньше работал, свыше десятка «своих людей» и расставил их на ответственные посты.

По сути, репрессии являлись отчаянной попыткой заставить бюрократический аппарат работать как надо. Избавиться от паразитов с дореволюционным партийным стажем, а остальным чиновникам внушить страх Божий. Жестоко? Возможно. Но такое уж время на дворе. Войну-то мы все-таки выиграли…

Некоторые старые большевики вполне адекватно оценили ситуацию. К примеру, у некоего Б. Николаевского хватило ума вовремя сбежать за рубеж. Но, в отличие от других столь же сообразительных товарищей, он не исходил в проклятиях Сталину, «предавшему революцию», как это делали троцкисты. В опубликованном в Париже на рубеже 1936–1937 годов «Письме старого большевика» он отмечает, что для Сталина неприемлемы «самые основы психологии старых большевиков. Выросшие в условиях революционной борьбы, мы все воспитали в себе психологию оппозиционеров… Мы все — не строители, а критики, разрушители. В прошлом это было хорошо, теперь, когда мы должны заниматься положительным строительством, это безнадежно плохо. С таким человеческим материалом ничего прочного построить нельзя… Если старые большевики, та группа, которая сегодня является правящим слоем в стране, не пригодны для выполнения этой функции в новых условиях, то надо как можно скорее снять их с постов, создать новый правящий слой с новой психологией, устремленной на положительное строительство… Реформы следовали одна за другой, и все они били в одну точку: замирение с беспартийной интеллигенцией, расширение базы власти путем привлечения к активному участию в советской общественной жизни всех тех, кто на практике, своей работой в той или иной области положительного советского строительства показал свои таланты, между тем как старые большевики все больше рассматриваются как нежелательный элемент; зато на советского обывателя сыплются всевозможные льготы и послабления».

Ему вторит знаменитый немецкий писатель Лион Фейхтвангер, посетивший в 1937 году СССР и пришедший от увиденного в восторг. «Молодая история Союза отчетливо распадается на две эпохи: эпоху борьбы и эпоху строительства. Между тем хороший боец не всегда является хорошим работником… Однако естественно, что каждый, у кого были заслуги в борьбе за создание Советского Союза, претендовал и в дальнейшем на высокий пост, и также естественно, что к строительству были в первую очередь привлечены заслуженные борцы, хотя бы уже потому, что они были надежны. Однако ныне гражданская война давно стала историей; хороших борцов, оказавшихся негодными работниками, сняли с занимаемых постов, и понятно, что многие из них теперь стали противниками режима».

Этих «хороших борцов», правда, не только сняли, но в лучшем случае отправили на Колыму. Но вот уж кого не жалко, так это их. За что боролись — так вам и надо.

Не стоит думать, что Сталин опирался на костоломов из НКВД. Нормальная крепкая власть никогда и нигде не держалась исключительно на голой силе. Потому что, конечно, против лома нет приема. Но если нет другого лома. А он всегда рано или поздно находится. Поэтому любая власть должна опираться на некоторую силу в обществе. У Сталина была опора.

«Подлинная опора Сталина — это тот класс, который он сам назвал “знатными людьми”. Это те, кто сделал карьеру, кто своим талантом, энергией или бессовестностью поднялся на гребень революционной войны. Партийный билет и прошлые заслуги значат теперь немного; личная годность в сочетании с политической благонадежностью — все. В этот новый правящий слой входят сливки партийцев, испытанных своей беспартийностью, командиры Красной армии, лучшие инженеры, техники, ученые и художники страны. Стахановское движение ставит своей целью вовлечь в эту новую аристократию верхи рабочей и крестьянской массы, расслоить ее, соблазнить наиболее энергичных и сильных высокими окладами и поставить их на недосягаемую высоту над их товарищами. Сталин ощупью, инстинктивно повторяет ставку Столыпина на сильных. Но так как не частное, а государственное хозяйство является ареной новой конкуренции, то Сталин создает новый служилый класс, или классы, над тяглым народом, повторяя еще более отдаленный опыт Московского государства. Жизненный опыт показал ему слабую сторону крепостного социализма — отсутствие личных, эгоистических стимулов к труду. Сталин ищет социалистических стимулов конкуренции, соответствующих буржуазной прибыли. Он находит их в чудовищно дифференцированной шкале вознаграждения, в бытовом неравенстве, в личном честолюбии, в орденах и знаках отличия, — наконец, в элементах новой сословности. Слово “знатные люди” само по себе уже целая сословная программа». (Г. Федотов).

И народ это прекрасно понимал: на смену большевистским «боярам» идет новая элита, попасть в которую может каждый. Главное — уметь работать. А. Ларина-Бухарина, супруга уничтоженного видного партийного деятеля Николая Бухарина, с болью вспоминала шумное одобрение в среде «простого народа» после расстрела группы военных (Тухачевского и прочих) в июне 1937 года. Не надо только говорить, что «народ обманули». Люди все прекрасно понимали. Многие из моих многочисленных родственников принадлежат как раз к тем самым «знатным людям», которых выдвинул Сталин, занимающих при нем достаточно серьезные посты. От работы «военное поколение» не бегало и пулям не кланялось. Тем не менее никого из них не посадили. Поэтому у меня возникает мысль: может быть, сажали тех, кого и надо было?..

В итоге жестких сталинских мероприятий была создана своеобразная система. Советские чиновники жили, конечно, куда лучше основной массы населения. Но и требовали от них немало. Бюрократическая работа при Сталине отнюдь не являлась халявой. Работали на износ. А за ошибки расплата могла быть очень тяжелой. Кстати, рассказы о крутых привилегиях чиновников при Сталине — сказки. Моя бабушка, к примеру, в пятидесятые годы работала вторым секретарем Приморского райкома Ленинграда. Так вот, за свою жизнь она практически ничего не накопила. А сегодняшний чиновник такого уровня всегда откуда-то находит деньги на «Мерседес» и особняк…

Сталин всеми силами старался предотвратить превращение бюрократии в замкнутую касту. Средства были, мягко говоря, не слишком гуманными. Так, к примеру, знаменитое «ленинградское дело», когда посадили многих питерских видных чиновников, имеет очень простую подоплеку: товарищи слишком расслабились и начали путать свой карман с государственным. За что и получили на полную катушку.

Как ни крути, но при Сталине бюрократический аппарат работал эффективно. В качестве примера можно привести один из самых невероятных эпизодов в мировой истории — эвакуацию промышленных предприятий на восток нашей страны в 1941 году. Такого не было никогда и нигде больше. Десятки заводов вывезли — и они в короткие сроки начали работать! Кроме героизма рабочих и инженеров, значительная доля заслуги в этом подвиге лежит и на советском бюрократическом аппарате. Да-да! Все это великое переселение заводов сумели провести без особых потерь. Так что чиновники сталинского времени тоже достойны памятника. Они умирали на своих рабочих местах — но дело все-таки делали.

Но против природы не попрешь. Как я уже неоднократно говорил, бюрократия — это социальный организм, который развивается по собственным законам. Сталин по мере сил пытался контролировать его развитие, жестко давя то, что он считал неправильным. По сути он пытался сдерживать бюрократический аппарат силой своей воли. То же самое делал в свое время Наполеон. И итог, кстати, вышел похожий. После падения императора вся французская история с 1815 по 1870 годы, несмотря на три сменившихся режима, — это сквозная история деградации французской государственной машины. Которая закончилась позором военного разгрома и первой в истории социалистической революцией — Парижской коммуной…

Советская бюрократическая система, если излагать схематично, выглядела следующим образом. Стержнем ее был партийный чиновничий аппарат — начиная с Центрального комитета и кончая провинциальным райкомом. Огромному центральному аппарату фактически подчинялись все остальные государственные структуры. В том числе и «конституционная» исполнительная власть — система исполнительных комитетов, министерства, каждое из которых образовывало собственную бюрократическую структуру. К этому подверстывались и дополнительные «несущие конструкции» — такие как комсомол, профсоюзы и более мелкие организации. Как известно, СССР был государством с плановой экономикой. Поэтому чиновников было много.

Все эти структуры были довольно заковыристо переплетены. Но основой, как я уже сказал, являлась партия. Именно партийные структуры были главной кузницей кадров, а партийная карьера — магистральной дорогой в чиновничьей судьбе. И, что самое смешное, при Сталине эта громоздкая система в общем-то прилично работала. До поры до времени. Но становилось понятно, что если эффективность структуры держится, по сути, на одном-единственном человеке, то система ненадежна. Да и вообще — это была в чистом виде так называемая мобилизационная модель развития. Такие сооружения эффективно действуют в крайних ситуациях — таких, которые и переживала страна — головокружительного экономического рывка и войны. Но… Мобилизационную модель можно сравнить с ракетой — она стремительно взмывает вверх и летит некоторое время, но потом, когда горючее кончается, падает на землю. К тому же к началу пятидесятых в стройных рядах партийной элиты снова стали проявляться все те же милые черты — стремление превратиться в замкнутую привилегированную касту. В общем, это была широкая дорога в тупик.

И тогда вождь народов задумал грандиозную перестройку. В конце своей жизни Сталин, по мнению многих современных историков, попытался, по сути, совершить новую революцию. Он планировал фактически отстранить партию от власти, оставив ей идеологически-показушную функцию. А власть передать собственно государственным органам, которые с начала военного коммунизма находились на третьих ролях.

Напомню, что Вождь являлся к этому времени не только главой партийного аппарата, но и председателем Президиума Верховного Совета. То есть занимал должность главы конституционной власти. (В «сталинской» Конституции о руководящей роли партии ничего не сказано.) Так вот, в 1952 году Сталин заявил о своем намерении уйти с поста Генерального секретаря ВКП(б). Причем ни для кого не было секретом, что от власти он отказываться не собирается. Для партийной бюрократии этот финт означал полный крах, поскольку выводил всю сложнейшую систему партийных чиновников из главной игры на обочину. Точнее — низводил главную бюрократическую структуру страны до уровня вспомогательной, «пристяжной». Такой же, в какую давно уже превратились, к примеру, профсоюзы. Это означало полную перестройку всей системы управления. Которая тихо и мирно не могла пройти по определению. Власть никто добром никогда не отдает. А в те времена методы были суровые. Но в любом случае такая перестановка сил означала бы грандиозную перетряску всей сложившейся бюрократической структуры. Те, кто был «всем», становились если не «ничем», то очень к этому близким. Возможно, удайся этот план, мы жили бы теперь совсем в иной стране…

Но Сталин явно недооценил силы сопротивления порожденной им системы. Никто не хотел умирать. Так что загадочная смерть Вождя вполне закономерна. Люди из высшего партийного руководства сыграли на опережение. Я не собираюсь подробно вдаваться в эти криминально-политические игры. Стоит только отметить, что за всей этой темной историей просматривается отнюдь не «злодей Берия», а как раз «великий демократизатор» Никита Хрущев.

С тем большей силой проявились тенденции «окукливания» бюрократии, когда грозного вождя не стало. После смерти Сталина бюрократия взяла свое. ХХ съезд был направлен прежде всего на «реабилитацию» представителей партийной элиты. Да и вся так называемая хрущевская «оттепель» — это на самом-то деле откровенный реванш чиновников, которым при Сталине жить было несколько неуютно. Избежав страшной угрозы, представители партийной бюрократии стали закреплять свои позиции — да так, чтобы уже никто не смог бы на нее покуситься.

По сути, именно в 1956 году в СССР бюрократия полностью захватила власть — и жизнь покатилась по ее законам. Возродилась тенденция двадцатых годов, прерванная «незаконными репрессиями»: превращения бюрократии в господствующий класс. И пошло-поехало.

