Неясные, сумбурные сны внезапно отпрянули. Я почувствовал, что просыпаюсь и что голова моя раскалывается от тупой ноющей боли в висках. Задыхаясь, я привстал на локтях и сразу же ощутил, как побежали по лицу, по рукам, по спине тысячи быстрых струек горячего пота. Мне не хватало воздуха в этой тесной каменной коробке, накалившейся за день под немилосердными лучами солнца. Мне казалось, что еще немного, и я потеряю сознание, задохнусь, умру.

Поспешно, кое-как одевшись, я неверными шагами пересек комнату, нащупал дверь и вышел во двор.

Было далеко за полночь, и черное небо, унизанное звездами, чуть посерело и уже не казалось таким бархатным, каким оно по ночам бывает здесь, в Индиях[1]. Живительной прохладой веяло с невидимых гор, и я полной грудью вдыхал свежий воздух, упоительный после духоты вонючей комнатки, в которой я задыхался всю эту долгую ночь. Я знал, что скоро, через несколько часов, солнце опять обрушит на землю свои палящие лучи, что недолго смогу наслаждаться предутренней прохладой, но мне не хотелось думать о знойном и тоскливо длинном дне, который наступит и, наверное, опять не принесет мне ничего, кроме напрасных ожиданий и бесплодной надежды.

Слава богу, теперь я здоров. Почти здоров, но скоро буду совсем крепок, и тогда, быть может, кончится мое заточение, и я снова смогу чувствовать себя способным совершить нечто большее, чем то, что успел сделать за свои семнадцать лет. Вот уже около двух недель, как я встал с постели, и каждый день щедро прибавляет мне сил, наполняет меня радостным ощущением возвращения к жизни.

Хвала святому Яго! Это его милосердие удержало костлявую руку смерти, уже занесшей было косу над моей головой. Проклятая индейская лихорадка, терзавшая меня два долгих месяца, не смогла пересилить мое страстное желание жить. Жить, чтобы хотя бы краем глаза увидеть то, о чем так жарко мечталось в пыльном Медина-дель-Кампо, родном моем городишке, оставшемся где-то там, далеко-далеко за морем, в благородной и бедной Кастилии.

Я стоял, прислонясь спиной к теплой стенке, и мои глаза мало-помалу привыкали к редеющей темноте уходящей ночи и уже стали различать знакомые силуэты коновязи, сараев, колодца… Постылый двор, как надоел ты мне, как опротивело все, что связано с тобой и твоим хозяином! Хотя, быть может, не проклинать, а молиться мне следовало бы на колченогого кабатчика, который милостиво приютил умирающего безвестного юнца.

Впрочем, Родриго Перес не остался в накладе, проявив заботу обо мне. Двести песо[2] и шитый золотом камзол пополнили его имущество, об истинных размерах которого не догадывается даже его жена, донья Исабель. Только конь, шпага да жалкая горстка монет, каким-то чудом не украденных постояльцами, остались еще при мне. И кто знает, продержусь ли я на эти крохи до прибытия замечательного человека, о котором я столько слышал и которого так страстно жду? Что будет, если сеньор Орельяна задержится еще на несколько месяцев или — великий боже! — откажется от своего намерения найти и покорить таинственную страну Корицы? Неужели придется мне тогда, как жалкому и безродному оборванцу, взять в руки толстую плеть надсмотрщика и стать орудием корыстолюбивого Родриго, его смиренным слугой? Мечтая об Индиях, я видел себя отважным рыцарем-христианином, покорителем язычников, мечом добывающим славу Кастилии и Леону. Как же смириться мне теперь с мыслью, что не с раскрашенным жестоким дикарем, а с жалким индейцем рабом придется теперь иметь дело отважному идальго[3], что не мечом и боевым кличем, а плетью и понуканием вооружится он, попав в страну своих грез, в суровый и древний город Кито…

Я даже застонал, представив на миг, какая участь будет уготована мне, если Франсиско де Орельяна раздумает покинуть Сантьяго-де-Гуякиль и не прибудет в Кито. Мой стон, негромкий, но явственный в предутренней тишине, разбудил собак, спавших в глинобитном сарайчике в нескольких шагах от меня. Послышалось глухое ворчанье, затем тявканье щенят — и снова все смолкло. Огромные псы, которых растил Родриго, видимо, почуяли присутствие белого человека и потому не подняли тревоги: свирепых псов Перес держал для охоты на индейцев. О том, как тренирует Родриго своих собак, мне с ухмылкой рассказывал надсмотрщик Гутиерес, и, признаться, даже косноязычный его рассказ заставил меня содрогнуться. Я ненавижу людей, жестоких к беззащитным и слабым. Пусть даже к индейцам.

Мне не хотелось нарушать тишины, и потому, неслышно ступая, я отошел подальше от хозяйской псарни и остановился на середине двора. Вглядываясь в темноту, я тщетно старался увидеть размытые очертания горных куполов, со всех сторон охраняющих сонный Кито.

Горы Индий! Я так и не смог познакомиться с ними как следует: в лихорадочном полубреду, терзаемый болезнью, я не смотрел на них, когда караван тащился через хребты по дороге от Сантьяго до Кито. Только первые дни пути остались в моей памяти — о том, как очутился я на жесткой постели в доме Родриго, я узнал много дней спустя, после окончания перехода.

Родриго рассказал мне, как мало надежд на мое выздоровление питали все, кто видел меня в ту пору: тропическая лихорадка унесла здесь не одну сотню могучих и закаленных людей. Трудно было надеяться, что выживет отощавший и обессилевший молодой идальго, так недавно покинувший берега Испании и совсем не привыкший к жестокому индейскому климату.

А потом, когда болезнь уже, казалось, била отбой, когда я впервые смог пошевелить пересохшими губами и задать Родриго вопрос о своем дяде, новость, которую я узнал от него, чуть было снова не отправила меня в могилу. Пряча глаза, Родриго хмуро сообщил, что доблестный Кристобаль де Сеговия, мой двоюродный дядя, под знаменем губернатора сеньора Гонсало Писарро отправился в составе большого войска на поиски таинственной земли Корицы. Они вышли в поход за два дня до моего прибытия в Кито, и, не подкарауль меня болезнь, быть может, я и успел бы тогда догнать отряд благородного Гонсало.

Для меня эта весть была страшным ударом: дядя был единственным человеком, на которого можно было рассчитывать в этой чужой стране. Сотни лиг преодолел я морем и сушей, пробираясь из Гаваны в Кито, чтобы опереться на его крепкую руку и вместе покорять неведомые страны, полные тайн, сокровищ и чудес. И вот рухнули надежды, опрокинулись планы — с уходом войска сеньора Писарро Кито превратился в скучный городок, где теперь нечего было делать…

Несколько дней я не мог ничего есть, и добрая сеньора Перес насильно вливала мне в рот жирное целебное варево, которое готовила специально для меня. Я начал слабеть, упал духом, тоска лишила меня всех желаний и стремлений, сделав безразличным ко всему. И только известие о возможном приходе капитана Франсиско де Орельяны, который должен был идти на поиски страны Корицы вместе с Писарро, придало мне новые силы. Даже маленькая надежда иногда сильнее большого горя: так было и со мной.

Но дни проходят за днями, истачивая мою надежду, опустошая мой и без того уже тощий кошелек. Оттого-то все неспокойнее становятся мои сны, все мрачнее мысли о будущем. Да, видно, вскоре придется мне взять в руки плетку надсмотрщика на плантациях Родриго Переса…

Погруженный в невеселые раздумья, скрестив на груди руки, я стоял посередине пыльного двора, потеряв ощущение времени, не замечая, что чернота ночи сменилась предрассветной сероватой синевой и все вокруг приобрело четкость и объемность. Я подумал, что моя унылая фигура, наверное, выглядит со стороны довольно-таки смешно. Вот-вот должны были проснуться обитатели двора Родриго — надсмотрщики, слуги, и мне не хотелось давать им повод для наглого зубоскальства. Вздохнув, я опустил голову и побрел к своей каморке.

Но дойти до двери не успел: неясные звуки, раздавшиеся за спиной, заставили меня остановиться. Я обернулся и прислушался: неровный, прерывистый шум раздался теперь уже явственнее. Он доносился издалека, и определить его происхождение было трудно. И вдруг я отчетливо услышал далекое-далекое лошадиное ржание…

Франсиско де Орельяна! Не знаю почему, но в то же мгновение в моем мозгу родилась твердая уверенность. Это он, Орельяна, это его отряд приближается к городу, неся мне долгожданное спасение!..

Странное оцепенение овладело мной. Удивительно, но я не ощущал радости от сознания, что наконец дождался того, о чем мечтал столь долго. Я чувствовал себя усталым и опустошенным — видно, сказались волнения и тревоги, пережитые за последнее время, и теперь будто что-то сгорело в моей душе, оставив там лишь холодное пепелище. Вяло переступая внезапно ослабевшими ногами, я пересек двор, вышел на улицу и, пройдя шагов сто, прислонился спиной к гладко отесанному каменному столбу. Так я стоял и глядел в сторону гор, пока звуки приближающегося отряда не стали хорошо различимы. Теперь уже отчетливо был слышен цокот копыт о каменистую дорогу, отдельные громкие восклицания и смех. И когда сквозь сильно поредевшие сумерки я различил группу неспешно движущихся в мою сторону всадников, оцепенение мгновенно прошло. Я почувствовал, что еще секунда, и, как уличный мальчишка, с ликующим криком ринусь навстречу солдатам, что глаза мои наполняются слезами, что сердце готово выпрыгнуть из груди.

Но я все же нашел в себе силы сдержаться. Когда до головы колонны оставалось локтей тридцать, я оторвался от столба и шагнул к дороге.

В первые мгновения меня никто не заметил: ехавшие впереди смотрели прямо перед собой, в сторону дома Переса.

— Это здесь, сеньор, — раздался веселый хрипловатый голос одного из солдат. — Родриго я знаю, как своего брата. Родриго… Стой! Кто это?! Стой! — заорал он испуганно.

Немудрено было ему перетрусить: я появился неожиданно и бесшумно, как привидение.

Не обращая внимания на него, я спокойно сделал еще несколько шагов и лишь потом остановился.

Теперь меня уже заметил весь авангард колонны. Двое из солдат повернули коней и подъехали ко мне вплотную, остальные, переговариваясь, продолжали двигаться по дороге.

— Кто ты? — отрывисто спросил широкобородый могучий солдат, чуть не наезжая на меня. Его маленькие глаза смотрели из-под нависших бровей холодно и отчужденно.

Другой всадник, помоложе, перегнувшись с седла, внимательно вглядывался в меня. Его лицо тоже не выражало особой приветливости.

Только бог один знает, как трудно мне было сдержать себя, чтобы не броситься к ним и не расцеловать их угрюмые, недоверчивые и все же такие дорогие для меня лица. Но, во-первых, рядом с моей головой была лишь морда коня, а, во-вторых, я не мог уронить в их глазах достоинство испанского дворянина. Поэтому, чуть отведя рукой в сторону теплую конскую морду, но не отступив ни на шаг, я как можно более торжественно произнес:

— Идальго Блас де Медина из Кастилии желает говорить с доблестным сеньором Франсиско де Орельяной.

Но голос мой дрожал.

Они переглянулись и снова уставились на меня.

— Ишь ты, — насмешливо сказал широкобородый, — какой быстрый. С сеньором капитаном, значит, решил поболтать. И время выбрал подходящее. Ай да парень!..

Молодой солдат засмеялся. Но я заметил, что он смотрел на меня теперь более благожелательно, чем раньше.

— Мне нужен сеньор Орельяна, — твердо повторил я.

Только потом, много дней спустя, я понял, насколько глупым было мое поведение в то раннее утро. В самом деле, у меня не было никакой необходимости требовать немедленной встречи с капитаном: ведь отряд направлялся не куда-либо, а в Кито. Вполне естественным и понятным было желание солдат скорее прибыть на место и отдохнуть после трудного похода.

Но слишком долго я ждал, чтобы быть способным повременить даже несколько часов. К тому же меня уязвил пренебрежительный тон старого солдата. Упрямо сдвинув брови, я смотрел ему прямо в глаза и чувствовал, что радость в моей душе сменяется раздражением и обидой.

Видимо, моя настойчивость показалась им подозрительной. Они отъехали на несколько шагов и вполголоса посовещались. Я не мог слышать, о чем они говорили, но мне показалось, что я различил слова: «будет поздно», «кинжал» и еще «Гонсало»… Потом бородач пришпорил коня и поскакал вслед скрывшемуся в утренней дымке отряду.

— Пойдемте, сеньор, — негромко сказал молодой солдат, подъезжая ко мне. Я по акценту безошибочно узнал в нем бискайца[4]. — Все будет хорошо, сеньор Медина. Не бойтесь…

Сочувствие, которое прозвучало в его голосе, больно задело мое самолюбие. Черт побери, разве я должен чего-то бояться? И разве может грозить опасность испанскому дворянину от таких же верных христиан, как и он? Пожав плечами, я ничего не осветил бискайцу и направился к дому Родриго Переса. Солдат тронул поводья и пустил коня шагом, чуть отставая от меня.

Так, не проронив больше ни слова, мы пошли вслед за отрядом. Если бы кто-нибудь видел нас в этот час, он непременно принял бы меня за арестованного, а моего спутника — за конвоира. Это бесило меня, но я решил сдерживаться: в конце концов, главным сейчас было увидеться с Орельяной, всем остальным можно было и пренебречь. Хотя… Признаться, совсем не такой представлял я свою первую встречу с отрядом славного капитана Франсиско де Орельяны…

Когда мы приблизились к дому моего хозяина, я понял, что во дворе Переса происходит что-то неладное. Сквозь широко распахнутые ворота было видно, как солдаты, даже не привязав коней, сгрудились посередине двора. Они оживленно галдели, слышалась крепкая брань, негодующие возгласы. На нас никто не взглянул. Сопровождавший меня молодой бискаец спешился и поискал глазами коновязь. К нему торопливо подбежал маленький кривоногий солдат с круглым лицом, изрытым оспой.

— Ты слышал, Хоанес, ты слышал? — выкрикнул он, зло кривя тонкогубый рот. — Проклятый Гонсало… Он ушел! Ты понял?! Ушел! Вместе с гарнизоном ушел, провались он в ад, порази его лихорадка!..

Услышав его слова, бискаец вздрогнул и выронил повод. Его обросшее маленькой курчавой бородкой лицо стало беспомощным и растерянным, и тут я увидел, что он, наверное, немногим старше меня.

— К-как же, — заикаясь, тихо вымолвил он, — как это… ушел?..

— Эх! — сердито махнул рукой кривоногий, — не стал нас ждать, и все тут. Да ну тебя!..

Он круто повернулся и опять побежал к толпе. Но в это время круг, который образовали солдаты, дал трещину, освобождая кому-то проход. Я увидел, что ко мне приближается высокий красивый человек, в богато расшитом камзоле. Его загорелое лицо пересекала наискось черная бархатная лента, закрывавшая глаз. Рядом с ним я увидел широкобородого солдата и Родриго Переса, торопливо ковылявшего на своей деревяшке. Впрочем, его сразу же оттеснили возбужденные, галдящие солдаты. Остановившись от нас в двух шагах, человек с повязкой на лице мельком взглянул на меня и повернулся к широкобородому.

— Это и есть твой шпион, не так ли, Муньос? — холодно спросил он.

Я шпион?! Кровь бросилась мне в голову. Не сознавая, что делаю, я сжал кулаки и двинулся на обидчика — и в ту же секунду был схвачен десятком сильных рук.

— Сейчас мне некогда. Присмотрите за ним, — равнодушно сказал одноглазый идальго. Он еще раз окинул меня цепким взглядом, и тонкая усмешка тронула его губы. Потом повернулся и в сопровождении нескольких солдат быстро направился к дому.

Таким я впервые увидел знаменитого конкистадора[5], покорителя Кулата, одного из завоевателей Куско, Трухильо, Кито и Лимы, славного капитана по имени Франсиско де Орельяна.

Судьба ехидно посмеялась надо мной: солдаты Орельяны заперли меня в ту самую отвратительную комнату, где я томился долгие недели болезни. Сторожить меня, вероятно, никому не хотелось: я слышал, как переругивались солдаты, подпирая дверь снаружи колом, и как потом ушли, продолжая громко осуждать бесстыдный поступок Гонсало Писарро, который коварно нарушил договоренность с капитаном о совместном походе в страну Корицы. Теперь до меня доносились лишь приглушенные толстой дверью обрывки разговоров, ржание коней да злобный лай обалдевших от шума псов Родриго.

Первые полчаса своего неожиданного заключения я метался в ярости по комнате, не находя себе места, не в силах примириться с тем, что произошло. Я готов был броситься на дверь, вышибить ее и ринуться к капитану, чтобы доказать ему, что он не вправе держать под стражей дворянина, искренне готового вручить ему сердце и шпагу, что всему виной проклятое недоразумение. Я не сомневался, что широкобородый, которого я невзлюбил с первого взгляда, внушил Капитану дурные мысли обо мне. Но больше всего я негодовал на Родриго Переса — ведь он одним только словом мог развеять всяческие подозрения, ибо ему, как никому другому, было хорошо известно, что я собой представляю. Жалкий трус, как он был перепуган и бледен, когда пытался на своей деревяшке поспеть за капитаном! Уж ему-то нечего было бояться — в конце концов, не его вина, что Писарро ушел раньше времени. Решил промолчать, видя гнев Орельяны, а еще бывший конкистадор!.. Рассказывает о своих подвигах! Хвастун он, а не храбрец.

Наконец, мне надоело метаться от стены к стене. Я прилег на свою убогую постель и предался невеселым размышлениям. Никогда раньше не думал я, что окажусь таким неудачником. Невезение преследовало меня: заболел в дороге, опоздал прибыть в Кито, а сейчас вот, подозреваемый чуть ли не в шпионаже, подобно пленному, индейцу, заперт в четырех стенах и совсем не знаю, как повернется моя судьба.

Я лежал с закрытыми глазами, наверное, около часа, и сам не заметил, как уснул. Не знаю, сказалась ли моя слабость после болезни или, быть может, тревожная нынешняя ночь, но, так или иначе, я уснул и пробудился лишь от звуков громких голосов.

Открыв глаза, я увидел, что дверь в мою каморку распахнута настежь, что на дворе уже вовсю палит полуденное солнце и что возле моей постели стоят двое солдат — уже знакомый мне бискаец и другой, низенький и толстый, с седеющими усами на оплывшем лице пропойцы.

— Спит — и хоть бы что! — восторженно воскликнул толстяк. — С чистой совестью, значит, не боится, значит… Верно ведь, а?..

Бискаец засмеялся и подмигнул мне.

— Вставайте, сеньор. Капитан хочет говорить с вами. Торопитесь, пока не раздумал…

Слава богу, теперь-то все объяснится! Будто пружина подняла меня с постели.

— Я готов!..

Бискаец пропустил меня и толстяка, окинул внимательным взглядом каморку и вышел последним. Потом он тщательно припер дверь валявшимся возле входа колом, и только тогда мы втроем двинулись через двор — очевидно, сеньор Орельяна остановился в каком-то другом доме, не у Переса.

Когда мы вышли на улицу и направились по ней к центру Кито, я сразу же обратил внимание, что за время моего сна произошло немаловажное событие: в город вошел арьергард отряда Франсиско де Орельяны — пехотинцы и множество индейцев носильщиков, обремененных поклажей. Солдаты сейчас занимались квартирьерством: я видел, как группы по десять-пятнадцать индейцев, сопровождаемые вооруженными солдатами, одна за другой исчезали во дворах горожан Кито, у большинства которых были обширные помещения, где жили их рабы-индейцы, работающие на плантациях.

Я не сомневался, что солдаты принадлежали к отряду Орельяны: усатый толстяк, шагавший рядом со мной, весело заговаривал чуть ли не с каждым из конвоиров, мимо которых мы шли, окликал их по имени, подшучивал и сам громко смеялся над своими грубыми остротами. Как правило, ему никто не отвечал: солдатам, запыленным и усталым, было не до шуток.

Миновав две кривые улочки, мы вышли к площади Святых апостолов и направились к большому мрачноватому строению, расположенному между новой, недавно выстроенной церковью великомученицы Варвары и домом сеньора губернатора Гонсало Писарро. У входа нас остановил часовой, красивый, смуглолицый юноша в темно-зеленом щегольском камзоле из бархата, отделанном серебряным шитьем.

— Капитан занят, — сказал он, с насмешливой улыбкой оглядывая меня.

— Э-э, Агиляр, для кого угодно занят — только не для нас, — живо возразил мой веселый толстяк. — Сеньор Орельяна умирает от желания увидеть вот этого парня…

Он хитро подмигнул мне и, легонько отодвинув плечом Агиляра, прошел внутрь здания. Вслед за ним проследовали и мы с молодым бискайцем. Я успел заметить, как гневно сверкнули глаза Агиляра, задетого бесцеремонностью моего конвоира, и мне показалось странным, что он сдержался и ничем не проявил своего возмущения. Я бы не стерпел, будь на его месте.

Войдя в здание, мы оказались в просторной полутемной комнате с маленькими окнами. Вдоль стен стояли грубые скамьи, вытесанные из камня. В дальнем углу, за столом, сбитым из досок, сидели трое солдат. Они сосредоточенно играли в кости и даже не взглянули на нас. Толстяк сразу же присоединился к ним, а мы с бискайцем сели на скамью около массивной двери, из-за которой чуть слышно доносились голоса. Мне показалось, что я различил хрипловатый тенорок Игнасио Варела, одного из самых богатых жителей Кито, владельца по меньшей мере пятисот индейцев, жестокого и завистливого стяжателя. Но поручиться, что это был Варела, я бы не мог: толстая дверь хорошо поглощала звуки.

Но вот она протяжно скрипнула петлями: из внутренней комнаты вышел хмурый отец Себастьян, священник местной церкви. Невнятно бормоча, он проковылял мимо нас и вышел на улицу. Дверь он оставил полуоткрытой, и теперь я отчетливо различал голос Игнасио.

— Это верная гибель, досточтимый сеньор, — услышал я. — Да, верная гибель. Отец Себастьян дал волю гневу оттого лишь, что горько подумать ему, как бессмысленно сложат свои головы столь храбрые и благородные христианские воины. Ужасы и химеры помутят разум ваших солдат, сеньор, если они осмелятся сделать этот шаг. Нет ничего страшнее этого ада, этого царства смертельных болезней и хищных зверей. Ничто не сможет спасти вас…

— Кроме пресвятой девы Марии, — с заметной иронией перебил Варелу звучный голос. — Мы уповаем на нее, только на нее, сеньор Варела, да еще на собственные силы, да на мужество наших солдат… Не правда ли, мы заслужили себе покровительство свыше? Или вы, сеньоры, думаете иначе?..

Последние слова прозвучали почти угрожающе. Человек, произнесший их, видимо, был не на шутку раздражен.

Некоторое время ему никто не отвечал. Затем раздалось робкое покашливание.

— Осмелюсь ответить вам, благородный сеньор де Орельяна, — послышался шамкающий стариковский голос, — что ни один из нас не допускает ни малейшего сомнения в опытности и мужестве ваших солдат. Вполне вероятно, что вам удастся догнать сеньора губернатора. Но кто может поручиться, что свирепость дикарей, устрашенных многочисленностью войска сеньора Гонсало, не обрушится на ваш храбрый, но такой небольшой отряд? Скорее всего, так оно и будет. И если учесть, что трудности горных переходов…

В это мгновение солдаты, игравшие в кости, громко заспорили. В комнате, где Орельяна, как я догадался, совещался со знатными людьми Кито, послышалось шарканье шагов. Дверь захлопнулась.

Бискаец дремал, привалившись спиной к шероховатой прохладной стене, не обращая внимания ни на разговор за дверью, ни на перебранку игроков. А они, между тем, все больше входили в азарт. Особенно распалился мой толстый конвоир, партнеры звали его Педро. Сдвинув на затылок тяжелую блестящую каску, он то и дело утирал драным рукавом пот с лица, ежеминутно вскакивал, хлопал в ладоши, хохотал при удаче и жалобно бранился при проигрышах. Сидевший напротив него коренастый густобровый солдат, побагровев, молча сжимал корявыми пальцами край стола и всякий раз с тоской провожал взглядом кучки монет, которые кочевали от одного игрока к другому. Третий, еще совсем юноша, играл внешне спокойно, но нервно закушенная губа и учащенное дыхание выдавали его волнение. Юноше определенно не везло, как, впрочем, и толстому Педро и коренастому солдату: раз за разом выигрывал четвертый — его лица я не мог видеть, так как он сидел ко мне спиной. Было видно, что человек этот тощ, жилист и очень высок — по крайней мере на полголовы выше меня, хотя я всегда считал себя рослым. Глядя, как ловко его длинные пальцы подгребают деньги, а затем поспешно отправляют их в объемистый черный мешочек, я невольно ощутил сильную неприязнь к этому счастливцу. Быть может, оттого, что он как-то по-особенному противно похохатывал и слишком откровенно радовался чужим неудачам.

Но вот из игры выбыл Педро. Затем коренастый солдат, почесав голову, безнадежно махнул рукой и отказался от своей очереди бросать кости. И только юноша не хотел сдаваться, очевидно, надеясь на поворот судьбы. Расстегнув камзол, он вынул из-за пояса небольшой кошелек и высыпал на стол десяток золотых монет.

— На все, — чуть дрогнувшим голосом тихо сказал он и протянул руку к стаканчику с костями.

Воцарилось молчание. Педро испуганно смотрел на юношу, коренастый неодобрительно покачал головой.

— Хе-хе, — фальшиво засмеялся тощий солдат. — Узнаю кастильского дворянина… Ну-ну, молодой смельчак, на все — так на все…

Он протянул юноше кости. Тот быстро встряхнул стаканчик, метнул. Четыре головы дружно склонились над столом.

— Семь! — разом крикнули толстый Педро и коренастый солдат.

После того как у долговязого выпало девять и цепкая рука молниеносно отправила золото в разбухший мешочек, юноша встал из-за стола.

— Денег больше нет, — глухо произнес он. — Эти были чужие. Сегодня я их должен вернуть. Если ты, Гарсия, согласен играть на моего коня, будем продолжать.

— Опомнись, Хуан! На коня! — Толстяк с размаху хлопнул юношу по плечу. — А что скажет сеньор капитан, ты подумал?

Но Хуан легким движением плеча стряхнул его руку.

— Ты будешь играть, Гарсия де Сория?! — упрямо повторил он.

Гарсия, сутуля худую спину, торопливо завязывал свой мешочек.

Наконец он сунул его в карман, выпрямился во весь рост и положил ладонь на эфес огромной шпаги.

— Я вижу, ты ищешь дурачков, благородный сеньор Хуан де Аревало, — с холодной насмешкой ответил он. — Я не хочу лишать сеньора капитана такого лихого кавалериста, как ты. На деньги! — неожиданно громко выкрикнул он. — На золото — буду! Мне наплевать, твои они или чужие. Есть деньги — выкладывай, продолжим…

Я видел, с каким трудом сдержался Хуан. Он даже закрыл глаза — так ему было трудно в это мгновение. Но он взял себя в руки.

— Педро, — очень спокойно обратился он к толстяку. — Одолжи мне десять золотых песо. Я непременно отыграюсь, слышишь?..

Педро испуганно закрестился.

— Клянусь, нет… Совсем нет, ни песо, — забормотал он и даже отодвинулся подальше от Хуана.

Поймав молчаливый взгляд юноши, коренастый солдат тоже перекрестился и сокрушенно развел руками.

— Хоанес! — громко крикнул Хуан, взглянув в нашу сторону. — Хоанес, слышишь?!

Я тронул бискайца за локоть, и тот сразу очнулся, тараща заспанные глаза.

— У тебя есть десять золотых, Хоанес? — спросил Хуан де Аревало, и на этот раз волнение столь отчетливо слышалось в его голосе, что мне стало не по себе, а оглянувшийся на бискайца Гарсия саркастически осклабился.

— Будут, — сонно промычал Хоанес и, звякнув каской, опять приткнулся головой к стене.

Снова наступило тягостное молчание.

— Кто купит у меня коня? — решительно сказал Хуан. — Мой Науро стоит пятьсот песо. Я продам его за двести…

— Сто пятьдесят, — быстро проговорил Гарсия.

— Сто семьдесят, — не глядя на Хуана, тонко выкрикнул Педро и торопливо выбрался из-за стола.

И в ту же секунду я понял, как мне надлежит по ступить. Обида за ободранного как липку юношу руководила мной, когда я, вскочив с лавки, вызывающе громко произнес:

— Я могу предложить сеньору де Аревало двадцать золотых песо. Это единственное, что у меня есть. Сеньор отдаст мне их, когда найдет нужным.

Все в изумлении уставились на меня. Даже Хоанес проснулся и недоуменно огляделся вокруг. Молчание длилось недолго.

— Я не могу… одалживать деньги… у незнакомых мне лиц, — с трудом подбирая слова, сказал Хуан.

Надежда, на мгновение озарившая его лицо, погасла.

Я вынул из кармана кошелек, пересек комнату и положил его на стол.

— Мое имя Блас де Медина. Идальго из Кастилии, племянник отважного Кристобаля Мальдонадо.

Я с достоинством наклонил голову и, вернувшись на свое место у стены, снова сел на лавку.

Бледный от волнения Хуан с благодарностью посмотрел на меня.

— Спасибо, сеньор де Медина, — тихо, почти шепотом сказал он и взял кошелек.

В эту секунду дверь, ведущая в комнату де Орельяны, распахнулась.

— Давайте арестованного! — крикнул высунувшийся из-за двери старый солдат с изможденным, изукрашенным шрамами лицом.

Хоанес подтолкнул меня в спину, и мы вместе с ним переступили порог небольшой, богато обставленной комнаты.

За столом сидели четверо. Я сделал несколько шагов и очутился прямо перед моложавым красивым дворянином с черной повязкой на глазу. Не взглянув на остальных, я поклонился и без тени робости сказал:

— Идальго из Кастилии Блас де Медина счастлив приветствовать славного капитана Франсиско де Орельяну!

Я и в самом деле был тогда по-настоящему счастлив приветствовать героя моих грез…

Вспоминая свой первый разговор с капитаном Франсиско де Орельяной, я до сих пор так и не могу понять, отчего сеньор капитан не только решился взять меня с собой, но и почтил своим покровительством.

В самом деле, у него было, немало оснований для категорического отказа. Я неопытен и молод, новичок в этих краях и к тому же только что перенес тяжелую болезнь, то есть, как солдат я представлял собою сомнительную ценность. Хуже того, я мог оказаться лазутчиком врагов капитана — их у него в Индиях было немало. Никто в Кито, в том числе и колченогий Родриго Перес, не мог поручиться, что я тот самый человек, за которого себя выдаю. А Игнасио Варела, хорошо знавший моего дядю, недвусмысленно заявил капитану, что он ни разу не слыхал от Кристобаля де Сеговии даже упоминания о родственнике по имени Блас, собирающемся приехать к нему из Испании. Так оно, конечно, и было: мой дядя не мог предполагать, что его племянник, которого он видел в последний раз семилетним, окажется вдруг в стране поверженных инков[6]. Наконец, достаточно странным могло показаться и мое поведение: недаром же меня заподозрили в шпионаже. Кто знает, не подосланный ли убийца этот упрямый парень, рвущийся встретиться с глазу на глаз с известным завоевателем?

Тем не менее, Франсиско де Орельяна, поговорив со мной несколько минут, решился включить меня в состав своего отряда. Он сказал, что верит моему слову и что среди его солдат племянник доблестного Мальдонадо найдет верных товарищей, готовых разделить и хлеб, и горе с каждым рыцарем, вставшим на путь борца за торжество веры. Он велел позвать Хуана де Аревало и, когда тот вошел, поручил ему позаботиться, чтобы я был принят солдатами, как равный. Затем он отпустил нас обоих, пожелав стать друзьями.

Так уж получилось, что наша большая дружба с молодым кастильским дворянином Хуаном де Аревало началась с благословения славного воина сеньора Франсиско де Орельяны.

Когда мы с Хуаном вышли на площадь, он пылко обнял меня и вложил в руку увесистый мешочек с монетами. Оказалось, мои двадцать песо были роковыми для тощего Гарсии де Сория: Хуан не только отыграл чужие деньги, но и с лихвой вернул назад все свое состояние, проигранное им Гарсии ранее. Изменчивое счастье, наконец, улыбнулось ему, и если бы не Орельяна, позвавший Хуана к себе, долговязому пришлось бы совсем худо.

И все же не пожелания капитана и, тем более, не мой счастливые песо легли в основу глубокой и искренней привязанности, соединившей меня с Хуаном де Аревало. Мало того, что мы чувствовали взаимную симпатию друг к другу, — в нашей судьбе было много общего. Мы были сверстниками, оба происходили из знатных, но обедневших дворянских семей, оба страстно жаждали приключений и подвигов в таинственных дебрях Индий. Хотя Хуан уже больше года был под началом Орельяны, ему, как и мне, еще не пришлось по-настоящему изведать прелести сражений и радости воинской славы. Прошлой зимой, когда он приехал из Кастилии в Сантьяго-де-Гуякиль, сеньор Франсиско был занят главным образом улаживанием своих хозяйственных дел: за успешное участие в разгроме своего соперника Альмагро маркиз Франсиско Писарро пожаловал Орельяне большие поместья и множество «хороших» индейцев. Капитан оказался умелым и рачительным хозяином, однако не в его натуре было сидеть на месте и заниматься извлечением доходов из владений: стоило пронестись слуху о задуманном Гонсало Писарро походе в неведомую страну Корицы, как сеньор капитан стал деятельно готовиться к новым ратным приключениям. Он распродал большую часть рабов и земель и принялся снаряжать за свой счет отряд добровольцев. Так, в хлопотах и заботах, а вовсе не в боях и походах, провел свой год в Индиях Хуан де Аревало, ставший оруженосцем и любимцем капитана.

Впрочем, полюбить Хуана было нетрудно — он обладал редким и чудесным даром сразу же располагать к себе самых разных людей. Невысокий, но крепкий и стройный, с тонкими, почти девичьими чертами лица, звонкоголосый, общительный и веселый, он умел подбодрить в минуту уныния, расшевелить любого толстокожего лентяя, заставить добродушно рассмеяться самого привередливого ворчуна. Хотя ему еще не пришлось повоевать, он успел зарекомендовать себя храбрецом во время перехода через горы от Сантьяго до Кито: хладнокровно гарцуя на краю пропасти, Хуан вызывал одобрительную улыбку у ветеранов конкисты, не знающих, что такое страх.

Но о храбрости Хуана и других его достоинствах я узнал несколько позже. В первый же день нашего знакомства я увидел в нем лишь славного, неглупого и приветливого юношу, с искренней благожелательностью отнесшегося ко мне. Выйдя из дома, ставшего резиденцией Орельяны, мы отправились с Хуаном к моему хозяину, а потом, не застав его на постоялом дворе, стали бесцельно бродить по городу.

Наша прогулка не прошла без пользы — мы успели рассказать друг другу о себе, вспомнить о дорогой сердцу Испании, а Хуан, кроме того, сообщил мне интересные сведения о цели похода, предпринятого Гонсало Писарро и Орельяной. Он рассказал, что поиски корицы — это далеко не самое главное, из-за чего Гонсало снарядил свою экспедицию, которая насчитывает более двухсот конных солдат и четыре тысячи носильщиков-индейцев. Губернатор во что бы то ни стало намерен пробраться через индейские дебри и завоевать страну Золотого касика, столь обильную сокровищами, что перед ее богатством кажется ничтожным все золото покоренной страны Перу. Золотой касик[7] — могущественный индейский государь, и зовут его золотым оттого, что ходит он всегда покрытый золотой пылью, которая заменяет ему одежду. Каждое утро слуги обмазывают его тело благовонной смолой и затем осыпают его толченым в порошок золотом. Как великолепная статуя из драгоценного металла, как языческое божество, сошедшее на землю, разгуливает по своим владениям Золотой касик, наслаждаясь безграничным своим могуществом и властью над тысячами тысяч индейцев. И хотя ни один испанец еще не видел этого властителя, слухи о богатейшей стране, называемой Эльдорадо, вполне достоверны: о ней под пытками рассказывали многие пленные индейцы.

Хуан добавил, что лично его мало волнуют несметные сокровища, ибо он не считает богатства достойными мечтаний дворянина. Его больше привлекает возможность прославиться, подобно Кортесу и Франсиско Писарро, завоеваниями во имя христианской веры и испанской короны. Он хотел бы своими руками пленить Золотого касика, посадить его в клетку и отправить в Испанию.