А что бюрократии надобно? Прежде всего — стабильности. Так оно и получилось. Именно при Хрущеве по-настоящему оформилось понятие «номенклатура». То есть бюрократическая каста, попадание в которую гарантировало дальнейшую безбедную жизнь. Именно с тех пор и аж до Андропова, чтобы вылететь из этой системы, требовалось совершить уж что-то запредельное. В противном случае разбирались «по-родственному». Так, к примеру, проштрафившегося работника, скажем, обкома, «бросали на профсоюзы» — то есть переводили в менее престижную структуру. Или того веселее — назначали директором завода. И так далее. Но из номенклатуры чиновник не вылетал. Это не предыдущий период, когда из любого высокого кабинета была видна Колыма.

Исследователь теории элит К. Манхейм в этой связи писал: «…важно, чтобы приток людей в эти (элитные — А. Щ.) группы допускал их селекцию…из большого общества» и отмечал, что источником угрозы современному массовому обществу является упадок принципа рекрутирования элиты, основанного на «признании личных достоинств». Так вот, доступ в государственную элиту, а только бюрократия в СССР являлась таковой, чем дальше, тем более был затруднен. Бюрократическая структура стала жить сама для себя. И начались веселые дела…

Именно после ХХ съезда партии вошло в обиход так называемое «коллегиальное руководство». То есть решения принимались коллективно. А следовательно, никто по большому счету за них не отвечал. Тем более что руководила партия, а воплощали ее судьбоносные решения другие структуры.

Собственно, вся дальнейшая «верхушечная» советская история — это как раз борьба бюрократии против беспокоящих факторов. С этой точки зрения замена Хрущева Брежневым выглядит вполне логичной. Как ни относиться к Никите Сергеевичу, но он все-таки являлся незаурядным человеком, воспитанным той великой сталинской эпохой. А потому если не осознавал умом, то, по крайней мере, догадывался о милой особенности возглавляемой им системы, так и продолжавшей жить по мобилизационной схеме: она предназначена для решения сверхзадач. Самые знаменитые хрущевские авантюры — целинная эпопея, заморочки с кукурузой и ракетные игры с Кубой, приведшие к Карибскому кризису, преследовали все ту же цель: попытки использовать доставшийся ему советский бюрократический аппарат, так сказать, по прямому назначению — для глобальных свершений. Целью первых двух было желание одним ударом решить «продовольственный вопрос». Последнего — стремление сделать геополитический «ход конем» и «показать Америке кузькину мать». Но… не вышло.

Причины провала, особенно внутренних авантюр, одни видят в, мягко говоря, невысоких интеллектуальных качествах Хрущева, другие — в свойствах бюрократического аппарата, который, освободившись от сурового сталинского надзора, стал работать, скажем, так, своеобразно. Третьи, любители Никиты Сергеевича, сводят все вообще к «саботажу» чиновников. О последнем пункте вообще-то стоит поговорить отдельно, поскольку данная теория часто всплывает, когда вроде бы такие красивые и правильные реформы не работают.

Вообще-то противодействие административного аппарата, безусловно, существует. О сознательном саботаже рассказывалось в главе о Николае I. Но чаще дело обстоит гораздо проще. Рассмотрим это на примере все той же многострадальной кукурузы.

Вообще-то сама идея по массовому внедрению этой сельскохозяйственной культуры не была столь идиотской, как кажется на первый взгляд. Ведь кукуруза, кроме всего прочего, это еще и зеленая масса, которая является прекрасным кормом для скота. А проблема заготовки кормов при советской власти оказалась куда более трудно решаемой, нежели освоение космоса. Со второй стравились, с первой так и не сумели. Но вот представим: где-нибудь в Псковской области трудится себе работник райкома Петров, курирующий сельское хозяйство. Ему сверху приходит «кукурузная» разнарядка. Что это значит? Головную боль. Теперь придется поднимать инструкторов, которые должны как проклятые мотаться по колхозам и совхозам и контролировать, чтобы тамошнее начальство внедряло новую культуру. Те, разумеется, станут всеми силами отбрыкиваться, ссылаясь на объективные обстоятельства. А ему, Петрову, придется погонять своих подчиненных и выслушивать «втыки» от начальства.

У профессионального чиновника есть в этом случае три пути. Первый и самый простой — самому с ходу сослаться на эти самые объективные обстоятельства и тем самым уклониться от исполнения вышестоящей директивы. Но, во-первых, над ним тоже сидят не дураки, которые все эти «отмазки» знают. Во-вторых, с карьерной точки зрения это проигрышный ход. «Наверху» на такого работника станут смотреть косо. Второй путь — это тупо исполнить, что приказали. Велено сажать — будем сажать. И, наконец, третий — постараться выполнить и перевыполнить, чтобы получить на этом лишние «очки» в глазах вышестоящих товарищей. Последствия такого неуемного рвения обычно никого особо не волнуют. Собственно, сочетание этих трех моделей поведения чиновников и дает в сумме эффект, который называется «противодействие аппарата».

От этого примера можно перейти еще к одной бюрократической черте, которая также характерна для всех времен и народов, но ввиду особенностей советской системы проявлялась со всей очевидностью. Ее можно образно назвать «лес поджечь, чтобы прикурить». То есть вбухать огромные средства в какой-нибудь проект с целью получения относительно небольшой узко корпоративной выгоды. С качестве примера можно привести историю второй половины шестидесятых, почерпнутую из нашей «оборонки».

Как известно, советская оборонная промышленность была самой эффективной отраслью производства. Хотя бы потому, что, в отличие от других, здесь существовала конкуренция — произведенная продукция должна быть лучше или, по крайней мере, не хуже, нежели у потенциального противника. Но руководил-то «оборонкой» все тот же родной до слез бюрократический аппарат… В итоге получалось, что получалось.

Так вот, в конце шестидесятых ленинградскому научно-производственному объединению, разрабатывающему аппаратуру для радиоразведки, дали задание: разработать и создать некий прибор, предназначенный для военно-морского флота. Надо так надо. Стали разрабатывать. Изначальные посылки для создания нового чуда техники были, прямо скажем, не ахти. Он разрабатывался, что называется, на пределе — то есть возможностей для потенциального совершенствования в системе уже не имелось. Что вообще-то уже нехорошо. Но это бы ладно. Но еще в начале работы от разведки поступили сведения, что в США начата разработка подобного прибора, основанного на совершенно ином, более передовом принципе. Принцип, кстати, наши доблестные разведчики тоже добыли. То есть советский прибор устарел еще до своего рождения. Будь это велосипеды, автомобили или магнитофоны, никто бы на такую мелочь и внимания не обратил. Но оборона страны — дело другое. Поэтому в срочном порядке была сформирована другая научная группа, которая в темпе вальса изготовила аппарат по новым принципам. Но вот тут-то и самое интересное. А тот, старый? В его продвижении, испытаниях и внедрении было заинтересовано слишком много людей, сидящих в высоких кабинетах. В результате разработка продолжалась до победного конца. Было потрачено множество денег и усилий, в результате чего была изготовлена, испытана и даже начала внедряться никому не нужная груда микросхем.

В этой довольно банальной не только для советской власти истории есть еще одна тонкость. Каждый человек, сталкиваясь на бытовом уровне с проявлениями бюрократизма, клянет ее последними словами. Но — если взять данный пример — упомянутый мартышкин труд был выгоден не только чиновникам, но и научным работникам, которые занимались данной разработкой! Это я к тому, что бюрократическая система очень часто оказывается выгодна отнюдь не только бюрократам. Что дает повод говорить о ее общественной поддержке. Когда это выгодно и у нас имеется возможность, мы все с удовольствием пользуемся «административным ресурсом».

Можно привести еще один пример — на этот раз из области культуры. Сегодня как ни глянешь телевизор — творческая интеллигенция старшего поколения постоянно жалуется на то, что в советские времена им не давали жить чиновники. То не разрешали, это запрещали. Данные товарищи не любят вспоминать другое — как они этой системой пользовались. Вот история, почерпнутая из «Дневника» известного писателя и киносценариста. Данному деятелю культуры взбрело в голову написать сценарий для советско-польского фильма про Ференца Листа. Написал. Но вдруг оказалось, что полякам эта лента была не слишком-то нужна. Еще меньше она была нужна Госкино. Заинтересованы были в ней только упомянутый сценарист и режиссер — по своим чисто карьерным и финансовым соображениям. И что? А то, что два данных товарища воспользовались своими многочисленными связями в чиновничьих кругах, нажали на все доступные им рычаги… В итоге фильм был снят и благополучно лег на полку. Кстати, именно по подобной причине, а не ввиду цензурных соображений на этой самой «полке» оказалось множество лент. Это я все к тому, что отношения с административной системой у советских людей были не такие простые, как это может показаться на первый взгляд.

Как уже было сказано, советская бюрократическая система развивалась по классическому принципу — росла вширь и «вглубь», все более становилась замкнутой кастой и изо всех сил сопротивляясь любым попыткам перемен. На ее примере можно проследить еще одну особенность — эволюцию чиновничьей психологии. Как говаривал Шерлок Холмс, «любая профессия дисциплинирует мозг в определенном направлении». Добавим, не только мозг, но и характер. Что же касается бюрократии, то с ней в этом плане могут соперничать разве что такие жесткие структуры, как армия или милиция. Происходит своеобразный естественный отбор. Люди, обладающие определенными качествами, продвигаются по карьерной лестнице. Не обладающие оными вылетают или остаются на нижних этажах.

Советская система эпохи застоя требовала от чиновников «не гнать волну». Сидеть тихо и делать что велят. Способности идти на риск и брать на себя ответственность не требовалось. Как сформулировал главный принцип деятельности партийного чиновника писатель Юрий Поляков, который в застойные годы сам являлся комсомольским функционером и знает, о чем говорит: «главное — избегать конфликтов, потому что разрешить их по-божески не получится». А что значит — избегать конфликтов? Стараться всеми силами уходить от принятия серьезных решений. Такие люди и продвигались по бюрократической лестнице.

«Во многих организациях… выдвигается беспомощность, и это, в общем-то, естественно, потому что она сама всплывает наверх. Да еще потому, что при назначении на ответственную должность отвергается любой кандидат, если против него можно сказать хоть слово. А неплох, но немного богемен; Б хорош, но чересчур активен; В подходит, но уж очень он властный; Г — горлопан; Д — какой-то несчастный; Е тошнотворно сочится елеем, и говорят, что он извращенец, а не скромник; Е — ерник, да к тому же и недотепа; у Ж чересчур железная логика; З, к сожалению, сильно заикается; И очень часто пререкается с начальством. Забудьте про К — он теряет память; Л — ленив; М — пьет; Н — нерадив и работать не станет; О — обидчив; П — мот; Р — резонер; С — суетлив… Может быть, попробуем выдвинуть Г? Он талантлив, но тактичен. Точен. Трудолюбив. Толковый работник, ничего не скажешь, слишком толковый, чтобы убирать его оттуда, где он работает, ему весьма непросто подыскать замену. У? Что же, он всем хорош. Давайте-ка возьмем его на заметку и продолжим наше обсуждение. Ф… кто знает Ф? Как он хоть выглядит? Никто не помнит. Вряд ли он необычайно толст. Иначе его бы заметили. Он явно не очень высокий и наверняка не слишком низкорослый. Видимо, не особенно глуп. Но и умом, должно быть, не блещет — это неминуемо было бы отмечено. Хороший ли он работник? Уживчивый ли человек? Возможно, ни то ни другое. Возможно, он умер. Против него немыслимо выдвинуть какие-нибудь возражения. Никто не уверен, что узнает его при встрече. Он не возбудил ничьей зависти, злости или восхищений. Назначить его немедленно! Эта должность просто создана для него!» (Сирил Паркинскон).

Вот точно по такому принципу и выдвигались люди в СССР эпохи застоя.

Самым ярким примером того, что из этого получается, стал театр абсурда под названием ГКЧП 19–21 августа 1991 года. В этой книге не место исследовать разные версии причин и подводных течений этой вакханалии идиотизма. Я допускаю самое простое — что группа высокопоставленных чиновников, по крайней мере, субъективно, собиралась остановить процессы, которые они считали вредными для страны. И замутили, значит, «переворот».

Бездарность этого демарша просто бросалась в глаза с самого начала. НИЧЕГО из того, что делают в таких случаях, сделано не было. По сравнению с ними тоже бездарное восстание декабристов — просто образец путча. А ведь хотя бы у Ленина, которого все путчисты изучали в Высшей партийной школе, все сказано четко — ну, там про телефон, телеграф и прочее. Что они, ничего не соображали? Вряд ли. Просто люди разучились брать на себя ответственность за серьезные решения — кого надо арестовать, что нужно закрыть и так далее. Это можно сравнить с человеком, который с молодости не тренировался, а тут ему необходимо бежать марафонскую дистанцию. Люди привыкли, что ни за что не отвечают, а все идет, как идет. Вот и получилось, что получилось.

Поэтому советская система, наверное, уже в семидесятых была нереформируема в принципе. Даже если каким-либо чудом появился человек уровня Сталина. Потому что ему просто было бы не на кого опереться. Никто не хотел рисковать. Так что крушение СССР было вполне закономерным финалом. Иначе случиться не могло по определению.

«…Сложность структуры вызвана огромным количеством работников и чудовищной разветвленностью. Все решения оказываются безликими, а гигантские расстояния искажают их до неузнаваемости, и получается, что управляют концерном мифические “они”. Да, приказ издан Правлением, но по чьему совету или указанию? Усложненная структура требует жестких внутренних законов и устойчивых обычаев. Она порождает бумажный потоп, питаемый ливнями докладов и отчетов. И она же приводит к безликой однородности служащих. Есть, правда, люди, которые борются с профессиональной безликостью. Некоторые управляющие пытаются изменить положение. Но безликость возникает естественно, никто к ней нарочно не стремится. Служащие должны быть взаимозаменяемыми, а значит, безликими. Их необходимо причесывать под одну гребенку. Иначе система не будет работать: она ведь и так достаточно сложна. Изменения, вносимые в нее индивидуальными поступками, моментально разладят ее выверенный механизм» (Сирил Паркинсон).

Это сказано не о государственной бюрократии, а о коммерческих структурах. Да и вообще, Сирил Паркинсон вывел свои знаменитые законы, наблюдая в основном за административной жизнью, кипящей в коммерческих фирмах. Да-да! Когда в СССР началась перестройка, одним из ее первых лозунгов была борьба с бюрократией, которую вполне в духе марксизма изображали как некий паразитический организм, возникший невесть почему. Стоит, мол, только победить этого монстра, и все будет хорошо. Потом были провозглашены совсем иные цели реформ, но антибюрократический пафос никуда не делся — уж больно красиво и привлекательно звучал этот лозунг. На втором этапе перестройки, когда уже все наши, извиняюсь за выражение, властители дум стали агитировать за «рынок», их песня зазвучала на новый лад. Дескать, бюрократия — это наследие проклятого прошлого (советского и царского). А рынок очистит страну от этой скверны. Почему? Да потому что в коммерческих структурах никакой бюрократии быть не может по определению. Ведь при рынке важна эффективность. А, следовательно, коммерсанты не станут плодить громоздкий и малоэффективный бюрократический аппарат. Об этом до сих пор стонут деятели из СПС и тому подобные либералы. Дескать, не все разрушили из проклятого совкового наследия. Надо было решительнее широкими шагами двигаться навстречу рынку.

Да только дело в том, что бюрократию никто и никогда специально не выращивал. Она сама растет — и ей совершенно наплевать на форму собственности, как и на общественный строй.

Разумеется, если речь идет о фирме, владеющей тремя ларьками в спальном районе, то тут бюрократической структуре развернуться просто негде. Но базовые экономические законы капиталистического развития, сформулированные еще Карлом Марксом, никто не отменял. А один из этих законов звучит так: капитал имеет тенденцию к укрупнению.

В справедливости этого вывода мы можем убедиться, поглядев хотя бы на сферу торговли. Ларьки «ЧП Фитюлькин» вытесняются сетевыми магазинами. А это уже система. В мире же давно правят бал транснациональные корпорации, объединяющие не только структуры в разных городах и странах, но и порой совершенно различные виды деятельности. К 1996 году исследователи насчитывают уже около 42 тысяч ТНК, имеющих 210 тысяч зарубежных филиалов в более чем 150 странах. И вопросы, которые приходится решать руководителям этих монстров, сравнимы по сложности с вопросами, встающими перед государством средней величины. А значит… Вот цитата, взятая из одного из бесчисленных современных российских учебников по модной дисциплине «менеджмент», посвященная руководству корпорацией.

«Управляющие высшего звена — представители высшего уровня управленческой иерархии, обладающие наибольшей властью и ответственностью в организации.

Управляющие среднего звена — представители среднего уровня в иерархии управления, которые служат связующим элементом между высшим и непосредственным управлением, претворяя в жизнь задачи, поставленные на высшем уровне управления, и координируя работу менеджеров низшего звена.

Управляющие низшего звена — представители низшего уровня иерархии, чья власть и ответственность сводятся к узкому кругу задач в деятельности организации называются также менеджерами-контролерами.

Управляющие высшего звена — это представители высшего уровня управления, которые обладают наибольшей властью и несут ответственность за деятельность всей компании. Примером может служить президент фирмы, который определяет задачи организации, разрабатывает долгосрочные планы, формулирует политику и представляет компанию за ее пределами. Хотя управляющие высшего звена в одинаковых корпорациях могут именоваться по-разному — первый вице-президент, исполнительный вице-президент, председатель совета директоров, выполняемые ими функции могут быть совершенно аналогичными по содержанию. В обязанности управляющих среднего звена входят разработка планов по осуществлению общих задач, установленных на высшем уровне управления, и координация работы управляющих низшего звена. Средний уровень управления включает в себя менеджеров предприятия, менеджеров отделов и служб, а также других подразделений. На низшем уровне управленческой иерархии сосредоточены управляющие низшего звена (или менеджеры-контролеры). Они надзирают за работой исполнителей и претворяют в жизнь планы, разработанные на более высоких уровнях управления».

Есть здесь что-нибудь новое по сравнению с теми структурами, которые уже встречались на страницах этой книги? Почти то же самое написано и в книгах, посвященных «социалистическому планированию». Впрочем, система, созданная Петром I, вполне описывается по этой схеме. И так далее. Недаром вот уже много лет на Западе бытует термин «корпоративная бюрократия». В России его до недавнего времени нигде, кроме специализированных изданий, упортеблять не любили.

«Управленческий персонал» звучит как-то красивее — особенно для зазывания абитуриентов на платные отделения вузов. Но этот термин появился на свет благодаря посланию Владимира Путина 2005 года. Где не только вещи были названы своими именами, но и поставлен знак равенства между бюрократическими разновидностями. Что лишний раз подтверждает высказанную в этой книге мысль: законы этой системы едины, где бы она ни возникла…

Я уже упоминал о российских фирмах, которые несколько лет назад начинались с деятельности двух-трех энтузиастов. А теперь куда ни придешь — огромные канцелярии (простите, офисы), до отказа набитые сотрудниками. Разве что, вместо бумажек управленцы посылают со стола на стол емейлы. Но разницы-то, по большому счету, никакой. Груда бумаг на столе ничем не отличается от груды файлов в компьютере. А склонность к обмену «мылом» захватывает еще сильнее, нежели склонность к сочинению внутренних бумажек. Последние тоже, кстати, никуда не ушли. Потому что файл к делу не подошьешь, да и в качестве документа он выглядит сомнительно…

Итак, в чем же причины роста бюрократического аппарата в структурах, которым это вроде бы, противопоказано по определению? Одна из них — стремление к контролю.

Снова обращусь к учебнику по менеджменту.

«Выполняя функцию контроля, менеджеры проверяют работу служащих. Контроль связывает воедино все функции управления, так как позволяет менеджерам поддерживать приемлемое положение дел и корректировать неверные шаги путем перепланирования, реорганизации или переориентации. В менеджменте контроль — это наблюдение за тем, как компания движется к намеченной цели, пересмотр ее курса (если цели и задачи меняются в ответ на изменившиеся условия) и корректировка отклонений от принятого курса (если не удается достичь поставленных целей и задач). Выполняя функцию контроля, то есть сопоставляя результаты, достигнутые компанией, с теми, что она должна была достичь, менеджеры используют свои технические навыки. Если дела идут гладко, то контроль позволяет поддерживать этот приемлемый ход. Если же результаты намного хуже ожидаемых, то контроль помогает внести необходимые коррективы.

Управляющие судят о состоянии дел в компании на основе отчетов, получаемых от других работников компании и из внешних источников. Они вырабатывают ориентиры в соответствии с намеченными на этапе планирования целями и задачами. Затем при необходимости они вносят коррективы путем перепланирования, реорганизации или переориентации. Таким образом, в процессе контроля осуществляется согласование всех трех функций управления, поскольку выявляются недостатки, допущенные при их выполнении. Контроль непосредственно связан с функцией планирования.

Стратегические планы отражают изменения как внутри, так и вне организации, и процесс контроля позволяет менеджерам удостовериться, действует или нет принятая стратегия. Если компания постоянно осуществляет контроль, ошибки можно заметить на раннем этапе и своевременно предпринять шаги, позволяющие справиться с проблемой, предотвратив тем самым возможный серьезный ущерб.

Процесс контроля представляет собой замкнутый цикл, охватывающий все уровни руководства и состоящий из четырех этапов. На первом этапе этого цикла управляющие высшего звена устанавливают стандарты, то есть критерии оценки работы организации в целом. Стандарты, используемые для контроля, должны быть тесно связаны со стратегическими целями, иначе дело может кончиться тем, что компания будет строго контролировать выполнение неверной задачи».

Это теория. Что выходит на практике, вы, наверное, уже догадались.

«Предположим, кто-нибудь из начальства требует отчеты о прогулах, совершаемых служащими объединения; и тут опять же начинается то, чего, насколько нам известно, еще никогда не удавалось остановить. Однако исследование вопроса о прогулах (безусловно, очень важное) позволит проявиться и другому фактору. Любая организация, объединение или учреждение уже вскоре после своего создания начинает жить собственной жизнью, обретает свой особый характер и традиции, волю к жизни и волю к росту. Поэтому тот, кто требует статистики прогулов, дает, сам того не желая, начало целой эпопее. Уже через несколько недель отделу статистики прогулов понадобится дополнительный персонал и дополнительные кабинеты для хранения документации, а также больше места и больше денег. Как правило, такой отдел стремится получать все более и более сложную информацию. Исследуется вопрос о том, кто наиболее склонен к прогулам: мужчины или женщины, старые или молодые, женатые или холостяки, протестанты или католики, франкмасоны или члены общества защиты лосей? Связаны ли прогулы с климатом, градусом широты и высотой над уровнем моря? Оказывают ли здесь свое влияние луна, приливы и результаты футбольных матчей? Отдел статистики прогулов становится Управлением, со своими психоаналитиками, настенными таблицами и засекреченными архивами. Его деятельность развивается и усложняется, однако при этом ничего не делается для того, чтобы свести на нет или хотя бы сократить число прогулов. Почему? Потому что исчезновение исследуемого зла приведет к скоропостижной кончине самого Управления, а допустить это было бы абсурдом» (Сирил Паркинсон).