Время от времени на улицах Кито мы встречали то одного, то другого солдата из отряда Орельяны. Всякий раз Хуан знакомил их со мною и представлял меня как своего друга и их будущего соратника. Потом, когда мы шли дальше, Хуан метко характеризовал моих новых знакомых, не упуская случая сказать как о их доблестях, так и о недостатках. От него я узнал, что говорливый толстяк Педро Домингес, сопровождавший меня к Орельяне, был участником знаменитого похода Франсиско Писарро в Кахамарку[8]. Там он проявил себя как отчаянный смельчак и… потрясающий жадюга, из-за чего он однажды чуть было не попал в плен к индейцам, но был отбит вовремя подоспевшими друзьями. О бискайце Хоанесе, втором моем конвоире, Хуан отозвался очень тепло, похвалил его за честность, отвагу и скромность, но тут же, с плохо скрытым презрением, обозвал его чувствительной бабой: оказывается, Хоанес не мог переносить вида пыток и не одобрял справедливой твердости, с которой обращались христианские воины с дикарями.

Я спросил Хуана, что представляет собой долговязый солдат Гарсия де Серия — тот самый, который чуть было не оставил его без коня. Услышав это имя, Хуан гневно нахмурился, но ответить не успел: из-за угла, пошатываясь, показался тощий Гарсия. Увидя нас, он растянул длинный рот, изобразив нечто похожее на улыбку:

— А-а, сеньоры… Как приятно мне видеть вас… Таких молодых красавцев, таких счастливчиков… А Гарсия пьян, с горя пьян, старый неудачник… Два часа назад он был почти богачом, но молодежь нынче хитрее стариков… — Он сильно качнулся, икнул и продолжал: — Так-то, друзья… Ну, да ничего, я свое возьму… Не беспокойтесь, сеньоры, придет время, когда имя Гарсии де Сория станут произносить с почтением, как имя самого богатого человека во всех Индиях… Да-да!..

Мне показалось, что долговязый Гарсия не так уж и пьян, больше притворяется. Когда он, раскачиваясь и бормоча, миновал нас, я сказал об этом своему новому другу.

— Запомни, Блас, — очень серьезно ответил мне Хуан, — никогда не верь и, упаси бог, не доверяйся этому человеку. Гарсия де Сория не остановится ни перед чем, если почует, что пахнет наживой. Золото для него — все, и он способен продать родного отца и лучшего друга, хотя я что-то не припомню, чтоб у него когда-либо были друзья.

Хуан сделал паузу и продолжал:

— Нет у него и врагов. От наших солдат я слышал, что враги тощего Гарсии долго не живут: он напускает на них хворь или лишает разума, или делает так, что копья индейцев изменяют свой полет и вонзаются в грудь человека, который дерзнул встать на пути Скелета — так потихоньку зовут у нас Гарсию. Его побаиваются даже наши начальники… Разумеется, кроме сеньора де Орельяны — тот не устрашится самого дьявола. Сеньор капитан — великий человек. Великий воин и настоящий святой…

Мне было приятно, что Хуан лестно отзывается о капитане, которого я считал своим кумиром. Я много слышал об Орельяне раньше — и на корабле по пути из Испании, и в Сантьяго-де-Гуякиле, где останавливался на два дня перед тем как отправиться к дяде в Сан-Франсиско-де-Кито. Но мне хотелось узнать о нем больше, и главным образом, как о человеке, ибо до того мне приходилось слышать лишь об Орельяне — полководце, который сумел разбить войска изменника Альмагро, усмирил взбунтовавшихся индейцев побережья и был участником завоеваний важнейших городов и провинций огромного царства инков. Я попросил Хуана рассказать об этом человеке все, что он знает, и Хуан стал с увлечением описывать мне поступки и деяния Орельяны. Он характеризовал мне капитана как заботливого отца для солдат, карающую божью десницу для индейских язычников и умнейшего собеседника для любого образованного дворянина. По мнению Хуана, Гонсало Писарро покинул Кито раньше срока только из боязни, как бы военный талант Орельяны не подорвал среди солдат его губернаторский авторитет: ведь яснее ясного, что в случае войны с Золотым касиком все воочию убедились бы, насколько чванливый родственник великого конкистадора Франсиско Писарро во всем уступает молодому полководцу Франсиско де Орельяне.

— Но от судьбы не уйдешь, — убежденно заключил Хуан, — не позже, чем завтра, мы двинемся по следам этого жалкого Гонсало и непременно догоним его, как бы это ему ни было неприятно. Увидишь, милый Блас, не Гонсало Писарро, а Франсиско де Орельяна покроет свое имя бессмертной славой покорителя Эльдорадо…

Со стороны площади послышались звуки рожка.

— Трубят сбор, надо поторапливаться, — озабоченно сказал Хуан.

Мы вышли на площадь Святых апостолов. Там, у дверей резиденции Орельяны, толпились галдя вооруженные солдаты.

— В чем дело, Муньос? — спросил Хуан у широкобородого солдата, того самого, что задержал меня на рассвете на окраине Кито.

Широкобородый подозрительно покосился на меня и нехотя ответил:

— Сеньор капитан будет говорить…

В это мгновение двери мрачного строения растворились и на каменное крыльцо вышел Франсиско де Орельяна. Тут же рядом с ним стали, опершись на шпаги, местоблюститель Кито, замещавший Гонсало Писарро, горделивый старик по имени Педро де Пуэблес и два незнакомых мне богато одетых военных, видимо, из городского начальства. Орельяна поднял руку, и гомон на площади стих.

— Солдаты, друзья мои, — начал Орельяна глубоким, проникновенным голосом, и я почувствовал, как волнение сладостно накатилось на мое сердце. — Солдаты, рыцари христианского мира! Я знаю, что, облеченный данной мне свыше властью, мог бы не звать вас на этот совет, но ограничиться лишь кратким приказом, который вы, солдаты короля, выполнили бы безропотно и честно. Но я говорю вам — «друзья мои», ибо сегодня нам предстоит вместе с вами держать совет — быть или не быть отряду участником похода сеньора Гонсало Писарро в невиданную страну Корицы. И я не хочу за вас принимать это трудное решение, хоть и мог бы это сделать.

Солдаты зашумели, однако не раздалось ни одного сколько-нибудь громкого и отчетливого возгласа или восклицания. Орельяна снова поднял руку и продолжал:

— Благородный сеньор де Пуэблес, оставленный нашим высокочтимым губернатором в качестве местоблюстителя Сан-Франсиско-де-Кито, — Орельяна сделал учтивый полупоклон в сторону Педро де Пуэблеса, тот ответил важным кивком, — имел честь сообщить мне о внезапных изменениях, происшедших в планах сеньора Гонсало Писарро, почему мы и не успели к началу похода…

— Мы-то успели! — выкрикнул кто-то из толпы. — Обманули нас!..

Орельяна гневно вскинул крутую бровь:

— Не нам судить о правоте сеньора губернатора, он лучше нас знал, когда следует ему выступать. Но поскольку мы опоздали, сейчас нам нужно решать самим, хватит ли у нас мужества и сил пуститься в длинную и опасную дорогу по следам доблестного губернатора.

Толпа опять загалдела, а я в недоумении тронул Хуана за локоть.

— Послушай, дружок, разве это не решенный вопрос? Ты же говорил…

Хуан прикрыл мне рот ладонью и, наклонившись к моему уху, тихо произнес:

— Тс-с! Ты разве не понял? — Для капитана это — представление… Гонсало не хотел, как видишь, идти вместе с Орельяной, но теперь солдаты потребуют — понимаешь, они потребуют, а не капитан прикажет — продолжения похода. Вон и свидетели налицо — прихвостням Гонсало придется при случае подтвердить, что капитан уговаривал солдат отказаться от экспедиции за корицей и золотом. Ловко, а?..

— Да, солдаты, — громко продолжал Орельяна, — опасности будут подстерегать нас на каждом шагу. Бесценна корица, ошеломляющи богатства страны Эльдорадо, но путь наш лежит через владения непокорных племен дикарей, пожираемых желанием мстить. Почтенные горожане Сан-Франсиско-де-Кито считают, что нашему малочисленному отряду не пробиться через горы, обиталище врагов, а потому, друзья мои, я не хочу рисковать вашими жизнями и склоняюсь к мысли, что осторожные люди во многом правы.

Капитан умолк и обвел скорбным взглядом притихших, насупившихся солдат. Затем он снял украшенную перьями шляпу и обратил лицо к востоку.

— Солдаты… — тихо и торжественно произнес Орельяна. — Там, за тысячами лиг, вижу я нашу Родину, которая послала нас на великие подвиги во имя святого Евангелия и для блага испанской короны… Быть может, многие из нас никогда больше не увидят ее опаленных солнцем равнин и суровых гор. Золото Эльдорадо, бесценные сокровища страны Корицы сделают нашу Родину еще могущественней и прекрасней. И пусть не мы, а другие наши соотечественники в боях добудут Испании эти невиданные богатства; — все равно я буду счастлив сознанием, что наша святая Родина…

Последние слова капитана я не расслышал — они утонули в возбужденных криках солдат. Неожиданно из толпы выскочил мой старый знакомый, длинноусый толстяк Педро Домингес. Его маленькие глазки растерянно шарили по сторонам.

— Прошу прощения, сеньор капитан, — сдавленным голосом начал он, — это все очень здорово, конечно, и красиво, что вы, значит, говорите про Родину. И другое… А мы-то, — он повысил голос почти до крика, — мы-то разве трусы какие, а? Может, нам золота не нужно? Пусть, значит, другим достается, да? Зря мы сюда шли, выходит? Не боюсь я этих индейцев, хоть их тучи будут на одного!.. Веди нас, капитан! Верно говорю, братцы?..

Дружный рев зычных глоток покрыл его голос.

— Веди нас, капитан!

— Не испугаешь, чего там!

— Молодец, Педро!

Хуан толкнул меня в бок. «Комедия подходит к концу, — шепнул он. — Слушай дальше».

Рослый солдат с огромным косым шрамом на лбу вышел вперед и остановился напротив стоящих на крыльце.

— Тихо! — крикнул он густым басом, обернувшись к толпе. И когда шум стих, заговорил медленно и веско: — Сеньор капитан и вы, сеньоры начальники, от имени всего отряда скажу: спасибо славному сеньору Орельяне за то, что заботится он о сохранности наших голов. Но не за тем мы приехали в Индии, чтобы уклоняться от битвы с язычниками. Пусть страшится их тот, у кого заячье сердце. Мы же говорим: веди нас, капитан Орельяна!.. Мы требуем этого от тебя, нашего предводителя и отца…

Пока он говорил, я не сводил внимательного взгляда с лица Франсиско де Орельяны. Скрестив на груди руки, капитан хмурил брови и, казалось, с неодобрением слушал рубаку-оратора, однако я заметил, каким торжеством и радостью сияет его единственный глаз. Но вот он заговорил, и опять передо мной стоял озабоченный, печальный человек, вынужденный поступать против своего желания.

— Солдаты, — торжественно сказал он, — я вижу, что вы упорствуете и в суждениях своих единодушны. Я мог бы расценить это как неповиновение и бунт, но я не сделаю этого, ибо знаю, что вами руководит святой долг христианского воина. Солдаты, друзья мои! Я горжусь вами, храбрейшие из храбрых. Я подчиняюсь вашей воле и призываю на ваши головы милость девы Марии и нашего покровителя святого Яго. Завтра утром мы выступаем в поход!

Трудно передать словами, что после этого началось. Вверх полетели каски, шляпы и даже шпаги; крики «ура» слились с веселыми ругательствами и забористыми клятвами… Старый Педро де Пуэблес с кислой миной некоторое время наблюдал за всеобщим восторгом, затем круто повернулся и вошел в дом. За ним проследовали оба его помощника и сам Орельяна…

А мы с Хуаном де Аревало весело, чуть не вприпрыжку, зашагали по площади. Мы держали путь на окраину Кито — к постоялому двору одноногого Родриго Переса: мне пора было собираться в дорогу. Пришли мы вовремя: Родриго собирался уходить. Вначале он попытался обмануть меня, неожиданно потребовав совершенно немыслимую сумму в сорок песо в качестве платы за жалкую каморку, в которой я прозябал. Но после того как Хуан решительно нажал на него и даже пригрозил пожаловаться сеньору Орельяне, Родриго отступил и не только скостил плату до десяти песо, но и предложил мне за тридцать песо старый, но вполне еще годный щит и чуть помятую каску, необходимые в боях с индейцами. У меня оставалось лишь двадцать песо, двадцать недостающих великодушно доплатил мой друг. Теперь у меня было все, необходимое для похода: шпага, каска, щит, оседланный скакун и дорожный мешок для провизии. Оставалось его наполнить, но расщедрившийся Родриго пообещал снабдить меня пищей на неделю взамен моих серебряных шпор, которые достались мне по наследству от отца. Прикрепив к сапогам ржавые железные шпоры, найденные на конюшне, я почувствовал себя счастливейшим из смертных: ничто больше не держало меня в постылом городишке. На радостях мы распили с Хуаном бутылку кислого вина и до поздней ночи болтали с ним об уме и доблести Орельяны, о достоинствах наших коней, о коварстве индейцев, пока, наконец, глубокий сон не сомкнул наши уста.

А наутро, покидая Кито, я бросил прощальный взгляд на глинобитные, покосившиеся стены постоялого двора, чуть не ставшего моим последним пристанищем, на узкий флаг с гербами Кастилии и Леона, трепещущий над башней губернаторского дома, на стройную колокольню церкви великомученицы Варвары…

Прощай, сонный Сан-Франсиско-де-Кито… Горы вставали у нас впереди, лошади цокали по каменистой дороге, и будущее обещало столь многое, что от одной мысли о предстоящих приключениях сладко-сладко замирало сердце…

…Задыхаясь от напряжения, ощущая, что силы мои на исходе, я последним усилием мускулов подтянулся на руках и грудью упал на площадку, усеянную мелкими острыми камнями.

Несколько мгновений лежал неподвижно. Затем, подобрав повод и еще несколько раз обмотав его вокруг запястья, я поднялся и начал осторожно помогать своему гнедому Федро карабкаться по крутому склону ко мне наверх. Прижав уши к голове, оскалив желтоватые зубы, Федро судорожно цеплялся копытами за убегающие из-под ног камни. Но вот он нашел, наконец, опору под ногами, рванулся и тоже выбрался на площадку. Слава богу, еще один подъем позади. Право, я совсем не был уверен, что на этот раз все сойдет благополучно.

Однако надо было поторапливаться: из-за остроконечного валуна показалась блестящая каска Хуана, а затем и пышная грива его вороного жеребца. Хуан брел с опущенной головой, спотыкаясь чуть ли не на каждом шагу. Удивительно: за эту неделю, что мы в горах, несмотря на тяготы пути, я как будто даже окреп. А вот многие здоровяки, могучие и закаленные, явно сдали. Да и Хуан, кажется, совсем не так бодр, как требовалось бы для продолжения трудного похода. Как бы не заболел…

— Хуан, лови!

Я бросил ему конец длинного сыромятного ремня, которым снабдил меня в дорогу Родриго Перес, и помог взобраться на уступ. Затем совместными усилиями мы втащили и его коня.

— Ф-фу!.. Больше не могу…

Хуан прислонился спиной к скале. Он закрыл глаза, его исцарапанные в кровь руки бессильно повисли. Темно-красные пятна выступили на скулах, он глубоко и часто дышал. Дорогой мой друг, как хотел бы я хоть немного облегчить твои страдания… Но я бессилен сделать что-либо для тебя…

— Надо идти, Хуан. Отдохнем потом…

Внизу, локтях в пятистах, в пологой лощине уже располагалось на отдых большинство наших солдат. Они расседлывали лошадей, собирали сухие колючки для костров. Мы спускались с великими предосторожностями: стоило сдвинуть с места одну шаткую глыбу, и она покатится вниз, увлекая за собой другие. Три дня назад уже случилось такое: два индейца носильщика и конь Муньоса были сброшены каменной рекой в пропасть. Сам бородач спасся только чудом: сумел зацепиться, а затем и взобраться на огромный, оставшийся неподвижным валун.

Заросший до ушей грязно-рыжей щетиной солдат Гонсалес неприветливо взглянул на нас, сунул мне в руку повод своего коня, а сам принялся ножом рубить побуревший сухой кактус, который уродливо распластался на каменистой почве. Мы с Хуаном расседлали коней, сложили вьюки и щиты горкой и тоже отправились на поиски топлива.

Ложбина, где раскинулся наш лагерь, ничем не напоминала приветливые горные долины моей родины. Хоть сам я не часто бывал в испанских Пиренеях — раза три, еще мальчишкой, ездил с отцом в гости к его старому другу, — но в памяти моей живо сохранились зеленые лужайки, жизнерадостные пейзажи с могучими деревьями, яркими цветами и густыми кустарниками. Здесь же перед нами расстилалась однообразная пустынная местность, похожая больше на каменистое дно ущелья, чем на долину. На скудной почве, усеянной обломками скал, рос лишь чахлый кустарник да огромные пыльные кактусы, протянувшие вверх свои широкие, унизанные колючками лапы. Никогда прежде я не думал, что растения могут быть столь безобразны и угрюмы, в их страшных шипах, размерами не уступающих охотничьему ножу, мне чудились молчаливая угроза и предостережение. А рядом будто семейство разъевшегося торговца, гнездились у подножий скал ощетинившиеся шары кактусов другой породы — от гигантов, в половину человеческого роста, до множества маленьких, с куриное яйцо. И если на земле я видел кое-где серо-зеленые островки растительности, желания прилечь и отдохнуть они не вызывали: и тут сплелись прижавшиеся к почве маленькие кактусы, образуя колючий ковер.

Орудуя ножами, исколов руки, мы с Хуаном все-таки кое-что наскребли для костра. Высечь огонь было делом одной минуты. Едкий дымок, подхваченный ветром, попал мне в глаза и в нос. Я чихнул, отодвинулся от огня и стал развязывать тощий мешок, где у нас хранились остатки сушеного мяса и оплетенная соломой бутыль с водой. Отхлебнув из нее, Хуан поморщился.

— Протухла… Гадость…

Я взял у него бутыль и поднес ее горлышком к носу: в самом деле, запах был отвратителен. Я выплеснул воду, поднялся с земли и направился через лощину к подножию отвесной скалы, где бурлил стремительный широкий поток. Мне пришлось пройти довольно далеко, прежде чем я нашел удобное место, где можно было прилечь на камни и дотянуться до стремнины. Вечернее солнце светило мне в спину, и моя тень легла на поток рядом с зубцеобразной тенью скалистого гребня, находившегося на некотором расстоянии позади меня. Я случайно взглянул на нее и вздрогнул: мне показалось, что верхушка тени как-то странно шевелится. Я вскочил и оглянулся на скалу: нет, там не было ничего подозрительного. «Наверное, движение потока колеблет тень, обманывая меня», — подумал я, но все-таки что-то заставило меня еще раз наклониться над горной речкой. И тотчас на зубцах тени я вновь увидел неясный движущийся силуэт. Не вставая с колен, я молниеносно повернул голову и…

Только мгновение удалось мне выиграть благодаря нехитрой уловке. Но и мгновения оказалось достаточно для того, чтобы убедиться, что движущиеся тени на вершине скалы — не обман зрения. С предельной отчетливостью я увидел силуэты двух обнаженных человеческих фигур с развевающимися на ветру длинными волосами и с копьями в руках.

Я поспешно зачерпнул воды и пустился бегом к лагерю. Заметив издалека украшенную перьями шляпу капитана, я сунул бутыль в руки подвернувшемуся на пути Хоанесу и, не обращая внимания на недоуменные возгласы рассевшихся вокруг костра солдат, со всех ног бросился к Орельяне. Удивленно изогнув бровь, он смотрел на меня. Но когда я подбежал вплотную и, указав рукой на скалистый гребень, выдохнул: «Там!..», договаривать мне не пришлось. Черный глаз капитана сверкнул, кулаки сжались.

— К оружию! Индейцы! — зычно крикнул Франсиско де Орельяна и, выхватив шпагу, описал над головою сверкающий круг.

… В тот вечер закончился мирный этап нашего перехода через горы. Великие трудности переносили мы, когда карабкались на крутые скалы, преодолевали горные реки испускались в глубокие ущелья. Но до сих пор мы боролись лишь с суровой индейской природой. Теперь у нас появился другой, еще более опасный, жаждущий мести враг. Он ненавидел нас, чужеземцев, которые посягнули на свободу его страны, он был смел и хитер, настойчив и непримирим.

В этом мы очень скоро убедились на собственной шкуре.

— Ну, иди же… Иди же сюда, я обогрею тебя… Слышишь, честное слово, не съем… Хотя сейчас я слопал бы и драную кошку… Но тебя не трону, не бойся…

Но нет, небольшая птичка с огненно-красным оперением не доверяет мне. Ей, конечно, очень холодно, сегодня на редкость промозглое утро, но она храбрится, прыгает по камням, с любопытством поглядывает на меня и не улетает. Удивительная птица! Она не поет, а громко хрюкает, совсем как свинья. Помню, как смеялись мы над толстым Педро, когда он полчаса искал в чаще у подножия гор дикого кабана и обнаружил, к своему великому разочарованию, лишь такую вот красавицу птичку. Любопытно, что эту занесло так высоко…

Улетела… Странно, как странно все в этом диком краю… Птицы, хрюкающие, как свиньи, и ревущие, как быки. Похожие на старцев обезьяны с черными бородами и бакенбардами, которых мы видели в предгорьях в самом начале похода. Красивые и гордые ламы, похожие на верблюдов без горбов, их вкусное мясо дважды спасало нас от голодной смерти. И даже сами скалы и горные пики поражают своим невиданным великолепием….

Сегодня я дозорный, мне следует смотреть в оба — десятый день индейцы не оставляют наш отряд в покое. Но я не могу не залюбоваться величественной картиной, что открылась моему взору. Гигантские каменные стены, бурые, желтые и серые, вздымаются к поднебесью, заканчиваясь остроконечными пиками. Глыбы скал беспорядочно громоздятся одна на другую, а вдали, будто острия боевых копий, вонзившихся в серое небо, ярко пламенеют кроваво-красные вершины гор-великанов, обрамленные белизною вечных снегов. Рядом с диким величием царственно спокойных гор невольно ощущаешь, как мал и бессилен человек, как ничтожен он в своем честолюбии, в своих жалких потугах казаться властелином земли.

Вот и я, Блас де Медина, безусый конкистадор, мечтающий о славе Писарро и Кортеса[9]. Много ли успею я сделать за свою жизнь, чтобы на смертном одре сказать: да, свершено все, что возможно было свершить мне, человеку, чтобы без сомнения и страха предстать на страшном суде? В отряде капитана Орельяны началась моя взрослая жизнь, в семнадцать лет я стал воином, чей долг — сражаться во имя прославления христианства и испанской короны. Но хватит ли у меня сил и мужества, чтобы пронести этот крест через всю жизнь, чтобы стать человеком с сердцем из чистой дамасской стали — таким же неистовым в битве и твердым в своей вере, как великий человек по имени Франсиско де Орельяна.

Десять дней пробиваемся мы с боями через горы, следуя по пути, проложенному войском Гонсало Писарро. Этот путь обозначен предельно четко: сожженные индейские деревни, обгорелые черепа и кости — по таким следам узнаем мы поступь Гонсало. Только однажды, сбившись с дороги, мы наткнулись на селение диких, которого не коснулась железная поступь губернатора Кито. Воспоминание о том, что произошло тогда, мучительно терзает меня, как ни стараюсь я убедить себя в правоте нашего святого дела. Стоит лишь закрыть на мгновение глаза, и снова я вижу окровавленные руки бородатого Муньоса, который со смехом швыряет индейского малыша в огромный костер, опять предстает предо мной юный красавец Агиляр, протыкающий животы старухам, и добродушный толстяк Педро, подвешивающий за ногу израненного нашими мечами воина… Да, я, знаю: языческие души замученных нами дикарей обретут спасение на небесах, и это радует и утешает меня, но я не в силах побороть в себе отвращение и ужас, когда вспоминаю кровавую расправу в индейском селенье. Не помогают и молитвы: пока что дева Мария не хочет вселить в мое сердце подобающую настоящему конкистадору твердость.

Впрочем, мы ведь тоже терпим великие муки в этом походе. Голод постоянно терзает нас, а холод лишает ловкости и силы. Как мухи, гибнут наши полуголые индейцы носильщики, только половина всадников сохранила своих лошадей. Разве забуду когда-либо я, как брели мы по обледеневшему снегу, спускаясь с горы, как кровоточили наши озябшие ноги и как, поскользнувшись, с жалобным ржанием покатился в пропасть конь моего друга Хуана. Едва-едва не утащил он за собой своего хозяина. Один лишь меч остался сейчас у бедного де Аревало, но я безмерно счастлив, что мой Хуан по-прежнему шагает живой и невредимый рядом со мной.

Звук шагов вывел меня из задумчивости. Я осторожно выглянул из-за валуна: со стороны лагеря ко мне приближался астуриец[10] Овьедо, маленький кривоногий солдат с изрытым оспой лицом. Он шел, тяжело ступая по острым камням изодранными в клочья сапогами, перетянутыми у ступней и щиколотки гибкой лозой. Закутанный по горло в грубошерстный плащ, снятый с убитого индейца, грязный и заросший, он мало напоминал бравого солдата конкисты.

Впрочем, после столь длительного карабканья по горам все мы выглядели не лучше его.

— Иди, парень, отдыхай, — вяло сказал Овьедо, приблизившись. — Что, все тихо?

Я передал ему сигнальный рожок, пожелал спокойного дежурства, а сам отправился по узкой неровной тропе к отлогому склону, на котором примостилось несколько круглых хижин, сложенных из камня: мы набрели на них два дня назад и воспользовались случаем, чтобы хоть на время спрятаться от леденящих кровь ветров и неожиданных снежных бурь. В одной из них разместились мы с Хуаном, Хоанес, Гарсия и еще двое солдат, оба родом из Португалии.

Я залез внутрь хижины и огляделся. Португалец и Хоанес, скорчившись и тесно прижавшись друг к другу, спали. Возле Хуана, который раскинулся на старой попоне, неподвижно сидел совсем высохший за время похода Гарсия де Сория. Хуан тихо стонал. Глаза его были закрыты.

— Что с ним, Гарсия? — шепотом спросил я.

— Молчи! — угрожающе прошипел Сория. — Ни слова! Твой друг болен. Это — тиф. Если Орельяна узнает, что в отряде появился тифозный, он прикажет немедленно сбросить его в пропасть. Капитан не будет рисковать людьми…

Я наклонился над Хуаном, расстегнул камзол и рубашку: грудь и шея моего друга были покрыты ярко-красной сыпью. Казалось, ему не хватает воздуха — он часто и глубоко дышал, глотал слюну и стонал. Лоб покрыл мелкий бисер холодного пота.

Мне стало страшно: если это тиф, то гибель Хуана неминуема. Тиф неизлечим.

— Гарсия! — я схватил костлявую руку Скелета и крепко сжал ее. — Что же делать, Гарсия?! Говорят, ты колдун или почти колдун… Спаси Хуана, Гарсия, и я отдам тебе все золото, всю свою долю сокровищ Эльдорадо… Помоги, умоляю тебя…

Ироническая улыбка растянула рот Гарсии.

— Увидим ли мы его, твое Эльдорадо? — насмешливо проговорил он. — Но ты ошибаешься, мальчик, я вовсе не колдун. Я просто опытный человек, которого жизнь многому научила. Ты нравишься мне, молодой идальго, по душе мне и твой Друг. Я постараюсь составить снадобье. Рецепт его дал мне еще в Испании старый мавр. Увы, вскоре после этого его сожгла на костре святая инквизиция. Когда-то я поклялся не помогать людям ни в чем — я ведь ненавижу и презираю их. Но ты, Блас, и твой Друг будете исключением. Не знаю почему, но я о вас думаю всегда, как о своих детях: в родной моей Эстремадуре и у меня растет сын, и ему тоже сейчас семнадцать лет. Только поэтому я спасу твоего Хуана и возьму с тебя не всю, а лишь половину твоей будущей доли. Ха! Сам понимаешь, как смешно говорить сейчас о шкуре неубитой лисицы. Но ты первый заговорил о ней, да и к тому же за всякое благодеяние должно воздаваться сторицей…

И он опять насмешливо улыбнулся, показав удивительно ровные и белые зубы, так не шедшие к его истрепанному, обтянутому сухой морщинистой кожей лицу.

— Но как быть с Хуаном? — спросил я несколько громче, чем следовало бы.

Гарсия прислушался, не проснулись ли португальцы и Хоанес, затем придвинулся ко мне поближе и чуть слышно прошептал:

— Запомни: для всех остальных у Хуана простуда. Во-вторых, никому ни слова о том, что я умею врачевать. Крепись, мальчик! Гарсия де Сория твой верный друг, он не выдаст Хуана… И тебя.

С этими словами он быстро встал и, согнувшись пополам, вылез из хижины.

Он ушел, а я остался наедине со своими тревожными мыслями и сомнениями. Кто знает, окажется ли снадобье Гарсии таким чудодейственным, как он говорит? И разве найдет он нужные для него травы здесь, в бесплодной местности, где растут лишь колючки да серая, похожая на полынь трава? Возможно, у него припасены какие-нибудь сушеные корешки, и он всегда носит их с собой, но в это плохо верится — Гарсия при нас вытряхивал свой мешок.

Хуан, наконец, уснул, перестав стонать и метаться в беспамятстве. Я почувствовал, что и меня неудержимо тянет ко сну. Запахнувшись плащом, я обхватил руками колени, привалился к стене и закрыл глаза. Дремота потихоньку одолевала, и я чувствовал, как мысли мои теряют ясность. Но уснуть мне не пришлось: неожиданно я услышал приглушенный звук рожка и громкие возгласы. Очнувшись, я вскочил на ноги, и тотчас в хижину просунулась голова Агиляра.

— Блас! Скорее! Индейцы! — крикнул он и исчез.

Я растолкал мирно спящих португальцев и Хоанеса, схватил щит, выбрался наружу и сразу же увидел множество маленьких фигурок, которые размахивали длинными копьями и с пронзительными воплями бежали к хижинам со стороны невысокой горной седловины, имеющей пологий спуск к нашему лагерю. Капитан Франсиско де Орельяна уже гарцевал на своем скакуне между хижинами и поторапливал солдат. Но вот он громко скомандовал:

— Атакуем по моему сигналу! Держаться плотнее! Пехотинцы — по центру, всадники — по флангам!

Мы прикрылись щитами и стали ждать приближения врагов, крики которых становились все пронзительнее и громче. Расстояние между нами сокращалось, но было заметно, что индейцы постепенно замедляли свой бег: наше грозное молчание, видимо, смутило их. Очевидно было, что по дороге они порядком порастратили воинственный пыл: локтях в ста, когда мы уже могли свободно различать не только их лица, но и цветные узоры на бронзовых телах, нападающие остановились. Приплясывая на месте, потрясая копьями, они злобно кричали что-то на своем языке, но с места не двигались.

Этой минутой замешательства искусно воспользовался Франсиско де Орельяна. Вырвавшись на коне перед строем, он громогласно воскликнул: «Во имя пресвятой девы — вперед!» — и первым ринулся на врагов. С дружным воинственным кличем, размахивая мечами, наши всадники и пехотинцы бросились на индейцев. Нас было немного — человек двадцать, в том числе всего лишь семь всадников, — но удар получился столь дружный, что индейцы растерялись. В ужасе шарахались они от коней, тщетно пытались противопоставить ударам стальных испанских мечей свои деревянные копья с гнущимися о наши щиты медными наконечниками. Наши пехотинцы наступали плотной цепью, плечом к плечу, не давая индейцам никакой возможности зайти с тыла, а мы, семеро всадников во главе с капитаном, метались среди обезумевших от страха врагов, давя их копытами коней и поражая клинками. Битва в скором времени стала напоминать бойню, и мы были в ней хладнокровными мясниками.

Не прошло и четверти часа, как все было кончено. Наши потери были ничтожны: только четверо получили легкие ранения, да под Гомесом погиб конь. Индейское копье распороло ему брюхо, и он, всхрапывая, в судорогах бился на земле. Сам Гомес остался невредим: бормоча ругательства, он вместе с Муньосом, Гарсией и Агиляром бродил по полю сражения и добивал раненых индейцев. Не менее тридцати дикарей было убито и тяжело ранено в этом коротком бою. Я мог гордиться: двух или трех из них затоптал мой Федро, а одного — низкорослого и щуплого — я полоснул мечом по шее.

Внезапно Муньос издал радостный возглас и жестом подозвал к себе Гарсию и Агиляра. Склонившись, они отложили мечи и с видимыми усилиями вытащили из-под груды трупов высокого стройного индейца. Они подхватили его под локти и поволокли к капитану, который оживленно разговаривал с группой солдат.

Заинтересованный, я подошел ближе. Молодой бронзовокожий индеец с длинными, собранными в пучок волосами и красивым лицом, украшенным белыми и красными разводами, с трудом стоял на ногах. Видимо, он был оглушен мечом, ударившим по голове плашмя, и сейчас только-только приходил в себя. В этом ему помогли увесистые затрещины, которыми его поочередно награждали по дороге Агиляр и Муньос. На плечах у него болтался темно-красный плащ из тонкой шерсти индейского безгорбого верблюда (этих животных называют здесь ламами), а бедра стягивало груботканое покрывало, закрывавшее ноги до икр. И руки, и грудь были также покрыты замысловатыми разводами.

— Гляжу, моргает, а на теле — ни царапины, — возбужденно рассказывал Муньос. — Ну, думаю, отдыхать тебе не дам… Позабавимся над тобой, дьявол, будь уверен…

Очень скоро индеец окончательно пришел в себя. Глаза его приняли осмысленное выражение. Он дико огляделся и попытался было вырваться из дюжих рук, но вызвал только радостный гогот у солдат.

Франсиско де Орельяна, наморщив высокий лоб, пристально смотрел на пленного. Похоже было, что он силится нечто вспомнить.

Наконец, он произнес, медленно и с запинками, длинную фразу на каком-то гортанном языке. Индеец вздрогнул, затем гордо вскинул голову и ответил коротко и твердо.

— Поздравляю, друзья, — с улыбкой произнес капитан. — К нам в лапы угодил сын вождя. Что ж, тем лучше…

И он опять что-то сказал пленному по-индейски.

Но тот молчал. Казалось, он совсем перестал замечать окружающих. Напряженно глядя поверх наших голов, он даже не вздрогнул, когда Муньос шутливо ткнул его в бок кинжалом, проколов кожу до крови.

Я проследил его взгляд и увидел, что по склону горы, откуда сегодня начиналась атака, быстро спускаются два безоружных индейца. Их заметили и другие солдаты.

— Эге, видать, парламентеры! — воскликнул Гарсия. — Что они кричат, сеньор капитан?

Действительно, индейцы, приближавшиеся к нам, громко и нараспев выкрикивали одну и ту же фразу. Они остановились шагах в сорока от нас и продолжали монотонно кричать, потрясая над головой руками.

Капитан опять наморщил лоб.

— Гм… Так, сейчас переведу, — сосредоточенно промолвил он. — Так, понимаю… говорят, что индейцы не станут нас убивать, если мы отпустим сына их касика живым…

Орельяна задумчиво сощурил глаз.

— Что ж… Солдаты! Убить этого язычника мы еще успеем, как и его дружков. Я скажу им, что сын касика будет нашим заложником и что мы отпустим его, как только минуем горную цепь. Но ни один волос не должен за это время упасть с головы испанского воина…

Хотя капитан, казалось бы, советовался с нами, он не стал ждать, когда мы выразим согласие или несогласие с его словами. Медленно подбирая слова, он перевел на индейский свое контрпредложение. Ему пришлось повторить его дважды, пока оно было понято.

Парламентеры посовещались. Затем один из них побежал в сторону, откуда они появились. Другой, атлетически сложенный молодой индеец, с резкими чертами лица, протянул руки и выкрикнул что-то.

— Вот как! — Орельяна озадаченно потрогал бородку и рассмеялся. — Он хочет остаться с другом… Забавно!..

И он жестом приказал индейцу приблизиться. Тот хладнокровно подошел к нам вплотную: на его лице не было и тени страха.

Я смотрел на него с невольным восхищением. Мне казалось невероятным проявление столь благородных дружеских чувств со стороны какого-то дикого индейца, и невольно в голове моей промелькнуло: «А смог бы я совершить такой подвиг ради Хуана? Ведь индейский юноша должен был знать, как хитры и коварны испанцы, однако же он без тени сомнения вручил им право распоряжаться его жизнью».

— Гарсия! Муньос! Альварес! — скомандовал капитан. — Отведите их и заприте в хижине…

Сопровождаемые тремя обнажившими мечи конвоирами, индейцы спокойно двинулись к ближайшей из хижин. Я провожал их взглядом, ощущая в груди неприятную горечь. Мне было жалко этих славных юношей, хотя я со стыдом сознавал, что жалеть врагов, да еще язычников, недостойно воина.

Шагах в десяти от хижины индеец атлет споткнулся и с гримасой боли схватился за ногу. Гарсия пнул его коленом, и в то же мгновение я увидел, как тощее тело испанца взлетело в воздух и брякнулось оземь. Выхватив из рук Гарсии меч, индеец что-то крикнул своему другу и яростно набросился на оставшихся конвоиров. Я не знаю ни слова по-индейски, но я понял, что кричал он «беги», ибо сын касика мгновенно оценил обстановку и со всех ног бросился в сторону узкой тропы, начинавшейся шагах в пятистах от нашего лагеря. Однако и наши солдаты не дремали: отсекая индейцу путь к тропе, наперерез уже скакали Хоанес и португалец Гонсалес. С его мужественным другом справились совсем быстро: получив несколько ранений, окруженный врагами, он бросился грудью на испанские мечи. Но солдаты отступили, и отважный индеец упал ничком на землю. Мгновенно руки его были крепко скручены за спиной и связаны толстым ремнем.

Тем временем охота на сына индейского вождя продолжалась: капитан приказал взять его невредимым, ибо его жизнь была гарантией, что мы сумеем благополучно миновать горы. Размахивая мечами, мы образовали полукольцо, чтобы отрезать индейцу все пути к бегству. Собственно, он был почти в наших руках: мы прижимали его к самому краю пропасти, по дну которой на глубине тысячи локтей несся стремительный горный поток. Ощетинившееся сталью полукольцо неумолимо сжималось, и когда сын касика понял, что исхода нет, он перестал метаться из стороны в сторону и остановился у края бездны. Потом он посмотрел на нас, и я поразился, сколько скорби и боли было во взгляде прекрасного юноши, окруженного стаей злобно хохочущих врагов. Потом он вздохнул, закрыл глаза и…

Ужас и сострадание заставили меня зажмуриться. А когда я открыл глаза, на краю пропасти стояли лишь толстый Педро и Гомес. Они тыкали пальцами вниз, приглядывались, о чем-то спорили и смеялись.

Разбитый и потрясенный, возвращался я в свою хижину. У входа меня встретил Хоанес. Вид у бискайца был неважный. Когда я проходил мимо него, бросилось в глаза, что на его шее и на узкой полоске груди, виднеющейся через рваную рубашку, резко обозначились яркие точки сыпи.

Я похолодел: значит, Хуан заразил бискайца… Значит, тиф начал косить наших солдат… Что же делать теперь тебе, несчастный горе-вояка Блас из Медина-дель-Кампо?..

Снадобье, которое Гарсия трижды давал пить Хуану, оказалось поистине волшебным: не прошло и недели, как мой друг полностью излечился от своего недуга и мог самостоятельно продолжать нелегкий путь. Но неделю мне пришлось-таки с ним помучиться: крепко привязав Хуана к седлу моего Федро, я не спускал с него глаз и шагал возле стремени в постоянной готовности прийти к нему на помощь.

Странное дело, но мои страхи за Хоанеса оказались напрасными: молодой бискаец перенес тиф удивительно легко. Он даже не слег, хотя в течение нескольких дней выглядел нездоровым. По-моему, он так и не понял, что за страшная болезнь его поразила. Так или иначе, Хоанес выздоровел, и я, разумеется, никому не сказал о том, чем переболел бискаец. Я скрыл это даже от Гарсии.

В тот день, когда погиб бросившийся в пропасть сын индейского касика, был с неслыханной жестокостью замучен и его друг. Я не видел, как его пытали, и не слышал его криков: чтобы избежать этого зрелища, я добровольно отправился в дозор.

Расчет на устрашение индейцев жестокостью не оправдался: с тех пор нам не было покоя ни днем, ни ночью. Несмотря на то, что наиболее труднопроходимый участок пути остался позади, продвигались мы все так же медленно, ибо постоянные стычки с индейцами не позволяли преодолевать за день сколько-нибудь значительное расстояние. И все же мы неуклонно шли вперед, к своей цели. Это вселяло уверенность, что в конце концов наступит день, когда мы увидим развевающиеся знамена войска Гонсало Писарро.

Но пробил час, и наша вера в благополучный исход дрогнула. Это случилось, когда мы спустились в долину, зажатую с двух сторон отвесными скалами. Впереди дорогу нам отрезало многочисленное племя индейцев. Продвигаться по узкой тропе нам было нельзя: при первой же попытке вступить на нее мы были бы сброшены в пропасть вражескими копьями или огромными валунами, которые индейцы подкатили к самому краю скалистого карниза, нависшего над тропой. Идти назад было бы не менее бессмысленно: мы спустились в долину единственно возможным путем. К тому же сзади нас стерегли шедшие по пятам индейцы.

Уныние и полное равнодушие ко всему охватило наших солдат, когда они убедились, что каменная ловушка заперта со всех сторон. Храбрость и мощный испанский натиск теперь не могли помочь нам: против огромных камней на узкой тропе мы были бессильны, и сунься отряд на прорыв — индейцы перебили бы нас поодиночке. И совсем уж приуныли мы, когда начались дожди. Они были обильны и продолжительны, а сырость настолько всепроникающа и губительна, что нам приходилось каждый день старательно счищать ржавчину со своего оружия, касок, доспехов, металлических пряжек на конской сбруе. Кстати, из четырнадцати коней, вышедших из Кито, у нас сохранилось только четыре — мой Федро, все еще могучий вороной скакун капитана да измученные кони Агиляра и Гонсалеса. Все остальные либо сорвались в пропасти, либо обезножили и были прикончены, а потом и съедены нами.

Да, мы не гнушались и такой пищей. Больше того, тощая конина казалась нам кушаньем королей, а когда случалось подбить из арбалета ламу — начинался настоящий пир. Время от времени нам удавалось поживиться в индейских селениях — там запасались на дорогу желтовато-белыми крупными зернами так называемого маиса, забирали, если находили, сушеное мясо и рыбу и очень экономно расходовали свои припасы в пути. Приходилось порой питаться и земляными крысами, и невкусными волокнистыми корешками, и всякой другой гадостью, от которой нередко тошнило и болели животы.

Однако испытать настоящий голод нам было суждено именно теперь, когда мы попали в каменный капкан. Уже на второй день было съедено последнее зернышко маиса, а на следующее утро мы впервые попробовали суп из кожаных ленточек, вырезанных из седла. Голод постоянно мучил нас, так что в скором времени не только обрезки башмаков и сбруи, но и кора, и листья оказались пригодными для еды. Положение становилось нетерпимым, но выхода из него не было, и солдаты все более дерзко и настойчиво требовали отправить в котел оставшихся лошадей.

На восьмые сутки нашего заточения среди скал, когда уже смеркалось, в маленькую хижину, которую мы с Хуаном соорудили из плоских камней для защиты от ливней, заглянул сам капитан Франсиско де Орельяна. Он поманил нас пальцем, подождал, пока мы выйдем наружу, а затем повел за собою к широкой расселине в скале, куда не попадали струи дождя. Жестом он приказал нам сесть на землю и сам уселся рядом. Обычно подтянутый и молодцеватый, капитан в ту минуту выглядел усталым и удрученным. Как и все мы, Орельяна был страшно худ, от его некогда щегольской одежды остались рваные клочья.

— Слушайте меня, Хуан де Аревало и Блас де Медина, — глуховатым голосом сказал капитан. — Нет секрета для вас, что положение моего отряда с каждым часом становится все более безнадежным. Выбор у нас небогатый — либо мучительная смерть от голода, либо геройская и мгновенная гибель от копий и камней, которые обрушатся на наши головы, попытайся мы пройти по тропе. Мне не нравится ни то, ни другое, и потому я пришел к вам и говорю сейчас с вами. Надеюсь я сейчас только на вас.

Он умолк и проницательно взглянул сначала на меня, затем на Хуана. Мы молчали, теряясь в догадках, чем заслужили такую честь, и совсем не понимали, что имеет в виду капитан.

А он помолчал немного и продолжил:

— Почему я выбрал именно вас? Потому что и ты, Хуан, и ты, Блас, — настоящие испанские идальго, чистые в своих побуждениях и благородные в своих чувствах. Себялюбие и корысть еще не успели источить ваши души, как это уже случилось почти со всеми другими солдатами моего отряда. Быть может, причиной тому — ваша молодость, возможно — кровь благородных предков, но, так или иначе, я уверен, что оба вы не способны ради собственного благополучия пожертвовать своими товарищами, а ради спасения своей шкуры не станете предателями. Кроме того, вы оба храбры, умны и изобретательны, и это тоже немаловажно.

Он опять прервал свою речь и задумался. Потом тряхнул головой и решительно сказал:

— Еще день-два, и нам придется резать лошадей. Это сделает нас еще более беспомощными. Пока такого не случилось, предлагаю следующее: ты, Блас, на своем коне, и ты, Хуан. на моем Мавре сегодня ночью сделаете попытку бесшумно пробраться через индейский кордон. Если хотя бы одному из вас удастся проскользнуть, двигайтесь дальше на восток: некоторые мои наблюдения говорят о том, что сейчас войско Гонсало Писарро находится не так далеко от нас. Но знайте, если вам удастся пробиться к сеньору губернатору, это еще не значит, что он немедленно придет нам на помощь. Тщеславный Гонсало не очень-то заинтересован делить лавры завоевателя с кем-либо. Тем более — со мной. Он боится меня и завидует моей славе. Втайне он желает моей гибели, иначе он не нарушил бы нашего уговора. Так что, юные мои друзья, помните: от ваших усилий зависит, спасется ли от мучительной смерти ваш капитан и его солдаты. Твой дядя, Блас, — достойный человек и влиятельный воин. Используй его авторитет. Если и это не поможет — подбивайте солдат на бунт, льстите их самолюбию, взывайте к их чести и совести. Чем скорее придет подмога, тем больше шансов у нас на спасение. Я верю в вас, доблестные молодые идальго, как не поверил бы ни в одного из самых искусных и многоопытных своих солдат, потому что чистота благородных сердец надежнее, чем житейская мудрость и опыт. Согласны ли вы, Хуан де Аревало и Блас де Медина?

В едином порыве мы встали и схватились за рукояти мечей.

— Сеньор, — прерывающимся от волнения голосом сказал Хуан, — ваше слово — святой закон для нас. До последнего дыхания мы будем преданы вам, своему капитану…

Орельяна пристально взглянул ему в глаза. Крепко обнял Хуана, затем меня.

— Едва наступит ночь, вы должны выступать. Никому — ни слова. Я все объясню солдатам, но сделаю это завтра. Обвяжите копыта коней тряпками, готовьтесь в путь и ждите. Коня я приведу сам. Дозорный Хоанес предупрежден — его одного я посвятил в тайну.

Запахнув рваный плащ, капитан вышел из расщелины, и скоро его силуэт утонул в мглистом сумраке. Взволнованные, мы тоже отправились в свою хижину…

Часа через два, когда все вокруг покрылось непроницаемой пеленой ночи, мы незаметно выехали из лагеря, миновали неподвижную фигуру закутавшегося в индейский плащ Хоанеса и стали осторожно подниматься по отлогому склону, ведущему к роковой тропе.

— Счастливого пути! — услышали мы за своей спиной тихий голос бискайца. Но ни Хуан, ни я не ответили ему: теперь каждый лишний звук мог сорвать планы сеньора капитана.

Вот и кончился подъем. Мы спешились: ехать верхом по узкой ленточке тропы было слишком опасно. Мало-помалу наши глаза привыкли к темноте — теперь мы справа от себя различали, хоть и с большим трудом, контуры размытых скальных выступов, нависших над тропой. Я шел впереди, держа под уздцы своего Федро. Хуан держался шагах в десяти.

А дождь все усиливался. Мне казалось, что не только одежда, но и сам я насквозь пропитан водой. Ручьи бежали по плечам, лицу, шее, в сапогах хлюпала вода, ноги скользили и разъезжались. Будет ли конец этой проклятой тропе? Будет ли конец нашим мучениям, этому нечеловеческому, страшному напряжению?..

Внезапно тропа резко пошла вниз. Идти стало еще труднее. Я обнял руками замотанную тряпками морду Федро и стал продвигаться еще осторожнее. Внезапно прямо передо мной выросло какое-то препятствие. Я протянул руку и ощутил колючие ветки. Похоже, что впереди было нечто вроде шалаша.

Я замер, прислушиваясь. И вдруг, буквально в пяти шагах от себя, я услышал спокойные голоса перекликавшихся индейцев. Один из них раздавался впереди, другой — гораздо левее, там, где, как мне казалось, должна была находиться пропасть.

Значит, тропа осталась уже позади! С величайшими предосторожностями я достал из ножен меч и стал ждать. Сзади послышалось негромкое хлюпанье сапог Хуана. И тотчас же я почувствовал, что чьи-то руки коснулись моей груди.

Р-раз! Монотонный шум ливня скрыл и свист моего меча, и глухое падение тела. Я продвинулся еще на несколько шагов. И тут я увидел, что прямо на меня движется огонек. В следующее мгновение я различил фигуру индейца с факелом, который он прикрывал от дождя чем-то похожим на щит.

Теперь все зависело от быстроты действий. Я вскочил на коня, ударил его шпорами и направил прямо на индейца с факелом. Федро сшиб дикаря грудью, я достал его на земле мечом. Факел упал и погас. Но, увы, мой удар не был для индейца смертельным: прозвучал пронзительный гортанный крик, и сразу же, как эхо, невдалеке раздались громкие тревожные возгласы.

— Хуан, вперед! — что было сил закричал я, пришпорил Федро и помчался по склону куда-то вниз, где уже мелькали десятки огоньков. Целиком положившись на коня, я решил мечом пробить по горным дорогам свой путь на восток. Я знал, что паника, поднявшаяся во вражеском лагере, будет моей лучшей помощницей, и надеялся лишь на святого Яго да на быстроту моего верного скакуна. Как дьявол, пронесся я, вращая над головою мечом, мимо ошеломленных индейцев, и скоро они остались где-то далеко-далеко позади. Федро тяжело мчал меня по мягкому, пропитанному водой грунту, унося от цепких лап смерти, совсем было сомкнувшихся на моей шее.

Но мысль об отставшем Хуане ни на секунду не покидала меня. Сумел ли он повторить мой маневр? Или, быть может, повернул назад? Или… Дрожь пробежала по телу, когда я подумал, что мой друг мог попасть в руки врагу.

Примерно в полутора лигах[11] от лагеря индейцев я придержал коня, соскочил с седла и стал ждать. В мучительном бездействии провел я ночь и только на рассвете тронул повод Федро. Сомнений почти не осталось: Хуан погиб…

Не стану описывать, что переживал я тогда: только тот, кто потерял самого близкого на свете человека, мог бы меня понять. Я старался не думать о смерти Хуана. Я знал, что теперь обязан сделать все возможное и даже невозможное, чтобы не дать погибнуть двадцати боевым товарищам, которые умирают от голода в каменной западне. Сознание высокого долга придавало силы. Двое суток пробирался я через ущелья и плоскогорья, переходил топи и бурные реки, страдал от усталости и голода, падал в изнеможении и снова вставал. На третье утро, обогнув большую конусообразную гору, я увидел сквозь пелену дождя прилепившуюся на отлогом склоне индейскую деревушку. Над самой большой из хижин развевался флаг. Что изображено на флаге, рассмотреть было трудно. Но я и не пытался приглядываться. Неудержимые слезы хлынули из моих глаз, смешались со струйками дождя, бегущими по щекам, а я упал на землю и забился в глухих рыданиях…

Так закончилось мое знакомство с суровыми горами негостеприимной индейской земли. А через полчаса меня уже обнимал мой дядя Кристобаль де Сеговия, старый конкистадор, по прозвищу Мальдонадо-злюка, хотя дядя отличался на редкость добродушным нравом. Его изможденное, заросшее седой щетиной лицо, изодранный камзол и прохудившиеся сапоги говорили о том, что и ему поход за корицей дался нелегко. Но когда я рассказал о пережитом нами, он не стал терять времени. Надев каску и пристегнув меч, он бережно уложил меня на жидкую подстилку из трав и решительно вышел из хижины…

О том, что происходило после, мне стало известно лишь через сутки: глубокий сон победил мою волю. Проснувшись, я узнал, что дядя собрал десяток наиболее авторитетных участников походов великого Франсиско Писарро и в присутствии нескольких сотен солдат заявил губернатору о своем желании идти на выручку Орельяне. Гонсало правильно оценил обстановку и не стал возражать. Правда, он приказал старому Мальдонадо оставаться на месте. Но в тот же день на помощь Орельяне вышел большой отряд, предводительствуемый капитаном Санчо де Карвахалем. Солдаты отправились в поход с удовольствием: вот уже два месяца они обалдевали от скуки в этой деревушке, расположенной на склоне вулкана Сумако. Холодные дожди, лившие здесь в течение этих двух месяцев, до того надоели солдатам, что они готовы были пойти хоть к черту на рога.

Десять дней томительного ожидания показались мне десятью годами. Но наступило счастливое утро, когда я снова увидел ставшие мне родными лица отважных воинов Франсиско де Орельяны. Бледные, как тени, смертельно уставшие появились они на склонах Сумако во главе со своим капитаном. Нет слов, чтобы описать радость, охватившую меня в те минуты. И если я скажу еще, что Хуан, потеряв коня, остался жив и благополучно вернулся в лагерь, вы легко поймете, отчего я был тогда счастливейшим человеком на свете.

В тот же вечер мы с Хуаном торжественно поклялись друг другу не разлучаться никогда. И нам, семнадцатилетним, казалось, что нет в мире силы, которая могла бы заставить нас нарушить священную клятву дружбы.

Итак, наш отряд перестал существовать как самостоятельная войсковая единица. Мы влились в состав многочисленной экспедиции губернатора Гонсало Писарро, а наш капитан сеньор Франсиско де Орельяна стал правой рукой и первым помощником могущественного повелителя провинции Кито.

Мы долго еще пробыли на склонах спящего вулкана Сумако. И все же наш приход послужил сигналом для энергичных действий губернатора. Однако прежде чем поведать о моих дальнейших приключениях, я хочу хотя бы вкратце рассказать о личности сеньора Гонсало Писарро и его соратниках по походу в неведомые земли легендарного короля Эльдорадо.

Младший отпрыск семьи Писарро — Гонсало — был уже немолод, когда его влиятельный брат Франсиско, прославивший свое имя покорением царства инков и ставший после этого маркизом де Атавильос, назначил его правителем земли Кито. Надменный, болезненно самолюбивый и безмерно тщеславный, Гонсало с радостью заступил на этот пост, позволивший ему обрести гораздо большую самостоятельность и, главное, власть. И все же лавры старшего брата не давали ему покоя: Гонсало страстно мечтал вписать свое имя в число великих завоевателей Индий.

Особенно яростно разгорелось его тщеславие после того, как в 1536 году Гонсало Диас де Пинеда с отрядом менее ста человек отправился через горы к востоку от Кито и, понеся большие потери, вернулся с сообщением о богатейшей стране, где «золота столько, что даже оружие мужчин изготовляется там из оного», где райский климат, а драгоценная корица растет повсюду. Правда, Пинеда вернулся с пустыми руками, сославшись на трудности обратной дороги, а в рассказах своих и он, и солдаты его путались и противоречили друг другу. Но правитель Кито не допускал никаких сомнений: за высокими горными цепями ему виделась золотая страна, покорителем которой будет он, Гонсало Писарро. Он помнил, что и Франсиско не раз говорил ему о своей зависти к будущему счастливцу, который найдет Эльдорадо, и даже советовал брату попытаться разведать неведомые земли по ту сторону гор. Всего этого ему было более чем достаточно, чтобы решиться на трудный поход сразу же после вступления на должность правителя Кито.

Подготовку к экспедиции сеньор Гонсало Писарро вел с большим размахом, он истратил на оснащение войска свыше пятидесяти тысяч золотых песо. Он вооружил и снабдил всем необходимым для похода более двухсот испанцев, большинство которых составляли всадники. Кроме того, его войско сопровождали рабы негры и четыре тысячи носильщиков индейцев из дружественных нам племен, покоренных несколькими годами ранее Франсиско Писарро его сподвижником Себастьяном Беналькасаром. Они несли оружие и походное снаряжение — топоры, плотничьи инструменты, веревки, канаты, гвозди, провизию. Чтобы они не могли убежать, сеньор губернатор приказал надеть на их шеи колодки и держать на общей цепи.

Другую поклажу несли крупные ламы. Их, как и свиней, стада которых гнали за войском, было несколько тысяч. Осталось сказать еще о множестве свирепых собак — верных помощников испанского солдата в его борьбе с индейцами, — и тогда картина экспедиции Писарро будет более или менее полной.

Обманув Орельяну, Гонсало выступил в поход много раньше условленного срока. 21 февраля 1541 года его гигантский караван покинул Кито. О том, что перенесла в пути медлительная и неповоротливая армия Гонсало, мне рассказал Кристобаль де Сеговия, мой дядя. Он описал мне и страшное землетрясение, поглотившее целую индейскую деревню, и разливы бурных рек, что уносили индейцев и нагруженных лам, и жестокие бедствия, которые терпели испанцы при переходах через горные цепи. Особенно скверно пришлось им, когда войско поднялось высоко в горы. Свирепые снежные бури и жгучий мороз лишили экспедицию подвижности, и в конце концов испанцам пришлось бросить на произвол судьбы и скот, и провиант, и большую часть снаряжения. Хуже всего было индейцам, уроженцам жарких областей провинции Кито: более ста полуголодных носильщиков свела в могилу жестокая стужа. Оставшись без провианта, испанцы с каждым днем все острее испытывали страдания голода. Как назло, индейские поселения встречались им редко, а из тех, что попадались на пути, жители заблаговременно уносили все продовольствие. Подобно нам, солдатам Орельяны, вынужденным во время заточения в каменной ловушке есть и кору, и седла, многочисленная армия Гонсало питалась чем попало. И только придя на склоны Сумако, войско губернатора немного отдохнуло и откормилось. Однако начались новые беды. Сырость — дитя бесконечных дождей — сделала то, что недоделали острые камни: одежда солдат Писарро прогнила насквозь, превратилась в трухлявое тряпье, и я, бродя по лагерю, нередко встречал испанцев, смастеривших себе нелепые одеяния из прутьев и листьев, чтобы не оставаться нагишом.

На далекой родине, мечтая о славных подвигах на индейской земле, я представлял себе испанского конкистадора одетым в блестящие латы, в расшитой жемчугом одежде, на сытом, украшенном золоченой сбруей коне. Жизнь его казалась мне цепью доблестных подвигов и великодушных деяний, помыслы — воплощением благородства и чистоты. Но пришло время, и я убедился, как не похожи были мои детские грезы на действительность. Доблестный рыцарь в пышном убранстве представал сейчас предо мною в образе грязного, заросшего щетиной оборванца, озабоченного лишь поисками еды да сухого местечка. Подвиги и доброхотные деяния обернулись грабежами, бессмысленной жестокостью и злодейством, а все помыслы и стремления оказались под властью ненасытной алчности. Да, совсем иною, чем когда-то, видел я теперь доблестную испанскую конкисту.

И все же, положа руку на сердце, я не жалел, что выбрал этот путь. Да, говорил я себе, множество негодяев и прирожденных убийц воюет под знаменем испанского короля. Да, много подлостей и насилия вершат они своими грязными руками. Но они — неизбежное зло, плевелы, гадкая плесень. Не грабители и стяжатели, а такие замечательные люди, как Франсиско де Орельяна и Кристобаль де Сеговия, как друг мой Хуан де Аревало и бискаец Хоанес, составляют золотое ядро рыцарства креста и шпаги, которое несет языческому миру спасительный свет христианства. Глубокая вера в правоту великого дела конкисты вселяла в мою душу мужество, а неутоленная жажда приключений заставляла мечтать о продолжении трудных походов.

Кстати, на этот раз от мечты до ее осуществления было не так близко: как я уже рассказывал, нам долго еще пришлось прозябать у Сумако. Но вот, наконец, настал день, когда Гонсало Писарро собрал военный совет и изложил на нем свой план дальнейшего продвижения экспедиции. План этот лучше всего характеризует личность самого Гонсало. Дело в том, что, по некоторым сообщениям пленных индейцев, к юго-востоку от Сумако лежала таинственная и богатейшая страна коричных деревьев. Заявив, что он не желает утруждать тяжелым походом все войско, так как хороших дорог там нет, Гонсало решил отправиться туда с восемьюдесятью наиболее боеспособными воинами. Он назначил своим заместителем Франсиско де Орельяну и приказал ему провести основные силы экспедиции более легкодоступными дорогами, проходящими к северу от Сумако. О том, когда надлежит войску двинуться в путь, Писарро обещал своевременно оповестить Орельяну.

Мне кажется, что планы Гонсало имели совсем иные мотивы, нежели те, о которых он говорил на совете. Не забота об уставших солдатах, а желание, не делясь с другими, поживиться богатствами Золотого касика руководствовало им. Алчный губернатор хотел сам выпить сливки, чтобы потом угостить остальных уже снятым молоком. Это, видимо, понимал тогда не один я. Но, так или иначе, с правителем Кито спорить было нельзя. Взяв индейцев проводников, он ушел искать страну Корицы, а оставшееся войско, в том числе и мы, солдаты, пришедшие с Орельяной, продолжали торчать в опротивевшей индейской деревушке.

Не стану описывать, как проходили наши дни: право же, мне неприятно вспоминать о них. Скажу только, что за это время круг моих знакомств значительно расширился, хотя настоящим другом для меня по-прежнему оставался один-единственный человек — Хуан де Аревало. С ним мы коротали бессонные ночи в беседах о боге, о человеческой натуре, о загадочных тайнах природы. С ним мы мечтали о будущих подвигах, фантазировали, вспоминали родную Испанию. Случались у нас и размолвки, бывало, мы спорили, но уже через час или два один из нас с протянутыми руками подходил к другому. И уязвленное самолюбие никогда не мешало восстановлению мира.

Однако всякое ожидание когда-либо кончается: прошло не более двух месяцев, как в нашем лагере появился гонец от Писарро. Он рассказал, что правителю Кито не удалось отыскать страну Эльдорадо. Зато им были открыты места, обильные коричными деревьями. Сейчас, сообщил гонец, сеньор Гонсало Писарро вместе со своими солдатами расположился в селении на берегу реки Коки и ждет, когда его доблестный заместитель Франсиско де Орельяна приведет к нему остальное войско. Капитан не стал мешкать: на следующий же день мы двинулись в дорогу.

Путь от Сумако до Коки был несравненно легче, чем наш переход через горы. Правда, и сейчас встречались у нас на пути глубокие овраги и скалистые участки. Приходилось нам преодолевать и болота, и стремительные потоки. Но в сравнении с тем, что осталось позади, эти трудности казались ничтожными. И совсем уже несложным показался нам поход, когда идти привелось через лесистые саванны, богатые травами и кустарниками. Только на последних лигах довелось нам с немалыми затруднениями пробираться через зеленые заросли густых заболоченных лесов.

Встреча была волнующей и радостной. Сеньор Франсиско де Орельяна горячо поздравил сеньора губернатора с открытием страны Корицы, а тот нежно обнял своего заместителя, назвав его другом и братом. Однако, когда схлынули первые восторги, я заметил, что Гонсало Писарро совсем не так уж доволен собой, как это могло показаться на первый взгляд. В тот же день в его хижине состоялось совещание, окончившееся за полночь. А на третьи сутки было объявлено, что поход в страну Эльдорадо продолжается.

От меня не укрылось, что в эти дни лицо Орельяны было сумрачным и угрюмым. Похоже, он был чем-то раздражен.

Ранним утром четвертого дня многолюдное войско губернатора Гонсало Писарро снова тронулось в путь вдоль берегов стремительной Коки…

Хуан спит тревожно. Он вздыхает, что-то невнятно бормочет, ворочается с боку на бок. Ему душно спать с лицом, закутанным влажной тряпкой. Но он все же уснул, а я так и не смог сомкнуть глаз. Близится утро, черная, как смола, ночь начинает редеть, а воздух становится свежей и прохладней. Я ощущаю это очень явственно, хотя и моя голова запелената рваной рубашкой. Иначе нельзя: полчища свирепых комаров, гудящих над нами, покроют лицо нестерпимо зудящими волдырями.

Мы лежим на сырой подстилке из гниющих трав, под огромным деревом, обхватить которое не сумели бы и пятеро мужчин. Могучий ствол, унесший зеленую крону под облака, опирается на толстые подпорки — побочные стволы, выросшие, чтобы удерживать своего властелина. Толстые и тонкие веревки лиан оплетают гигантское дерево, гибкими змеями уползают в вышину.

Я думаю о словах Хуана, сказанных им сегодня ночью. Не в силах уснуть, мы долго разговаривали с ним о разных разностях, пока не услышали, как где-то, совсем близко от нас, прозвучал предсмертный вопль обезьяны, которую, должно быть, терзал ягуар, В ее крике было столько страдания и ужаса, что, пораженные, мы долгое время не решались произнести ни слова. А потом Хуан сказал, что смерть обезьяны, как и гибель моего верного коня, издохшего неделю назад от укуса ядовитой змеи, как и трагедия наших индейских носильщиков-горцев, каждый день умирающих в душном лесу, — все это, — сказал Хуан, — есть великий закон жизни и предначертание божье. Так уж создан мир, что одна тварь пожирает другую, и только поэтому ухитряется жить сама. А здесь, в языческих, богом проклятых Индиях, нужно убивать и только убивать, иначе на твоей шее сомкнутся чьи-то клыки. Вот отчего, считает Хуан, нам не должно терзаться угрызениями совести, когда мы воюем с индейцами и уничтожаем их. Такова их судьба — быть убитыми рукою испанца, и бог простит нам эти убийства. Ибо свершаются они во имя божие и ради спасения душ всех остальных обитателей индейских земель, погрязших в язычестве.

Я возразил ему, сказав, что вряд ли богу так уж необходимы бессмысленные жестокости, которыми щеголяют друг перед другом наши солдаты. Я напомнил Хуану о христианском милосердии и стал доказывать ему, что насаждать учение святой церкви можно было бы и более миролюбивым путем. Но мой друг с яростью принялся оправдывать церковь и так горячо отстаивал каждое свое слово, что я, лишь бы не ссориться, решил не возражать.

Сейчас, когда я мысленно вернулся к нашему ночному спору, мне показалось, что горячность Хуана объясняется ни чем иным, как стремлением заглушить голос собственной совести. Трудно быть соучастником злодейств, поминутно упрекая себя в этом. Скверно жить на свете, когда в глубине души с презрением относишься к деяниям своих рук. И если Хуан заговорил вдруг об оправдании жестокостей, не значит ли это, что сам он впоследствии с легким сердцем будет их совершать? Ведь главное — убедить себя, а лотом…

Мне стало стыдно: как смел я подумать такое о моем благородном друге? Чтобы отогнать дурные мысли, я решил прогуляться вокруг лагеря. Осторожно поднявшись на ноги, я развязал лицо и медленно побрел по мягкой, сырой земле.

Утомленные трудным дневным переходом, солдаты спали. Вот уже вторую неделю наш отряд, идущий под командой Франсиско де Орельяны в авангарде войска Гонсало Писарро, с неимоверным трудом пробирается вдоль реки Коки сквозь колючие плотные заросли, карабкается через гигантские стволы упавших деревьев, переходит кишащие змеями болота. Каждый шаг берется нами с бою: мечами, кинжалами и ножами прорубаем мы коридоры в зеленой стене, тучи комаров, мельчайших мошек и огромных мух беспрестанно сосут нашу кровь, влажная знойная духота затрудняет дыхание. Пятьдесят человек насчитывает наш отряд, и ни один из пятидесяти никогда раньше не видывал настолько буйной, яростно дерущейся за жизнь природы. Невероятным кажется, чтобы люди способны были жить в этом зеленом аду, но, тем не менее, уже трижды встречали мы на своем пути индейцев. Нет, они не были настроены воинственно: пугливые и робкие, они влачили жалкое существование, кочуя в этих страшных дебрях. Узкий поясок из лыка был для них единственной одеждой, лук и стрелы — оружием, шаткие заслоны от ветра — жилищем. От них мы услышали о Великой реке и снова о стране Эльдорадо, простирающейся за ней. Но дни шли за днями, мы все дальше продвигались на восток, а непроходимым зарослям не было видно ни конца, ни края.

Старательно ступая меж перепутавшихся корней и гниющих сучьев, я миновал спящего ничком Муньоса, осторожно прошел мимо закутавшегося в плащ Агиляра и медленно направился в глубь чащи. Восходящее солнце осветило высоко взнесенные над землей кроны деревьев, откуда уже слышались громкие шорохи и неясные звуки пробуждающихся обитателей леса. Внизу с каждой минутой утренний сумрак становился все прозрачней, и я уже мог свободно различать шустро сновавших под ногами насекомых, ящериц и прочую нечисть. По мере удаления от лагеря я зорко примечал дорогу, по которой двигался: жутко было представить себя заблудившимся в этом душном царстве растительности, ядовитых змей и отвратительных насекомых.

Каждый шаг открывает глазам невиданное… Вот папоротник — я узнаю его по четким контурам широких листьев. На моей родине он не достигает размеров низкорослого куста — здесь же он устремился ввысь, превратившись в огромное дерево. У изящной пальмы, столь хорошо знакомой мне, нашлись сотни родственников: высоченных красавцев и приземистых карликов, удивительно стройных и причудливо изогнутых, с листьями, способными укрыть своей тенью сотню человек, и с колючими корнями, вылезшими из земли, чтобы на высоте человеческого роста срастись в причудливый ствол. К ветвям огромного раскидистого дерева с ярко-красными листьями пиявками присосались ползучие растения. Они свешиваются чуть ли не до земли пышными разноцветными гирляндами, на которых раскрываются, встречая восход живительного солнца, огромные чаши цветов изумительной красоты. И всюду — как связки веревок, как клубки змей, — всюду, всюду, всюду лианы. Толстые и тонкие, скользкие и усеянные ядовитыми колючками, белые, желтые, зеленые, бурые… Они готовят хитроумные силки на земле, они опутали крепкими нитями всю растительность леса, они душат могучие стволы, силясь раздавить их в своих стальных объятиях…

Я прислонился к поваленному дереву и смотрел на воинственное безумство природы, снова вспоминая слова Хуана о мире, где всяк пожирает другого. Да, легко прийти к такой мысли, когда видишь, что не только живые существа, но и символы миролюбия — растения глушат и губят друг друга, когда на твоих глазах разыгрываются сотни смертельных схваток насекомых, гадов, рыб и зверей. Но разве может человек приравнять себя к ящерице или шакалу, разве не даны ему разум и светлые чувства, чтобы сделать законом своей жизни не уничтожение и насилие, а милосердие, сочувствие и любовь к себе подобным?

Внезапно раздавшийся громкий шорох привлек мое внимание. Пятнистая змея, толщиной в руку, скользнула по траве к моим ногам. Я выхватил меч и замер в ожидании, когда она поднимет голову для смертельной атаки. Но змея не обращала на меня внимания: она быстро проползла мимо, будто куда-то спеша. Я заметил, что торопилась не только она: прямо на меня из чащи леса выскочила огромная ящерица и также промчалась мимо. Трава и воздух наполнились убегающими и улетающими куда-то насекомыми, а вверху, на ветвях деревьев, загомонили птицы.

Мне показался забавным этот внезапный переполох, и я рассмеялся, когда подумал о том, что, должно быть, где-то в чаще леса сегодня открывается грандиозная ярмарка обитателей лесного царства. И тут же я почувствовал сильное жжение: какое-то насекомое больно укусило мое колено. Я наклонился, чтобы смахнуть его, но тотчас же ощутил новые укусы: мою руку облепили несколько крупных черных муравьев. Решив, что стою возле муравейника, я сделал несколько шагов вперед и тут увидел, что попал в самую гущу плотного муравьиного потока, который двигался по направлению к нашему лагерю. Десятки быстрых муравьев уже карабкались по моим ногам, впивались в тело. Я быстро срубил мохнатую ветку и, обмахивая на ходу сапоги, двинулся было в сторону. Но и тут шагала плотная муравьиная колонна. Беспокойство начало овладевать мной. Спотыкаясь, я побежал назад, взобрался на толстый ствол упавшего дерева и осмотрелся.