Это, конечно, несколько утрированное изложение. Но по сути — верное. Так, несколько лет назад одна американская компания долго выслушивала отчеты руководителей своих российских и украинских филиалов о том, что приходится давать много взяток чиновникам. В руководстве засомневались: а туда ли уходят деньги? И не проще ли, заручившись помощью полиции, раскрутить шумное судебное дело, устроив таким образом прецедент — чтобы другим чиновникам было неповадно? Была создана временная комиссия — с целью изучить на месте вопрос, что выгоднее — «подмазывать» кого надо или ввязаться в показательную драку. Прошло около трех лет, комиссия выросла с пяти человек до двадцати (из них десять — американцы) плюс привлекаемые консультанты — и продолжает усердно работать.

Еще более распространенный способ контроля наблюдался мной в Москве в одном из универмагов, принадлежащих крупной сети. Новый руководитель крупной сети супермаркетов ехал как-то в субботу вечером мимо одного из своих заведений и решил посмотреть, как там идут дела. И увидел следующую картину: работники магазинов с упорством идиотов заполняли карточки учета товаров.

— Зачем это нужно?

Ему ответили в том смысле: а чтобы было. Так положено. Руководитель эту затею отменил. Но ведь другие, и не только у нас, продолжают заниматься подобной фигней.

Кроме контроля, коммерческие структуры, как правило, озабочены эффективностью работы. Это приобретает весьма интересные формы, особенно после распространения множительной техники.

«…Всемирный бумажный потоп вызван склонностью человека к размножению. При нынешней технике одинаково легко размножить документ и в десяти, и в пятидесяти экземплярах. Средний человек инстинктивно предпочитает максимум. Ведь если потребуются дополнительные копии, потом их будет сделать и хлопотней, и дороже. Но кроме склонности к размножению, у человека есть тяга к порядку, и он рассылает все наличные экземпляры. Во-первых, при этом освобождаются шкафы. Во-вторых, никто не сможет обвинить его в беспорядочности, потому что копию документа получат решительно все. Как видим, потоп питают мощные источники. Он ширится и набирает силу, бушует и заливает землю. Копии документов рассылаются директорам и управляющим, инженерам и бизнес-консультантам. Их получают психологи и общественные деятели, публицисты и методисты, экономисты и конформисты, старики и ученики. Изготовляются экземпляры для юристов и дантистов, докторов и профессоров, счетоводов и коноводов, не говоря уж о заводилах. Их расклеивают на досках объявлений и дверях, стенах конференц-залов и кабинетов, в мужских и дамских комнатах, на лестничных площадках и в коридорах. Все, абсолютно все должны быть оповещены. Письменные столы служащих завалены теперь многослойной информацией» (Сирил Паркинсон).

В настоящее время перешли на электронную почту — но от этого дело пошло еще более лихо. В итоге корпоративный руководитель среднего и низшего уровня начинает день с того, что начинает долгий просмотр поступивших ему е-мейлов.

Но погоня за эффективностью на этом только начинается. Как отмечают многие западные исследователи, она ведет к образованию разного рода структур, которые как раз и занимаются поисками более эффективной маркетинговой политики. И живут, понятное дело, по все тем же законам. К примеру, такие монстры как отделы рекламы. Многие специалисты утверждают, что эффективность этих структур точно не может оценить никто. Вернее, могут. Но тем, кто оценивает, тоже надо что-то есть и пить. К примеру, на многих американских телеканалах существует огромная служба, следящая, чтобы журналисты в своих репортажах не протаскивали скрытой рекламы. Теперь такие службы возникли и у нас. Впрочем, это относится, скорее, к упомянутой области контроля. Но не только. Я знаю в России филиал одной западной кампании (называть не буду, они мне уже два раза судом угрожали), в которой множество сотрудников занимаются абсолютно неэффективным проталкиванием товаров на рынок. Почему? А потому, как мне сказал по секрету одни из руководителей, они сумели убедить фирмачей, что такова, мол, российская специфика. А у тех денег много. К тому же западный менеджер, отвечающий за эту службу в международном масштабе, тоже заинтересован, чтобы под его началом находилось побольше филиалов. Конечно, рано или поздно все эти мыльные пузыри накрываются, но на смену им приходят новые мыльные пузыри «маркетинговых стратегий».

В последнее время до России дошло еще одно изобретение профессиональных маркетологов, достаточно распространенное на Западе — создание собственных внутренних средств массовой информации и прочих подобных вещей. Причем речь идет не о возрождении былых многотиражек — всю куда серьезнее и соответственно, дороже. И значит, создаются новые структуры. Которые… Смотри выше.

Не могу удержаться от ехидной реплики. Сегодня на бесчисленных платных отделениях российских вузов, обучающих менеджменту, преподают науку бизнеса как раз по американской методике. Множество доверчивых студентов за свои кровные под видом передовой науки изучают вчерашний день…

Теперь пора перейти, так сказать, с макроуровня на микроуровень. Пока что разговор шел о бюрократии как о системе. Но она состоит из отдельных людей, каждый из которых имеет собственный интерес. Всем известно выражение «бюрократические», они же аппаратные игры. Вот о них и пойдет речь. Разумеется, я дам лишь некоторые штрихи огромной картины чиновничьих забав — чтобы дать хоть некоторое представление о занятии, в котором проходит вся жизнь в этой системе. Умение в них играть во многом и определяет профпригодность того или иного чиновника.

Впрочем, справедливости ради стоит сказать не только это. Я много говорил о том, что представители бюрократического аппарата не особо любят принимать серьезные решения. Но принимать-то их все-таки приходится. Как писал Александр Галич, «надо ж отвечать, в конце концов». И если, скажем, в СССР что-то все-таки крутилось, то значит, решения кто-то принимал. Так что чиновник среднего уровня все-таки должен обладать этим качеством. Но этим свойство необходимо любому руководителю — хоть командиру взвода, хоть боцману, хоть прорабу на стройке. А вот одна чисто профессиональная способность, которая отличает хорошего чиновника от никудышного. Это способность ориентироваться во входящих бумагах. Потому что даже если человек уже дослужился до персональной секретарши — даже через нее к нему проходит такое количество бумаг (электронных сообщений), что справиться с ними выше человеческих сил. Почему так происходит — об этом уже было сказано выше. И вот тут-то на помощь приходит… Может быть — профессиональная выучка, может быть — талант.

«На стол высшего администратора обрушиваются ливни разнообразнейших бумаг, и его искусность характеризуется быстротой, с которой он их рассортировывает. Эту завизировать не глядя. Эту переслать выше. На эту ответить в общем, а эту вообще не заметить. Эту посчитать беспочвенной, а эту вернуть как неверную. Здесь согласиться, а здесь — нет, эту потерять, а этой дать ход. Эту в корзину, а эту в архив, эта срочная, а та подождет. Эту распечатать, ту перепечатать, эту отправить, а ту подшить. Проверить по телефону, верить ли их письмам, и уверить их письменно, что вам можно верить…» (Сирил Паркинсон).

Тем более что бумаги-то попадаются разные. Потому что одной из любимых бюрократических игр является так называемое «передвижение фишки». Смысл ее в том, чтобы документ, которым заниматься по каким-то причинам очень не хочется (допустим, требующий принятия непростого решения), отфутболить куда-нибудь подальше от себя.

Передвижение фишки возможно по всем направлениям — вверх, вниз и в сторону. Начнем с последнего. Бумага передается в соседний отдел или другую структурную единицу, поскольку она находится в их компетенции. Сделать это обычно не так просто — потому что никому лишняя головная боль не нужна. При работе с внешним миром, к примеру, с простыми гражданами, чиновник просто говорит что-нибудь типа «мы этим не занимаемся» или, на худой конец, «а принесите-ка нам вот такую справку». Но с коллегами приходится изощряться. Но, понятное дело, находятся варианты: «уточнить», «согласовать» и все такое прочее. В этом, кстати, одна из причин того, что в недрах бюрократии дела решаются с эпической неспешностью.

Самое простое, разумеется, спихнуть документ вниз, приказав подчиненному разобраться в сути дела и доложить. Но там тоже не дураки сидят. Через некоторое время на стол чиновнику, передвинувшему фишку вниз, она снова ляжет на стол вместе с обстоятельным заключением, где будет изложено равное количество «за» и «против». Самое лучшее — это пихнуть бумагу вверх, сопроводив ее запиской, что, дескать, я недостаточно компетентен, чтобы брать на себя ответственность за принимаемое решение. В этой книге уже упоминалось, что порой таким манером бумаги, посвященные самым незначительным делам, доходят до очень высоких уровней бюрократической пирамиды. Многократно упоминаемый в книге Сирил Паркинсон утверждал, что любое административное учреждение, численность которого достигла тысячи человек, способно напряженно работать вообще без контакта с внешним миром — они будут заниматься писанием бумаг друг другу. Можно передвинуть фишку «зигзагом» — послать ее начальнику, чтобы она потом оказалась переадресована твоему коллеге. Обычно это делается не просто так…

Тут мы плавно переходим к другой важной стороне бюрократических игр — продвижению по карьерной лестнице. Иерархическая система имеет пирамидальную структуру. То есть чем выше — тем меньше мест. Разумеется, имеется некое количество людей, которые прочно вросли в свое место и не хотят никаких перемен. Но большинство-то рвется выше. Тем более каждый «лежачий камень» мешает кому-то снизу — поэтому он волей-неволей принимает участие в этой игре.

В любой организованной структуре игра идет по определенным правилам. Ведь даже у бандитов есть «понятия». Не говоря уж о бюрократии, где беспредела не допускают из чувства самосохранения. Как отмечал Юрий Поляков, если ты устранил соперника по правилам, скажут — ты укрепил кадры. Если не по правилам, скажут — сожрал хорошего мужика. А подобная репутация опасна — при первой ошибке все коллективно «сожрут» тебя.

Термины этой игры сложились давным-давно. Если двое сотрудников в перспективе претендуют на повышение, то коллегу надо обойти. Можно, конечно, просто лучше работать, надеясь, что начальство заметит и оценит. Но у начальства своя логика, которая может быть весьма заковыристой. Поэтому проще сделать так, чтобы все видели: ваш соперник работает плохо. Я не буду останавливаться на разных многоступенчатых интригах. Это слишком сложно. В идеале такие операции происходят без шума и пыли, так что класс подобных комбинаций могут оценить лишь опытные аппаратчики.

Приведу простые, весомые, грубые, зримые примеры. Один из методов как раз и заключается в передвижении фишки зигзагом. Дело-то в том, что есть вопросы, которые в любом случае являются, скажем так, сомнительными. Для простоты возьмем проблемы, которые касаются «внешнего мира». К примеру знаменитую в последнее время тему «уплотнительной застройки». В этих скандалах на самом-то деле замешано огромное количество разнообразных и противоречивых интересов. И любым принятым решением кто-то останется недоволен. И возникнет большой скандал. Поднимает крик пресса, вмешивается высокое начальство и стучит по столу кулаком. И тот, кто поставил разрешительную подпись, оказывается в стрелочниках… Разумеется, это очень грубый пример. Внутренние бури в бюрократическом аппарате проходят незаметно для публики — но не становятся от этого менее сильными.

Еще одно веселое занятие — подсидеть начальника. Этим занимаются, как правило, первые заместители. Впрочем, «первые» не остаются в долгу.

Самым эффективным, но и опасным способом устранения любимого шефа является донос. Именно является — и не только у нас. В США посылать сигналы считается гражданской доблестью для всех членов общества. А уж для чиновников государственной службы это считается само собой разумеющимся. Расцвет этого пришелся на пятидесятые годы. В те времена в США действовала Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности, возглавляемая сенатором Маккарти. Цель у нее была, в общем-то, разумная — в свете накатывающейся холодной войны вычислить сочувствующих СССР людей, которые потенциально могут быть завербованы советской разведкой. Все провалилось из-за того, что на комиссию обрушился запредельный поток доносов. Значительную часть из этих «сигналов» составляли доносы на любимое начальство. Оно и понятно — если подвернулся такой шанс, почему бы его не использовать? Особенно много было писем из государственной службы. (Больше — только из Голливуда.) Что тоже понятно — в бюрократической среде даже факт, что тобой интересовалась эта комиссия — пусть даже ничего и не накопала — уже являлся пятном, препятствующим дальнейшей карьере. Доносов было так много, что в результате Маккарти махнул на все рукой. Возложенных задач комиссия так и не выполнила.

Разумеется, сегодня американский чиновник не будет писать «куда надо», что его шеф является тайным агентом «Аль-Каиды». Он старательно подберет компромат о просчетах и ошибках и, выбрав удачный момент, подсунет его по инстанции. Если все сделано грамотно — получится как в приведенной в эпиграфе песне Высоцкого.

Но донос — это экстремальный метод. Потому что «сигналы» проверяли даже в СССР в 1937 году. Известно довольно много случаев, когда на Колыму отправлялись не те, на кого писали, а именно авторы подобных эпистолярных произведений.

Более спокойный способ — вложить в голову начальника заведомо провальную идею. Такую, чтобы провал был оглушительный, с треском. Я уже упоминал о том, что в число профессиональных навыков чиновника входит умение втюхивать начальству свои мысли так, чтобы он думал: они его собственные. Вот и втюхивают. Особенно это распространено в корпоративной бюрократии, где успех и провал более заметны. Но не только там.

В этих играх свою роль может играть и пресса. Как вы думаете, откуда у журналистов компромат, документы, вышедшие из недр бюрократических структур? Их газетчики добывают, приплачивая чиновникам? Конечно, бывает и так. Но в основном это как раз отголоски аппаратной борьбы. Кого-то надо утопить — в качестве дополнительной поддержки привлекают прессу.

Это способ, между прочим, существовал и в СССР. Не надо думать, что в те времена не печатали критических материалов. К примеру, выходил сатирический журнал «Крокодил», до уровня которого нынешним журналистам расти и расти. Да и в других изданиях регулярно помещались фельетоны, критикующие «отдельные недостатки». Разумеется, обобщать было нельзя — как и критиковать структуры выше определенного уровня. Но… Кое-что было можно.

В те времена пробить критическую публикацию было куда труднее, чем сейчас. Но зато и эффект… Сегодня что такое СМИ? Собака лает — ветер носит. А тогда существовал закон об ОБЯЗАТЕЛЬНОЙ реакции на выступления прессы. И этот закон выполняли. Разумеется, героя фельетона в застойное время не сажали и даже не выгоняли с работы. Но и объявленный выговор, а уж тем более, если он «с занесением», тормозил карьеру очень надолго. Кстати, такие понятия, как «выговор», правда, с другим названием, существуют и в государственной службе США. И эффект они дают такой же.

По рассказам, существует еще один очень жесткий способ — «подставить под криминал». Разумеется, это делают только с теми, кто криминалом балуется. Чиновника вовлекают в какое-то сомнительное дело, а потом все начинает раскручиваться. В приведенных выше случаях коррупции в США информацию часто сливали коллеги. И поди пойми — то ли из чувства гражданского долга, то ли по каким-то иным причинам…

Пока что речь шла об индивидуальной борьбе в бюрократической среде. Но существует еще и командная, клановая. В романе «Менялы» популярного американского мастера производственного романа Артура Хейли описан большой коммерческий банк, в котором ведут отчаянную борьбу два высокопоставленных чиновника, за каждым из которых стоит свой клан. Интересное и познавательное чтиво. В этом случае чаще всего война идет не на уничтожение (хотя случается и такое), а за лидирующее положение.

В общем-то, ведется эта борьба теми же методами. Но особо стоит остановиться на тех эпизодах, когда она выплескивается в структуры, где решения принимаются коллегиально. Прежде всего — это различные комиссии, которые в бюрократической среде обожают создавать по любому поводу и которые, раз возникнув, могут жить очень и очень долго.

Одним из следствий этой борьбы является размножение данных структур. То есть происходит оно по разным причинам, но в том числе и по этой. Так какая-либо группа, имеющая незначительный перевес, но опасающаяся противников, добивается создания «дочерней структуры», которая занимается одним из аспектов данной проблемы. Тут главное искусство — запихать туда противников и поручить им, скажем так, не самый важный фронт работ. А тем временем будут проводиться важные решения.

Я завел речь об этом еще и затем, чтобы показать, как может преодолеваться коллегиальность — в том случае, если председателю комиссии нужно кровь из носу навязать свою волю. И тут я снова обращаюсь к классику — Сирилу Паркинсону. Я прошу прощения за обильное цитирование, но он сказал все, и добавить просто нечего. А пересказывать талантливого автора своими словами просто не имеет смысла.

«Исследователи сравнительного председания определили четыре главные подотрасли своих изысканий — попугаизм, запугаизм, запутаизм и опутаизм. Попугаист старается не допустить живых и осмысленных дебатов. Он создает на заседании атмосферу попугайного повторения сказанного. Простейший и, пожалуй, лучший его трюк — частичная или полная глухота».

А если точнее — все, что бы вы ни говорили, отскакивает от него, как от стенки горох. Он с настойчивостью танка ведет заседание в нужном направлении, просто-напросто игнорируя возражения и замечания. Это срабатывает, если оппонент сам не очень уверен в своих возражениях. А еще лучше — если в какую-нибудь бюрократическую комиссию вынуждены были включить «представителей общественности». Часто этот способ используют представители «общественной», партийной или профсоюзной бюрократии, которые вынуждены работать с «народными массами». Да и на собраниях акционеров представители корпоративной бюрократии ведут себя похожим образом.

Следующая категория. «Председатель-запугаист напоминает апоплексичного многотонного носорога, и, когда ему возражают, создается впечатление, что его сию секунду хватит удар. На заседании он обычно считает, что вопрос уже решен и обсуждению не подлежит.

— Резолюция по пункту IV, принятая на предыдущем заседании, фактически предопределила наше сегодняшнее решение, господа.

— Господин председатель, мы же поручили О’Брайли и Макквити лишь наметить предварительную схему.

— Сейчас поздно обсуждать наше решение. Слишком много уже сделано. О’Брайли и Макквити могут взыскать с нас плату за отвергнутый проект. А потом нам придется заключать контракт с другими архитекторами и терять драгоценное время.

— Да ведь они должны были сделать только примерный эскиз и составить самую общую смету.

— Мы уже связали себя обещанием рассмотреть их проект. Могу я считать, что вопрос исчерпан?

— Господин председатель, по-моему, комиссия не давала никаких обещаний.

— Так вы полагаете, что я превысил свои полномочия?

— Разумеется, нет, сэр. Я просто говорю, что мы не связывали себя обещаниями.

— Вы что, ставите под сомнение мою честность?

— Я не говорю о вашей честности, сэр.

— Именно, сэр, вы говорите о моей бесчестности!

— Вы ошибаетесь, сэр.

— Ставлю вопрос о доверии! (Рычит.) Председатель я или не председатель?! (Вопит.) Доверяют мне здесь или не доверяют?! (Визжит.) Одернут ли наконец юнца, который оскорбляет меня грязными подозрениями?!!

(Успокоительный гул полного доверия.) В таком случае я требую, чтобы господин Гаддлей снял свои обвинения.

— Я вас ни в чем не обвинял, господин председатель.

— Принимаю ваши извинения. А теперь вернемся к делу. Поскольку мы связали себя обещанием, нам остается определить порядок очередности работ. Двое приглашенных от О’Брайли и Макквити специалистов уже прибыли, и я предлагаю позвать их на заседание.

Председатель-запугаист спокойно наблюдает, как дебаты тонут в разливе бессвязного лепета, а члены комиссии захлебываются в собственных словах и окончательно перестают понимать, о чем, собственно, идет речь. Выступают одновременно несколько ораторов, каждый из них толкует о своем, и темы их рассуждении пересекаются только внешне. Возникает совершенно бессмысленная говорильня».

Это один способ. Имеется и другой, о котором Паркинсон не знал. К примеру, в СССР председатель-запугаист тихо начинал сводить все к страшным словам:

— А вы понимаете политический аспект поставленного вами вопроса?

Сводить дело к политике никому не хотелось. В современных США существуют свои священные коровы. Так, при решении каких-либо общественных вопросов достаточно припугнуть «политкорректностью», правами разных там меньшинств — и оппонент заткнется.

И, наконец, классика сегодняшнего дня.

«Председатель-опутаист добивается своих целей иными средствами. Он опутывает членов комиссии тенетами научности. Факты и цифры, графики и диаграммы, карты и схемы, технические детали и теоретические обобщения сменяют друг друга, словно в бешеном калейдоскопе. Когда заседание кончается, члены комиссии еще долго барахтаются в паутине процентности и сетях основных тенденций. Этот метод культивируется сейчас во всех сферах деятельности, но система просвещения вырастила самых махровых опутаистов. Причем собственно преподавательская среда почти не одаривает мир этими созданиями. Они зарождаются в недрах методических кабинетов и, как внимательные стервятники, кружат у школ — на разной высоте, но с одинаковой любовью к мертвечине. Они разрабатывают общие теории о среднестатистических учениках и гнездятся в различных комиссиях.

— Пункт XIV. Отчет подкомиссии по рассмотрению промежуточного доклада Балаболла, с иллюстративным материалом сопутствующих диаграмм А-Y и наиболее релевантных отзывов заинтересованных организаций под N I–XVII. Вышеупомянутый отчет, написанный, как мы все понимаем, с полным знанием дела, убедительно показал, что набор тестов на достижение успеха не дает в разбираемом случае таких же стабильных результатов, как профессиональное тестирование — особенно при исследовании церебральных (в отличие от висцеральносоматических) учеников, высокий процент которых является слишком экстратенсивным, чтобы удовлетворять Поведенческой модели, поверяемой по методу Бине — Стэнфорда. Систематизация статистических материалов дается в приложении XXXIV, а фактографическая обработка — на графике 79-А. Вы сами можете вывести процентную кривую, характер которой говорит, как я убежден, о совершенно однозначной тенденции. Вы спросите, применима ли здесь Иллюзия Мюллера — Лейера? И допустимо ли ссылаться на Детский псевдорефлекс доктора Пауллоу, по крайней мере в исключительных и атипичных ситуациях? Думается, что это было бы ошибкой. Наша первоначальная классификация в эндоморфных, мезоморфных и эктоморфных соотношениях представляет нам вполне достоверные данные для моделирования октогенеза детского поведения. Могу от себя лично добавить, что Зыбчатая гистограмма дает такой же неопровержимый анализ, как и Коэффициент согласия. Мне кажется, что в свете вышеизложенного мы должны одобрить отчет подкомиссии и принять ее рекомендации от 1 до 8. Благодарю за внимание. Поскольку возражений нет, переходим к обсуждению пункта XV.

Колесница заседания уверенно катится вперед на зыбчатых колесах этой околесицы. Члены комиссии, окончательно опутанные диаграммными кривыми и непрямыми соотношениями, просто не в состоянии потребовать разъяснении. Да не помогли бы им и разъяснения, потому что они были бы еще более нелинейными, чем разъясняемая тема. «Видите ли, — сказал бы председатель, — модель поведения не является прямым синонимом Поведенческой схемы, так же как Схематическое поведение нельзя назвать — в строгом смысле — антонимом Поведенческого схематизма. Следовательно, мы вынуждены вернуться к первоначальному варианту». Понимая свою обреченность, члены комиссии молча, покорно и понуро соглашаются с председателем. Им даже не приходит в голову, что можно найти выход из этой ловушки. А между тем клин, как известно, вышибается клином. И если среди заседателей окажется хотя бы один опутаист, планы председателя будут неминуемо сорваны. При лобовом столкновении двух опутаистов члены комиссии попадут в двойной бредень».