Быть может, никогда в жизни не испытаю я такого леденящего страха, какой охватил меня при взгляде на черную, шевелящуюся реку, которая накатывалась на меня. Широкие и густые колонны муравьев не обходили препятствий. Уничтожая все живое, они ни на мизинец не сворачивали со своего пути, и не было видно конца их грозным полчищам. Я с ужасом представил, что будет, если черные колонны захлестнут моих спящих друзей, и ноги сами понесли меня к лагерю. Теперь я не разбирал дороги, не обращал внимания на болезненные укусы десятков муравьев, успевших взобраться на меня. Я спотыкался, падал, наотмашь рубил мечом сплетения лиан и колючек, раздирал в кровь колени и руки, я не думал ни о змеях, ни о ядовитых пауках… Вое казалось ничтожным и мелким перед той страшной грозой, что надвигалась на нас.

Но вот и лагерь… Сонный Альварес с нескрываемым удивлением смотрит на меня. Но я обессилел, мне не хватает воздуха.

— Скорее… Бежать… Муравьи… — Хриплый шепот вырвался из моих уст, и я в изнеможении упал на мокрую землю.

— Ха-ха-ха! — лениво засмеялся Альварес, морща рябые щеки. — Муравьи… Вот комары — это, действительно, адское племя…

Он звучным шлепком убил сразу дюжину комаров, впившихся в его шею, и спокойно потянулся.

Да, никто не хотел вначале верить в грозящую нам опасность. Напрасно я кричал им, что муравьи несут нам страшную смерть — проснувшиеся солдаты улыбались, подшучивали надо мной, а те, кого я разбудил своим криком, осыпали меня грубой бранью.

К счастью, в нашем отряде был человек, который понял меня с полуслова. Стройный красавец Аманкай, наш переводчик, единственный индеец, которого не осмеливались оскорблять наши солдаты, услышав мои крики, со всех ног бросился к Орельяне.

— Гуагуа-ниагуа! — с расширенными от ужаса глазами воскликнул он. — Это они, черные муравьи! Их столько, сколько звезд на небе, и они страшнее смерти… Скорее, сеньор, скорее! Мы должны успеть уйти с их пути!..

Нам удалось вовремя прорубить себе отходы в сторону. Целый час катилась мимо нас черная лавина странствующих муравьев, которых инки называли гуагуа-ниагуа, то есть «заставляющими плакать». Но если бы не моя бессонница, если бы не индеец, кто знает, многие ли из мирно спящих солдат смогли бы продолжать поход, когда бы в них впились сотни и тысячи цепких челюстей, источающих яд.

Так еще раз избежали мы страшной опасности, уготованной нам зеленым адом.

А сколько их было, этих опасностей и бед? Я вспоминаю, как близок к смерти был португалец Салвадор, которого укусил в руку отвратительный паук с туловищем величиной с кулак взрослого мужчины. Тогда Салвадора спас Аманкай: он высосал яд из ранки и натер ее какой-то пахучей травой. Он же рассказал нам, что этот гигант среди пауков — гроза маленьких птичек, которых он ловит в гнездах и высасывает до последней капли их теплую кровь. Нас кусали ярко-рыжие странные насекомые, достигающие размеров пальца ребенка, и после их укусов тело вздувалось, а неведомая лихорадка трепала несчастного солдата в течение нескольких дней. Нам попадались цветы, от запаха которых начиналась рвота и мучили головные боли, нас ранили ядовитые колючки — и язвы появлялись на руках. Трижды мы встречали на пути хозяина лесов — ягуара, однако, к счастью для него и для нас, он всякий раз уклонялся от нападения и удалялся в чащу. Но больше всего мы боялись змей. Здесь, в индейских лесах, в царстве сырости и тления, только на редкие кочки да на толстые, не успевшие сгнить сучья могла опираться нога пробирающегося сквозь заросли человека. Мы брели по зыбкой трясине, с хлюпаньем проваливались в нее чуть ли не по колено, и под любой кочкой, под каждым сучком могла таиться змея. Я не стану рассказывать об этих кошмарных днях. Но об одном происшествии, более всего поразившем меня, я не могу умолчать.

Это случилось под вечер, когда наш отряд, с великим трудом прорубив дорогу через густые заросли бамбука, вышел к неширокому, но чрезвычайно длинному озеру. Шедший одним из первых индеец Аманкай срезал своим ножом длинную бамбуковую жердь и, раздвинув густые камыши, с берега измерил глубину озера. Она оказалась небольшой, примерно по пояс, а грунт — не слишком илистым.

Убедившись, что путь в обход озера был бы слишком продолжительным и трудным, сеньор Орельяна принял решение переходить его вброд. Впереди всех он приказал идти Аманкаю.

Индеец уперся шестом в дно и легко скользнул в воду. Затем взялся за бамбук обеими руками и стал тихонько двигаться вперед, направляясь к толстенному гладкому бревну, чуть выступающему из воды в трех шагах от берега. Бревно, покрытое засохшим илом и спутавшимися водорослями, могло помешать нашему продвижению, и поэтому Аманкай, подняв шест, с силой оттолкнул им плавучее препятствие.

И тут произошло такое, о чем я буду вспоминать до глубокой старости, и всякий раз, когда перед моим мысленным взором вновь возникают события этих кошмарных мгновений, холодный пот выступает на лбу и мурашки страха бегут по телу. Гладкое бревно от толчка индейца дугой изогнулось в воздухе, раздался оглушительный плеск, и мы увидели чудовищную красную пасть дракона. Миг — и перекушена, как соломина, крепкая жердь. С громким шипением, сверкая раскаленными углями злобных глаз, дракон уставился на остолбеневшего от ужаса индейца.

Я и сегодня не стыжусь признаться, что в те страшные мгновения у меня и в мыслях не было прийти на помощь бедному Аманкаю. С детства благоговел я перед подвигом святого Георгия, который победил дракона, но увидев своими глазами чудище ада, я попросту окаменел. Вопль ужаса и отвращения вырвался у Хоанеса, уже готового было ступить в воду. Он отпрянул и упал на спину. Крестясь и дрожа, отступил от берега Муньос, попятился побледневший Хуан.

Шипящий дракон свернулся кольцом, с шумом ударил по воде хвостом и молнией ринулся на индейца. И в тот же миг наперерез чудовищу с берега стремительно прыгнул человек с мечом в руке. Мы увидели, как, падая в воду, он успел с силой рубануть стальным клинком пятнистую шею страшной змеи.

Казалось, проснувшийся вулкан забил со дна жалкого, мелеющего озера. Фонтаны брызг взметнулись в воздух, поднятые оглушительными ударами гигантского хвоста, вода будто закипела, забурлила водоворотами. Обезумевшее от боли страшилище оставило в покое несчастного индейца и яростно забилось в конвульсиях. Если бы оно задело Аманкая либо его отважного спасителя, участь их была бы решена: одним ударом хвоста дракон раздробил бы им кости. К счастью, этого не случилось: извиваясь, чудовище нырнуло на дно, появилось на поверхности озера шагах в тридцати и вскоре скрылось опять. Тем временем индеец и спасший его солдат благополучно выбрались на сушу.

Смельчака, который спас жизнь переводчику индейцу, звали Диего Мехия. Я плохо знал этого молчаливого и, безусловно, самого скромного солдата в нашем отряде. Признаться, незаметная фигура Диего раньше мало привлекала мое внимание: его низкое происхождение, необщительность и к тому же разница в возрасте — он был, по крайней мере, вдвое старше меня — не давали поводов для сближения. Сейчас, после всего происшедшего, я с восхищением смотрел на его невзрачную фигуру, на скуластое лицо с маленькими, глубоко запавшими глазами. Мне никак не верилось, что неказистый простолюдин оказался способным на столь героический подвиг.

Очнувшись от оцепенения, охватившего их при виде чудовища, солдаты громко восторгались поступком Диего, хлопали его по спине, дружески обнимали, трясли за плечи. Один лишь Хуан де Аревало хмуро смотрел в сторону озера. Я подошел к нему и заглянул в лицо: зубы его были стиснуты, глаза недобро сощурены.

— Что с тобою, друг мой? — негромко окликнул я его.

Хуан резко повернулся ко мне. Лицо его перекосила злая гримаса.

— Ты, я вижу, в восторге от геройства этого болвана, — холодно процедил он. — А я… Я презираю его, слышишь? Презираю! Как смел он, солдат короля, рисковать жизнью ради ничтожного индейца? Даже тысяча тысяч язычников не стоят одного испанского солдата, потому что на этой проклятой земле каждый из нас — посланец святой церкви… Ты пойми, Блас, пойми: нас — горстка, все мы зависим друг от друга, а их — легион. Они ненавидят нас… Эх!..

Он с досадой махнул рукой и отвернулся. Я молчал. Я не верил своим ушам: слова Хуана казались мне чудовищными. Наконец, я твердо сказал:

— Хуан, опомнись! То, что ты говоришь, — бесчеловечно и подло. Мехия спас человеку жизнь, он великий смельчак и герой… А ты…

Он не дал мне закончить. Он схватил меня за руки и яростно выкрикнул прямо в лицо:

— Если бы речь шла о жизни человека — да! Я бы низко поклонился ему, твоему Мехии. Я знаю, Блас де Медина, что сердце твое подобно воску. Ты чувствителен, Блас, и слезлив. Но я не хочу быть таким, заруби это на своем коротком носу!..

Не помня себя от гнева, я оттолкнул своего лучшего друга и схватился за меч. Хуан отступил на шаг. Он смотрел мне в глаза, и я увидел в его взгляде сожаление и скорбь.

— Блас, — тихо сказал Хуан. — Оставь в покое меч. Подойди ко мне и обними меня, мой дорогой Блас. Мы не смеем так жестоко играть нашей дружбой. Прости меня, друг, и бог простит нас обоих…

Гнев мой остыл. Мы обнялись и остались друзьями. Но горький осадок от ссоры остался в наших сердцах. В молчании мы присоединились к отряду, который уже отправлялся в обход озера.

Мы прошли не более двухсот шагов, когда зоркий Агиляр заметил в прибрежных камышах вытянувшееся тело гигантской змеи[12]. Убедившись, что она мертва, мы подошли поближе. Размеры ее потрясали: толщина туловища не уступала бочонку, длина превосходила тридцать походных шагов. В сгустившихся сумерках трудно было различить ее цвет — лишь два ряда черных пятен явственно проступали на блестящей шкуре. На шее змеи зияла глубокая рана: для дракона индейских лесов удар испанского меча оказался роковым.

Вот уже двенадцатые сутки мы живем в индейской деревне в ожидании отставшего от нас войска Гонсало Писарро.

Десятью днями раньше мы вышли наконец к берегам Великой реки, она катила свои быстрые мутные воды на юго-восток. Не было пределов нашей радости: далекая страна Эльдорадо сразу приблизилась к нам, ведь мы знали, что она лежит где-то рядом, сразу за Великой рекой. Надежда придавала нам силы: даже самые обессилевшие и изверившиеся солдаты воспрянули духом. Но в первом же индейском селении нас постигло разочарование. Река, которой мы так радовались, не была заветной Великой рекой. Индейцы называли ее Напо и говорили, что где-то дальше, через много-много дневных переходов, она впадает в Великую реку, такую широкую, что другого ее берега не видно. Что ж, нам пришлось смириться и с этим.

Однако я несколько забежал вперед. Вернусь же к тому часу, когда мы впервые за много дней вышли из зарослей на полянку и увидели невдалеке от себя круглые крыши индейских хижин.

Заметили нас не сразу. Полуденный зной и томительная духота загнали индейцев в жилища, и только несколько женщин, укрывшись в тени раскидистого дерева, ловко потрошили серебристую рыбу. Но вот одна из них, гибкая, как лозинка, девушка случайно взглянула в нашу сторону, всплеснула руками и вскочила. Тотчас же, побросав рыбу, женщины бросились по хижинам, из которых через мгновение стали выбегать обнаженные воины с копьями в руках. До нас доносились их тревожные крики, и мы видели, как воинственно и недружелюбно поглядывают они на нас, как горячо спорят о чем-то и размахивают оружием. Однако никаких попыток напасть на отряд они не предпринимали.

Капитан Франсиско Орельяна внимательно наблюдал за суетливой беготней в селенье. Затем поднял руку и повернулся к нам.

— Солдаты короля! — сказал он решительно и громко. — Быть может, сегодня мы, как никогда, близки к своей цели. Враги изведали, на что мы способны в бою. Но испанский солдат должен быть не только храбрым воином, но и мудрым политиком. Сейчас у нас нет необходимости начинать бой с дикарями. После тягот пути нам нужен отдых и сытная еда. Поэтому сделаем же попытку завязать с ними дружбу. Овьедо, подай мой мешок с подарками. Аманкай, вместе с тобою я подойду к ним. Алонсо де Роблес и Гарсия де Сория, зарядить аркебузы![13] Арбалетчики, приготовьтесь к бою! Если мир заключить не удастся, я взмахну шляпой, и тогда стреляйте в вождей…

С волнением наблюдали мы за нашим отважным капитаном и верным Аманкаем, которые медленно направились к селению. Когда до индейцев оставалось не более двадцати шагов, капитан остановился, наш переводчик выступил вперед и, жестикулируя, стал выкрикивать что-то по-индейски. Затем Орельяна вынул связки разноцветных бус и высоко поднял их над головой.

Индейцы стояли не шелохнувшись. Но вот самый высокий и наиболее светлокожий из них кинул через плечо несколько слов своим соплеменникам и в сопровождении трех воинов подошел на расстояние пяти шагов. Между ним и Аманкаем состоялся быстрый и немногословный разговор, после чего высокий индеец приблизился к Орельяне, обнял его и похлопал по спине. Капитан тоже похлопал дикаря и надел на шею вождю крупные стеклянные бусы.

Так был заключен мир. Мы поселились вместе с индейцами в их круглых хижинах, искусно сплетенных из трав и лозы.

Это были гостеприимные, общительные люди с веселым нравом и добрыми сердцами. Они очень понравились мне, хотя первое время я никак не мог привыкнуть к их странным черепам, имеющим форму груши. Потом я узнал, что омагуа — так называло себя это племя — в раннем возрасте стискивают детям верхнюю часть головы двумя дощечками и не снимают их долгое время. И правда, у многих ребятишек я видел это нелепое украшение, которое им ничуть не мешало резвиться и шалить подобно озорной детворе моего родного города Медина-дель-Кампо. Мужчины племени омагуа ходили безо всякой одежды, зато у женщин были передники, украшенные кусочками блестящих раковин. Жили они охотой и рыбной ловлей. Цвет кожи у них темен, напоминает старую бронзу, и только у нескольких человек, в том числе и у вождя племени, кожа значительно светлее.

Мы неукоснительно соблюдали строгий приказ сеньора капитана — ни в коем случае не ссориться с жителями селения. Надо признать, что многим из наших солдат выполнение приказа давалось нелегко: не потому, что индейцы относились к нам враждебно — нет, они были дружелюбны и даже ласковы с нами, — слишком трудно было храбрым конкистадорам якшаться с презренными язычниками.

Вместе с Хуаном, Альваресом и щуплым португальцем Эрнандесом я жил в просторной хижине старого индейца, одного из искуснейших охотников своего племени. Онкаонка — так звали моего хозяина — целыми днями пропадал в лесах, и не было случая, чтобы он возвратился с пустыми руками. Постоянной добычей его были мелкие обезьяны и птицы, но нередко он принимал участие и в совместной охоте индейцев на тапира либо на диких кабанов — пекари. Молчаливый и сдержанный, не в пример другим омагуа, он мало встречался с нами и предпочитал заниматься своим любимым делом — охотой. Зато его жена и дочь с лихвой возмещали неразговорчивость Онкаонки, и хотя их квартиранты ни слова не знали по-индейски, а они — по-испански, мы умудрялись отлично понимать друг друга.

Впрочем, общаться они предпочитали со мной. Альварес и Эрнандес целыми днями спали либо уходили к друзьям резаться в кости. Хуан же попросту не замечал индианок. Он стал немногословен и угрюм. Его мятежная душа рвалась навстречу подвигам и жарким битвам. А здесь он вынужден был есть обезьянье мясо и бесцельно шляться по скучной индейской деревне.

Я сочувствовал своему другу. Я тоже мечтал о славе и доблестных подвигах. Но в моей жизни появилось нечто такое, отчего мысль о скором продолжении похода причиняла мне боль.

…В тот день, когда мы вышли из лесу прямо к деревне омагуа и начали размещаться в их хижинах, сеньор капитан назначил меня охранять один из подходов к нашему новому лагерю — широкую тропу, которая уходила в глубь чащобы. Старательно замаскировав себя густыми ветвями кустарника и широкими узорчатыми листьями какого-то низкорослого дерева, я притаился в зарослях. Уверенный, что увидеть меня здесь невозможно, я был очень доволен своим укрытием, которое давало мне возможность обозревать местность впереди себя по крайней мере на двадцать шагов.

В лесу было тихо. Послеполуденный зной заставил спрятаться обитателей зеленого царства — только изредка сороконожка или какой-нибудь пестрый жучок быстро пробегали по веткам, за которыми я укрывался. Тропа оставалась пустынной. Прошло около часа, я заскучал и от нечего делать принялся ощипывать мохнатый ярко-розовый цветок, росший на высокой кочке.

Внезапно мной овладело смутное беспокойство. Я инстинктивно почувствовал, что рядом со мной есть еще кто-то, кого я не вижу. Я высунул голову из кустов, осмотрелся. Никого. Но ощущение опасности не проходило. Осторожно вынув из ножен меч, я напряг слух. Тишина…

И вдруг у меня за спиной аркебузным выстрелом прозвучал громкий и отчетливый хруст сломанной ветки.

Я круто обернулся, готовый встретить врага, лицом к лицу. И… опустил клинок. В двух шагах от себя я увидел молоденькую индианку. С радостным удивлением она рассматривала меня, переводя любопытный взгляд то на меч, то на обвитую листьями каску, то на мои высокие драные сапоги.

Это была та самая девушка, что сегодня утром первой заметила наше появление. Тогда я не успел как следует разглядеть ее, но теперь мог воочию убедиться, как она хороша. Правильный овал смуглого лица, чуть продолговатые глаза с длинными густыми ресницами, маленький, резко очерченный рот, тонкая и в то же время крепкая фигура… Индианка была похожа на юное лесное божество — так естественно и гармонично выглядела она среди буйной зелени и яркого разнообразия цветов.

Некоторое время мы с интересом смотрели друг на друга. Наконец, я вспомнил, что нахожусь на посту, и нахмурился.

— Уходи, — сказал я как можно строже. — Сюда нельзя.

Девушка тихо рассмеялась. Она ничуть не боялась меня.

— Сейчас же уходи, — еще суровей проговорил я и резким кивком указал ей в сторону деревни.

Теперь она поняла меня. Ее глаза погрустнели, губы обидчиво поджались. Вздохнув, она опустила голову и протянула руку, чтобы отвести ветви, которые мешали ей выбраться из моего тайника. Я почувствовал, что мне ужасно не хочется, чтобы она уходила. И не только потому, что мне было скучно в одиночестве: необыкновенная привлекательность индианки поразила меня. Но что я мог поделать? Долг солдата превыше всего.

Сделав шаг в глубину зарослей, девушка еще раз оглянулась на меня, и тут лицо ее осветилось лукавой улыбкой. Выхватив белый цветок из своих густых, струящихся по плечам волос, она ловко бросила его мне в руки и бесшумно скрылась в чаще.

Меня сменили, когда солнце уже клонилось к закату. Все это время индианка не шла у меня из ума, и, направляясь к лагерю, я все еще теребил в пальцах увядший, потускневший цветок. А в деревне меня ждала приятная неожиданность: оказалось, что хижина, в которой нам предстояло жить, принадлежит отцу Апуати — так звали девушку. С тех пор мы виделись с ней каждый день. И с каждым днем росла наша взаимная привязанность.

Нет, я не смею назвать свое чувство к Апуати любовью. Это было бы слишком нелепо: испанский дворянин, влюбленный в смуглокожую дикарку. Но всякий раз, когда я слышал ее заливистый смех, когда я смотрел в ее живые черные, как маслины, глаза, мне казалось, что нет в мире девушки прелестней и изящней, чем эта юная, жизнерадостная индианка. Ни одна изысканная сеньорита моей родины не могла равняться с Апуати стройностью талии и грациозностью движений. А ее ласковая заботливость, ее чуткость и нежность красноречиво говорили, что с прекрасной внешностью девушки чудесно гармонирует мягкий характер и великодушное доброе сердце. Даже взгляд всегда хмурого Хуана смягчался, когда он смотрел на нее.

Но счастье мое было неполным: я тяжело переживал свою «немоту». Мне так не хватало возможности беседовать с Апуати. В глазах девушки светился недюжинный ум, и я чувствовал, что, говори мы на одном языке, наша дружба с Апуати была бы еще крепче и в стократ чудесней. К счастью, в детстве я славился среди своих сверстников умением рисовать краской на камнях занимательные картинки: эту способность я получил «по наследству» от брата моей матери, художника, расписывавшего церкви. Вспомнив детское увлечение, я однажды полил водой и раскатал большой комок глины, а на получившейся пластинке палочкой нарисовал лес, горы и себя самого верхом на коне. Апуати не сразу поняла последний рисунок: девушка представления не имела о лошадях. Тогда я изобразил на глине фигурку хорошо знакомого ей тапира и рядом нарисовал коня. Апуати обрадованно захлопала в ладоши: ей стало ясно, что я хотел рассказать. Дальше пошло легче, и таким образом я в общих чертах смог поведать ей и о себе, и о корабле, на котором прибыл, и даже кое-что о своей родине и семье. Такие «беседы» мы вели с ней каждый день.

Как-то утром, когда я, сидя на земле, с увлечением рисовал работающих на поле крестьян, а Апуати жадно следила за каждым моим движением, на глиняную пластинку упала чья-то тень. Я поднял глаза: возле нас стоял Гарсия де Сория, тот самый тощий Гарсия-Скелет, которому я должен впоследствии отдать половину военных трофеев в виде вознаграждения за спасение Хуана от тифа. Правда, еще в Сумако я узнал, что это был вовсе не тиф, а «пуна», горная болезнь, которой заболевают многие новички, впервые взбирающиеся на заоблачные скалы. Гордость не позволила мне потребовать расторжения нашего уговора, и я ограничился тем, что стал сторониться мелкого обманщика. Он это чувствовал и старался не попадаться мне на глаза. Но сейчас он стоял в двух шагах и с ядовитой ухмылкой смотрел на нас.

Я холодно взглянул на Гарсию и спокойно продолжал рисовать. Но Апуати, непонятно отчего, разволновалась. Увидев Сорию, она испуганно схватила мою руку и с детской непосредственностью прижалась ко мне.

— Послушай, мальчик, — с сарказмом произнес Скелет. — Ты думаешь о том, что творишь? Или мне, может быть, позвать сеньора капитана? Он объяснит тебе, что к чему.

Наглость, с какой он говорил, взбесила меня. Я выпрямился и смерил его презрительным взглядом.

— Уж не учить ли ты меня вздумал, Гарсия? — сказал я с нескрываемой насмешкой. — Советую тебе заняться своими снадобьями. Это у тебя получается лучше…

Видимо, он понял мой недвусмысленный намек. Лицо Гарсии потемнело. Но он не подал виду, что мои слова задели его.

— И все же ты должен слушать старших, молодой гордец, — процедил он. — Я вижу, ты не хочешь понять меня. Тогда слушай, Блас де Медина. То, что ты делаешь сейчас, — измена! Со времен Кристоваля Колона[14] испанцы для дикарей были высшими существами, сошедшими с неба. Оттого они и боятся нас и побеждаемы нами. Ты же открываешь своему врагу, что все мы — такие же смертные, как и они, что мы состоим из того же мяса и костей…

— Ну, уж насчет костей, извини, — со смехом произнес я. — Глядя на твои кости, такого не подумаешь!..

Нет, мне совсем не хотелось смеяться в ту минуту. Ненависть клокотала во мне: он, презренный обманщик, назвал Апуати моим врагом! Я с удовольствием оскорбил его: я знал, что костлявый Сория болезненно самолюбив.

Надо было видеть, как скривилась его обтянутая морщинистой кожей физиономия. Он даже схватился за меч, но обнажить его не посмел. Вместо этого он отошел на несколько шагов и, прищурясь, так внимательно оглядел Апуати, что бедная девушка съежилась под его взглядом. Потом сверкнул глазами на меня, пробормотал с угрозой: «Ну, погоди!» и быстро зашагал прочь.

Слезы стояли в темных глазах Апуати. Она была испугана не на шутку.

Я ласково обнял ее круглые бронзовые плечи.

— Ничего, он совсем не страшен, не бойся, — произнес я как можно более спокойно. И она поняла меня.

Через несколько минут Апуати уже снова восторженно ахала и радовалась каждой фигуре, которая появлялась из-под моего самодельного резца.

Так или почти так проходили день за днем. Как ни странно, Гарсия не донес на нас Орельяне, и смутное беспокойство, родившееся было у меня в душе, стало постепенно гаснуть. Однажды Апуати решила отплатить мне откровенностью за откровенность. Она сама сбегала за Аманкаем, привела его в нашу хижину и знаками приказала мне слушать. Кроме кечуа[15] наш красавец переводчик знал еще несколько индейских языков, и поэтому для него не представляло труда перевести рассказ юной индианки.

Сначала она говорила о себе. Апуати, как оказалось, по крови не принадлежала к племени омагуа, а старый охотник не был ее родным отцом. Когда-то, много дождей назад, он выловил в Напо несущееся по течению каноэ, в котором рядом с умирающим от неведомой болезни индейцем сидела заплаканная девочка лет шести. Индеец умер, так и не придя в сознание, а девочку удочерил бездетный Онкаонка. Именно этим и объясняется, что у Апуати, по мнению омагуа, такая «некрасивая» круглая голова — придавать ей грушевидную форму было уже поздно. Апуати плохо помнит свою жизнь в родном племени: она сохранила лишь неясные воспоминания о необычно ярких расцветках боевых нарядов мужчин, часто воевавших с какими-то врагами. Смутно помнит она и родителей. Но зато до сих пор живет в памяти красивое предание, которое часто рассказывал Апуати отец. Он говорил ей о прекрасной и богатой стране, где в изобилии дичь и вкусные плоды, где люди живут в каменных хижинах, возносящих свои крыши выше самого высокого дерева, где мужчины и женщины украшают себя мягкими желтыми камнями, которым можно придать любую форму и которые так ослепительно блестят на солнце. Чтобы попасть в эту страну, нужно много дней плыть по реке, и еще дальше — вниз по Великой реке. Маленькая Апуати с восторгом слушала рассказы о прекрасной стране, и отец в шутку обещал отвезти ее туда, когда она станет большая, как мама…

Вот и все, что поведала мне Апуати. С волнением я слушал ее, и таинственная страна Эльдорадо вставала перед моими глазами. Последние сомнения покинули меня: теперь я был до конца убежден, что слухи о Золотом касике и его стране — чистая правда.

Чтобы мою Апуати не принялись терзать бесплодными расспросами, я попросил Аманкая никому не говорить о том, что. мы от нее услышали. Индеец, как мне показалось, с благодарностью посмотрел на меня, а потом, после некоторых колебаний, рассказал, что сеньор капитан вместе с Алонсо де Роблесом дважды допрашивал втайне от солдат вождя племени Гаруати и трех стариков индейцев. Сеньор капитан пытался выведать у них какие-либо сведения об Эльдорадо. Но ни вождь, ни старики не смогли сообщить о таинственной стране ничего определенного. Зато они охотно согласились, когда Орельяна и Роблес спросили у них, есть ли за большой рекой страна, где много золота. Но, не без иронии добавил Аманкай, ему показалось, что хитрые омагуа точно так же поддакнули бы испанцам и на любой другой вопрос: они попросту не хотели возражать белым людям и старались угодить им. Тем не менее, Гаруати пообещал Орельяне дать нескольких проводников до следующего селения, после чего капитан одарил индейцев бусами, и обе стороны расстались довольные друг другом.

Ирония, прозвучавшая в голосе Аманкая, не смутила меня. Я был под впечатлением истории Апуати и верил каждому ее слову. Ничуть не терзаясь сомнениями, я лег спать и довольно быстро уснул.

А наутро меня разбудили громкие возгласы, брань, крики, топот ног. Еще не открывая глаз, я понял, что в деревню вступило войско Гонсало Писарро. Я вылез из гамака, нацепил меч и вышел из хижины.

Тут же мне на грудь бросилась заплаканная Апуати.

— Там… там, — всхлипывала она и указывала пальцем на соседнюю хижину.

Я взглянул и гневно сжал кулаки. Оборванный испанский солдат тащил за волосы молодую индианку. Она отчаянно упиралась. Тогда он размахнулся и с силой ударил ее по лицу. Женщина упала.

— Эй, ты, негодяй! — яростно крикнул я солдату, подбегая к нему. — Посмей только еще раз тронуть — и я вобью тебя в землю, слышишь?

Солдат не ожидал нападения и ошеломленно смотрел на меня. Я бережно помог индианке встать на ноги и легким толчком направил ее обратно в хижину.

— Марш отсюда! — сказал я грозно оборванному солдату.

Тот попятился. Потом упрямо сдвинул брови:

— Сеньор губернатор приказал очистить хижины от язычников. Ты, малый, не мешай… А то худо будет.

— Врешь! — запальчиво возразил я. — Ты сам решил поживиться за счет мирных индейцев! Сеньор губернатор не мог…

— Не мог! — саркастически перебил меня солдат. — Разуй-ка глаза, юнец!..

Он мотнул головой в сторону деревенской площади, и, взглянув, я убедился, что он прав: солдаты Писарро с обнаженными мечами гнали к хижине вождя группу испуганных, понурых омагуа. Слуха коснулся горестный женский крик — где-то поблизости, очевидно, «очищались» хижины.

Мои угрозы все-таки подействовали: солдат ушел восвояси. А я оставил плачущую Апуати и поспешил на деревенскую площадь, где обычно индейцы после удачной охоты плясали перед хижиной вождя свои забавные ритуальные танцы. Там я увидел самого Гонсало: он стоял в окружении нескольких идальго, близких к нему, и кричал на хмурого Гаруати. Аманкай переводил. Рядом с Писарро я увидел Франсиско де Орельяну. Лицо его было непроницаемым.

Так в один час было покончено с дружбой между омагуа и испанцами, с дружбой, возникшей благодаря искусной дипломатии нашего капитана. Надменный Писарро вел себя с мирными омагуа как завоеватель: изгнал из хижин и разместил в них солдат, распорядился отобрать в пользу войска все запасы сушеной рыбы и мяса, а вождю Гаруати приказал отправляться со всеми воинами на охоту, дабы обеспечить войску запас провианта.

Когда мужчины омагуа, устрашенные угрозами вождя белых людей, ушли охотиться на пекари, солдаты Писарро окончательно распоясались. В два дня они распугали всю дичь в окрестных лесах, стреляя даже по малым птицам из грохочущих аркебуз, чего мы ранее избегали. В деревне начались грабежи, драки, насилия. В бесчинствах охотно принимали участие и солдаты нашего головного отряда: с приходом Гонсало Писарро они, наконец, дали волю своим низменным инстинктам. Не в силах защищать всех обитателей деревни от покушений десятков негодяев, я взял под свою опеку семью Онкаонки. Дважды дело чуть не доходило до стычки, но в конце концов жену и дочь старого охотника, поселившихся в шалаше близ своей хижины, оставили в покое. Зато теперь я нередко ловил на себе презрительные взгляды. Впрочем, очень многие солдаты считали, что мое рвение объясняется нежеланием делиться своей добычей с другими, и понимающе ухмылялись при виде Апуати.

Самым скверным было, что и мой дядя Кристобаль де Сеговия, пришедший вместе с Писарро, никак не мог понять, отчего меня так взволновала судьба индейцев омагуа и, в частности, Апуати. Человек открытый и честный, но чересчур прямолинейный, он не любил ввязываться в запутанные ситуации и не привык мудрствовать лукаво. Для него, ветерана конкисты, индейцы были чем-то вроде муравьев либо москитов, он привык их уничтожать, а отнюдь не печься об их благополучии. Поэтому, когда я обратился к нему за поддержкой, Кристобаль де Сеговия вначале недоуменно выслушал мои речи, а затем разозлился и принялся честить и стыдить меня за «недостойные мужчины и конкистадора бабьи хлопоты». Я огорчился, и тогда дядя в утешение мне сказал, что в Эльдорадо я смогу мечом добыть себе не одну, а целую сотню индианок, за которых смогу получить множество звонких песо. На том наш разговор и закончился.

Через три дня из чащи вернулись шестеро охотников. Пришли они с пустыми руками, ссылаясь на отсутствие дичи. Гаруати, Онкаонка и остальные мужчины омагуа, по их словам, продолжали поиски стада диких кабанов.

Раздосадованный Писарро приказал высечь неудачливых индейцев. Они перенесли наказание безропотно и молчаливо разошлись по своим шалашам.

Под вечер того же дня, когда мы с Хуаном сидели в хижине и очищали от ржавчины доспехи, в дверь просунулась голова Апуати. Девушка поманила меня пальцем, и я, стараясь не замечать насмешливой улыбки Хуана, вышел из хижины и направился вслед за индианкой. Я видел, что Апуати очень встревожена и расстроена: она поминутно озиралась по сторонам, как будто опасалась слежки.

Девушка привела меня на опушку густой бамбуковой рощи, которая граничила с окраиной деревни, и тут силы оставили ее. Как подкошенная, Апуати упала лицом на траву, плечи ее сотрясли горестные рыдания. Я опустился около индианки на колени и долго не мог добиться, чтобы слезы перестали ручьями катиться по ее щекам. Наконец, мне кое-как удалось успокоить ее. Поднявшись с земли, Апуати обвила гибкими руками мою шею и несколько мгновений с глубокой грустью смотрела мне в глаза.

— Я… бежать… лес, — печально сказала она. — Омагуа… бежать… лес…

И она опять залилась слезами.

Да, немного испанских слов успела выучить за две недели нашей дружбы моя милая Апуати. Но и того скудного запаса, каким она овладела, с избытком хватило, чтобы сообщить весть, от которой содрогнулось мое сердце.

Я молчал. Что мог ответить я ей, чем способен был утешить несчастную Апуати? Через несколько дней мы уходили дальше, к Великой реке, расставание было неизбежным. И я знал, что бегство из деревни было самым лучшим исходом для индейцев омагуа: много бед претерпели они от испанцев, и, кто знает, не ждали ли их еще более горькие часы. Мне-то хорошо были известны нрав и привычки жестокого Гонсало.

Солнце еще не село, когда мы с Апуати возвращались в селение. Щемящая тоска охватила меня, когда мы приблизились к шалашу, где ютились жена и дочь Онкаонки. Завтра утром я уже не увижу свою черноглазую, свою милую Апуати: в эту ночь, как тени, в глубине леса исчезнут семьи наших бывших друзей — индейцев. Они покинут деревню не все сразу, чтобы не возбуждать подозрений. Но к рассвету опустеет последний индейский шалаш.

— Прощай, Апуати…

Я крепко обнял ее вздрагивающее гибкое тело, и она бессильно уронила голову на мое плечо.

— Прощай навсегда…

Где-то совсем рядом звонко хрустнула ветка. Апуати быстро подняла голову и тихо вскрикнула. Я резко обернулся.

Прислонившись спиной к дереву в ленивой позе отдыхающего человека, в двух шагах от нас стоял долговязый Гарсия де Сория. Опять Гарсия! Он смотрел в сторону леса, и глаза его были равнодушны и пусты. Казалось, тощего Гарсию нисколько не заинтересовала сцена, свидетелем которой он стал. Увидев две пары глаз, с ненавистью обращенных на него, Скелет протяжно зевнул, потянулся и, волоча ноги, неторопливо побрел к своей хижине.

Похоже, он так и не понял потаенного значения нашего прощального объятия. С этой мыслью я ложился спать, когда заплаканная Апуати, наконец, пошла домой, чтобы никогда больше не вернуться ко мне. Долгое время не мог я уснуть — все думал и думал о несправедливости жизни, такой жестокой к любящим сердцам, о подлости, которой еще много в мире, о людях, не желающих видеть разницу между добром и злом… Я и не заметил, как уснул — уснул крепко, без сновидений, будто провалился в черную яму…

Сон мой был недолог. Однако когда я открыл глаза, в хижине не было ни Хуана, ни Эрнандеса, ни остальных солдат, которые подселились к нам с приходом войска Писарро. Я вышел из хижины и, несмотря на темноту, сразу же увидел, что к деревенской площади, где в хижине вождя жил с офицерами Писарро, стекаются группами и поодиночке о чем-то оживленно толкующие солдаты. У многих из них в руках были зажженные факелы.

— В чем дело? — остановил я вопросом одного из них.