Повторюсь, это всего только несколько примеров бюрократических игр. Но они дают понять: КАК принимаются решения. Что ж после этого удивляться, что бюрократический аппарат работает так, как он работает?

В данной книге я намеренно не уделяю подробного внимания нашей современной отечественной бюрократии. Не хочется соревноваться с многочисленными причитаниями средств массовой информации. Но кое-что все-таки следует сказать.

К моменту перестройки советская бюрократия уже потеряла способность адекватно реагировать на вызовы времени. Но, в отличие от чиновников предреволюционного периода, инстинкт самосохранения она не утратила. И началась перестройка.

Вообще-то начиналось это мероприятие под флагом борьбы с бюрократией. Что было уже смешно — потому что осуществлялась перестройка чисто бюрократическими методами. Достаточно вспомнить недоброй памяти «борьбу с пьянством и алкоголизмом», когда в административном раже в Крыму вырубили уникальные виноградники. Остальные мероприятия проходили на таком же интеллектуальном уровне. В отличие от интеллигенции, слегка офонаревшей от демократии, гласности и прочих глупостей, народ все очень хорошо понимал. Тогда ходил такой анекдот. Проходит сельский сход. Председатель толкает речь:

— Партия постановила: аппарат нужно сократить!

Голос из зала:

— Правильно! Аппарат сократить, а змеевик удлинить!

Все так и получилось. Разумеется, никакого сокращения управленческого аппарата с развалом Союза не случилось. Коммунистическая партия рухнула — но чиновников стало еще больше. Кстати, о коммунистах. Нанесите визит в любой обком КПРФ — и вы увидите все прелести славной нашей партии застойного времени. Эти люди безнадежны. Так что, как говорилось в рекламном ролике, при всем богатстве выбора альтернативы у нас не было. Впрочем, не совсем так. Перестройка, конечно, была своеобразным мероприятием. Но могло бы быть куда хуже! Сейчас только ленивый не стенал над так называемой «бюрократической приватизацией». Да, это была, конечно, та еще акция. Да только ведь все равно народные масс при любом раскладе не получили бы ни черта! Притом, что все могло быть гораздо хуже. Директор Агентства журналистских расследований Андрей Константинов, к примеру, полагает, что именно бюрократические игры уберегли нашу страну. В чем-то он прав. Аналитики видят два альтернативных варианта.

Первый — «банановая республика». Это вариант, когда все пошло бы так, как хотели особо продвинутые либералы. Приехали бы дяди с Запада и все скупили бы. И не надо думать, что тогда жизнь была бы веселей. Потому что транснациональные корпорации довольно часто приобретают предприятия не для того чтобы их возрождать, а с абсолютно противоположной целью — чтобы утопить конкурента. Так, к примеру, чуть не произошло с уникальным Выборгским целлюлозно-бумажным комбинатом. Который приобрели западники с явной и конкретной целью его обанкротить. Не нужен им был такой конкурент. Не вышло, к счастью. Но это уже другая история.

Так вот, растаскиванию страны помешали заковыристые правила игры, установленные отечественными бюрократами. Иностранцы совались — но не могли разобраться, куда, кому и сколько дать. И получилось все в итоге не так уж плохо. Потому что на любую приватизацию найдется национализация.

Второй вариант — «колумбийский». Ни для кого не секрет, что к середине восьмидесятых в СССР сформировалась милая структура под названием «мафия». В девяностые годы она добилась многого. Но все-таки власть организованная преступность захватить не сумела. А захватила бы? Есть милый пример — Колумбия, где реальная власть принадлежит кокаиновым картелям. В России в прошлое десятилетие бывало всякое — но все-таки генерального прокурора у нас не убивали. И Верховный суд бандиты не захватывали. А в Колумбии такое в семидесятых случалось, когда власть попыталась обуздать беспредел наркобаронов. Все-таки лучше бюрократы, чем бандиты.

Читатели могут вспомнить «китайский вариант». Но его возможность мы проморгали в 1953 году благодаря товарищу Хрущеву. Точку, когда имелась возможность поворота, мы миновали именно тогда. Потом было уже поздно.

Да и Китай… Безусловно, хитрые китайцы, и лично господин Дэн Сяопин сумели избежать многих российских прелестей. Кстати, жесточайшим образом раздавив при этом радикальных демократов. Там оппозицию разогнали так, что батька Лукашенко отдыхает. Но дело не в этом. На самом-то деле Китай очень напоминает наше Отечество. Просто в этой стране в пять раз больше население. Соответственно и масштабы в пять раз больше. В том числе и «зон процветания», которые видят иностранцы и восхищаются. Ведь если гражданин иной страны, не слишком понимающий наши реалии, приедет в Москву, он тоже останется в убеждении, что мы все наши проблемы уже успешно решили. Так вот Пекин и Шанхай — это еще не весь Китай. У них там своих чудес достаточно. Так, китайцы так же жалуются на засилье бюрократического аппарата. И, несмотря на чудовищно жестокие репрессии Мао Цзэдуна, никуда эта самая бюрократия не делась. Выжила.

Но вернемся в Россию. Особенности современной российской бюрократии лучше всего были показаны в лекции бывшего мэра Москвы Юрия Лужкова «Российские законы Паркинсона». Лужков, скажем так, был не самый плохой руководитель — он знал, о чем говорил. Приведу основные тезисы из этого произведения.

«ЗАКОН НЕИЗБЕЖНЫХ ИСКАЖЕНИЙ, или «хотели как лучше, а получилось как всегда».

Вы, вероятно, помните анекдот: на одном российском заводе стали делать мясорубки, ложки-плошки и прочую бытовую продукцию. Но что бы ни делали, получался автомат Калашникова.

Тут самое смешное, что все это правда. В свое время я занимался проектированием приборов аналитического контроля для химической промышленности. А мой сотрудник Феста Николай Яковлевич все время ездил в Тулу. Там строился наш филиал. Однажды приезжает и говорит: “Знаете, что удивительно: все приборы, все датчики, которые там проектируются, похожи на затвор автомата. Просто диву даешься: конечная конфигурация любого прибора независимо от функции — полная копия затвора”. Поехал, смотрю — точно! И сформулировал для себя этот “закон затвора”. Поначалу он так назывался».

«ЗАКОН ОБЯЗАТЕЛЬНОГО ОБМАНА, или “не нарушишь — не уснешь”

У меня был водитель, честный малый, работал со мной давно. Однажды едем с работы вечером, он говорит: “Сегодня спать не буду”. — “Это почему же?” — “Да так… У меня, вообще-то, бывает бессонница. Но знаете, я заметил: если за весь день не нарушу правил уличного движения, ни за что не усну!”

…Классический метод управления строится на том, что приказы исполняются более-менее точно. Он имеет массу достоинств, этот метод, но при одном условии: приказы должны быть разумными. Ибо при некомпетентном управлении такой механизм быстро разваливает систему. У нас работает иной: каждый отдельный приказ исполняется плохо, зато вся система в целом более устойчива. Потому что приспособилась к выживанию в условиях дурного управления. Помню, в шестидесятые еще годы Хрущев обязал все колхозы сажать кукурузу. Если бы нечто подобное случилось на Западе, где чиновник работает по классической схеме, последствия были бы катастрофическими. А тут — ничего. Все брали под козырек, но никто и не думал относиться к приказу как к предписанию.

И сейчас, заметьте, система выживает по той же схеме. Когда наши радикал-реформаторы решили ввести в одночасье рынок, она отреагировала на них примерно как на ту кукурузу. Законы принимались мгновенно, в МВФ пошли отчеты, что у нас уже полный расцвет рыночной экономики — сплошная приватизация, биржи, банкротства, сорок бочек арестантов. А на деле и биржи не биржи, и приватизация меньше всего ассоциируется с идеей хозяина, и банкротства — скорее лишь способ передела собственности. О таких понятиях, как инфраструктура, а тем более этика рынка, уж и не говорю.

ЗАКОН “НЕТ, НЕВОЗМОЖНО”, или лучший способ загубить проблему

Этот закон я сформулировал, когда впервые съездил на Запад. Меня поразило, что там, когда задаешь человеку проблему, он сразу думает, как ее решить. Конечно, по шаблону, по стандарту, без нашей российской смекалки и выдумки. Но главное, у них установка — решить любой, даже самый сложный вопрос.

У нас веками воспитывалась другая философия. Если поставлена задача, надо найти мотивы, чтобы не решить ее. И этому вовсе не мешает нынешний переход к рынку. “Невозможно” — самое сладкое слово в отечественном деловом лексиконе.

Ты еще не договорил, а тебе уже отвечают: “Нет, не получится”.

ЗАКОН “АВОСЬ”, или принцип оптимальных ожиданий

Речь идет о российском способе принятия решений. Наука говорит: когда данных мало, а риск велик, есть два способа принятия решений. В первом случае (он называется минимаксным) вы анализируете все возможные значения факторов неопределенности и принимаете решение, исходя из их наиболее неблагоприятного сочетания.

Во втором (он зовется минимизацией риска) — учитываете вероятность тех или иных вариантов ситуации и действуете, так сказать, по математическому ожиданию.

Но в России существует третий способ, которого нам не приходилось встречать в серьезных научных работах. Его можно еще назвать законом рискового оптимизма.

Решение ищется при ожидании наилучшего варианта реализации неопределенных факторов по принципу: Авось пронесет!

Трудно даже оценить, как рискует человек, принимающий решения по такому алгоритму. До сих пор не подсчитано, сколько людей уже сложили и, не дай Бог, еще сложат головы из-за подобного способа действия. Хотя, справедливости ради, следует признать, что иногда именно такой подход служил причиной уникальных достижений и открытий, на которые так щедра российская история.

ЗАКОН “ВСЕ И НЕМЕДЛЕННО”, или принцип конечных состояний.

Вы прекрасно знаете, о чем идет речь: по этому принципу мы проводили национализацию в семнадцатом и приватизацию в девяносто втором. Причем, заметьте, делали это разные люди, почти ни в чем не согласные друг с другом.

А почерк один и тот же. Значит, дело не в чем-то индивидуальном. Значит, и наши неолибералы — плоть от плоти народа, что бы ни думали, ни читали на импортных языках.

ЗАКОН “В ОБЩЕМ И ЦЕЛОМ”, или принцип обязательной незавершенности

В России любят всякие начинания. Как мэр, я постоянно получаю приглашения на Первые съезды. И знаете, что заметил? Второй, а тем более третий съезд — большая редкость.

У нас обожают начала, но совершенно невозможно добиться, чтобы что-то было доведено до конца. Строители уже давно сформулировали свой закон Паркинсона:

Ремонт невозможно закончить, его можно только прекратить.

В более общем виде этот закон звучит так: “Добиться выполнения 95 % работы как-то можно, последних пяти — почти исключено”.

ЗАКОН ВРЕМЯНКИ.

Он очень похож на принцип Мескимена:

Всегда не хватает времени сделать работу как следует, но на переделку время находится».

Кстати, мой двоюродный дедушка, работавший крупным начальником на строительстве Мурманска в 1937 году, формулировал это по-другому: «нет ничего более долговечного, чем временные бараки». Когда я в последний раз был в Мурманске, бараки, возведенные в тридцать седьмом, стояли на своем месте.

Но снова дадим слово Юрию Лужкову:

«У меня тут еще много законов. К сожалению, нет времени на них останавливаться. Ну, например: ЗАКОН ЗОНЫ — о том, что у нас всюду заборы и в каждом заборе дырка. Или ЗАКОН БАНЬКИ — о российских способах решать проблемы в неформальной обстановке. Или вот еще очень важный принцип, так сказать, стимулирования труда по-российски: “Вкалывал — отберут, бездельничал — пожалеют”. Еще недавно казалось, что этот принцип уйдет вместе с социализмом. На деле, как пел Высоцкий, “нет, ребята, все не так! Все не так, ребята!” Строй изменился — настрой остался. Вот и решайте, что тут первично, что вторично: социальная система или российский Паркинсон».

В заключение стоит остановиться на вопросе: а можно ли все-таки с бюрократией бороться? Обычно в ответ на этот вопрос раздаются ритуальные заклинания о демократии. О том, что, дескать, гласность и всякие разные общественные институты могут обуздать чиновников. Как, возможно, заметил читатель, автор не испытывает особенного уважения к демократии. Попытки осуществлять «общественный контроль» приводят к появлению соответствующих негосударственных бюрократических структур. А гаже этого нет ничего. Что такое, к примеру, Комитет солдатских матерей, о котором любой человек, уважающий армию, отзывается исключительно матом? Как только борцы против чего-то начинают получать финансирование, они превращаются в таких же чиновников. В этом смысле, как я уже говорил, очень показателен Ленинградский рок-клуб. Который вроде бы возник из самых нонкоформистов. Ха-ха три раза. Едва только он возник, то превратился в ту же бюрократическую структуру. В которой, например, гнобили Виктора Цоя за то, что у него «неправильные» тексты.

Самая радикальная попытка борьбы с бюрократией была предпринята в шестидесятых годах в Китае. Речь идет о знаменитой «культурной революции». В чем ее смысл? Мао Цзэдун, придя к власти, столкнулся с теми же проблемами, что и СССР. В короткий срок невероятно расплодилась новая бюрократия, опиравшаяся на уже описанные вековые традиции. Решить вопрос Мао попытался жестким и решительным ударом. Он дал право молодым людям творить и суд и расправу над чиновниками по собственному разумению. Крови пролилось много. А результат? Спорный результат получился, честно говоря. Но в любом случае подобных экспериментов мы в ХХ веке уже нахлебались. Китайский опыт как-то не вдохновляет. Хотя желающих достаточно.

А по большому счету проблема бюрократии относится к числу глобальных. Таких же, как озоновые дыры, кислотные дожди и глобальное потепление. Такова уж плата за цивилизацию. Как писал российский бард Тимур Шаов, «и некуда бечь, пацаны»…

27 апреля 1722 г.

I

1. Сенату надлежит состоять из тайных действительных и тайных советников, кому от нас ныне повелено и впредь повелено будет, и сидеть по рангам.

2. И кроме их, также и генерала и обер-прокуроров и обер-секретаря и секретарей и протоколиста, никакой незванной персоне не входить в то время, когда советы отправляются.

3. А когда кто впущен будет из высоких персон, то сенаторы велят подать стул, но и то такому, который бы ранг имел между первейшими чинами, а имянно, до бригадира, и почтут ево сесть.

4. И понеже в сенатской канцелярии президенту быть невозможно, того для оной в дирекции быть у генерала прокурора.

II

1. Дело сенатское то, когда кому в коллегии такое дело случится, которое в той коллегии решить невозможно, то те дела президенту коллегии приносить и объявить генералу прокурору, которой должен представить в Сенате.

2. И оное решить в Сенате.

3. А чего невозможно решить, о том, приложа свое мнение, учинить предложение в доклад.

III

1. В ту ж канцелярию должны все губернаторы и воеводы писать о тех делах, которые не прилежат к коллегиям, яко о начатии какой войны, мору, какова замешания или каких припадков.

IV

1. Какие челобитныя поданы будут рекетмейстеру на неправой суд коллегий и канцелярий, которыя к коллегиям не подчинены, то ему, рекетмейстеру, оные приняв, по них доносить нам.

2. И когда те челобитные подписаны будут от нас, дабы о том розыскать.

3. Буде же такие челобитные будут подавать ему во отлучках наших, то предлагать ему Сенату.

4. И по оным те дела брать ему и, росписав все пунктами, дабы что в одном пункте есть, уже бы в другом не упоминалось (понеже во всяком деле челобитчиковом бывают разные дела), и, сделав выписку так, как в ево должности написано, к решению предлагать.

5. И в Сенате розыскивать.

6. И когда придет до сентенции, тогда учинить присягу пред богом в правосудии.

7. И как оная учинена будет, решить самою истинною по регламентам, по присяге, по злобе не посягая и по дружбе и свойству не маня.

8. А кто сие преступит, и о том чинить генералу прокурору по должности ево.

V

В чины вышние выбирать балатированием от советника в коллегии и выше, кроме дворовых чинов, а ниже без балатированья.

VI

1. В Сенате надлежит чины сказывать, о которых ниже изображено,

2. Указы во все государство давать и от нас присланные решить немедленно;

3. и протчие, тому подобные, а имянно: в чины сказывать, из военного — всему генералитету, из государственного и гражданского правительства — министром, в коллегии — президентом, в губернии и в провинции — губернатором, воеводам и комендантом, ассесором, камерирам, рентмейстером и земским и судным камисаром, також — колежским членам, включая секретаря, и протчим; и в губерниях — президентом, в надворные суды, обор лантрихтерам и земским секретарям.

VII

1. Во все вышеписанные чины, в которых надлежит быть из дворян, на каждое убылое место по ведомостям из коллегий и из протчих мест, из которых требовано будет, велеть представлять геролдмейстеру по два или по три человека достойных.

2. А в которые места надлежит быть не из дворян, в те представлять те из коллегий за подписанием рук всей коллегии, а из протчих мест, откуды кто требует, за ево ж рукою, и протчих при нем товарыщей, также по два или по три человека достойных на одно.

В Коллегиях дела управлять в будущем 1719 году старым, а с 1720 года новым манером, понеже новым манером еще не управились; такожде и в Губерниях до 1720 года управлять по прежнему, как управляли по Его Царскаго Величества указам Губернаторы со товарищи; того ради во все Губернии и в Канцелярии и в Приказы объявить указами, дабы по посланным из тех Коллегий указам во всем были послушны; а какое дело в которой Коллегии по Его Царскаго Величества указу управлять велено, и в чем Губернаторам с товарищи в коей Коллегии надлежит быть послушным, о том при указах послать ведение.

О должности Коллегий, что в которой управлять надлежит 

1. Чужестранных дел (что ныне Посольской Приказ). Всякия иностранныя и посольския дела и пересылка со всеми окрестными Государствы, и приезды Послов и Посланников, и приезды курьеров и других иноземцев.

2. Камор (или казенных сборов). Всякое расположение и ведение доходов денежных всего Государства.

3. Юстиция (то есть расправа гражданских дел). Судныя и розыскныя дела; в той же Коллегии в ведении и Поместной Приказ.

Ревизией. Счет всех Государственных приходов и расходов

5. Воинской. Армия и гарнизоны и все воинския дела, которыя были ведомы в Военном Приказе, и которыя прилучаются во всем Государстве.

6. Адмиралтейской. Флот со всеми морскими воинскими служители, к тому принадлежащими морскими делами и управлении.

7. Коммерц. Смотреть над всеми торгами и торговыми действии.

8. Штатс-Контор (казенный дом). Ведение всех Государственных расходов.

9. Берг и Мануфактур. Рудокопные заводы и все прочие ремесла и рукоделия и заводы оных и размножение, при том же и артиллерия.

(25 июня 1811 г., фрагменты)

(Манифест явился завершением министерской реформы, начатой введением министерств в 1802 году. «Общее учреждение министерств» было разработано М.М. Сперанским. Является классикой бюрократической литературы. — А. Щ.)

Глава III. Управление и состав министерств

§ 16. Управление каждого министерства вверяется лицу, по непосредственному его императорского величества избранию определяемому со званием министра, главного директора или главноуправляющего.

§ 17. В отсутствие министра, или во время болезни, его управление вверяется товарищу его в тех министерствах, где звания сии ныне состоят или впредь установлены будут.

§ 18. Министерство управляется по точному разуму и силе сего общего и частных учреждений и других существующих и впредь издаваемых узаконений.

§ 19. Главные части, министерство составляющие, суть: 1. Департаменты, 2. Совет министра, 3. Общее присутствие отделений, 4. Канцелярия министра, 5. Особенные установления, при некоторых министерствах состоящие.

Отд. I. Состав департаментов

§ 20. Каждый департамент делится на столько отделений, сколько есть главных частей, и по тому же порядку отделения делятся на столы.

§ 21. Каждый департамент состоит в управлении одного директора, который и ответствует за точное исполнение всего, что постановлено уставом и учреждением той части.

§ 22. При директоре полагается секретарь для исправления разных дел и поручений, общих всем отделениям.

§ 23. Каждое отделение департамента имеет начальника отделения, и каждый стол управляется столоначальником.

§ 24. В числе отделений при каждом департаменте состоит архив.

Отд. II. Состав Совета при министре

§ 25. В министерствах, коих предметы по пространству их разнообразию разделены на многие департаменты, для рассмотрения дел, требующих по важности их общего соображения, учреждается Совет министра. Предметы его означены подробно в 5-й главе сего учреждения.

§ 26. В Министерствах военных, так как и в Министерстве иностранных дел, соединение всех департаментов сохраняет имя коллегий.

§ 27. Совет министра составляется из всех директоров департаментов.

§ 28. Совет составляется под председательством министра, или его товарища, или же одного из директоров, по усмотрению министра.

§ 29. В Министерствах военных могут присутствовать в Совете особые члены, по временам к тому определяемые.

§ 30. Во всех министерствах в Совет могут быть прилагаемы, по усмотрению министра и по свойству дел, члены посторонние, как-то: владельцы заводов по мануфактурам, знаменитое купечество по делам коммерческим и тому подобные.

Отд. III. Состав общего присутствия

§ 31. В департаментах, коих предметы по пространству их и разнообразию разделены на многие отделения, для рассмотрения дел, требующих общего соображения, составляется Общее присутствие. Предметы его означены подробно в 5-й главе сего учреждения.

§ 32. Общее присутствие департамента составляется под председательством директора из начальников отделений.

§ 33. В Общее присутствие могут быть приглашаемы члены посторонние, как-то: фабриканты, заводчики и тому подобные, по усмотрению директора.

§ 34. По части ученой, художественной и искусственной в Общем присутствии могут быть особые члены, определяемые министром по представлению директора.

Отд. IV. Состав Канцелярии министра

§ 35. Для производства общих дел, до всех департаментов относящихся, и для предметов, непосредственно разрешению министра подлежащих, учреждается Канцелярия.

§ 36. Канцелярия министра делится на отделения и столы, соразмерно количеству и роду дел.

§ 37. Канцелярия управляется директором и состоит из начальников отделений, из секретарей и нужного числа писцов.

§ 38. В некоторых министерствах, как-то: в иностранном, обоих военных и полиции, Канцелярии министров учреждаются на особенном положении, роду дел их свойственном и частными учреждениями определенном.

Отд. V. Состав особенных установлений

§ 39. В тех департаментах, кои по пространству их дел состоят из многих отделений, для общей связи письмоводства учреждается особенная канцелярия при директоре.

§ 40. Для управления сей канцелярии полагается правитель канцелярии; под его ведением состоят журналист, экзекутор, казначей и нужное число их помощников.

§ 41. В тех департаментах, кои имеют в ведомстве и управлении своем знатные суммы, полагаются, под непосредственным ведением директоров, счетные отделения, или счетные столы, смотря по числу и свойству сих дел. Счетные отделения разделяются на столы контрольный и бухгалтерский.

§ 42. Счетные отделения состоят под ведением начальников отделений. Для управления столов по счетной части полагаются контролеры и бухгалтеры, а по прочим столоначальники с нужным числом помощников.