Солдат засмеялся и наморщил нос:

— Говорят, индейцев поймали. Убежать, что ли, собрались. Я и сам толком не знаю…

Я похолодел от ужаса. Апуати!.. Если и она… Дева Мария, неужели ты допустила, чтобы случилось такое?!

Подбегая к площади, я издалека заметил небольшую кучку индейцев. Их руки и ноги были спутаны веревками, на шеи набиты колодки. Спины окруживших площадь солдат мешали мне рассмотреть главное: там ли Апуати? Я бесцеремонно растолкал огрызающихся солдат, протиснулся в первый ряд. Ноги мои подкосились.

Перед Гонсало Писарро стояла связанная Апуати. Колеблющееся пламя факелов бросало на ее лицо изменчивые блики. Рядом с нею я увидел тощего Гарсию: самодовольно улыбаясь, он подобострастно говорил что-то надменному Гонсало. Вот он оскалился во весь рот и игриво хлопнул девушку по спине. Апуати пошатнулась.

Багровая пелена окутала мои глаза. Я выхватил меч и с хриплым криком «негодяй!» метнулся к Гарсии…

Но я не успел сделать и двух шагов: чьи-то руки опоясали меня и снова втащили в толпу.

— П-пусти…

Я задыхался от ярости, но не в силах был и пальцем шевельнуть в могучих объятиях. Внезапно я почувствовал, как страшная слабость овладевает мной. Меч выпал из моей руки, голова закружилась. Сознание оставило меня…

…Открыв глаза, я увидел склонившееся надо мной скуластое, некрасивое лицо Диего Мехии. Его озабоченный взгляд просветлел, когда он убедился, что я прихожу в себя.

— Юноша, юноша… — сказал он очень серьезно и укоризненно покачал головой. — Что толку размахивать мечом, горячиться, за правду кидаться в котел? Когда-нибудь и ты поймешь, что меч далеко не самое сильное оружие человека… Не сразу постигает эту истину испанец. Не сразу…

— Что… с Апуати? — с трудом прошептал я.

— Молчи!.. Не время сейчас говорить о ней.

Богу богово, кесарю кесарево… Святая истина, которую нам втолковывают с детских лет. Король и сапожник, гранд и крестьянин, конкистадор и индеец — одному на роду написано всегда повелевать, другому — всю жизнь покорно подчиняться. Один швыряет на свою прихоть тысячу песо — другой доволен, заработав десять мараведи[16]. Так уж распорядился господь: всяк человек несет свой крест, не смея роптать на предначертанную ему свыше судьбу.

И все же, как ни глубока моя вера в святое Евангелие, не могу я сердцем мириться с таким положением вещей. Мне кажется, что многое в нашей жизни могло бы быть иначе. Например, от своего отца я знаю, что при дворе благословенного императора — короля Карла V наибольшим почетом и уважением пользуются не доблестные, но обедневшие рыцари, кровь проливающие во славу испанской короны, а хитрые льстецы, у которых одна забота — поживиться за счет казны. Разве справедливо, что благородные, искренне преданные короне идальго вынуждены томиться в безвестности, глотая пыль кривых улочек Трухильо, Бадахоса или моего родного города Медина-дель-Кампо, в то время как изнеженные знатные бездельники по-прежнему считаются цветом испанского рыцарства? Слава богу, после открытия Индий Кристобалем Колоном наше провинциальное дворянство доказало, на что оно способно: имена Кортеса и Франсиско Писарро затмили своей славой самые пышные титулы придворных лизоблюдов. Они стали великими полководцами и могущественными людьми, эти бедные идальго из сонной Эстремадуры[17], они добились своего не путем интриг и связей, а благодаря мужеству, уму, отваге. Но, увы, далеко не всегда достоинства таких людей оцениваются как должно. Гораздо чаще верх берут знакомства, высокое покровительство, родственные связи.

К чему я клоню? Да к тому, что каждый день я вижу перед собой Гонсало Писарро и Франсиско де Орельяну, сравниваю их слова, их поступки, стараюсь быть беспристрастным, и все же никак не могу найти в сеньоре губернаторе хоть одно положительное качество, которым он превосходил бы нашего славного капитана. Тем не менее, именно он, Гонсало, вершит судьбами двух сотен людей, не считая множества индейцев, он принимает окончательные решения и отдает приказы, а сеньор Орельяна, прирожденный полководец и умнейший дипломат, вынужден быть исполнителем чужих приказов, порою вздорных и вредных для дела. А почему происходит такое? Все потому, что никчемный Гонсало имеет честь быть родным братом самому маркизу Франсиско Писарро, великому Писарро! А Орельяна, герой десятков сражений, наместник провинции Гуякиль, любимец солдат, не имеет ни руки при дворе, ни могущественных родственников и вынужден идти на поводу у недалекого, тщеславного и алчного гордеца.

Мне кажется, что Гонсало в глубине души отдает себе отчет, чем в своем возвышении он обязан своим достоинствам, а чем — родственным связям. Ему, конечно, хочется доказать всему миру, что он — тоже настоящий Писарро, а не просто брат своего брата. Вот он и пыжится изо всех сил: не внемлет ничьим советам, злоупотребляет своей властью, не считается ни с людьми, ни с обстоятельствами. Он помешался на мысли о завоевании Эльдорадо и готов поставить на карту все — даже собственную жизнь, но дорваться до сокровищ Золотого касика и прославиться на весь христианский мир.

Капитан Франсиско де Орельяна тоже честолюбив. Быть может, не менее, чем Гонсало. Но честолюбие — природное свойство испанца, и когда оно не единственная его черта, а сочетается с живым умом и железной волей, тогда от честолюбца можно ждать великих подвигов и значительных дел. Человеком, счастливо сочетающим эти качества, я считал и считаю нашего доблестного капитана. И если бы только я: любому солдату, знавшему Орельяну, бросается в глаза, насколько велико внутреннее превосходство нашего капитана над сеньором губернатором.

Тем не менее, властный упрямец Гонсало не желает прислушиваться к советам своего опытного и дальновидного заместителя. Я был свидетелем по крайней мере четырех случаев, когда мнение Орельяны полностью расходилось с планами губернатора Кито, и всякий раз Писарро небрежно отметал предложения капитана. Впервые такое случилось в селении Кока, когда вопреки советам осмотрительного Орельяны, Гонсало приказал войску двинуться через лесные дебри. Второй конфликт произошел в селении индейцев омагуа, где Писарро своей бесцеремонной политикой добился того, что войско двинулось в путь без запасов продовольствия и проводников. Сеньор губернатор отверг еще одну идею капитана — продвигаться, имея впереди авангардный отряд. Он надменно заявил, что не уверен, насколько правильным будет поведение разведчиков при встрече с дикарями. И, наконец, четвертое столкновение Орельяны и Писарро произошло совсем недавно — после того как войско, покинув опустевшую деревню омагуа, неделю тащилось по зеленым прибрежным чащобам и вышло к селению, где жило мирное племя индейцев, носивших короткие рубашки из холста и разъезжавших по реке в легких и прочных каноэ[18].

Наученный горьким опытом, Гонсало Писарро распорядился хорошо обращаться с «разумными людьми», как назвали мы местных индейцев. Конечно, каждый солдат понимал это по-своему: нельзя сказать, чтобы «разумным людям» приятно жилось с нами. Но все-таки случаев грабежей и избиения жителей было гораздо меньше, чем обычно. Здесь мы узнали от индейцев, что до Великой реки еще очень далеко и что путь вдоль берега будет проходить по непролазным дебрям.

Писарро собрал военный совет. Первым на нем выступил Франсиско Орельяна. Он предложил круто изменить маршрут и повернуть на север, в сторону селений Пасто и Папаян, несколько лет назад покоренных испанцами. Прежде чем выступать на совете, Орельяна все обдумал и взвесил, доводы его были весьма убедительны. Вот-вот должны были начаться дожди, а что такое период индейских дождей, войско Писарро успело почувствовать на своей шкуре — достаточно вспомнить хотя бы Сумако. Но там солдаты отдыхали, теперь же им предстояло пробираться через дикие заросли. На север же ведут неплохие дороги, и в дальнейшем идти пришлось бы не лесом, а саваннами. Там, на севере, много селений, гораздо легче найти провиант. А здесь, на пустынных берегах Напо, войско обречено на голод.

Но Писарро начисто отверг предложение Орельяны. Золото Эльдорадо слепило его. «Только вперед!» — твердил он. Губернатор настаивал на продвижении вдоль Напо к Великой реке и предлагал построить бригантину, которая везла бы больных, раненых и все снаряжение. Капитан горячо возражал ему, еще и еще пытался доказать губительность такого решения. Страсти разгорались. И тогда Гонсало Писарро закрыл совет. Он никого не желал больше слушать. Теперь он повелевал, и приказы его обсуждению не подлежали.

Будто в насмешку, постройкой бригантины он поручил руководить сеньору Франсиско Орельяне. И тут я вынужден сказать, при всей моей нелюбви к Гонсало, что на этот раз он поступил разумней разумного, ибо лучшего распорядителя, чем сеньор капитан, сыскать было трудно.

Не буду подробно останавливаться на том, как строилось наше судно. Скажу только, что в прилежных руках недостатка не было. Нашлись среди солдат и понимающие корабельщики. Плохо было с железом: большая часть гвоздей пропала при переходе через горы и леса, а оставшихся не хватало. И тогда Франсиско де Орельяна вместе с несколькими солдатами обошел весь лагерь, собирая железо, из которого можно было бы сделать гвозди. Затем обнаружилась другая беда: нечем было шпаклевать судно — не было в буйном лесном царстве деревьев, дающих нашу корабельную смолу. Однако индейцы принесли из лесу комки какой-то своей, очень странной и упругой смолы, и она оказалась вполне пригодной для судна.

Бригантине дали имя «Сан-Педро». Она не блистала красотой — рядом с изящными и могучими каравеллами она выглядела бы неуклюжей, уродливой карлицей. В сущности, это была не бригантина, а лодка, только очень большая, с двумя мачтами, палубой и трюмом. Плавать она могла как под парусами, так и на веслах, для которых в борту «Сан-Педро» было прорублено несколько пар отверстий. Нет, кораблем ее назвать было бы, конечно, преувеличением. И все же продвигаться вперед, имея под рукой даже такую неказистую посудину, было несравненно легче, ибо теперь мы смогли продолжать путь налегке, не заботясь о переноске через леса, болота и реки снаряжения и наших больных, которых становилось все больше. За бригантиной следовали пятнадцать индейских каноэ с солдатами. Но основная часть войска тронулась в путь пешком, вдоль берега Напо.

И вот через два дня после нашего выхода из селения Судна начались проливные дожди, которые принесли нам великие страдания и беды.

Сейчас, вспоминая подробности великого похода, я могу без преувеличения сказать, что невзгоды, пережитые нами, были выше человеческих сил. Будь на нашем месте обыкновенные люди, они не вынесли бы и половины выпавших на нашу долю тягот. Но мы не были обыкновенными людьми. Мы были конкистадоры — опьяненные призрачной мечтой, бредившие наяву, исступленные и фанатичные создания, способные не есть и не спать по нескольку суток, готовые на любые злодейства и подвиги ради свершения своих золотых грез. Да, я говорю «мы», ибо не вправе вычеркивать свое имя, как бы мне этого ни хотелось, из списка тех, кто своей и чужой кровью вписал самые черные страницы в историю Индий. Я был в их рядах, я делил с ними все тяготы и лишения, и меч мой служил жестоким целям конкисты.

Но я отвлекся, я забыл о своем долге — быть честным и беспристрастным летописцем событий, свидетелем и участником которых я стал. И поэтому я оставляю малоинтересные читателю рассуждения и вновь перехожу к рассказу о продолжении великого похода, а именно к той его части, что повествует о времени великих дождей, которые застигли нас в пути вдоль берега стремительной и мутной реки Напо.

И раньше, когда войско отдыхало на склоне Сумако, нудные проливные дожди причиняли нам немалые неприятности. Но тогда, прячась в индейских хижинах, мы еще кое-как могли мириться с бесконечными потоками, что струились с неба на землю: у нас был кров, была пища и была возможность ждать. Всего этого нам мучительно не хватало теперь. Косые струи дождя, швыряемые порывами ветра, не оставляли ни единого сухого клочка: одежда и, казалось, даже тело, были пропитаны влагой. Безжизненным и мрачным выглядел лес: уныло провисли под тяжестью падающей воды спутанные лианами ветви, ставшие похожими на мокрые тряпки, забились в потаенные щели, гнезда и норы обитатели зеленого царства. Почва под ногами стала топкой и обманчивой, и повсюду появлялись — прямо-таки на глазах у нас — обширные и глубокие дождевые лужи — настоящие озера. Бурливая река, ежедневно пополняемая ливнями, теперь не вмещалась в свое прежнее ложе — ее воды затопляли прибрежные заросли и вынуждали нас что ни шаг искать обходных дорог. А когда солнцу изредка удавалось пробить свинцовую пелену туч и пригреть разбухшую от воды землю, становилось совсем невыносимо: мы валились с ног, задыхались от обилия испарений. Даже листья в эти минуты источали пар…

Снова начался голод: кончились припасы, что взяты были нами у «разумных людей». Бесплодной была охота: шум нашего передвижения распугал и без того редкую дичь. От зелени, которой мы питались, у множества солдат и носильщиков начались болезни. Каждый день уносил новые жертвы — особенно часто умирали индейцы, их погибло больше тысячи. К счастью, Апуати была лучше, чем другие, приспособлена к ужасному климату индейского леса: она исхудала, лицо ее вытянулось и потеряло выразительность, но болезни щадили девушку, а муки голода она переносила удивительно легко. Глядя на Апуати, держался и я: как и прежде, мы многие часы проводили вместе. Правда, теперь она шагала с грузом на плечах в цепи носильщиков, а я налегке продвигался рядом, готовый при случае прийти на помощь. Жаль только, что Хуан стал сторониться нас. Я объяснял это его деликатностью, но порой мне начинало казаться, что он не одобряет моей дружбы с девушкой и даже ревнует меня к ней.

Утопая в дождевых лужах, задыхаясь от густых испарений, страдая от болезней, усталости и голода, шли мы вперед и вперед. Немногие теперь верили, что удастся им когда-нибудь увидеть таинственную землю Эльдорадо: слишком долгим стал путь и слишком частыми стали наши жертвы. По ночам люди горячечно бредили, золотые грезы беспокоили их сон. Наутро же лица озлобленно хмурились, солдаты не боялись дерзить начальству, открыто заявляли, что не хотят идти дальше. Все явственней пахло бунтом.

Но бунта так и не произошло.

В один из самых тоскливых, промозглых вечеров, в первый день рождества, мой дядя Кристобаль де Сеговия отвел меня в сторону и простуженным шепотом прохрипел:

— Блас, ложись сегодня рядом со мной. Хочу рассказать тебе кое-что… Не пожалеешь…

Я знал, что дядя только что вернулся с военного совета, где допрашивали пойманного рано утром лесного индейца охотника. По интонациям де Сеговии я догадывался, что есть важные новости. И не ошибся.

Вот что я узнал от него.

Когда дядя вошел в шалаш, где размещался Гонсало со своими любимчиками, там уже закончился допрос пойманного язычника. Народу набилось много — человек пятнадцать. Кто сидел на земле, кто стоял у входа, а сам Гонсало, опустившись на какой-то пень, то ли чурбак, сидел с поникшей головой. Гомонили, но негромко.

— Что, есть новости? — спросил дядя у де Роблеса, который хмуро теребил длинный ус.

— Язычник сказал, что в десяти солнцах пути богатый край… Похоже, что Эльдорадо. Только…

Роблес скривился и с раздражением дернул себя за ус. Он не договорил, но дядя понял его: страна Эльдорадо напоминала клок сена, подвешенный перед носом бегущего осла: сколько бы мы ни продвигались, она все время будет чуть-чуть впереди.

— Что делать? Советуйте! — истерично выкрикнул Писарро. Его лицо было желто-серым, покрасневшие глаза лихорадочно блестели.

Так начался совет. Предлагали разное. Хуан де Селина считал наиболее правильным повернуть назад и переждать дожди в селении «разумных людей». Феличе Сикеронес возразил ему: слишком долог и труден обратный путь, надо круто повернуть на север, там дороги, там кончаются дебри. Заспорили. У того и у другого нашлись единомышленники. О Писарро, казалось, забыли. Но он напомнил о себе.

— Тихо! — в ярости закричал губернатор. — Трусы! Ни один из вас не хочет идти вперед, вижу! Вижу! А Эльдорадо?! Проклятые трусы, неужели вы…

Он задохнулся, схватился обеими руками за горло и снова сел. Все молчали. Потом раздался голос старого Педро Оливареса.

— Сеньор правитель, — негромко, но твердо сказал седой ветеран конкисты. — Начался голод, а впереди — десять дней пути по безлюдью. Каждую минуту может вспыхнуть бунт… Вперед идти нельзя, без пищи мы все пропадем… Все.

Писарро беззвучно глотал воздух. Его острый кадык непрестанно ходил вверх — вниз, и все смотрели на тощее горло Гонсало и не решались взглянуть в его полные горя глаза.

— Сеньор правитель, я, кажется, вижу выход…

Франсиско де Орельяна сделал шаг от двери и, сверля глазом жалкую фигуру Писарро, остановился прямо перед ним. Все головы повернулись к капитану.

— Единственный выход, — спокойно и уверенно продолжал Франсиско де Орельяна, — я вижу в том, чтобы отправить вниз по течению бригантину с полусотней солдат, а остальным — ждать ее возвращения. Я берусь в течение трех-четырех дней раздобыть в соседних с нами богатых областях множество пищи для всего войска, и тогда последний переход станет возможным, а Эльдорадо раскроет свои сокровищницы испанцам. Я кончил.

Снова загалдели, зашумели, заспорили участники совета. Но Гонсало Писарро не дал развернуться дискуссии. Он приказал всем замолчать и, пошатываясь, подошел к Орельяне. Дрожащими руками обнял его за плечи.

— Делай, как знаешь… — глухо сказал он. — Бери бригантину… Подбирай солдат… Эльдорадо…

Он опять не кончил фразу и уткнулся лицом в плечо капитана…

Вот что рассказал мне мой дядя Кристобаль де Сеговия. А на следующее утро, в понедельник 26 декабря 1541 года, на второй день рождества, бригантина «Сан-Педро», провожаемая сотнями угрюмых глаз, отправилась в путь. На ее борту кроме отряда, вышедшего из Гуякиля с Орельяной, на поиски пищи отправились епископ Лимы патер Гаспар де Карвахаль, скромный монах де Вера, мой дядя Кристобаль де Сеговия, известные конкистадоры Кристобаль де Энрикес, Алонсо де Роблес, Матео де Ребольосо, двадцать восемь наиболее крепких солдат Писарро, Аманкай и два десятка индейцев. Бригантину сопровождали пять каноэ, и в одном из них находилась моя Апуати — за час до отплытия я упросил сеньора капитана взять ее с собой.

Отряд Орельяны покидал лагерь, чтобы вернуться назад через три-четыре дня. Мы прощались с друзьями, обещая им спасение от голодной смерти, и были уверены, что нам предстоит непродолжительное путешествие за провиантом, самая заурядная разведка.

Кто из нас мог предполагать тогда, что никогда больше не увидим мы ни надменного Гонсало, ни его измученных солдат? Мог ли кто подумать, что нас ожидало великое плавание и необычайные приключения, испытать которые не привелось еще ни одному человеку с белой кожей и христианским крестом на груди?

Я закрыл глаза и опять увидел, как из водоворота ринулся нам навстречу огромный расщепленный ствол полузатонувшего дерева. И снова в моих ушах раздался истошный крик дозорного Селиса…

Я помотал головой, и видение исчезло. С усилием разомкнув тяжелые веки, я подполз к борту, лег рядом с астурийцем Ильянесом и стал смотреть в мутную бурлящую воду торопливой Напо. Да, не сразу забудешь такое… Черное суковатое копье, торчавшее из реки, три дня назад чуть было не прикончило бригантину. Благо наш «Сан-Педро» был невдалеке от берега: несмотря на то, что грудь его была пробита, мы сумели добраться до суши, вытащить бригантину на берег и залатать пробоину.

Пятые сутки мчат нас на восток мутные воды Напо, но по-прежнему берега ее пустынны и безжизненны. Крохи провианта, что взяли мы с собою, были съедены на второй день плавания. Каждую минуту мы ожидали, что вот-вот вынырнут из-за черной излучины круглые хижины индейских поселений, где много всевозможной еды — нет, не золота: голод заставил его блеск померкнуть, а — еды. И тогда, доверху нагрузив бригантину пропитанием, мы повернули бы на веслах назад — туда, где умирали от недоедания, от сырости и болезней наши братья по вере.

Так мы мечтали первые три дня. На четвертый день отчаяние стало овладевать нашими сердцами. Все дальше и дальше от лагеря Писарро уносила нас река, и все мучительнее подводило животы. Опять — уже в который раз! — ремни и подметки стали нашей пищей. Мы варили их вместе с травой и кореньями и жадно поедали отвратительное варево. Оно не шло нам впрок: трое солдат тяжело заболели, а двое стали заговариваться, лишившись разума. Щемящее чувство острой жалости овладевало мной, когда я смотрел на Хуана. Мой друг стал медлителен и вял, тонкое лицо приобрело пепельный оттенок. Вот уже вторые сутки он молчит, устремив тоскующий взор на восток, откуда мы ждали спасения. Но особенно жалок был кривоногий Овьедо: от слабости он мог передвигаться по бригантине лишь на четвереньках, свет погас в его глазах, и он, бессвязно бормоча, то и дело принимался грызть борта судна, а то и собственную руку. Однажды он попытался даже посягнуть на полотнище знамени, которое хранил в своей рваной сумке Муньос. Временами и мне начинало казаться, что я схожу с ума: меня то и дело обуревало желание броситься в реку и, подобно хищной акуле, охотиться под водой за рыбой.

Вчера в середине дня, когда я нес вахту дозорного, к капитану де Орельяне дважды подходили несколько человек, среди них — Алонсо де Роблес, Муньос и Педро. Сеньор капитан, как обычно, находился на носу бригантины и внимательно вглядывался вдаль своим зорким глазом — похоже было, что он хочет первым увидеть желанные приметы поселений. По обрывочным фразам, доносившимся до меня, я понял, что солдаты вели с Орельяной речь о возвращении: как раз незадолго перед тем я слышал от Педро плаксивые разглагольствования на эту тему. Я скорее видел, чем слышал, как сеньор капитан отказал им — энергично взмахивая рукой, он некоторое время убеждал их, потом обнял за плечи де Роблеса и Педро и вместе с ними пошел на корму бригантины, где разговор продолжался еще довольно долго. Потом капитан вернулся на нос и опять устремил взгляд на открывающийся из-за поворота берег. А когда солдаты во второй раз подошли к нему, Орельяна выхватил из ножен меч, поднял его над головой и воскликнул — на этот раз я хорошо расслышал его слова:

— Клянусь вам, братья, еще день или два — и мы будем у цели!.. Я видел вещий сон, а сны никогда не обманывали меня. Верьте своему капитану, или я воткну этот меч себе в живот, чтобы не думать о том, что друзья считают меня презренным лжецом…

Солдаты помялись и ушли, понурые, как и прежде. Но вот сегодня кончается еще один день плавания, а сон капитана пока не сбывается, и все меньше остается надежд на спасение от голодной смерти.

Я гляжу в бледно-желтую воду и думаю о нашем капитане. Его мужество и твердость духа поразительны. Наравне с нами он питается обессиливающей тело бурдой из, ремешков и горьких кореньев, вместе со всеми испытывает тяготы и невзгоды пути. Но похоже, что сделан он из железа, а не из костей и мяса. Ни разу не замечал я на его лице и тени уныния или тоски: он бодр и крепок, он шутит, вызывая бледные улыбки на истощенных лицах, он утешает отчаявшихся и трогательно заботится о больных. Я не видел его спящим — казалось, он в заботах своих о людях боится уснуть, чтобы не упустить момент, когда кому-либо из нас потребуется его помощь. «Бог направил нас по этой реке, бог и введет нас в добрую гавань», — любит повторять наш доблестный капитан, и в голосе его слышится такая убежденность, такая вера, что угасшая было надежда снова вспыхивает в груди…

Скорее бы… Не знаю, сколько времени смогу я еще продержаться без пищи. Наверное, дней пять или шесть. Но как другие, как Хуан, старый Мальдонадо, Хоанес, Ильянес, Педро, Овьедо? Как Апуати? Правда, она утверждает, что, как и любой индеец, легко переносит голод. Но так ли это? Какая жалость, что я не могу сейчас увидеть ее — каноэ кажутся с бригантины точками среди волн. Жива ли она, моя Апуати?..

Задумавшись, я совсем забылся и вдруг почувствовал сильный удар в бок.

— Блас!.. — прохрипел мне в ухо Ильянес и снова толкнул меня локтем. — Ты слышишь, Блас?.. Барабаны!..

Я прислушался: только плеск волн да тихие стоны больного Хуана Буэно — больше ничего… Видно, Ильянесу померещилось.

— Спи, — равнодушно сказал я ему. — Спи и не мешай другим… Никаких бараба…

Глухие отрывистые звуки заставили меня умолкнуть не договорив. Сердце бешено заколотилось.

— Слушайте! — Пронзительный вопль, раздавшийся с кормы, мог разбудить и мертвецов.

— Да очнитесь же! Барабаны!!! — Это звонкий голос Хуана де Аревало несется над бригантиной.

Через секунду уже никто не оставался спокойным. Даже те, кто днем едва передвигался на четвереньках, вскочили на ноги, забегали по бригантине. Радостные восклицания, крики, топот, бессмысленный смех слились в нестройный гул. Но вот сквозь шум пробился властный голос Франсиско де Орельяны:

— Тихо! Приказываю замолчать!

Когда тишина была восстановлена, капитан торжественно произнес:

— Братья! Если слух не обманул вас — это значит, что мы у цели. Еще раз мы избежали неминуемой гибели, и нет у меня теперь сомнения, что покровительство свыше охраняет нас. Будем же готовы ко всему: и к битве, и к миру. Разойдитесь по своим местам, позаботьтесь об оружии, будьте внимательны и осторожны. Пусть дозорные меняются через каждый час. Кристобаль де Сеговия, проследи за этим…

Остаток дня мы провели в напряженном ожидании. Вглядываясь вдаль до боли в глазах, мы ждали, что вот-вот среди буйной зелени берегов мелькнут крыши индейских хижин или хотя бы какие-нибудь незначительные признаки присутствия людей. Мы забыли о голоде, не обращали внимания на полчища москитов и жалящих нас мух, даже больные почувствовали себя намного лучше. Они прильнули к бортам и тоже всматривались в проносящиеся мимо бесконечные заросли.

Так прошел день. Под вечер капитан распорядился пришвартовать «Сан-Педро» к берегу, чтобы пополнить запасы провизии какими-нибудь съедобными кореньями, которые, быть может, удастся отыскать. Когда мы высаживались на берег — слабые, измученные, худые, как скелеты, — я не видел прежнего ликования на изможденных лицах. Однако никто не желал терять надежду на спасение: возбужденно переговариваясь, солдаты еще и еще раз вспоминали обстоятельства, при каких были услышаны звуки барабанов, неестественно громко смеялись, радовались скорому избавлению от мук голода. Но мне казалось, что они уже не верят в возможность спасения и лишь хотят убедить самих себя, заглушить шутками и смехом тревогу и тоску в своем сердце.

Увидев, что к берегу подошли все наши каноэ и что Апуати уже высадилась на сушу, я подошел к ней. Она грустно улыбнулась мне. Выглядела девушка очень плохо, гораздо хуже, чем раньше, когда я в последний раз видел ее.

— Апуати, — ласково сказал я. — Скоро кончатся наши мучения. — Ты слышала барабаны, Апуати? Бум-бум-бум!..

Я присел на корточки и быстро нарисовал прутом на песке индейца, бьющего в барабан.

— Бум! Бум! — повторил я и жестом пояснил ей, что слышал звуки барабанов.

Глаза Апуати стали еще печальнее.

— Нет… — произнесла она по-испански и отрицательно покачала головой. Затем взяла у меня прут, стерла босой ступней мой рисунок и неумело нарисовала вместо него несколько рыб.

— Бум-бум! — она показала мне на них, а потом — на реку. — Они… Рыбы[19]. Люди — нет… Они…

Я чуть было не рассмеялся: безгласные рыбы, и вдруг такой поклеп на них… Апуати, наверное, шутит.

Девушка, заметив мое недоверие, обиделась и гордо подняла голову. Глаза ее налились слезами.

— Блас! — сказала она с горечью в голосе и пальцем указала в сторону, откуда мы приплыли. — Там… дома… Рыбы — бум! бум!.. Апуати сказала…

Она медленно повернулась и пошла от меня прочь. Плечи ее вздрагивали. Я бросился за девушкой, обнял ее и утешил, как мог. Теперь я не мог не поверить юной индианке: я знал ее кристальную правдивость. А поверив, почувствовал, что отчаяние снова овладевает мной: ведь если услышанные нами звуки издавали не люди, а всего лишь неведомые нам рыбы, это значило, что надежды на спасение почти нет. Долго нам не продержаться.

Расставшись с Апуати, я нашел Франсиско де Орельяну и передал ему содержание своего разговора с девушкой. Капитан помрачнел и задумался.

— Блас де Медина, — жестко сказал он после минутного молчания. — Никому ни слова об этом. Только надежда поддерживает наших людей. Мы слышали барабаны, надеюсь, ты меня понял, Блас?

Я обещал молчать и сдержал свое слово.

Весь следующий день мы плыли мимо однообразной и бесконечной зеленой стены. Внезапный прилив сил, который мы ощутили накануне, покинул нас вместе с надеждой. Люди окончательно пали духом: бородатые, мужественные солдаты, не стесняясь, плакали, другие — грязно ругались и бросали весла, проклиная все на свете, третьи — молились, готовые проститься с жизнью. Сеньор Франсиско де Орельяна охрип, уговаривая нас сохранять крепость духа и не впадать в отчаяние. Он убеждал, он шутил, он пытался разбудить в нас гордость и тщеславие, но на этот раз слова его имели мало успеха: даже Хуан де Аревало, всегда безгранично веривший в Орельяну, с нескрываемым сомнением выслушивал теперь заверения капитана. Каждому было ясно, что гибели нам не избежать. Сам я нисколько не сомневался в этом, и лишь обида, что умереть мне придется не в честном бою, а мучительной и бесславной голодной смертью, угнетала меня.

Спустились сумерки, дрожащая лунная дорожка легла на воду. Закутавшись в рваные индейские плащи, мы с Хуаном молча лежали на палубе. Чтобы не чувствовать рези в желудке, я пытался уснуть, но не мог: грустные мысли о своей неудавшейся жизни не шли из головы. Что успел я сделать за свои семнадцать лет? Ничего. Быть может, останься я в Испании, из меня мог выйти пусть скромный, но достойный человек, который сумел бы принести своей родине какую-то, хотя бы маленькую пользу. Но я пустился в погоню за великими подвигами, за героическими делами, а что вышло из этого? Мечты остались мечтами, и вот, так ничего и не свершив, я уйду теперь из этого мира не как герой, а как бездомная собака, издохшая от голода…

Внезапно ночную тишину прорезал звенящий голос капитана:

— Святая Мария! Индейцы!

И снова — тишина. Хуан больно сжал мне плечо, я почувствовал, как он весь напрягся. Затаив дыхание, мы прислушались и боялись довериться своему слуху. Но нет, на этот раз ошибки не было: звуки барабанов доносились издалека, с каждой минутой они становились слышнее. Теперь я мог бы поклясться, что это не были голоса поющих рыб: ухо различало четкий ритм. Бум! Бум! Там-там-там! — били барабаны. Бум! Бум! Там-там-там! — отзывалось мое сердце. Все теперь было забыто, все. И опять, как и позавчера, мы не сдерживали своего ликования, мы не помнили себя от радости — бессвязно кричали, плакали, обнимались, метались по бригантине, сшибая друг друга…

Рассвет застал нас прижавшимися грудью к бортам судна, напряженно всматривающимися в зеленую путаницу берегов. Аркебузы и арбалеты были наготове: с минуты на минуту мы ждали появления индейцев. Плавно шлепали по воде весла, и наш «Сан-Педро», сопровождаемый каноэ, неторопливо скользил посередине реки. И хотя вокруг по-прежнему было безлюдно, предчувствие скорой встречи с дикарями не покидало нас. Почти в полном молчании мы проплыли две лиги.

Внезапно я с удивлением увидел, что наши каноэ каким-то непонятным образом оказались далеко впереди бригантины. Мало того, они плыли навстречу нам, вверх по реке. В недоумении я повернулся к Хуану и открыл было рот, чтобы поделиться с ним своим открытием, но не успел: меня опередила властная команда Орельяны:

— Внимание! Впереди — индейцы! Аркебузы, арбалеты — к бою!..

Голос капитана сбросил оцепенение с наших солдат: четыре каноэ, чуть различимые вдали, заметил не один я, но ни один из нас не решался поверить своему зрению. Солдаты засуетились, я услышал, как кто-то за моей спиной торопливо зашептал молитву. Напряжение усиливалось с каждым мгновением: мы уже различали фигуры гребцов, и я со страхом ждал, что вот-вот у кого-либо из наших стрелков не выдержат нервы, раздастся выстрел — и индейцы бесследно исчезнут в редкой дымке, стелющейся над водой.

Но они и без того заметили нас и, резко повернув, налегли на весла.

— Быстрее! Проклятье! Гребите быстрее! — в ярости крикнул капитан. — Мы должны догнать их!..

Куда там! Легкие каноэ обладали несравненно большей скоростью, нежели наше неуклюжее судно. Уже через минуту река снова стала пустынной.

— Сменить гребцов, — распорядился Орельяна. — Во что бы то ни стало мы должны подойти к селению раньше, чем они приготовятся к бою. Живее!..

Да, теперь мы не сомневались, что боя не избежать. С берега опять послышались звуки барабанов — их глухие удары сменялись частой дробью более высоких тонов, похоже было, что барабаны о чем-то рассказывают во всеуслышание. Так оно, видимо, и было: нашего слуха достигли более слабые, приглушенные расстоянием ответные звуки барабанов: индейцам, увидевшим нас, отвечали их соплеменники, живущие ниже по течению Напо.

Сменив на веслах двух усталых солдат, мы с Хуаном гребли из последних сил. Я вслушивался в разноголосую музыку переговаривавшихся барабанов и пытался мысленно представить себе встречу с дикарями, которая должна была произойти с минуты на минуту. Пытался, но не мог: воображение отказалось служить мне, и в голову лезли лишь сценки нашей мирной жизни у омагуа. Я знал, что вот-вот начнется бой, но настроить себя на воинственный лад был не в силах.

Лавки гребцов были довольно низки, и борта бригантины лишали нас возможности видеть что-либо кроме верхушек самых высоких деревьев, так что я не сразу заметил, как из-за густой рощицы показались первые признаки индейского селения. Но по взволнованным голосам солдат, облепивших борта «Сан-Педро», я понял, что мы у цели. Не в силах совладать с собой, я бросил весла и в два прыжка оказался наверху. За мной поспешили и остальные гребцы.

Поросший берег был совсем рядом, и даже маленький мальчик мог бы достать стрелой нашу бригантину. Зато правобережье отодвинулось от нас намного дальше, чем час назад: как раз в этом месте в Напо впадала неширокая река, с еще более грязными и быстрыми водами. Весь правый берег был затоплен на многие лиги. Но меня ничуть не интересовало все, что виднелось справа, — безжизненные, погруженные в воду леса мы наблюдали в течение всего своего плавания по Напо. Совсем иная картина представала на обрывистом левом берегу, вдоль которого плыла бригантина.

Там были люди — и великое множество. Несколько сот индейцев усеяли крутой склон берега. Они сжимали в руках копья и луки и с мрачной тревогой смотрели на нас. Женщин не было видно, как и детей, и стариков. Здесь были только воины, их решительный вид говорил о готовности сражаться и умереть в бою.

В суровом молчании, стиснув оружие, мы смотрели на них. Казалось, еще мгновение — и тишина взорвется воинственными воплями, грохотом аркебуз, тонким пением стрел. Но этого так и не случилось: когда индейцы убедились, что «Сан-Педро» намерен пристать к берегу именно здесь, напротив селения, волна беспокойства пробежала по их рядам. Внезапно раздался гортанный возглас, и все дикари, как один, повернулись спинами к нам и быстро побежали к хорошо различимым с бригантины строениям, желтевшим в отдалении за редкой пальмовой рощей.

Через некоторое время на берегу не осталось ни одного индейца.

Озадаченные их поведением, мы смотрели индейцам вслед. Что готовили они нам? Ловушку? Засаду? Или они попросту испугались?

— Трусы! — тоном глубочайшего презрения пробормотал Хуан, и я понял, что мой друг ужасно разочарован бегством дикарей. Признаться, я испытывал то же чувство, ибо я, как и он, уже настроился сражаться до последнего вздоха.

— Гребцы, по местам! — раздалась команда капитана Орельяны. — Рулевому держать прямо на рощу — будем высаживаться!..

Мы с Хуаном бросились к веслам… И вот — толчок, «Сан-Педро» мягко ткнулся носом в обрывистый берег. В воду с шумом посыпались куски глины, ветки и камни.

Перед тем как разрешить высадку, капитан обратился к нам с короткой речью. Он призвал нас соблюдать строжайший порядок, быть начеку и неукоснительно исполнять каждое его приказание. Он предупредил, что с ослушником расправится сам, ибо всякая неосторожность может оказаться пагубной для всего отряда.

— А ведь мы, — заключил с пафосом сеньор Франсиско де Орельяна, — призваны спасти не только себя, но и товарищей наших, что гибнут в страшных лесах от болезней и голода…

Перекинув с носа бригантины доски на берег, мы выбрались на землю вполне организованно и быстро. Причалили и наши каноэ. Я помахал Апуати рукой и хотел было подойти к ней, но капитан распорядился отправить всех наших индейцев, кроме Аманкая, на бригантину. Вместе с ними охранять «Сан-Педро» остались Муньос и еще двое солдат.

До хижин было совсем недалеко — шагов сорок. Однако мы не торопились. Со щитами на спинах и мечами под мышкой, плотной колонной мы медленно двинулись через реденькую рощу веерных пальм.

Селение состояло всего из четырех хижин, зато очень больших, напоминающих вместительные овальные сараи. Стены их были сделаны из перекрещенных, гладких, похожих на бамбук жердей, с вплетенными в них листьями и ветками. Сверху их покрывали огромные, плотно пригнанные один к другому пальмовые листы. Такая крыша, должно быть, неплохо предохраняет от дождя. Все хижины располагались в центре обширной площади, зажатой с трех сторон густыми зарослями, которые были изрезаны многочисленными узкими тропами.

Селение казалось безлюдным. С опаской заглянув в хижины, мы убедились, что и там нет ни души, однако в двух из них еще тлели угли наспех присыпанных землей костров. Когда мы чуть-чуть пригляделись, в их мерцающем свете стали видны объемистые ступки, каменные топоры, заостренные палки, напоминающие мотыги, и прочая индейская утварь. И еще мы увидели то, ради чего, собственно, так стремились найти индейцев, — пищу. Да-да, пищу, много пищи — толстые связки сушеной рыбы и куски копченого птичьего мяса, подвешенные на длинных шестах, грубого помола муку, множество клубней хорошо знакомого нам земляного яблока и глиняные кувшины: одни — полные янтарных зерен индейского хлеба — маиса[20], другие — с кисловатым, приятным питьем. С радостными воплями мы набросились было на еду, но сразу насладиться ею нам не дал капитан: только после того как вокруг площади была выставлена стража и внимательно обследован каждый уголок хижин, он разрешил нам вынести провизию наружу и насытиться вдоволь.

Ах, как мы ели! Как ели! Никогда раньше не думал я, что смогу быть таким ненасытным чревоугодником. Еда пьянила меня, порой к горлу подступала дурнота, но остановиться я не мог. Рядом со мной, урча от удовольствия, как пес, запихивал в рот огромные куски мяса кривоногий Овьедо — он глотал пищу не жуя, глаза его посоловели, но и он, подобно мне и остальным, не мог обуздать свою нечеловеческую прожорливость.

И все же мы, как ни увлечены были своим великим, пиршеством, ухо держали востро: ни один из нас ни на секунду не забывал о возможности внезапного нападения индейцев. Только двое или трое положили мечи на землю возле себя — у остальных оружие было зажато, как и прежде, под мышкою либо лежало на коленях.

Наконец я почувствовал, что если съем еще хоть маленький кусочек, то умру: поглощенная мною еда, казалось, заполнила не только желудок, но и легкие, и сердце. Неудержимо потянуло на сон, челюсть свело, и я зевнул.

— Хе-хе… не проглоти ненароком соседа, Блас, — раздалось за моей спиной.

Я обернулся. Тощий Гарсия заискивающе улыбался. Я нахмурился и хотел было ответить ему грубостью, но не успел: с бригантины послышались громкие крики Муньоса: «Сюда! Индейцы! Тревога!» Теперь еду бросили все, даже самые ненасытные.

— За мной! — скомандовал Орельяна, и мы со всех ног бросились к реке. Я заметил, что Педро, озираясь, на бегу заталкивает под камзол крупную сушеную рыбу.

Тревога не была ложной: по крайней мере полтора десятка полных вооруженными индейцами каноэ сновало по реке. Правда, они не рисковали приблизиться к «Сан-Педро», но это не давало повода думать, что они прибыли сюда с мирными целями — вид у дикарей был достаточно воинственный.

Сделав знак Аманкаю, капитан подошел вместе с ним к самому краю обрыва и помахал индейцам рукой. Ближайшее каноэ буквально замерло на воде — было хорошо видно, как искусно действуют индейцы веслами, борясь с сильным течением.

Сеньор капитан снова помахал рукой и крикнул по-индейски. Затем Аманкай громко произнес несколько фраз и жестом пригласил индейцев приблизиться к берегу.

Дикари настороженно выслушали их, но не ответили. Тогда Аманкай и Орельяна стали поочередно выкрикивать что-то по-индейски, а капитан, в знак миролюбия, снял с пояса меч и отшвырнул его в сторону.

Это возымело действие: маленькое каноэ с двумя индейцами приблизилось вплотную к краю обрыва. Орельяна вынул из кармана красные бусы и бросил их в лодку, а Аманкай ласковым тоном произнес длинную тираду, которая, по-видимому, пришлась дикарям по душе. Они недолго посовещались, нацепили на себя бусы, и один из них, выглядевший постарше своего товарища, положил весло и помахал над головой ладонями. Затем они оба взялись за весла, дружно ударили ими по воде, и через некоторое время каноэ исчезло с наших глаз.

Сеньор капитан отошел от обрыва, мы окружили его. Он пояснил, что с помощью Аманкая уговорил индейцев позвать своего вождя, а также попытался убедить дикарей не бояться нас, так как мы — их добрые друзья.

Несколько солдат, в том числе Гарсия и Педро, захохотали при этих словах капитана, однако Орельяна гневно сверкнул на них глазом, и смех мгновенно стих. Сеньор капитан в сильных выражениях предупредил солдат о неминуемой каре, которая постигнет каждого, кто помешает установлению дружеских отношений с индейцами. Он подробно растолковал нам, что следует делать в случае появления индейского вождя и его воинов.

Признаться, мне не очень-то понравилось, как он закончил свою короткую речь. «Солдаты, — сказал капитан, — знайте, что и я считаю своим святым долгом очищение земли от гнусных язычников. Но глупостью было бы совать голову в осиное гнездо, чтобы подразнить ос. Их слишком много. Надо сначала добраться до меда, а потом…»

Он весело подмигнул, в толпе солдат раздался смех. И тут же послышался голос дозорного Хоанеса: «Лодки!»

К берегу приближалось несколько больших каноэ с индейцами. Ладонь моя невольно опустилась на рукоять меча, но, подумав о том, что три-четыре десятка дикарей не могут быть опасными для нас, я принялся с любопытством разглядывать индейцев, которые уже высаживались с лодок на сушу.

Один из них был, без сомнения, вождем: он шел впереди и был одет богаче остальных. Впрочем, «одет» не то слово: одежду составлял искусно сплетенный фартучек. Зато на голове у него красовался пышный убор из разноцветных перьев попугая, такими же перьями была украшена и верхушка жезла, который он держал в руке. Его лицо и тело были расписаны замысловатыми узорами, нанесенными красной, синей и белой краской, на шее болтались в три ряда ожерелья из длинных зубов ягуара и кабанов.

Капитан вынул из ножен меч, осторожно положил его на землю и с распростертыми руками пошел навстречу вождю. Они обнялись, причем индеец несколько раз похлопал капитана по спине и трижды слегка приподнял его над землей. Выглядело все это, что и говорить, забавно, и я не сдержал улыбку.

— Обнимите эту свинью, да приветливей, смотрите! — крикнул нам Орельяна. — И этих других — тоже…

Мы гурьбой двинулись к индейцам и стали обниматься с ними, как велел сеньор капитан. Индейцы, сохраняя полную невозмутимость, похлопали и приподняли каждого из нас. Обнимаясь с молодым низкорослым дикарем, я с изумлением заметил, что мочки его ушей чудовищно растянуты и свисают почти до плеч. В них были продеты отполированные круглые брусочки. Я взглянул на других индейцев и убедился, что почти у каждого из них уши изуродованы таким же образом. Только у некоторых вместо деревяшек сквозь мочки были продеты перья и цветы. Все дикари, как и вождь, были ярко раскрашены, хотя и не столь пестро, как их начальник.

Тем временем Орельяна продолжил церемонию. Опять в ход пошли разноцветные бусы, капитан добавил к ним яркую, вышитую серебром перевязь — я видел ее на сеньоре Франсиско еще в Кито, и две белые рубашки. Но самым главным подарком был большой нож в кожаных ножнах. Я заметил, какой радостью сверкнули глаза касика, когда Орельяна легко срезал блестящим лезвием тростинку и вручил ему бесценное в глазах дикаря сокровище. Но внешне он ничем не выдал своих восторгов, напротив — вождь с подчеркнутым равнодушием принял дары, молча передал их одному из индейцев и только потом громко произнес что-то по-своему.

— Он спрашивает, в чем мы нуждаемся, — вслух перевел Аманкай.

— Скажи, что только в пище, — сказал сеньор капитан.

Аманкай перевел. Касик немного подумал, потом, не поворачивая головы, властным тоном произнес несколько слов. Тотчас же больше половины индейцев бегом пустились к своим каноэ и, энергично загребая веслами, поплыли вниз по реке. Около вождя осталось всего десятка полтора воинов. Почти все они были мускулистыми и рослыми людьми, их глаза, показавшиеся мне первоначально свирепыми, на самом деле смотрели с дружелюбным любопытством — это черная краска, которой они обвели глазницы, придавала их лицам выражение жестокости. Каждый индеец был вооружен бамбуковым копьем с очень острым концом и продолговатым щитом, крепко сплетенным наподобие корзины из необычайно толстых прутьев. Раскраска, перья на голове и связки зубов на шее придавали дикарям весьма воинственный вид, но и без этого боевого убранства можно было бы разглядеть в них смелых, гордых, исполненных достоинства людей.

Лодки вернулись очень скоро. Они были доверху наполнены провизией — не только маисом и съедобными кореньями, но и мясом, тушками индеек и куропаток, а также множеством разнообразнейшей рыбы. Опять повторилась церемония, во время которой сеньор капитан и касик демонстрировали друг другу свои нежные чувства. Наконец, Орельяна распрощался с вождем и взял с него через Аманкая слово, что назавтра нашими гостями будет не только он, но и окрестные касики, чьи племена живут по соседству.

Индейцы покинули нас в самом приятном расположении духа. Однако прежде чем мы разошлись по хижинам на ночлег, Франсиско де Орельяна распорядился выставить усиленную охрану вдоль берега и вокруг деревни. Его, как и каждого из нас, смущало отсутствие жителей в занятой нами деревне, и мысль о возможном нападении со стороны реки либо из леса не могла не внушать беспокойства такому опытному и осмотрительному конкистадору, как сеньор капитан.

Ночь, однако, прошла спокойно, и единственными существами, что тревожили наш сон, были полчища москитов. Привыкнуть к ним невозможно, спасаться от них — бессмысленно. В течение недолгих часов нашего ночного отдыха в хижине то и дело раздавалась сердитая брань солдат, разбуженных назойливыми укусами маленьких вездесущих кровопийц.

Наутро, едва солнце коснулось верхушек высоченных голоствольных деревьев, наш друг касик, а с ним еще дюжина пышно разубранных вождей прибыли в лагерь. Капитан был уже на ногах. Он распорядился разбудить солдат — всех до единого, чтобы с достойными почестями встретить ранних гостей. Мы высыпали на деревенскую площадь и кольцом окружили улыбающихся индейцев. Видимо, вчерашний касик не поскупился на лестные слова в наш адрес — индейцы смотрели на нас приветливо, без тени недоверия или опаски.

После того как все мы вдоволь наобнимались с касиками, а сеньор капитан одарил их цветными стекляшками и кусками материй, мой дядя Кристобаль де Сеговия выстроил отряд на площади в три шеренги и приказал соблюдать тишину. Сеньор капитан отошел от кучки робко сгрудившихся индейцев на несколько шагов, повернулся к нам лицом и громко произнес:

— Комендадор Кристобаль Энрикес, Алонсо де Роблес, Кристобаль де Сеговия, Алонсо де Кабрера и Антонио де Карранса… Выйдите из строя и подойдите ко мне!

Ряды пришли в движение. Дядя и четверо названных конкистадоров — я знал их, это были самые заслуженные и знатные дворяне из нас — встали рядом с Орельяной и преподобным отцом Карвахалем.

— Франсиско де Исасага! — назвал капитан имя тихого бискайца, в прошлом монаха.

Узкоплечий Исасага медленно вышел из строя и поклонился.

— Именем его величества короля и сеньора губернатора, заместителем коего я являюсь, назначаю тебя, Франсиско де Исасагу, эскривано[21] нашего войска. Отныне все значительное, что в нашем походе произойдет и свершится, должен будешь письменно удостоверять…

Несомненно, у капитана был накануне разговор с бискайцем, и тот был вполне подготовлен к происходящему. Еще раз поклонившись, он взял у отца Карвахаля Библию и напыщенно присягнул честно и ревностно исполнять свою службу эскривано.

Кивком приказав Исасаге подойти, Франсиско де Орельяна достал из складок плаща маленький жезл и передал его новоиспеченному эскривано. Затем поднял Руку.

— Знамя! — коротко бросил он.

Полуистлевшее бархатное знамя с испанским гербом величественно выплыло на площадь. Его несли Хуан де Алькантара и Эрнан Гутьеррес де Селис. Древко у знамени было сделано из бамбука, очевидно, сегодня утром.

Началась помпезная церемония «ввода во владение», До сих пор я содрогаюсь от омерзения при воспоминании об этом гнусном спектакле. Мне тошно вспомнить, как наш доблестный рыцарь Франсиско де Орельяна громогласно, сохраняя полную серьезность, на чистом кастильском наречии зачитывал «Рекеримьенто»[22], в котором не понимавшим ни слова индейским касикам сообщалось, что отныне они не свободные лица, а рабы испанского короля. Их призывали покаяться в языческих грехах, обратиться к христовой вере, а они… Они приплясывали от удовольствия — до того им нравился неизвестный и такой забавный обычай этих невесть откуда взявшихся чужеземцев. Они с восторгом щупали наше знамя, смеялись и били себя по бедрам, когда Орельяна, подняв ввысь обнаженный меч, обрушивал на их головы страшные слова требования «Рекеримьенто»:

— «…Если же вы не сделаете требуемого или хитростью попытаетесь затянуть решение свое, заверяю вас, что с помощью божьей я пойду во всеоружии на вас… и ваших жен и детей велю схватить и сделать рабами… и вам причиню наивозможнейшее зло и ущерб…»

Процедура «ввода во владение» продолжалась довольно долго. Размахивал Библией патер Карвахаль, совершая богослужение, на огромном костре сжигался маленький идол, которого прихватил преподобный отец еще в Кито, снова сверкал на солнце меч Орельяны и слышался громкий голос конкистадора. Под конец касики откровенно заскучали, и двое из них уселись на землю как раз во время заключающей «ввод во владение» общей молитвы.

Чувство жгучего стыда, сознание того, что все мы являемся участниками постыдного, низкого преступления, не покидало меня во время церемонии. Так и подмывало выбежать из строя и крикнуть: «Да переведите же им, объясните индейцам, что происходит! Они ведь не понимают ни слова! Это обман!»

Но я стоял как вкопанный, с горечью замечая, что лица остальных наших солдат, в том числе и Хуана де Аревало, хранят выражение торжественности и удовлетворения происходящим святотатством. Только губы моего недруга Гарсии де Сории кривились ядовитой усмешкой да Мехия угрюмо хмурил широкие брови.

Когда, наконец, циничная комедия закончилась, касики уплыли на своих каноэ, а мы разбрелись по селению. У порога хижины меня нагнал тощий Гарсия.

— Послушай, Блас, — сказал он заискивающе. — Ты все еще сердишься на своего старого друга Сорию?

Я хмуро отвернулся. Но он не отставал.

— Забудем прошлые неприятности, — зашептал он мне на ухо. — Я видел, как противен тебе был сегодняшний балаган. Поверь, я понимаю тебя и разделяю твои чувства. Но я привык, я видел еще не такое…

— Гарсия, — холодно оборвал я его. — Ты думаешь, я смогу когда-либо простить тебе того, что ты сделал с Апуати? Напрасно, Гарсия, память у меня отличная…

— Э-э, — огорченно отмахнулся он. — Я ведь тогда не знал, что она твоя…

Он замялся и вздохнул. Помолчав, Гарсия тихо добавил с неожиданно прозвучавшей печалью в голосе:

— Ты считаешь меня жестоким негодяем… Жаль… Это. жизнь научила меня смотреть на индейцев, как на зверей… Если бы ты увидел хоть частичку того, что видел я, и твое сердце превратилось бы в камень. А я… Я помню, как в войске Беналькасара, когда мы шли на Кундинамарку, индейцам носильщикам рубили головы. Рубили за то, что они устали. Рубили потому, что не хотели расковывать цепь… Эх, ты, молодой идальго!.. Ты обвиняешь меня, а я…

Он отвернулся, и мне почудилось, что в его глазах блеснули слезы.

Усилием воли я поборол в себе неприязнь к этому человеку и негромко произнес:

— Я не сержусь, Гарсия…

Не поворачиваясь, он быстрым движением сорвал со своего пояса короткую дагу[23] и протянул мне.

— Возьми, Блас, пусть эта шпага соединит нас с тобой… Я так нуждаюсь в твоей дружбе, дорогой мой Блас…

Вечером, когда солдаты разошлись по хижинам и улеглись спать, я заступил на дежурство по охране лагеря. Я неторопливо похаживал по деревенской площади и размышлял о событиях минувшего дня. «Ввод во владение» и навязчиво набивавшийся мне в друзья Гарсия-Скелет, чье поведение я никак не мог объяснить, давали пищу для раздумий. Но чаще всего я возвращался в мыслях к словам капитана Орельяны, который объявил во всеуслышание о скором возвращении назад — туда, где ждал нас Гонсало Писарро с остатками своего войска. Обычно красноречивый, на этот раз сеньор капитан был скуп на слова. «Так повелевает мне долг, — сказал он. — Завтра же начинаем готовиться в обратный путь».

В обратный путь… Да, разумеется, мы непременно должны были вернуться к своим товарищам, которые погибали от голода в безлюдных лесах. Бросить их на произвол судьбы было бы низким предательством. Однако, признаться, я плохо представлял себе, как нам удастся преодолеть на своей жалкой бригантине бурное течение реки — ведь обратный путь надо будет проделать вверх по Напо. На веслах? Но плыть предстоит многие лиги, вряд ли наших сил хватит на эту геркулесову работу. Быть может, стоит отправиться навстречу Писарро по берегу? Но поход через затопленные, заболоченные леса продлится слишком долго, а провизии, которую мы захватили с собой, едва хватит самим на время пути. Мой разум отказывался решить эту головоломную задачу.

Шелест чьих-то осторожных шагов вывел меня из задумчивости. Я притаился в тени хижины: если это враг, внезапность должна стать моим, а не его оружием. Шаги становились громче, я слышал, что идут двое. Но кто? Индейцы или наши?

— Стой… Я не хочу, чтобы нас вместе увидел часовой, — раздался в темноте приглушенный голос. — Ступай… И помни — от тебя зависит многое… Если не хочешь делиться с оравой Гонсало — действуй…

Я вздрогнул: мне почудился голос Франсиско де Орельяны.

— Постараюсь, будьте спокойны, начну с утра, — ответил ему громкий хрипловатый шепот. — Ха! Ловко это вы, сеньор капитан!.. До завтра, сеньор капитан…

Ответа не последовало. Я услышал быстро удаляющиеся шаги.

«Сеньор капитан!..» В самом деле, Орельяна… Но что за странная секретность? Кто с ним? И причем тут Гонсало?

Человек, говоривший с капитаном, был уже совсем близко. Я прижался к стене. Нет, он меня не заметил — тенью проскользнул мимо и, уже не таясь, вышел на залитую лунным светом площадь.

Теперь я видел, кем был таинственный собеседник сеньора капитана: эту нескладную тощую фигуру я узнал бы из тысячи других.

Это был снова он — Гарсия де Сория.

Потянулись долгие, ничем не примечательные дни. Около месяца пробыли мы в селении «большеухих», и за все это время не произошло ни одного события, о котором стоило бы рассказать подробно. Отчего мы не продолжали свой путь? Капитан Франсиско де Орельяна объяснял нашу задержку необходимостью подождать войско сеньора губернатора, но я уже не мог верить его словам. Он меньше всего думал о судьбе Писарро и его солдат, все мысли капитана были теперь заняты сооружением второй бригантины — более вместительной и крепкой, чем «Сан-Педро». Однако о самой бригантине речи пока идти не могло: для ее постройки прежде всего нужны были гвозди, которых у нас не было. Двадцать дней ушло на то, чтобы заготовить лес, выкопать ямы и приготовить несколько куч древесного угля, требуемого для самодельной кузницы. Собрав все железо, которое годилось для ковки, мы сделали из сапог плохонькие мехи и в короткий срок изготовили две тысячи отличных гвоздей. Впрочем, не будь среди нас галисийца Себастьяна Родригеса и Хуана де Алькантара, мы вряд ли столь успешно справились бы с этим делом. Но они, хоть и не были специалистами кузнецами, все-таки неплохо понимали в кузнечном деле.

Приблизительно на десятый день нашего пребывания в индейской деревне капитан Орельяна, видимо, для очистки совести предложил солдатам выделить из своей среды шесть добровольцев, которые в сопровождении индейцев, прибывших с нами на бригантине, попытались бы на каноэ подняться вверх по течению Напо, чтобы связаться с войском Писарро. Капитан пообещал охотникам тысячу песо, но рискнуть своей головой осмелились лишь трое: Хуан де Аревало, жадный до денег Андрес Мартин и я. Хуана нисколько не интересовала обещанная награда — он считал, что спасти наших товарищей — его святой долг, а я… Я не мог оставить своего друга в беде — путешествие на легких каноэ по бурной реке грозило ему смертельной опасностью. Видя, что охотников нашлось только трое, сеньор капитан не стал настаивать и отказался от своего намерения. Мне показалось, что отказался он с большей охотой, чем предлагал, и я снова оценил поступок Орельяны, как уловку, которая должна была бы при случае уберечь его имя от подозрений в предательстве. Ведь теперь он мог публично поклясться, что пытался спасти губернатора и его солдат, погибавших в лесу. Возможно, я был тогда неправ, не знаю.

Итак, мы таскали бревна, рыли ямы, жгли уголь, ковали гвозди. Да, я забыл сказать об одном немаловажном событии: жители деревни, которых мы вспугнули своим появлением, вернулись из лесу домой. Теперь они жили только в двух хижинах, ибо остальные три были заняты нашими солдатами. Капитан распорядился вовлечь индейцев в работы, которыми мы занимались, и те, хоть и хмурились, но исправно валили своими каменными топорами деревья и копали ямы наравне с нами. Чтоб они не сбежали в лес, как это было уже с омагуа, мы держали под неусыпной стражей их детей и жен. Теперь, когда индейцы уходили в лес за провизией, можно было не беспокоиться, что они нас надуют и скроются.

Все это время я с любопытством присматривался к жизни племени «большеухих», или «детей ягуара», как они себя называли. В селении Гвоздей жил один род этого, видимо, многочисленного племени. Все мужчины рода называли друг друга братьями, и действительно — жили индейцы одной дружной семьей. Я с удивлением убеждался, что чувство собственности почти незнакомо им. Правда, каждый охотник изготавливал для себя луки, стрелы и рыболовные крючки, но при желании ими мог пользоваться любой житель селения. Точно так же обстояло дело и с предметами домашнего обихода: имуществом каждого индейца могли свободно распоряжаться все остальные. Среди них не было разделения на богатых и бедных, голодных и сытых. Независимо от того, коллективно охотились они или в одиночку, вся добыча шла в общий котел. Точнее, пищу готовили замужние женщины на своих очагах, но делили ее на всех сородичей поровну.

Надо сказать, что эта особенность «детей ягуара» вызывала у наших солдат чувство пренебрежения и даже презрения к индейцам. Испанцам трудно было даже в мыслях смириться с тем, что в человеческом обществе может жить такая нелепость, как равнодушие к собственности и стремление к равенству сильного и слабого, искусного и неумелого. Впрочем, мало кто из нас смотрел на индейцев как на полноценных людей: несмотря на то, что «большеухие» добросовестно кормили нас и усердно помогали в самой трудной работе, солдаты относились к ним с плохо скрытой ненавистью и отвращением.

Чванливое превосходство, с каким испанцы взирали на гостеприимных дикарей, бесило меня. Наблюдая за «большеухими», я не мог не видеть, что они живут разумней и честнее нас. Им незнакомы были зависть и властолюбие, скупость и жадность, они не знали, что такое обман, предательство, ложь. Пороки, неминуемо рождаемые стремлением к наживе, не затронули их сердец: равнодушные к имуществу, «дети ягуара» были в большем праве называться людьми, чем те, кто считал их низшими существами.

Поскольку нашим индейцам капитан время от времени разрешал ненадолго покидать бригантину, с помощью Апуати я мог изредка беседовать с «большеухими». За время плавания девушка значительно окрепла в испанском, а так как язык омагуа во многом схож с наречием «детей ягуара», она была неплохой переводчицей. Благодаря Апуати я познакомился с легендами индейцев и узнал много любопытного об их жизни. Далекие от цивилизации, дикари, тем не менее, во многом могли быть для нас образцом, достойным подражания. Например, в отношении к женщинам. Жена для «большеухого» является лучшим и уважаемым другом, с нею он постоянно советуется, без нее не принимает ни одного важного решения. Особенно видную роль в семье она начинает играть после рождения детей, воспитание которых целиком ложится на ее плечи. А детьми «большеухие» очень дорожат. Однажды мне пришлось присутствовать при обряде наречения ребенка, и я понял, как серьезно относятся местные индейцы ко всему, что касается их маленьких соплеменников. Это была длинная и торжественная церемония, описывать ее я не стану, приведу лишь слова, какими она заканчивалась. Помазав шестимесячного младенца молоком, дед малыша произнес примерно такое:

Так происходит торжественное «усыновление» ребенка, которого к шести месяцам считают здесь «достаточно взрослым», чтобы понимать, что происходит. Малыш становится членом дружной семьи и, надо сказать, остается безгранично предан своему роду до глубокой старости.

С каждым днем нашего пребывания в селении Гвоздей отношения с индейцами становились все более натянутыми. Мы заставляли их работать до седьмого пота, мы заняли их жилища, мы были прожорливыми нахлебниками… Разве могло такое кому-либо прийтись по вкусу? Все меньше дичи и рыбы приносили теперь «большеухие», все угрюмее становились их взгляды. Пора было отправляться в путь — гвоздей мы наготовили изрядно, а наши припасы — те, что мы захватили в хижинах в первый день, — таяли на глазах. Терять время в селении Гвоздей было бессмысленно — того и гляди, мог начаться голод. К тому же среди нас опять вспыхнули болезни: за несколько дней лихорадка унесла в могилу семерых солдат. Одним из них был мой славный товарищ — молодой бискаец Хоанес.

2 февраля, в день Канделярии[24], отряд погрузился на бригантину и каноэ. С собой мы захватили всю пищу, которую можно было найти в селении, и кое-что из домашней утвари индейцев. Они уступили нам свое имущество без звука: настолько были рады нашему отплытию. Да и солдаты не сожалели, покидая селение: месячный отдых на суше сгладил воспоминания о тяготах пути. К тому же за день до отплытия бискаец Перучо увидел вещий сон: ему приснилось огромное озеро, в водах которого отражались золоченые крыши дворцов. Перучо рассказал нам, что явственно слышал женский голос, говоривший ему о близости Эльдорадо. Голос посоветовал скорее отправляться в путь, ибо до страны Эльдорадо осталось всего лишь десять дней пути. Солдаты рассказывали друг другу сон бискайца, добавляли новые подробности и буквально рвались в дорогу. Я не слишком полагался на слова болтливого Перучо, и все же мне очень хотелось верить ему.

Снова ударили весла по желтым водам реки, снова потянулся мимо запутавшийся в зеленой пряже размытый берег. На десятый день пути мы увидели, что Напо сливается с могучей бурной рекой. Она стремительно несла десятки огромных стволов, бурные водовороты играли ими, как соломинками. Беспощадное течение подхватило бригантину, закружило ее и понесло на восток…

Это случилось 12 февраля 1542 года. Никто из нас не подозревал тогда, что в этот день мы открыли Великую реку Амазонок.

О том, что патер[25] Гаспар де Карвахаль ведет подробный дневник нашего похода, я узнал лишь в последний день пребывания отряда в селении Гвоздей. До сих пор я старался по мере сил беспристрастно и точно излагать ход событий, ибо я не вполне убежден, вел ли преподобный отец свои записи раньше, до того, как мы покинули жилища «большеухих». Но я с уверенностью могу утверждать, что все, происшедшее с нами позднее 2 февраля, патер Карвахаль запечатлел в своем дневнике. Так что теперь я с облегчением могу снять с себя бремя хронологически точного летописца и буду излагать лишь то, что касалось непосредственно меня и моих товарищей по оружию. Если мне удастся сделать это, я буду вполне удовлетворен.

Итак, водовороты неведомой реки закружили нашу хрупкую бригантину, бросив нас навстречу смертельной опасности, но счастье и здесь улыбнулось нам: мощное течение выхватило «Сан-Педро» из скопища омутов и понесло судно на восток, вдоль необитаемых берегов, мимо погруженных в воду лесов — туда, где лежала земля наших грез, — Эльдорадо.

Эльдорадо, где ты, Эльдорадо?.. Дни сменялись днями, дождливыми и знойными, пасмурными и безоблачными, но не было конца нашему плаванию по Великой реке. Вот уже миновало три месяца с тех пор, как мы вошли в ее полноводное русло, а заветные берега Золотой страны оставались для нас все такой же зыбкой мечтой, туманной легендой, как и раньше. За это время мы чуть было не потеряли свои каноэ, двое суток плутавшие среди островов, много раз встречали индейцев, с которыми капитану удавалось завязать дружественные отношения и, наконец, несколько недель прожили в селении Апариана, где построили большую и достаточно крепкую для продолжения плавания бригантину, названную «Викторией». Там же мы привели в порядок и меньшее судно — проконопатили и заново прошпаклевали его днище и борта удивительной смолой, что приносили нам из лесу индейцы. Смолу они добывали, делая надрезы на некоторых породах деревьев и собирая стекающий сок, который на воздухе постепенно темнеет и затвердевает. У жителей Апарианы я видел замечательные факелы, могущие гореть целые сутки благодаря этой смоле[26]. Но больше всего меня поразили легкие неразбивающиеся сосуды из индейской смолы. Чтобы сделать такой сосуд — бутылку или кувшин, достаточно обмазать глиняную форму смолой, а затем, когда последняя затвердеет, разбить форму и выбросить осколки глины. Удобней бутылок я не знаю.

Однако не о чудной смоле, конечно же, намерен я рассказать. Не она была главным открытием, которое я сделал для себя за эти дни. Более важным кажется мне рассказ о людях, меня окружавших. И прежде всего я хочу говорить о нашем капитане — о великолепном сеньоре Франсиско де Орельяне.

Год назад увидел я впервые одноглазого конкистадора, а увидев, всем сердцем понял, что этот человек стоит на голову выше любого из нас. Долгие недели и месяцы я шел с ним бок о бок в трудном походе, делил с ним тяготы и лишения и не переставал восхищаться мужеством его характера, глубиной и тонкостью ума, несгибаемой твердостью воли. Он был приветлив и весел, когда другие с тоской готовились к смерти, он умел найти ключик к самым загрубевшим и заскорузлым солдатским сердцам, он мог не спать и не есть по нескольку суток, оставаясь бодрым, стойким, сильным. Орельяна был для меня олицетворением лучших черт испанского дворянина — храброго и религиозного, честного и гуманного. Я мог без колебаний отдать за него жизнь и пронзил бы мечом каждого, кто посмел бы бросить тень на его славное имя. Я обожал своего капитана, я поклонялся ему и свято верил в правдивость и благородство каждого его слова. Так было во время похода через горы. Так было, когда мы продирались сквозь буйные заросли. Так было и в начале нашего плавания по Напо.

Вот отчего столь мучительно я переживал, когда стал свидетелем дешевого обмана, к которому прибегнул Орельяна во время происходившей без переводчика церемонии «ввода во владение» селения Гвоздей. А потом — подслушанный мною разговор капитана с Гарсией… Постыдная уловка, что обеспечила сеньору Орельяне оправдание перед королевским судом, но заживо хоронила оставшихся в зеленых дебрях товарищей. Я знал, что капитан презирает и не любит Гарсию — но ведь тогда воспользовался он именно его услугами: он знал, что Скелет более подл, чем другие.

Много раз я слышал от сеньора Франсиско искренние и высокопарные рассуждения о чистоте веры, о священной ненависти к язычеству. Однако при встрече с индейцами Апарианы, которые поклоняются «чисэ», солнцу, он не постыдился объявить себя и всех нас детьми языческого божества, после чего доверчивые дикари стали поклоняться нам. А на другой день Орельяна «принял во владение» Апариану — и снова обманул туземцев, ибо они не могли понимать произносимых им по-испански речей о христианстве, о низвержении идолов, о покровительстве и гневе короля Карлоса, нашего государя. И большой крест, водруженный на площади, был таким же надувательством, потому что никто из индейцев так и не узнал, что означает христианский крест. Недаром вокруг него, разряженные и размалеванные, они плясали по вечерам.

Хитрость, ложь, обман… Никогда раньше не мог я подозревать Орельяну в таких пороках. Смущенный до глубины души, я уже не мог смотреть на него прежними глазами. Я исповедался в своих сомнениях патеру Карвахалю.

— Сын мой, — сказал преподобный отец. — Бывают святая ложь и богоугодный обман. Сеньор Франсиско верно служит христианскому королю, и бог простит ему и хитрость, и вынужденное лукавство. Выбрось дурные мысли из головы и помни, что ложь христианина лучше и чище всякой языческой правды…

Но меня не утешили его ласковые нравоучения. Червь сомнения по-прежнему грыз меня.

Тогда я поделился своими мыслями с Хуаном. Тот пришел в ярость.

— Так вот до чего довело тебя якшанье с дикарями! — в бешенстве крикнул он. — Сегодня ты осуждаешь капитана, завтра — проклянешь короля, а послезавтра — отречешься от бога, да? Стыдно, Блас де Медина, стыдно!..

Однако заметив мое искреннее огорчение, смягчился:

— Не размышлять, а верить, не вздыхать, а сражаться должен истинный конкистадор, — сдвинув тонкие брови, убежденно сказал Хуан. — Святой Яго, наш покровитель, руководит поступками капитана, Блас….

Он закрыл глаза, истово перекрестился и зашептал молитву. В последнее время Хуан де Аревало становился все более религиозен.

Но я уже не мог не размышлять. Я не мог теперь брать на веру ни благостные поучения отца Карвахаля, ни пламенные увещевания капитана. Когда я их слушал, мне казалось, что в душе они смеются над солдатским простодушием, ибо наши поступки никак не вязались с речами о благородстве и великодушии испанского конкистадора. Для того чтобы верить им, надо было бы закрывать глаза. Но глаза мои были открыты, и я видел, что «осчастливленные» нами индейцы очень похожи на ограбленных и униженных людей, которыми помыкают и которых объедают прожорливые и наглые чужеземцы. Когда в пасхальное воскресенье туземцы принесли нам плохую пищу, новоиспеченный альферес[27] Алонсо де Роблес с несколькими солдатами отправился к их хижинам и, выполняя приказ Орельяны, так решительно действовал, что был похож на разбойника с большой дороги, а не на благородного идальго. Тогда они принесли в лагерь немало пищи, но сапоги их были забрызганы кровью. И не случайно же, когда мы снова двинулись на бригантинах вниз по реке, долгое время нам попадались лишь покинутые жителями селения: при виде наших бригантин индейцы убегали в глубь лесов, подальше от наглых гостей.