§ 43. В министерствах, кои по роду вверенных им дел имеют некоторое отношение к судной или тяжебной части, назначаются для сего особенные установления, как, например: в Министерстве военном, в управлении горном и других.

§ 44. Некоторые из департаментов, по свойству вверенных им дел, имеют особенные установления, к наукам и художествам принадлежащие, как-то: ученые комитеты, чертежные, лаборатории и тому подобные временные или всегдашние заведения.

§ 45. При некоторых департаментах определяются переводчики, и где нужно, их помощники.

§ 46. В некоторых департаментах под ведением министра и директоров полагаются особенные чиновники для исполнения разных поручений, для обозрений и поверки следствий и тому подобных занятий.

§ 47. Министерские канцелярии и департаменты могут иметь некоторое число молодых людей сверх штата для приобучения их к делам по разным частям ведения министерств и департаментов.

Глава IV. Порядок, определения, увольнения, производства в чины и наград

§ 48. Министры и товарищи их определяются и увольняются по непосредственному высочайшему усмотрению.

§ 49. Директоры департаментов и канцелярии министра определяются и увольняются высочайшею властию по представлению министра.

§ 50. Начальники отделений и прочие чины, им равные, определяются и увольняются по представлению директора министру, а министр представляет их на высочайшее утверждение.

§ 57. Определение и увольнение всех прочих чинов, составляющих департаменты и канцелярии министра, производится министром по представлению директора.

§ 52. Определение и увольнение нижних канцелярских чинов, положенных по штату канцелярии и департамента, предоставляется директору.

§ 53. Все чиновники высших и нижних классов, при определении их к должностям, так как и при производстве в чины, обязаны дать законом установленную присягу: директоры и начальники отделений дают оную в Правительствующем сенате, прочие в департаментах.

§ 54. Увольнение в отпуску на один месяц с получением жалованья и более месяца без получения жалованья, производится на том же основании, как и определение к должностям, то есть: от кого зависит представление и определение к местам и утверждение на оных, от той же власти зависит и увольнение в отпуск.

§ 55. Отрешение от должностей и предание суду производится тем же порядком, как и определение к местам и увольнение от оных.

§ 56. В упущениях должностей и отступлениях от закона, открывшихся по делам и следствиям, директор предает суду чинов, им самим определяемых, а о прочих представляет министру.

§ 57. Представление о производстве в классные чины восходит от директора к министру, и от него по рассмотрении препровождаются, куда следует, по установленному порядку.

§ 58. По представлениям подчиненных департаменту начальств, директор, составляя под своим надзором списки, представляет министру удостаиваемых им к награждению чинами.

§ 59. Производство нижних неклассных чинов предоставляется директору.

§ 60. Представление к разным наградам по службе производится по директорах министром, а о прочих по предварительным представлениям директоров министру.

Глава V. Порядок производства дел

Положения общие

§ 62. Первоначальная обязанность каждого министерства есть собрать и составить самые верные сведения о настоящем положении его части о законах, уставах и учреждениях, к ней относящихся, так, чтоб все предметы, в состав ее входящие, содержимы были в точной известности.

§ 63. Собрав сии сведения и тем самым основав статистику каждой части, должно постепенно усовершать ее посредством срочных ведомостей, табелей и верных описаний. Сюда принадлежит собрание планов и карт в тех департаментах, в коих по свойству их дел сведения сии необходимы.

§ 66. Уставы и учреждения по временам должны быть дополняемы разными постановлениями, кои по течению дел представятся необходимыми.

§ 67. Чем точнее и полнее в каждом департаменте собраны будут сведения о положении его части, чем яснее и совершеннее будут его уставы и учреждения, тем производство дел будет правильнее, и число их менее.

Отд. I. Вступление дел

§ 81. Бумаги, по внесении их в журнал, распределяются по департаментам и отделениям канцелярии, по их принадлежности.

§ 82. Для связи дел вообще наблюдается, чтоб бумаги сколь можно менее уклонялись от установленного им пути в департаментах. Канцелярия министра должна более заниматься правильным размещением дел и исполнением особенных приказаний министра, нежели производством дел обыкновенных, кои, без нужных в своем месте справок, редко без запутанности могут быть окончены.

Отд. II. Движение дел

§ 90. Дела, вступившие в министерство, получают дальнейшее свое движение или производство по свойству их и принадлежности:

1) в канцелярии министра,

2) в департаменте,

3) в Совете министра,

4) в общем присутствии отделений,

5) в особенных установлениях.

II. Движение дел в департаментах

§ 98. Предписания министра и бумаги с надписью «нужное» и «в собственные руки» представляются немедленно директору и в то же время получают свое исполнение. Прочие бумаги, по получении их, пополняются всеми нужными сведениями и в назначенный час докладываются директору начальниками отделений.

§ 99. В прекращении излишней переписки бумаги докладываются в подлиннике без особенных выписей.

§ 100. Если дело по существу его требует пояснения или соображения с прежним производством, то в отделении, к коему оно принадлежит, составляется по оному записка за подписанием начальника отделения и скрепою столоначальника и представляется директору.

§ 101. Вообще все справки, сведения, записки, переводы и тому подобное, не иначе могут быть представляемы, как за подписанием тех, коими они были составляемы.

§ 102. Дела в отношении к их приготовлению и исполнению разделяются на текущие, чрезвычайные и не терпящие времени.

§ 103. Под именем дел текущих разумеются:

1. Все дела, входящие в департамент по срокам и правилам единообразным, как-то: срочные ведомости, донесения о получении предписаний и тому подобные.

2. Представления об определениях, увольнениях, паспортах, наградах и поощрениях, на кои существуют единообразные правила.

3. Дела обыкновенные, коих разрешение требует единого соображения с уставом, учреждениями или предшествовавшими предписаниями.

4. Все сведения, служащие к объяснению дела и к приуготовлению его нужными справками.

5. Дела, следующие к обнародованию для повсеместного сведения и извещения.

§ 104. Все дела текущие разрешаются в департаменте.

Исполнение по оным изготовляется в своем отделении: они подписываются директором, скрепляются начальником отделения, и отправляются немедленно. Бумаги, в коих сообщаются только нужные сведения, подписываются одним начальником отделения.

§ 105. Из дел текущих, по изготовлении их, представляются министру следующие:

1. Дела, предполагающие переписку с местами и лицами, министру равными.

2. Те дела, кои особенно предназначит он к своему усмотрению или разрешению, как-то: определение, увольнение, награды, назначение сумм, сведения о их движении и тому подобное.

§ 106. Под именем дел чрезвычайных разумеются:

1. Все те дела, кои не могут быть разрешены существующими положениями, и требуют новых правил и дополнений.

2. Дела и происшествия, требующие, по важности их, принятия особенных мер, взыскания ответов, подтверждений, или преданий суду за упущения или злоупотребления.

Отд. III. Исполнение и отправление дел

§ 148. Все бумаги, исходящие из министерства, делятся на два главные рода: одни из них содержат переписку министра, другие переписку департамента.

§ 149. Переписки сии различаются не по роду дел, но по различной степени власти, присвоенной министру и департаменту и подробно означенной во второй части сего учреждения.

§ 151. Все прочие бумаги, переписку министерства составляющие, принадлежат к его департаментам, исключая те случаи, где министр признает нужным сделать от своего имени подтверждение или понуждение.

§ 152. Все исходящие бумаги, переписку министра составляющие, изготовляются в департаментах по их принадлежности, скрепляются предварительно директором департамента и представляются министру к подписанию.

§ 153. Если министр признает изготовленное исполнение недостаточным, он поручает исправить и дополнить его под непосредственным своим руководством. В сем случае директор департамента не обязан уже скреплять исполнения, но для связи и порядка дел бумаги сии, по подписании их, вместе с прочими отсылаются в департамент, записываются в журнал исходящих и отправляются по их принадлежности.

§ 154. Бумаги секретные и по особенным поручениям министра, к предметам департамента не принадлежащие, изготовляются в канцелярии министра, представляются директором оной или начальником отделения и отправляются по принадлежности.

§ 155. Бумаги, составляющие переписку департамента, исходят из оного по определенной форме, за подписанием директора и за скрепою начальника отделения. Они изготовляются в своих отделениях и представляются директору на том же основании, как бумаги, изготовленные в департаменте, представляются министру.

§ 156. Бумаги, коих предмет есть требование или сообщение каких-либо сведений, запросы, справки и тому подобные, подписываются начальником отделения и отправляются за скрепою столоначальника.

§ 157. Никакая бумага не исходит ни из департамента ни из канцелярии прежде, нежели она будет внесена в журнал исходящих.

§ 158. Два журнала исходящих полагается как в департаментах, так и в канцелярии, — общий и частный.

§ 159. В общий журнал вносятся все бумаги, исходящие по департаменту и канцелярии, самым кратким означением их содержания. В частный вносятся все бумаги, исходящие по каждому отделению департамента и канцелярии, во всем пространстве (от слова до слова).

§ 160. В общий журнал вносятся все бумаги без различия, по мере их отправления. Бумаги, тайне подлежащие, не вносятся в общий журнал, но отправляются прямо по внесении их в журнал частный, особенно для сего назначенный.

§ 161. Частный журнал разделяется на три части: в одну вносятся высочайшие указы, по министерству исходящие, в другую переписка министра или департамента, в третью бумаги, тайне подлежащие, где они находятся.

§ 162. Отпуски всех бумаг прилагаются к делам и отдаются в свое время при надлежащих описях в архив.

§ 163. Архив имеет два рода описей: одну общую по алфавиту, другую частную, разделенную на столько частей, сколько есть отделений.

§ 164. Никакое дело и никакая выписка не исходят из архива вне департамента без точного приказания директора; в департаменте же дела и выписки обращаются по запросам начальников отделений.

§ 165. Для успешнейшего хода дел все бумаги отправляются прямо из каждого отделения, по записке содержания их в общий журнал. В частный журнал они вносятся с отпусков, при делах оставляемых. Отпуска сии должны быть сверены и скреплены подписью столоначальника.

§ 166. Исходящие бумаги отправляются за печатью того места, от коего они исходят. Посему каждый департамент и каждая канцелярия имеют свою печать с надписью. Хранение сей печати особенно вверяется директорам, а от них поручается начальникам отделений. Все бумаги должностные не иначе печатаются, как сими печатями. В частной и личной переписке разных чиновников строго запрещается употребление казенной печати, под опасением взыскания по законам.

§ 167. В делах, требующих публичного извещения просителей, вызова подрядчиков и тому подобных, положения и решения министров и департаментов доставляются для напечатания в Ведомостях, за подписанием министра, если объявление исходит от его имени, или директора, когда оно принадлежит к делам департамента.

Глава IX. Порядок подчиненности

§ 369. Строгое сохранение подчиненности во всех отношениях есть первый признак благоустройства в министерстве.

§ 370. Директоры департаментов и канцелярии непосредственно подчиняются министрам; начальники отделений директорам, столоначальники начальникам отделений, прочие чины столоначальникам.

§ 371. Экзекуторы, казначеи, контролеры, бухгалтеры, начальники архива и чертежной подчиняются непосредственно директору, а им подчиняются их помощники и чины, к званиям их принадлежащие.

§ 372. Чиновники, определяемые для исправления особенных поручений по департаментам, состоят в непосредственном подчинении директорам.

§ 373. Каждое лицо, состоящее в службе, обязано оказывать уважение к предпоставленному над ним высшему лицу, принимать от него приказания и исполнять их с точностию.

§ 374. Никто не может вменять себе в предосуждение, когда быв старший чином, в порядке службы и по распределению должностей министерстве, подчинен будет младшему. В сем положении он должен исполнять приказания лица, над ним предпоставленного, без всякого пререкания.

§ 375. Всякое неуважение к начальству, изъявленное в делах службы письменно или словесно, взыщется строго по законам.