Опасности, голод и лишения постепенно обнажали характеры наших солдат, очищали их от всего показного, заставляли людей забывать о постоянном стремлении казаться лучше, чем они есть. Признаться, эта откровенность в словах и поступках не делала их привлекательными. К тому времени, как мы покидали Апариану, я успел убедиться, сколько низменных, жадных, злобных и трусливых душонок скрывалось за звонким именем солдата испанской конкисты. Мне не слишком хочется припоминать многочисленные случаи нечестного, а порою подлого отношения наших солдат друг к другу, но о двух фактах я все же не смолчу. Первый касается толстого Педро, спрятавшего от товарищей тушу гигантской черепахи, которую он отобрал у индейцев. В последние дни пребывания в селении, когда мы недоедали и урезывали себя во всем, Педро тайно, по ночам, обжирался припрятанным черепашьим мясом. Он успел съесть лишь пятую часть туши — четыре пятых от жары протухло и зачервивело. Его немилосердно избили, и это было очень мягкой карой для подлеца.

Другой эпизод еще раз показал мне подлинное лицо Гарсии де Сории.

Долговязый Гарсия пользовался особым влиянием в отряде капитана Орельяны. Правда, его не любили и не уважали, но становиться ему поперек пути отваживался не всякий — от Гарсии можно было ждать любой подлости. Его воздействие на солдат объяснялось главным образом их затаенным страхом перед злопамятным и хитрым кастильцем, способным жестоко отомстить за малейшую обиду. Оттого-то, став свидетелями моей ссоры со Скелетом, Ильянес, Перучо и другие солдаты уговаривали меня пойти с ним на мировую, что в конце концов и произошло, хотя и не по моей инициативе. Но был среди нас человек, который не скрывал своего отвращения к тощему мерзавцу и ничуть не боялся при всяком удобном случае давать ему решительный отпор. Этим человеком был скромный Диего Мехия — тот самый плотник из Севильи, что некогда спас индейца от болотного дракона и удержал меня от необдуманных действий. Гарсия де Сория знал, что неказистый молчун Диего презирает его, и платил андалузцу плохо маскируемой ненавистью. Но я замечал, что он побаивается Мехию и старательно избегает его общества.

Но вот настал момент, когда Гарсии показалось, что он может одним махом покончить со своим недоброжелателем.

Это случилось в день, когда мы начали сколачивать остов большой бригантины. Мехия был главным распорядителем работ: хотя он и не строил в прошлом суда, плотником он был умелым и опытным. То и дело он подходил к занятым работой солдатам, показывал им, что и как нужно делать, а порой и переделывал кое-что после них. Он работал без камзола, и на его широких плечах болтались лишь ветхие обрывки сгнившей от сырости рубахи.

Внезапно со стороны лагеря послышались громкие крики. Мы прекратили работу и обернулись: трое солдат с трудом удерживали бьющегося в конвульсиях Гарсию. Глаза кастильца были выпучены, с губ падала пена — похоже было, что он обезумел.

Мы окружили дергающегося в припадке Гарсию и со смешанным чувством страха и сострадания наблюдали за его мучениями, облегчить которые мы, увы, были не в силах. Но вот де Сория дернулся и затих, глаза его закрылись.

— Готов, — тихо произнес кто-то.

Солдаты закрестились и обнажили головы. И тут услышали глухой, прямо-таки замогильный шепот Гарсии де Сории:

— Посланец дьявола… Еретик… Колдун… Он здесь. Он здесь. Он здесь… Осорио умер… И Морено умер… О-о!!!

Он заскрежетал зубами. Глаза его были по-прежнему закрыты. А губы шептали:

— Он здесь, колдун… Он отравил их. Он отравит всех нас… Святые печати на его плечах… Я вижу! А-а!! Я вижу, как он пьет нашу кровь… Дьявол!

Мы стояли, боясь шелохнуться. Что означали слова безумного Гарсии?.. О каком еретике, отравившем наших друзей, говорил он?

Гарсия умолк. Веки его дрогнули, горящие глаза уставились на нас. И вдруг он с удивительной легкостью вскочил на ноги и вонзил взгляд в лицо побледневшего Мехии.

— Вот он! — хрипло закричал Гарсия, указывая длинным пальцем на андалузца. — Вот он, еретик, проклятый отравитель!.. Озарение посетило меня, святой дух снизошел ко мне с небес, назвав виновника наших бед… Хватайте его, христиане, вяжите его! На плечах его отметки святого суда, от которого он ушел… Не позволяйте же ему удрать от нас!..

— Ты спятил, негодяй! — Диего угрожающе двинулся на Гарсию, но в ту же секунду дюжина мускулистых рук схватила его. Муньос решительно рванул с плеч плотника лохмотья, и…

На плечах Диего Мехии виднелись толстые рубцы: печать святой инквизиции на всю жизнь пометила его тело.

Вопль негодования потряс воздух. Раздались крики: «Казнить его! Сжечь проклятого!» О Гарсии сразу забыли. Осыпаемого проклятьями несчастного плотника привязали к дереву, кое-кто уже собирал хворост. Я стоял не в силах двинуть пальцем: внезапный поворот событий ошеломил меня. Случайно я взглянул на отошедшего в сторону Гарсию: он внимательно наблюдал за неистовством солдат. Но вот его глаза сузились, а губы искривились в торжествующей улыбке. Медленно повернувшись, он направился в сторону деревни.

А я… Сломя голову, я уже мчался туда, продираясь через колючие кусты, самой кратчайшей дорогой. Я был уверен, что капитан Франсиско де Орельяна и отец Карвахаль не допустят, чтобы честный испанский солдат пал жертвой козней своего подлого соотечественника…

На этот раз я не ошибся в Орельяне: капитан не захотел лишиться опытного плотника. Мехия был спасен, и я приобрел в его лице преданного товарища. Но теперь у меня появился по-настоящему лютый враг. Об этом я, к сожалению, узнал не сразу: внешне Гарсия де Сория ничем не проявлял своей ненависти. Он по-прежнему льстил и улыбался мне, называл своим юным другом, заговаривал при всяком удобном случае. Мог ли я сомневаться тогда в его искренности? Да, мог: поведение и нрав долговязого негодяя я изучил к тому времени достаточно хорошо. Я и не верил Гарсии. Но тогда у меня не было ни времени, ни особого желания раздумывать о нем.

Несколько недель пребывания в Апариане были для меня счастливой порой: живя на суше, я получил возможность ежедневно видеться с Апуати. Плененные индейцы, которых к тому времени у нас было около дюжины, занимались тем же, что и мы: валили деревья, очищали стволы от сучьев, жгли уголь. Я старался быть все время рядом с ними, и это мне удавалось без труда: сеньор Орельяна, знавший о моем расположении к Апуати, чаще, чем кому бы то ни было, поручал мне присматривать за нашими индейцами. И хотя всякий раз, назначая меня стражником, капитан не скрывал иронической улыбки, все равно я был очень благодарен ему.

Теперь я уже не сомневался в чувствах, которые испытывал к девушке. Еще в самые первые дни плавания я заметил за собой, что стоит мне хотя бы на полчаса потерять из виду юркое каноэ, в котором плыла Апуати, как сердце мое начинает сжиматься от тревожных предчувствий и тоскливое отчаяние овладевает мной. Наши свидания во время кратких стоянок усиливали боль, причиняемую вынужденной разлукой.

Здесь, в Апариане, мы проводили вместе по многу часов. В строгой охране индейцев нужды особой не было — жители селения боялись разгневать нас и непременно выдали бы пленников, вздумай те убежать. Так что мне можно было, не слишком рискуя, надолго отвлекаться от своих обязанностей стражника. Внешне наши отношения не изменились: как и прежде, я учил ее говорить по-испански, рассказывал о моей родине и в свою очередь расспрашивал девушку о жизни индейцев, об удивительных деревьях и цветах, какие видел вокруг себя. Но все чаще, взглянув на Апуати, я испытывал приливы огромной, переполняющей сердце радости.

Да, именно здесь, в мирном индейском селении на берегу Великой реки, я наконец-то понял, что люблю Апуати. О том, что и она любит меня, догадаться было нетрудно: восторженные глаза индианки были зеркалом ее чувств.

Увы, она была, пожалуй, слишком непосредственна и совсем не умела скрывать всего, что творилось в ее душе. Солдаты многое замечали и не раз пытались задеть меня за живое, отпуская гнусные замечания насчет Апуати. Долгое время я не обращал на них внимания, но однажды терпение мое истощилось. После того как я, выведенный из себя, швырнул рыжего Ильянеса в реку, любители соленых острот умерили свой пыл, справедливо решив, что со мной шутить опасно.

Сложнее было с Хуаном де Аревало. Сердце мое разрывалось на части: я видел, что он мучительно переживает и все же не в силах простить мне любовь к индианке. А я… я слишком дорожил нашей дружбой, чтобы оставаться равнодушным к его терзаниям. Я с горечью замечал, что Хуан близок к тому, чтобы искренне возненавидеть ни в чем не повинную девушку, но все мои попытки заговорить с ним об Апуати кончались ничем.

Однако стоило нам отплыть на бригантинах из Апарианы, и Хуан де Аревало стал совсем иным. Теперь он опять был моим другом — заботливым, душевным, готовым ради меня на любые лишения и жертвы. И только поймав случайно мой пристальный взгляд, обращенный туда, где за бригантинами следовали каноэ, он снова мрачнел и замыкался в себе.

На двенадцатый день мая наши бригантины вошли в воды, омывающие берега провинций касика Мачапаро — могущественного индейского вождя, о котором нам немало рассказывали в Апариане. Мы издалека заметили белевшую на пологом берегу деревню и немало порадовались этому: во-первых, у нас кончились припасы, а во-вторых, очень хотелось хоть несколько деньков пожить на суше. Но не успели мы проплыть и четверти лиги, как стало очевидно, что нам здесь готовят совсем иной прием, нежели ранее. Множество каноэ — целая армада — встречала нас близ маленькой бухты, где мы намеревались пристать. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять: на этот раз боя не избежать. Сотни вооруженных копьями индейцев, прикрываясь большими щитами из бугристой кожи аллигаторов, обкладывали на своих вертких лодках наши бригантины. Шум стоял страшный: рокот барабанов, рев деревянных индейских труб, озлобленные крики ярко разрисованных туземцев создавали невообразимо дикую какофонию.

Трудно было сдерживать волнение при виде столь свирепого полчища врагов. Пестрый хоровод, постепенно окружавший нас, не предвещал ничего хорошего. Правда, мы знали, что грохот и смертоносный свинец наших аркебуз сразу же обратят индейцев в бегство — в этих краях огнестрельного оружия, конечно, еще не видывали. Однако руки аркебузников и арбалетчиков дрожали: до начала жестокой битвы оставались считанные мгновения.

— Приготовиться! — громогласно крикнул капитан.

Солдаты нашей «Виктории» и подошедшего к ней почти вплотную «Сан-Педро» прицелились и замерли.

Индейские каноэ неумолимо приближались. Дикари потрясали копьями и пускали в нас тучи стрел. К счастью, они не могли пробить наши щиты и стальные доспехи. Я заметил, что среди наших врагов совсем нет юношей и молодых воинов — нас атаковали только зрелые мужчины, не моложе тридцати лет.

— Аркебузы, огонь! — скомандовал Орельяна.

Я невольно зажмурился, ожидая услышать грохочущие выстрелы, но ничего подобного не случилось: залпа не последовало.

— В чем дело?! — бешено крикнул капитан.

— Сеньор! Не стреляют! — в отчаянии завопил аркебузник Эрнандес. — Святой Яго! Порох отсырел!..

Солдаты, швыряя ненужные аркебузы, бросились от бортов. Их места поспешно занимали арбалетчики.

Всего несколько мгновений мы были в замешательстве, и этого оказалось достаточно, чтобы индейские каноэ подошли к бригантинам еще локтей на двадцать. Несколько солдат получили легкие ранения.

Наконец засвистели тяжелые стрелы наших арбалетчиков. Стреляли они мастерски — индейцы посыпались в воду один за другим. В стане врага появились признаки паники, два каноэ перевернулись, раздались жалобные крики тонущих. Когда метким выстрелом Контрераса был поражен огромного роста индеец, командовавший самым вместительным каноэ, дикари стали понемногу отступать. Но вот к ним на подмогу подошла еще одна флотилия лодок, и они снова ринулись на штурм бригантин, медленно, но неуклонно продвигавшихся к спасительной бухте.

Да, мы не отказались от мысли о высадке на берег — долго сражаться на воде мы были не в силах. Пятьдесят испанских мечей, которыми мы можем встретить врага на суше, — только на них мы теперь надеялись.

Несмотря на отчаянное сопротивление туземцев, нам удалось приблизиться к берегу. Но и там нас ожидали полчища врагов. Они приплясывали от возбуждения, вопили во всю мочь и были, по-видимому, готовы до последнего вздоха оборонять свои жилища.

Орельяна, прикрывая голову щитом, метался по бригантине и осипшим голосом отдавал приказания. Едва «Виктория» коснулась днищем мели, половина ее экипажа спрыгнула в воду и бросилась с поднятыми мечами на берег. Почти одновременно причалил и «Сан-Педро», с него тоже начали высадку.

Мой прыжок с борта «Виктории» был неудачным: я поскользнулся на илистом дне и шлепнулся в воду, погрузившись в нее с головой. Пока я поднимался, выливал воду из шлема и поправлял соскочивший с руки щит, наши воины уже начали бой на суше. Они наступали плечом к плечу, и, несмотря на огромный численный перевес, индейцы вынуждены были отступать — их бамбуковые копья казались игрушкой в сравнении с тяжелыми испанскими мечами. Когда я подоспел на помощь к своим, на земле валялось больше дюжины изрубленных индейцев — наши же солдаты отделались пока лишь царапинами. Дикари уже не пробовали, схватиться с нами врукопашную: соблюдая дистанцию шагов в пятнадцать-двадцать, они отходили к лесу и тщетно пытались остановить наше продвижение ураганом стрел. Вскоре мы окончательно выбили их из деревни. Чтобы не дать врагу опомниться, сеньор Франсиско приказал альфересу Алонсо де Роблесу отогнать индейцев подальше. Две дюжины солдат во главе с альфересом продолжили преследование, а остальные, исключая тех, кто охранял бригантины, окружили капитана.

Орельяна не был опьянен победой. Он сдержанно поздравил солдат с успехом и тут же отдал распоряжение осмотреть хижины и выставить посты. Затем капитан отправил десяток солдат в помощь товарищам, оставшимся на «Виктории» и «Сан-Педро», так как индейские каноэ, правда, немногочисленные, продолжали сновать вокруг бригантин. Де Роблес со своей дружиной вернулся очень скоро. Он принес хорошие вести: индейцы углубились в лес, а на окраине деревни были обнаружены огромные запасы всякой снеди — затоны и пруды с гигантскими черепахами, целые склады мяса, рыбы, сухих маисовых лепешек. По словам де Роблеса, такого количества пищи могло хватить нам на целый год. Тотчас же по приказу капитана мой дядя с десятком солдат отправился по следам альфереса, чтобы перенести часть провизии на бригантины.

Тем временем прекратился и бой на воде: понеся урон, индейцы уплыли на своих каноэ вниз по течению и больше не показывались. Это было как нельзя более кстати: мы были страшно утомлены и измучены. Теперь можно было и отдохнуть. Солдаты разбрелись по хижинам, некоторые из них сняли оружие и доспехи. Я тоже отцепил тяжелый меч и прилег на мягкой траве под раскидистыми пальмами рядом с задремавшим португальцем Гонсалесом. Хотелось есть, и я с нетерпением ожидал возвращения дяди.

Рано мы успокоились, рано!

Первым заметил опасность галисиец[28] Родригес.

— Индей… — только и успел крикнуть он: метко брошенное копье опрокинуло его на землю. Нападение на лагерь было совершено с той стороны, откуда мы никак не могли его ожидать, — с южной окраины деревни, куда отправился Мальдонадо. Мы оглянуться не успели, как индейцы уже были возле нас. Мгновение — и четверо наших солдат были поражены копьями.

Атака индейцев на этот раз была бесшумной: большинство наших солдат находилось в жилищах и ничего не подозревало. Тревогу в хижинах поднял Кристобаль де Агиляр: услышав возглас Родригеса, он случайно выглянул наружу и тотчас же с яростным криком «Святой Яго!» бросился с обнаженным мечом на врага. Боевой клич поднял на ноги всех испанцев: хватая оружие, они выскакивали из хижин и тут же, у порога, вступали в неравный бой.

Да, бой был тяжелым для нас. По меньшей мере дюжина врагов приходилась на каждого испанского солдата. Они атаковали со всех сторон, и мы не могли противопоставить им, как бывало, свой сомкнутый железный строй. Приходилось отбиваться в одиночку, не надеясь на прикрытие товарищей с тыла.

Мне повезло: я мог не опасаться, что копье вонзится в спину — сзади надежным прикрытием были сросшиеся стволами пальмы. Четверо индейцев, от которых я отбивался, тщетно пытались достать меня копьями. Мой щит отбивал все их удары, а меч не давал возможности приблизиться вплотную. Вначале я только оборонялся. Но вот горячка боя захватила меня. Воспользовавшись неосторожностью одного из нападающих, подошедшего слишком близко, я стремительно прыгнул к нему, с силой рубанул его мечом по шее и затем коршуном набросился на его соседа. Оставшиеся двое были ошеломлены внезапностью атаки и не успели вовремя прийти на помощь молодому воину: мой меч глубоко вонзился ему в бок.

Теперь передо мною были только два индейца. Потрясенные мгновенной гибелью своих товарищей, они в ужасе побежали прочь.

Я бросил взгляд вокруг себя: и справа, и слева, и впереди кипела жестокая битва. В ее калейдоскопе я различил залитое кровью лицо широкобородого Муньоса, могучую фигуру Гонсало Диаса, отбивавшегося от десятка индейцев тяжелой дубиной, ярко-зеленый бархатный камзол де Ребольосо, прижатого врагами к хижине. Я заметил, что несколько наших солдат недвижимо лежат на земле среди многочисленных убитых и умирающих от ран индейцев, что сеньор Орельяна бьется без щита рядом с преподобным отцом Карвахалем, потерявшим в бою каску и сражающимся из последних сил.

Но то, что я увидел в каких-нибудь десяти шагах от себя, заставило меня забыть и раненого Муньоса, и окруженного врагами Диаса, и слабеющего Карвахаля. Хуан де Аревало! Этот бой стал бы последним в его жизни, будь я в тот момент где-либо в другом месте. Мой друг сражался искусно и смело, его меч молнией опускался на тела и головы врагов. Но Хуан не видел, как рослый индеец с расписанным белыми разводами лицом залез на дерево и уже приготовился спрыгнуть к нему на плечи. Это видели индейцы, и они настойчиво шаг за шагом теснили Хуана к стволу, с которого должна обрушиться на его спину неотвратимая смерть.

— Берегись! Аревало, берегись! — во всю мощь своих легких заорал я и бросился другу на помощь. Но опоздал: тяжелая туша индейца с размаху плюхнулась на плечи Хуана и опрокинула его на пыльную землю.

Неистовство, граничащее с безумием, овладело мной. Я не думал о собственной безопасности, мне хотелось лишь колоть, рубить, уничтожать этих размалеванных бронзовотелых людей, которые были моими врагами и которых я в тот миг искренне ненавидел. Нанося яростные удары направо и налево, я бешеным волком ворвался в кольцо индейцев, в несколько мгновений разогнал их, а потом вместе с окровавленным, исцарапанным Хуаном снова бросился в гущу боя. Скольких я убил и ранил тогда, не знаю — помню только, что сильный удар древком копья выбил меч из моих рук и что мне пришлось сражаться дагой, подаренной Гарсией. Ирония судьбы: коротенькая шпага старого негодяя спасла жизнь человеку, которого он так невзлюбил и чьей смерти страстно желал. Да, Гарсия, конечно же, не мог предполагать, что его собственная дага окажет ему столь плохую услугу…

Мы победили в том неравном бою. Мы усеяли поле битвы трупами индейцев и заставили врага отступить. А когда перевели дух, вернулся со своими солдатами мой дядя Кристобаль де Сеговия, прозванный Мальдонадо. Его отряд попал в западню и едва отбился от индейцев, оставив им все запасы пищи. Дядя получил две раны — в лицо и в руку, тяжело ранены были еще пятеро его спутников. Всего пострадавших в бою набралось восемнадцать человек, в их числе и я — индейское копье пронзило мне ногу выше колена, не задев, к счастью, кости. Но крови из меня вытекло немало, и в тот день я по крайней мере трижды надолго терял сознание. Так что мне не довелось услышать великолепную, как рассказывали, речь сеньора капитана, которую он произнес перед тем, как отдать приказ об отправлении в путь. Не видел я и того, как солдаты грузили на бригантины небогатые запасы съестного, обнаруженные в хижинах. Очнулся я от острой боли в ноге: Мехия и португалец Гонсалес бережно заворачивали меня в плащ.

— Зачем вы это?.. — жалобно спросил я.

— Потерпи немножко, Блас, — серьезно ответил Гонсалес. — Мы отнесем тебя, будто ты мешок с маисом. Военная хитрость капитана. Пусть индейцы думают, что мы неуязвимы. Если они увидят тяжело раненных испанцев, они не будут бояться нас… И снова нападут.

— Не станут бояться, — тихо повторил я.

— Да, бояться, — эхом отозвался, Диего Мехия. Горечь, прозвучавшая в его голосе, удивила Гонсалеса. Португалец искоса взглянул на Мехию, хмыкнул и покрутил головой.

— Бери! — коротко бросил он Диего и решительно стянул концы плаща над моей головой.

…Едва бригантины успели отчалить от негостеприимных берегов, как на реке снова появилось множество индейских каноэ. Лежа на палубе «Виктории», я прислушивался к тысячеголосому реву и улюлюканью, раздававшемуся с суши, к свисту стрел и возгласам солдат, которые отбивали атаки с воды, и с обидой думал о том, что не могу принять участия в сражении. Рядом со мной стонали и кряхтели раненые, где-то сбоку скрипели уключины весел, плескалась вода, сверху миллионами враждебных глаз смотрело на меня черное индейское небо, чужое небо над чужой страной…

Всю ночь продолжался бой. Не кончился он и наутро. В полдень, когда атаки индейских лодок стали особенно дерзкими, а силы испанцев иссякли, Орельяна решил пристать к пустынному островку, чтобы дать солдатам передохнуть и приготовить пищу. Однако и там нам не дали покоя индейцы, которые собирались теперь напасть на пришельцев и с реки, и с суши. Попытка продолжить плавание протокой чуть не кончилась катастрофой: там нас поджидала засада, и бригантины едва-едва выбрались на речной простор. Лигу за лигой оставляли мы позади, но не было конца затянувшемуся сражению: всюду нас встречали индейские флотилии Мачапаро, и только поспешное бегство было нашим уделом.

Все дальше и дальше на восток несло нас могучее течение Великой реки…

Она снова со мной, милая Апуати. Сеньор капитан не отказал герою битвы с Мачапаро и дал согласие перевести юную индианку на «Викторию», где она могла бы преданно ухаживать за мной. Нога понемногу заживала — пахучая трава, найденная девушкой в лесу, в три дня стянула края раны. Однако ступать на больную ногу я не мог еще очень долго.

Несмотря на то, что Апуати была со мной по-прежнему ласкова и нежна, я не мог не заметить очевидного: она избегала смотреть мне в глаза. А когда наши взгляды случайно встречались, в ее зрачках я видел отчуждение и страх. Напрасно я пытался вызвать индианку на откровенный разговор — она стала замкнутой и молчаливой. Только однажды, когда я с особой настойчивостью стал требовать от нее объяснений, она уклончиво сказала:

— Ты не поймешь меня. Апуати — индианка. Блас — белый человек.

Я обиделся и промолчал. В тот день я больше ни разу не заговаривал с Апуати. Я попросту перестал ее замечать. Это было жестоко, но я решил показать характер и до тех пор не обращать на нее внимания, пока она не раскроет свою душу передо мной.

Расчет был верным. Апуати тяжело переживала мою холодность, плакала, вздыхала и, наконец, решилась.

— Ты убил много-много индейцев, — сказала она. — В бою ты был похож на ягуара, и за это тебя хвалил одноглазый господин. Я слышала, как ваш колдун Гаспар сказал, что бог доволен Бласом. Все радовались, а я плакала. Ты убивал моих братьев-индейцев, и я боялась, что больше не смогу любить тебя. Апуати любила ласкового и доброго Бласа, но теперь она видит, что он совсем другой. Мне жалко тех, кто больше не увидит солнца. Зачем ты убил их, Блас?..

— Послушай, это они напали на нас, — запальчиво возразил я.

Апуати грустно улыбнулась и покачала головой.

— Они мирные люди. А вы отнимаете у них всю еду и выгоняете из хижин. Вы отправляетесь на своих больших каноэ дальше, и они остаются совсем без маиса и дичи. Дети их будут плакать от голода, а женщины горевать по убитым воинам. Индейцам всегда плохо, когда к ним приходит белый человек.

Я не хотел сдаваться.

— Пойми же, — сказал я как можно более убедительно, — иначе и нельзя. Наш поход совершается по воле божьей и желанию короля. А мы — Хуан, Гарсия, мой дядя, я сам — мы только исполняем предначертанное свыше… Нет, не то, этого ты не поймешь. Как бы тебе попроще объяснить? Ну, скажем, король — это голова, бог — сердце, а мы, солдаты, — руки, обыкновенные руки. Ведь не могут же руки не послушать, если им приказывает сердце и голова, правда?

Апуати молчала. Глаза ее стали холодными, как льдинки.

— Твой бог — плохой бог, Блас, — произнесла она наконец. — Твой король — жадный и злой король. Я думала, у моего Бласа есть и голова, и сердце. Ты говоришь, что это не так. Все равно Апуати не поверит тебе…

Больше она не проронила в тот вечер ни слова. Но и того, что было сказано ею, оказалось достаточным, чтобы разбередить давно томившие меня сомнения. Кто же все-таки мы — благородные герои святой конкисты или подлые убийцы? Выходило и так и этак. Только что я гордился своим подвигом, совершенным в битве с Мачапаро, но, выслушав индианку, я невольно почувствовал жгучий стыд, будто меня уличили в низком преступлении. Мне хотелось определенности, я жаждал истины и потому поделился своими терзаниями с преподобным отцом Карвахалем и с новым моим другом Мехией. С Хуаном я уже не рисковал заговаривать на такие темы.

Патер Распар де Карвахаль повторил мне то, что я слышал от него ранее. Он посоветовал мне поменьше размышлять и побольше молиться, дабы изгнать вздорные мысли из головы.

— Надо верить. Верить, верить и верить, — строго сказал патер. — Бог отпустит все грехи своим преданным воинам, прославляющим в битвах его имя.

От Мехии я услышал совсем иные речи.

— Видишь ли, Блас, — очень серьезно сказал Мехия, — мы, испанцы, любим прикрывать именем бога все наши мерзости и преступления. Не только здесь, в Индиях, но и у себя дома. Вспомни, сколько костров зажгла святая инквизиция на твоей родине? Клеветы негодяя, позарившегося на чужое добро, достаточно, чтобы человека если не сожгли, то по меньшей мере подвергли страшным пыткам, лишили имущества и прогнали из родных мест. Я испытал это на своей шкуре — молодчик, вроде Гарсии, свел со мной счеты, настрочив донос инквизиторам. И он, этот грязный подлец, тоже заявлял, что заботится о славе божьей, о чистоте веры…

Мехия зло рассмеялся.

— Будь они прокляты, эти мерзкие ханжи! Впрочем, мы сами не лучше их. Как же, «христианские рыцари»!.. А подумай-ка, Блас, почему пошел в поход толстый Педро? Спроси его, и он ответит: «За золотом!» А Гарсия? А Муньос? Ради желтой побрякушки они вспорют животы тысячам невинных людей, им наплевать, кем будут их жертвы — христианами, мусульманами или язычниками. Золото! О другом они не думают. А ты, наивный юноша, мучаешься, раздумывая — герой ты или убийца? Конечно, убийца. Даже если ты пришел к Орельяне с самыми благородными побуждениями, все равно ты — убийца и сообщник наглых грабителей. Не лучше, не хуже других. Да и сам капитан сделан из того же теста, что и остальные. Голова у него светлая, а сердце источено. Среди наших бандитов он самый крупный, только и всего… А бог… Бог тут ни при чем.

Его глуховатый голос будил во мне раздражение. Мне очень не хотелось соглашаться с ним.

— Ладно, допустим, — стараясь сохранять спокойствие, ответил я. — Ну, а ты, Мехия, отчего ты с нами? Ты ведь не грабитель, ты во имя бога и короля пошел с Писарро? Разве не так?

Мехия испытующе взглянул на меня из-под мохнатых век. Он колебался: отвечать или нет?

— Не так! — жестко отрубил он. — Что хорошего сделал мне король, за которого я должен проливать кровь? Ничего. Я ненавижу попов, лишивших меня родины. Я не верю, что человеку во имя бога следует идти против своей совести. Ты еще молод. Ты многого не знаешь. Но кое-что ты начинаешь понимать. Сегодня я еще не могу сказать тебе, зачем я отправился с шайкой Гонсало Писарро. Но придет время, и я…

— Замолчи! — голос мой сорвался до крика. — Еретик! Мне отвратительны твои богохульства, убирайся!.. Не хочу тебя слушать, не хочу-у-у…

Я считал себя мужчиной. Но я заплакал, как мальчик. Я чувствовал в словах простого плотника Диего Мехии страшную, жестокую правду, которая переворачивала всю мою душу, не оставляла камня на камне от моих идеалов и убеждений, жгла и ранила меня. Я не хотел до конца осознавать то, что уже стучало в мой мозг, беспокоило совесть, лишало покоя.

Диего ушел. Мягкие пальцы Апуати коснулись моего лица, мокрого от слез.

— Милый Блас… Как хорошо, что ты еще умеешь плакать, — еле слышно прошептала она.

…Опять бегут мимо нас селение за селением, снова и снова отражаем мы выстрелами арбалетов и аркебуз наскоки индейских каноэ.

Несколько раз мы приставали к берегу, с бою брали индейские деревни, грузили все запасы, которые удавалось найти, и плыли дальше.

Теперь я не участвовал ни в рукопашных схватках, ни в покорении селений. Нога моя все еще не зажила, и передвигаться я мог с большим трудом, непременно опираясь на крепкую палку. Впрочем, особой нужды в моем мече отряд не испытывал — как правило, нам попадались небольшие деревушки индейцев охотников, с которыми солдаты справлялись сравнительно легко. Обычно на берег высаживался почти весь отряд, и только трое-четверо раненых и больных оставались на бригантинах, чтобы вовремя поднять тревогу в случае неожиданной атаки индейских каноэ. Как правило, такого не происходило, и на долю солдат, охранявших бригантины, доставалась вполне безопасная роль зрителей, следящих за сражением на суше. Теперь в их числе был и я, и, надо сказать, это бездействие было мне по душе. Конечно, не потому, что я превратился в труса и дрожал за свою жизнь. Просто мне опротивела роль палача и убийцы, и вид окровавленных жертв все больше меня угнетал. В душе произошел перелом: я не хотел ни сражаться с индейцами, ни убивать их. Даже об Эльдорадо я перестал мечтать. Стоило мне подумать об этой благословенной стране, как перед глазами вставали свирепые, жадные рожи наших солдат, и в памяти всплывали страшные видения — разграбленные, опустошенные индейские деревни, плачущие дети и женщины, закованные в колодки рабы… Нет, думал я, пусть уж лучше никогда не ступит нога испанского конкистадора на цветущие равнины Эльдорадо. Не нужно мне ни подвигов, ни золота, добытых ценою страданий и крови невинных людей.

Так размышлял я. Так, вероятно, считал Мехия и, быть может, еще несколько солдат. Однако все остальные не забыли, что толкнуло их покинуть сонный Кито и отправиться в неведомое. Все так же алчно горели воспаленные глаза конкистадоров, по-прежнему не прекращались разговоры о богатствах Золотого касика. И хотя страна сокровищ упорно не показывалась на нашем горизонте, появления ее дворцов ждали каждый час.

Но вот однажды — это было в начале июня — дозорные «Виктории», а за ними и все мы увидели, что слева от нас сквозь пелену дождя темнеют необычно высокие хижины. Когда бригантины приблизились вплотную к берегу, дождь немного утих, и стало видно, что перед нами — всего лишь большая индейская деревня, хотя и не совсем похожая на селения, которые нам встречались раньше. Прочные бревенчатые хижины с куполообразными крышами образовали крутую дугу, которая концами упиралась в реку, а посреди обширной площади, в полукольце жилищ, стояло нечто похожее на огромный щит. Самые зоркие, приглядевшись, различили, что на щите рельефно вырезаны очертания какого-то удивительного города и еще что-то непонятное.

Никто из нас не произнес заветного слова «Эльдорадо», но в ту минуту надежда и радость вспыхнули в сердцах у многих…

Затем все произошло, как обычно: бригантины причалили, солдаты высадились, и началась резня. Сеньор капитан теперь не делал попыток мирно заговаривать с индейцами, с этим было покончено. Язык меча и аркебуз, шутил сеньор Орельяна, дикари понимают лучше.

Бой закончился быстро — индейцев в селении было немного, так как большая часть мужчин охотилась в лесах. Мы обошлись без потерь — две-три царапины в счет не шли. У туземцев было убито около десятка воинов, примерно столько же тяжело ранено. Их сразу же добили Гарсия и Муньос — в нашем отряде они были специалистами по этой части. Остальные жители разбежались: дети и женщины — в самом начале боя, а мужчины — в конце, когда убедились в своем полном поражении. Впрочем, четверо из них скрыться в лесу не успели. Крепко связанные по рукам и ногам, окруженные испанцами, они стояли посреди площади и с тоской ждали решения своей участи.

Странный щит с изображением города тревожил мое воображение. Меня разбирало любопытство, и я не вытерпел, наконец.

— Схожу взглянуть, что за штука, — сказал я Альваресу. — Помоги, приятель, сойти с бригантины…

Когда я доковылял до площади, сеньор капитан уже допрашивал пленников. Переводил, как всегда, Аманкай. Солдаты столпились вокруг, с любопытством прислушиваясь к допросу. Разочарованный гул прошел по толпе, когда выяснилось, что индейцы ничего не знают и даже не слышали об Эльдорадо. Однако тишина наступила снова, стоило пленным сказать, что они являются подданными и данниками свирепого и воинственного племени, состоящего из одних только женщин. Легендарные амазонки в дебрях Индий! Вот это да! Мы слушали индейцев, разинув рты, не зная, верить им или нет, а они упорно стояли на своем, несмотря на то, что сеньор Орельяна пригрозил им смертью за каждое слово лжи. Огромный щит, как пояснили наши пленники, воздвигнут в честь этих могущественных сеньорит. Они поклоняются ему как памятному знаку своей владычицы — королевы амазонок.

Сделав знак Аманкаю отойти, капитан закончил допрос. По его бесстрастному лицу трудно было догадаться, насколько он поверил услышанному. Индейцы же, ободренные интересом, проявленным к их россказням, повеселели и уже поглядывали на нас без тени страха.

— Агиляр и Домингес, — холодно произнес Орельяна, — пусть преподобный отец де Вера помолится о спасении душ этих язычников. А потом вы постарайтесь, чтобы они поскорее вознеслись к небесам… Да повесьте их на видном месте, ясно?..

Опустив голову, я быстро захромал прочь. Сейчас повторится то, что происходило в последнее время почти в каждом селении, взятом нами у индейцев с боя. Веревка, перекинутая через крепкий сук, жирное хихиканье толстого Педро — и солнце навсегда померкнет в глазах этих простодушных людей, вся вина которых лишь в том, что они попались на пути беспощадному конкистадору. Чем я могу помочь им? Ничем. Помолиться за них? Но после каждой расправы мне все меньше хотелось обращаться к богу.

Ноги сами привели меня к индейскому щиту. Но теперь я смотрел на него без прежнего интереса. Глаза равнодушно скользили по изображенным на щите колоннам и островерхим башням, по искусно выточенным фигурам свирепых ягуаров, а в голове проносились мысли одна мрачнее другой. Я чувствовал, что скоро не выдержу повторяющихся картин человеческих мучений, не выдержу и сорвусь, брошусь с мечом на этих палачей, чтобы погибнуть от их руки…

— Ооо! Ай-яй-яй!.. Ооо!

Пронзительный крик, в котором звучали страдание и ужас, заставил меня вздрогнуть и обернуться. Сутулый широколицый индеец, которого тащили к дереву двое солдат, тщетно пытался вырваться из их рук. Втянув голову в плечи, он неотрывно смотрел на переброшенную через толстый сук веревку и отчаянно кричал. Только сейчас он понял, что ожидает его.

Скорее! Скорее отсюда, чтобы не видеть и не слышать… На мгновение я забыл о своей ране, побежал и тут же упал, корчась от боли. Ползком я добрался до ближайшей хижины, заполз внутрь и прижался лицом к прохладному утрамбованному полу.

Так, не поднимая головы, стиснув зубы и закрыв глаза, я пролежал довольно долго. Наконец, когда приступ отчаяния стал проходить, я разомкнул веки и осмотрелся.

В хижине было сумрачно и тихо. Слабый свет, пробивавшийся через щели в крыше и стенах, позволил мне, не двигаясь с места, разглядеть в одном из углов хижины округлые силуэты какой-то странной утвари, похожей на огромные бутылки. Рядом со входом в хижину валялось бамбуковое индейское копье. Я подтянул его к себе, с трудом встал на ноги и осторожно заковылял в угол.

Это были кувшины. Гигантские кувшины, которые вместили бы не менее тридцати арроб![29] Но меня поразили не их необычные размеры, а совсем другое: стенки сосудов были покрыты великолепной разноцветной глазурью и расписаны ярчайшими красками. Причудливые узоры, фигурки пляшущих и воюющих людей, морды зубастых ягуаров и кабанов, диковинные птицы — чего только не было нарисовано на них! Нет, не мог я, племянник живописца, оставаться равнодушным к такой красоте: глаза мои разгорелись, а сердце учащенно забилось. Я с восхищением рассматривал чудесные росписи на кувшинах и не сразу заметил, что кроме этих сосудов-великанов в хижине было множество любопытнейших вещей помельче. А заметив, тотчас склонился над ними. Блюда, светильники, кувшинчики… Как же велико мастерство людей, могущих из простой обожженной глины творить изумительные шедевры высокого искусства! «Дикари…» Это мы кровожадные дикари в сравнении с ними…

Внимание мое привлекли странные предметы, первоначально скрытые от меня шеренгой кувшинов. Продвинувшись поближе, я увидел фигуры двух идолов, сплетенные из пальмовых листьев. Ростом они превосходили меня по крайней мере на голову, их глаза — покрытые желтой глазурью круглые камешки — смотрели загадочно и грозно. Мурашки пробежали у меня по спине: почему-то показалось, что идолы следят за мной. Однако любопытство пересилило страх, и я даже потрогал плоские деревянные тарелочки, надетые на ноги и запястья языческих страшилищ. Уши у них были большие, почти до плеч, и мочки были проткнуты круглыми палочками. Я попробовал выдернуть одну из них, палочка не поддавалась. Тогда я протянул руку, чтобы подтолкнуть ее с тыльного конца, и неожиданно почувствовал укол. Сделав шаг в сторону, я заглянул идолу за спину и…

Что это?! Невероятно!..

Если бы. статуя индейского бога вдруг заговорила, я бы не был так потрясен и растерян. То, что я увидел в ухе идола, было слишком невероятным. В глубине диких лесов, в затерянном мире, где никогда еще не ступала нога христианина, я увидел… шило. Обыкновенное шило, какими пользуются все испанские сапожники — с искривленным стальным острием и медным ободком вокруг рукоятки.

Как оно могло очутиться здесь? Кто побывал на Великой реке до нас? Сами индейцы не могли сделать его — они совсем не знают железа. Может, шило привез кто-либо из покоренной испанцами страны? Но до испанских владений — сотни и сотни лиг пути, а индейцы не склонны чересчур удаляться от своих деревень. — Значит… Значит, где-то недалеко живут белые люди? Но кто? Откуда они взялись здесь? Мозг мой лихорадочно работал в поисках ответа. Но объяснений найти так и не мог…

— Э-ге-гей! Блас!.. Где ты?

Это голос рябого Эрнандеса. Он чем-то взволнован.

— Бл-а-ас!.. — снова раздалось за стеной.

— Я здесь, внутри!..

Сунув шило в карман, я стал осторожно двигаться к выходу. В хижину просунулась голова Эрнандеса.

— Эй, дружище! — сердито крикнул португалец. — Поторопись! С твоей девчонкой неладно обошлись… Того и гляди, отдаст концы.

Апуати!..

Как все происходило, я узнал много позже, спустя несколько недель. Диего признался, что сразу он не рискнул открыть мне имя негодяя, который придумал эту гнусность. Он боялся, что я в припадке гнева убью Гарсию или сам погибну от его длинного меча.

Вот что рассказал мне впоследствии Мехия.

Никто в лагере не обратил внимания на мое исчезновение. Ни один солдат не видел, как я заполз в хижину — всех занимала предстоящая казнь пленных индейцев, которые самым решительным образом не желали совать голову в петлю. Потребовалась целая дюжина солдат, чтобы утихомирить строптивых туземцев и в точности выполнить приказ капитана — повесить их рядышком на видном месте, близ самого берега.

В толпе солдат, глядевших на казнь, не было ни Диего, ни Гарсии. Севильский плотник, как и я, не переносил вида экзекуций и потому пошел подменить караульного, охранявшего противоположную окраину селения. Где был Гарсия, он не знает: когда индейцев потащили к виселице, Диего торопливо зашагал в сторону леса.

Когда Мехия направился было на смену часовому и уже пересек площадь, он увидел тощего кастильца. Размахивая пучком индейских стрел, Гарсия бежал в сторону реки, на берегу которой сеньор капитан оживленно разговаривал с патером Гаспаром де Карвахалем. Гарсия подбежал к Орельяне, сунул ему в руку стрелы и, жестикулируя, стал что-то говорить ему. При этом он горестно хватался за голову и указывал пальцем в сторону леса.

Диего остановился и решил посмотреть, что будет дальше. Поведение де Сории показалось ему подозрительным, хотя он не мог догадываться о смысле наблюдаемой им сцены.

Предчувствие дурного не обмануло моего друга. Уже через минуту он увидел, как охранявшие «Викторию» испанцы спустили на веревке с борта бригантины мою Апуати. Скелет схватил ее за руку и поволок к капитану, к которому уже подбегали встревоженные солдаты.

Диего решил не мешкать и со всех ног бросился к берегу. Он подбежал, когда сеньор Орельяна уже начал свою речь. В руке он держал пучок стрел. Наконечники их были вымазаны чем-то черным.

— Опытные люди сказали мне, — говорил капитан, — что эта смола похожа на ядовитый сок, коим дикие племена мажут свои стрелы и копья. Четверо из нас легко ранены, но в этом случае и царапина может оказаться смертельной, если не принять должных мер для спасения человека. Дабы не терзаться сомнениями, мы сделаем испытание… Гарсия де Серия посоветовал… Где же Гарсия?

— Я здесь, сеньор! Привел!

Сория вытолкнул в круг дрожащую Апуати.

— Ее? — удивленно вскинул брови капитан.

— Никудышная девка, сеньор, — подобострастно осклабился Гарсия. — Чего там… Может, и не яд вовсе…

Орельяна сощурил глаза и нехотя процедил:

— Что ж, действуй… Возможно, и не яд…

И тогда Муньос, взяв у капитана одну из стрел, с размаху вонзил ее в руку Апуати… А я… Я в это время любовался раскрашенной посудой!

Но в тот день мне не было известно, какую роль сыграл в этой истории Гарсия. Со слов Эрнандеса, которого Мехия послал искать меня, я уразумел только одно: Франсиско де Орельяна приказал проткнуть стрелой руку Апуати, чтобы узнать, покрыт наконечник ядом или нет. Я осыпал капитана страшными проклятьями, рычал от ярости и клялся ему отомстить. А рябой португалец, на чье плечо я опирался, божился, что не позволит мне этого сделать и даже грозился бросить меня на половине дороги, связать и заткнуть рот кляпом.

Девушка сидела на берегу, положив голову на бронзовые колени. Когда я увидел ее, мысли о мщении сразу выскочили из головы: теперь я мог думать только о ней. В молчании я опустился на землю рядом с девушкой и обнял ее вздрагивающие плечи. На правой руке, выше локтя, багровела небольшая ранка, из нее еще сочилась кровь.

— Апуати, послушай…

Голос мой прервался, в горле запершило.

— Ишь, голубки, — раздалось у нас за спиной. — Ну и ну!.. И это испанский дворянин? Тьфу!

Раздался презрительный смех — шагах в двадцати от нас шли солдаты.

Но я даже не обернулся. Когда опять стало тихо, я наклонился к индианке, отвел в сторону густую прядь ее смоляных волос и тихо сказал:

— Послушай, Апуати… Я не хочу быть с ними. Я ненавижу их. Мы убежим с тобой в лес, к индейцам… Неужели ты не слышишь меня, Апуати?..

С минуту она молчала. Потом подняла голову и повернула ко мне залитое слезами лицо.

— Да, Блас… — беззвучно шепнули ее губы…

В селении Спаленных солдаты нашли много еды — битых уток, попугаев, мешки маисовой муки, водоемы, полные крупных черепах. В хижинах была обнаружена и одежда из хлопковой ткани. Но больше всего порадовала их находка Агиляра: он наткнулся на погреб с индейским вином.

Вечером в лагере началась разгульная пьянка. Соскучившиеся по вину солдаты дали себе волю, а капитану не оставалось ничего другого, как махнуть на все рукой: на этот раз его приказы и запрещения оказались бы пустым звуком. Испанцы перетащили из погреба на площадь полдюжины вместительных глиняных сосудов, расселись вокруг и принялись разливать вино по маленьким кувшинам, которых в селении Спаленных нашлось в изобилии. Из любопытства я тоже попробовал индейского вина: вкусом оно напоминало наше пиво, но было покрепче.

Через час в нашем лагере трезвых можно было бы пересчитать по пальцам. Навеселе был и Мехия. Правда, он выпил сравнительно немного и сразу же отправился спать. Не принимали участия в попойке лишь оба патера — Карвахаль и де Вера, сеньор Орельяна и Хуан де Аревало. Как и я, он ограничился всего лишь несколькими глотками.

Опасаясь внезапного нападения индейцев, сеньор капитан велел нам с Хуаном занять сторожевой пост близ развилки дорог на южной окраине деревни. Мы повиновались. Впервые за последние недели мы оказались с Хуаном с глазу на глаз. Оба чувствовали, что в наших отношениях произошел перелом и что мы уже не в силах с прежней откровенностью обо всем говорить друг с другом.

Мы легли на мокрую траву и в неловком молчании стали прислушиваться к голосам и шорохам индейской ночи. Сзади нас раздавались пьяные крики солдат, было слышно, как они тщетно пытаются затянуть песню, но всякий раз сбиваются и начинают снова.

— Блас, — негромко сказал Хуан. — Ты помнишь нашу клятву в Сумако?

— Да, я помню нашу клятву в Сумако, — спокойно ответил я.

— Мы нарушаем ее, Блас де Медина. Мы уже не те друзья, что были раньше… И знаешь, кто в этом виноват?

— Кто?

— Ты. Только ты… Отчего ты избегаешь меня, даже не смотришь в мою сторону? Ты стал плохим испанцем, с тех пор как связался с недобитым еретиком Мехией и этой несчастной язычницей… Они испортили тебя, да! Я давно замечаю, что ты перестал стремиться в пекло боя — ты предпочитаешь отсиживаться на «Виктории»… Ты спас мне жизнь, и я убил бы всякого, кто осмелился бы назвать тебя трусом. Но, милый Блас, я не могу понять, что происходит с тобой… Твоя раненая нога… Разве прежнему Бласу де Медине могла бы она помешать ринуться в битву рядом с товарищами?.. Неужели ты…

— Довольно! Я не нуждаюсь в твоих догадках, Хуан де Аревало Мне наплевать, считаешь ты меня трусом или нет. Наша дружба сегодня уже не та, что вчера. И я стал иным. Это так. Но я не могу…

Я оборвал себя на полуслове. «Зачем, — подумал я, — втолковывать ему то, чего он никогда не сможет понять».

— Договаривай! — зловеще сказал Хуан. — Что же ты замолчал? Или… боишься?

Холодное бешенство овладело мной. Вот чем, оказывается, оборачивается наш откровенный разговор. Что ж, ты услышишь от меня правду, конкистадор Аревало!

— Я не могу называть своими друзьями свору грабителей и подлых убийц. Не могу и не хочу. Я проклинаю тот день и тот час, когда встал на кровавую тропу конкистадора. Ты, Хуан, научился убивать невинных, и совесть твоя молчит. А потому нам с тобой не по пути, доблестный Аревало. Лучше быть голым язычником, дикарем, чем таким христианином, как ты, Орельяна, Муньос, каждый из нас…

Хуан молчал. В темноте я не видел его лица, но был уверен, что оно выражает растерянность, негодование и ярость. И вдруг я услышал юношеский голос, дрожащий от искреннего сострадания и жалости.

— Бедняга Блас… Я помогу тебе. Я спасу тебя, мой любимый друг, от этого страшного наваждения… Клянусь именем де Аревало, я вырву твою душу из когтей сатаны! Святая дева, помоги мне, помоги! Проклятые язычники…

Он совсем по-детски всхлипнул и умолк. Больше мы не проронили ни слова, пока нас издалека не окликнул Франсиско де Орельяна, проверявший посты.

Едва сеньор капитан удалился, со стороны лагеря опять послышались шаги. Затем раздался звук упавшего тела, бормотание и снова трудные, шаркающие шаги приближающихся к нам пьяных солдат.

— Ну-ка, поворачивайте! Нельзя сюда, марш назад! — сердито крикнул я в темноту.

— Уходим… Дорогуша Бласик, уходим… — услышал я заплетающийся голос толстяка Педро Домингеса. — Слышишь, братец, это Бла-а-ас.

— Блас? — пьяно удивился его попутчик, и я узнал жидкий тенорок Эрнандеса. — Вот так штука… получается… А знаешь, Педро, скоро мы с Бласом… того… Удерем от вас… Хи-хи-хи!.. Спрячемся у индейцев… Хи-хи-хи!.. И Мехия спрячется, и Блас…

— Ну, и удирайте, — благодушно ответил Педро. — Подохнете — и все тут…

— Надоело! — истерически завизжал Эрнандес. — К черту Эльдорадо, к черту!..

Снова раздался глухой звук упавшего на землю тела.

— Вставай, Эрнандес… Вставай! — сонно бубнил толстый Педро.

…Сердце мое лихорадочно колотилось, мысли путались. Несчастный пьянчужка, он выдал нас с головой!.. Хуан молчит. Возможно, он не придал значения сбивчивой болтовне португальца. Наверное, и наклюкавшийся Педро наутро не вспомнит ни слова.

А вдруг один из них…

Нет, вряд ли. И все же теперь надо быть начеку.

Наконец-то немного прояснилась загадка сапожного шила, найденного мною в селении Спаленных. Индианка, которую солдаты взяли на бригантину в одном из сожженных селений, рассказала, что будто бы неподалеку отсюда, в глубине страны, живут такие же белокожие люди, как мы. Среди них есть и две белые женщины. По ее словам, все они были взяты в плен в низовьях Великой реки могущественным касиком.

Это известие вызвало на «Виктории» много толков. По мнению Мальдонадо, белые люди могли быть солдатами из отряда Диего де Ордаса — того самого Ордаса, что лет десять назад пытался разведать индейские берега с северо-запада. Дяде горячо возражал де Роблес. Ему было доподлинно известно, что у Ордаса не было в отряде никаких женщин. Оба старых конкистадора готовы были спорить об этом до хрипоты.

Впрочем, такие детали не имели существенного значения: сеньор капитан вовсе не помышлял разыскивать в гибельных лесах кучку конкистадоров. Но для меня, Мехии и Эрнандеса известие об испанцах, благополучно обитающих в лесных чащобах вот уже целое десятилетие, имело особый смысл: значит, и мы должны выжить. Уверенность в успехе нашего заговора крепла день ото дня, тем более, что ни Хуан, ни Педро не давали оснований предполагать, что они о чем-то догадываются. Правда, несколько смущало поведение Эрнандеса: рябой португалец стал пугливым и нервным, он что-то слишком часто молился, плохо спал и без аппетита ел. Я замечал, как робко ежится Эрнандес, когда на нем случайно останавливается взгляд наших начальников — капитана, альфереса или Мальдонадо. А перед Гарсией он прямо-таки трепетал: стоило тощему кастильцу пройти мимо, как португалец сутулился, прятал глаза и поспешно отворачивался. Трусоват оказался наш Эрнандес, в душе мне было стыдно за него. Еще ничего не совершив, он, похоже, уже был готов к суровой расплате.

Итак, мы терпеливо ждали удобного случая, чтобы убежать с постылой бригантины в лес и зажить там тихой, праведной жизнью среди мирных индейцев. Каждое утро мы просыпались с мыслью о побеге. Но дни шли, а планы наши так и не сбывались. Редкие стоянки бригантин в безлюдных местах не могли соблазнить нас: убежав, мы неминуемо затерялись бы в зеленом кошмаре лесов. Зато стоило «Виктории» и «Сан-Педро» показаться в виду селений, как оттуда нам навстречу сразу же устремлялись целые индейские флотилии. И все повторялось сызнова: отряд с боем высаживался на берег, бой переходил в резню и грабеж. Так мы плыли две недели.

Однажды — это было за день до праздника святого Иоанна Крестителя — мы увидели на суше впереди себя большое селение, распластавшееся вдоль бухты. Видимо, жители его были предупреждены о нашем приближении, потому что стоило бригантинам показаться из-за косы, как нам навстречу ринулись десятки каноэ с воинами.

Опять начался поединок аркебузников и арбалетчиков испанского короля с индейскими лучниками. Таких сражений на воде на нашем счету было у же множество, но никогда тучи вражеских стрел не были столь густыми, а ярость индейцев столь неистовой. Грести стало совсем невозможно, и наши бригантины вяло двигались вдоль берега, влекомые течением. Многие испанцы, в их числе и патер Гаспар де Карвахаль, были ранены. Положение наше с каждой минутой становилось все опасней. Наконец, капитан решился на смертельный риск: пренебрегая тем, что на суше толпились несметные полчища врагов, он приказал гребцам во что бы то ни стало на веслах подвести «Викторию» и «Сан-Педро» к берегу. Как уже не раз бывало, Орельяна сделал ставку на мощь испанских мечей, страшных в рукопашной схватке на твердой земле.

Когда до суши осталось около дюжины локтей, солдаты горохом посыпались в воду и, глубоко увязая в илистом дне, стали карабкаться на берег, а оставшиеся на судах стрелки продолжали вести смертоносный огонь из аркебуз по юрким каноэ. Плечом к плечу с Мехией и Эрнандесом я, подобно всем остальным окунулся в горячку рукопашного боя. Как ни претила мне мысль о том, что я снова проливаю чужую кровь, не принимать участия в битве я не мог, ибо только меч мог сейчас спасти мою жизнь.

Бой был долог и труден: никогда еще дикари не проявляли такого упорства и мужества. Тела убитых и тяжело раненных индейцев устилали берег, но конца схватки не было видно: казалось, враги твердо решили стереть нас в порошок. Я чуть не падал с ног от усталости, плечо ныло, правая рука становилась все тяжелее. Но я продолжал драться. Прикрываясь от стрел щитом, я все колол и рубил наседавших на меня индейцев, а когда в живых остался лишь один из них, я с хриплым криком бросился на него и обратил в бегство.

И вдруг я увидел, что удиравший от меня индейский воин резко остановился, будто наткнувшись на выросшую на пути стену, попятился и боязливо оглянулся. А рядом с ним я увидел…

Да! Да! Да! Я не боюсь, что потомки назовут меня презренным лжецом. Даже на страшном суде я готов повторить то, что говорю сейчас, ибо все слова мои — чистейшая правда. Рядом с боязливым индейцем я воочию увидел легендарную амазонку, женщину-воина. Окинув презрительным взглядом беглеца, она взмахнула короткой палицей и с силой обрушила ее на голову несчастного индейца. Тот упал к ее ногам без звука. Тогда она схватила лук, и, если бы я не пригнулся, стрела неминуемо впилась бы мне в лицо. Крик разочарования вырвался из ее уст, когда она увидела, что стрела миновала цель. И в ту же секунду, подняв над головой увесистую палицу, она отважно кинулась на меня. Краем глаза я заметил, что из лесу на помощь индейцам бегут еще несколько амазонок, вооруженных луками и палицами.

Почему я решил, что женщина, нападавшая на меня, была легендарной амазонкой, а не обычной индианкой, — скажем, разгневанной вдовой убитого нами воина? У меня есть основания думать, что я не ошибся. Во-первых, цвет ее кожи ничем не напоминал медь индейских тел: она была белокожей, как любая испанка. Во-вторых, ростом она на полголовы превосходила самого высокого мужчину, а легкость, с какой она обращалась с тяжелою палицей, говорила об ее незаурядной силе. Но самым убедительным доказательством необыкновенности этой женщины был весь ее облик — прекрасной, бесстрашной, воинственной богини Дианы, будто высеченной из мрамора рукой великого мастера. Ее густые черные волосы, тяжелой короной легшие на затылок, ее огромные пылающие глаза, ее сверкающее обнаженное тело, прикрытое лишь узенькой юбочкой из трав, — все гармонировало в этой удивительной женщине, вышедшей из легенды.

Несмотря на то, что момент был довольно-таки критический, я не мог не залюбоваться прекрасной амазонкой, и это чуть не стоило мне жизни. Если бы я на долю секунды опоздал прикрыть голову щитом, эти строчки никогда не были бы написаны. Страшный удар дубинкой сбил меня с ног, в голове зазвенело, в глазах замелькали оранжевые круги. Мое счастье, что сознание не оставило меня, уже через мгновение я был на ногах, лицом к лицу с амазонкой.

Снова просвистела в воздухе палица, однако на этот раз я успел уклониться, сделав шаг в сторону. В этот миг я мог бы без особого труда дотянуться мечом до безрассудной женщины, но что-то удержало мою руку. Зато я воспользовался случаем и наотмашь рубанул по плечу подбиравшегося ко мне сбоку индейца.

Амазонка еще несколько раз возобновляла попытки уложить меня на месте палицей, но я всякий раз отскакивал и в свою очередь мгновенно и яростно атаковал подбегавших к ней на помощь индейских воинов. Только однажды наши взгляды встретились, и я поразился той страстной ненависти, что излучали ее глаза, обращенные на меня.

Я находился в затруднительнейшем положении. Я не хотел убивать эту удивительную красавицу и не знал, как мне избавиться от нее. Каждую секунду в мой бок или в спину могло вонзиться индейское копье, да и дерзкая амазонка, того и гляди, готова была размозжить мне череп. С трудом отражая ее удары, вертясь, как бес, я все-таки долго бы не продержался, если бы мне на помощь не пришел толстый Педро. Воспользовавшись моментом, когда разъяренная амазонка, закусив губу, пошла на меня в очередную атаку, он ударом меча в спину опрокинул ее на землю, а затем набросился на окруживших меня индейцев. Те не выдержали и стали отступать. Впрочем, я видел, что дрогнули и другие воины: слишком ощутимы были их потери. Испанцы теснили их к лесу, в рядах наших врагов появились признаки паники.

Прежде чем присоединиться к сражающимся товарищам, я на минуту задержался у распластанного на окровавленной земле тела раненой амазонки. Жизнь покидала ее. Все тише вздымалась высокая грудь, на лбу выступила испарина. Широко распахнутыми, тоскующими глазами она смотрела в бездонную голубизну неба и что-то беззвучно шептала. Нет, не мраморная богиня, не сказочное существо — женщина, земная и прекрасная, умирала у моих ног…

Только сейчас я смог как следует разглядеть ее вы разительное, по-своему красивое лицо и еще раз утвердиться в своем мнении, что предо мной — не обычная индианка, а женщина, принадлежащая к какой-то иной, загадочной, доселе невиданной расе. Индейскими в ней были лишь овальная форма лица да миндалевидный разрез глаз. Зато линия носа, прямая, как у римлян, высокий лоб, маленькие, четко очерченные губы, ничем не напоминали грубоватые черты обитателей тех мест. Именно такими я представлял себе воинственных амазонок, когда мой учитель, старый монах алхимик Эусебио, переводил с древнегреческого маленькому Бласу языческого мудреца Гиппократа. Мог ли подумать тогда седобородый доминиканец, что его любознательный ученик через несколько лет встретится в смертельном бою со сказочными амазонками?

Торжествующий рев «Сантьяго! Сантьяго!» вывел меня из задумчивости. Я взглянул в сторону площади, где кипел бой, и увидел, что сражение, по существу, закончилось. Индейцы в смятении бежали к лесу, оставляя на поле битвы десятки убитых и искалеченных воинов. Среди отступавших я не заметил ни одной амазонки — видимо, все они пали под ударами испанских мечей.

Я в последний раз бросил взгляд на лежавшую предо мной амазонку: глаза ее были закрыты, она уже не дышала. Острая жалость к убитой внезапно полоснула по сердцу. Тщетно пытаясь проглотить сдавивший горло тугой комок, я перекрестился, поправил щит и побежал к своим…

Несмотря на то, что нам удалось разбить и рассеять вражескую армию, задерживаться в селении было опасно: индейцы не собирались уступать его нам. Дозорные, которых сразу же выставил Орельяна, доносили, что на помощь язычникам подходят все новые подкрепления и что лес буквально кишит воинами. Было очевидно, что с минуты на минуту следует ждать возобновления боя, который может оказаться роковым для нас.

Сеньор капитан не стал мешкать. Он отдал приказ немедленно садиться на суда. Когда индейцы увидели, что мы уходим они высыпали из зарослей и снова атаковали нас. Но мы не теряли времени даром и скоро оказались на середине реки, недосягаемые для их стрел. Правда, назойливые каноэ преследовали нас дотемна. Однако на сей раз их было не столь много, чтобы причинить нам сколько-нибудь значительный вред.

Ночь прошла спокойно, но на бригантине никто не спал. Разбившись на кучки, солдаты вполголоса обсуждали жаркие события прошедшего дня. Встреча с амазонками произвела на них огромное впечатление: даже седоусые воины, ветераны конкисты, не могли припомнить ничего подобного. Только шестипалый Алонсо де Кабрера. некогда ходивший с отрядом Пинеды на восток от скалистых Анд, слышал от пленного индейца о женщинах-воинах, которые живут где-то очень далеко, на берегах широкой реки.

Мне тоже не спалось, и я, пройдя на корму «Виктории», подсел к группе солдат, которые оживленно беседовали с патером Карвахалем. Святой отец успел сменить панцирь на сутану и теперь внимательно слушал, что ему рассказывал худощавый солдат с перевязанной щекой. А тот, морщась и время от времени бережно поправляя стягивающую челюсть тряпку, частил скороговоркой:

— Ну, думаю: святой Яго, выручай! И только эта чертова баба, значит, выпустила последнюю стрелу, я ка-а-ак прыгну к ней и хвать мечом! Да вот беда — плашмя… Крикнула она пронзительно — точь-в-точь, как испанская дама, когда увидит мышь на подоле, — а я снова ее…

— Постой, Себастьян, — мягко перебил его Карвахаль, — не торопись выложить все сразу. Ты не расслышал, что именно она крикнула? Не забудь, пожалуйста, каждая мелочь важна для меня. Дневник, который я веду, прочтут, быть может, наши потомки. Им все будет интересно знать о чудесах индейских… Так что же она все-таки крикнула?

— Не помню, завизжала как будто, и все тут, — растерянно пробормотал Себастьян и с гримасой страдания схватился за щеку. — Ой, подлая!.. Сил больше нет…

Я встал и побрел вдоль борта бригантины в поисках уединенного уголка. Мне очень хотелось побыть одному — даже Мехия, даже Апуати были бы сейчас лишними. Перешагивая через ноги разлегшихся на палубе воинов, я продвигался к носу «Виктории» в надежде, что там найду местечко, где смогу остаться наедине с самим собой. Время от времени до меня доносились обрывки беспорядочных разговоров, которые вели солдаты:

— Ведьмы, право, ведьмы! У! Я сразу почуял…

— Такую жену? Ха-ха-ха! А сам юбку надевай…

— Не поверят, ей-богу, не поверят. Лучше не заикаться…

— И с песьими головами, да! Я не видел, зато мой зять…

Проклятье! Я устало прислонился к мачте и закрыл глаза. Прескверное состояние: то ли начиналась лихорадка, то ли давало себя знать страшное напряжение прожитого дня. С утра до вечера — бой, бой… И еще эта амазонка…

Внезапно я понял, что не переутомление, не болезнь мучат меня. Нет, это она — амазонка, убитая пьяницей Педро, не дает мне сейчас покоя, тяжким камнем давит мне на грудь.

Да, еще одно черное дело числится теперь на счету нашей доблестной конкисты. Амазонки… Никогда еще не рождала земля столь совершенных, столь изумительных созданий, как эти отважные и прекрасные воительницы. Девять из них сегодня навеки закрыли глаза — мы убили их, как убивали до сих пор всякого. кто осмеливался встать на нашем пути. Прожорливыми железными жуками ползем мы по тучным землям языческих Индий, оставляя за собой кровавый след. Нам все равно, кого истреблять, — индейцев ли, амазонок или сказочных людей с головами псов, попадись они нам, — всех, без разбору, без жалости, без колебания изрубим мы своими длинными мечами… А во имя чего? Святого Евангелия? Нет! И даже не ради благоденствия нашего короля. Прав Диего: золото — вот король и бог конкистадора.

Утром, едва рассвело, упрямые индейцы возобновили атаки со своих лодок. Всеми силами стремились они помешать нам высадиться на сушу. Стоило бригантинам приблизиться к берегу, как оттуда на нас летели плотные стаи стрел, а индейцы, сидевшие в каноэ, становились все нахальнее и храбрее.

Наконец, около полудня они оставили нас в покое. Больше часа мы мирно плыли вдоль пустынных прибрежных зарослей, пока не заметили большое селение. Вначале сеньор Франсиско хотел миновать его: он опасался коварного подвоха, как бывало уже не раз. Но солдаты, у которых подтянуло животы, уговорили его высадиться, чтобы поискать какой-нибудь еды.

Первым причалил «Сан-Педро». Пока «Виктория» разворачивалась, солдаты с малой бригантины уже начали высадку. И тут произошло то, что предполагал Орельяна: целые полчища индейцев выскочили из засады и бросились на горстку испанцев. Если бы мы пришли на помощь чуть позже, солдаты с «Сан-Педро» были бы перебиты или взяты в плен. Но этого не случилось — «Виктория» подоспела вовремя. После короткого боя мы благополучно унесли ноги. Только два наших воина были легко ранены да патеру Карвахалю стрела угодила прямо в глаз. Он сразу потерял сознание, и мы решили, что теперь святой отец долго не протянет.

Весь этот проклятый день индейцы не давали нам покоя, травили нас, как собаки загнанного волка. Напрасно капитан пытался избавиться от преследования и направлял бригантины то на середину реки, то в протоки меж пустынными островами. Здешние места заселены были крайне густо, всюду нас встречали враги. Иногда индейцы атаковали нас целыми флотилиями, причем на некоторых каноэ сидели одни лишь музыканты с трубами, дудками и барабанами. Они шли на нас с таким грохотом и шумом, что страх пробирал даже отчаянных смельчаков. Когда же мы проплывали мимо селений, на берегу плясали и играли на дудках толпы индейцев, мужчин и женщин. Они весело кричали нам вслед, размахивали пальмовыми ветками и всячески показывали, как они довольны, что непрошеные гости убрались вон.

Бесконечные стычки всех нас измотали. Чтобы дать людям хоть короткую передышку, капитан Орельяна попробовал задарить индейцев. Эту попытку он сделал, когда бригантины огибали один из крупных островов. Увидев, что от острова отплывают несколько дюжин каноэ с разряженными в перья и ярко размалеванными воинами, сеньор Франсиско собственноручно спустил на воду сухую выдолбленную тыкву, в которую положил связки бус и другие побрякушки. Индейцы поймали тыкву, вынули содержимое, но все-таки постарались прогнать нас прочь, подальше от своих селений.

Признаться, я основательно приуныл в тот день. Враждебность и непримиримость индейцев были столь очевидны, что я не мог представить себе, каким образом сумеем мы совершить побег, а если нам это удастся, как сохраним мы свои жизни, попав в руки воинственных дикарей. Сомнения одолевали меня.

Вечером бригантины стали на якорь у безлюдного берега. Мы разбили лагерь невдалеке от реки, в реденькой пальмовой роще. Спать ложились прямо на землю, голодные, усталые и злые. Сеньор капитан не только расставил часовых, но и сам решил провести ночь не смыкая глаз. Он приказал привести к нему с бригантины пленного индейца, сел с ним у костра и долго расспрашивал его о стране амазонок. При этом сеньор Франсиско пользовался словариком, куда он в течение двух последних месяцев записывал индейские слова, благодаря чему мог совсем неплохо понимать своего краснокожего собеседника. Несколько солдат, и я в их числе, подсели к капитану, и он стал пересказывать нам все, что говорил пленный.

А тот поведал нам о большой стране, где живут одни лишь женщины под предводительством королевы Конори. В городе, где находится резиденция королевы, нет соломенных хижин, а одни лишь большие каменные дома с воротами. Кроме того, есть там пять очисемомуна — «домов солнца», где амазонки держат идолов из золота и серебра в образе женских фигур, а также множество драгоценной посуды. «Дома солнца» от основания и до половины человеческого роста выложены серебряными плитами, из серебра же — столы и сиденья, а потолки богато украшены перьями попугаев и других красивых птиц. Мужчины имеют право переступать границу владений амазонок лишь для того, чтобы принести дань, которой прекрасные воительницы обложили окрестные племена. Но с заходом солнца ни один из них не должен задерживаться в городах и селениях амазонок — промедление грозит ему смертью. Пленный индеец сказал, что сам он трижды бывал у амазонок и однажды чуть было не погиб, едва убежав в наступивших сумерках от дозорных. Потом он принялся рассказывать о домашнем хозяйстве амазонок, о законах и обычаях, произнес несколько слов их языка: койя — серебро и пако — золото. Все мы слушали индейца, как завороженные, и лишь время от времени раздавались возгласы удивления и сомнения.

Острая палочка кольнула мою спину. Я обернулся и увидел в двух шагах от себя Диего Мехию, озаренного пляшущими отблесками костра. Он сделал мне знак приблизиться к нему.

Мы отошли в сторону ровно настолько, чтобы нас не было слышно другим.

— Час назад, — хмуро сказал Диего, — я видел, как Педро и Гарсия о чем-то долго толковали с Эрнандесом. По-моему, они ему даже грозили. Тебе не кажется это подозрительным, Блас? Ты не замечал, что наш португалец в последние дни сам не свой?

Я ответил, что замечал, и предложил начистоту поговорить с Эрнандесом.

— Говорил, — со вздохом сказал Мехия. — Только что говорил, да без толку. Запирается, клянется, что и словечком не обмолвился о наших планах. Крестится при каждом слове, а в глаза не смотрит. Может, нам обойтись без него?..

Андалузец умолк.

— Нет, Диего, — твердо возразил я, — мы не смеем оставить Эрнандеса. Подозрения — подозрениями, а человек — человеком. Потом нам стыдно будет смотреть в глаза друг другу…

— Д-да, — задумчиво произнес Мехия. — Ты прав, юноша, товарища бросать нельзя. Но тогда нам надо поторопиться… Человек слаб… Если сегодня Эрнандес нас не выдал — может выдать завтра. Проклятый Гарсия, кажется, что-то разнюхал… Значит…

— Значит, нужно рискнуть, — решительно закончил я.

Диего кивнул. Мы разошлись. Он пошел устраивать свой ночлег, а я снова подсел к костру и еще долго слушал неторопливый рассказ индейца о таинственных странах, о неведомых животных, о загадочной жизни необъятной и дикой индейской земли.

…Всего лишь час назад сеньор Орельяна распорядился пришвартовать бригантины к берегу. Сегодня на рассвете пленный индеец, всю ночь рассказывавший нам об амазонках, показал капитану ярко-зеленую травку, из которой жители окрестных селений изготавливают смертельную отраву для своих стрел. Сообщение это не на шутку встревожило Орельяну, и он незамедлительно принял решение надстроить борта «Сан-Педро» и «Виктории». Однако он не рискнул начать плотницкие работы на месте нашего ночлега — вблизи рощи пролегали широкие охотничьи тропы индейцев. Нужно было искать местность поглуше. Почти до полудня плыли мы по Великой реке, присматривая удобное место для стоянки, пока сеньор Орельяна, наконец, не ткнул пальцем в сторону небольшого перелеска и не сказал:

— Остановимся здесь!

Это произошло, повторяю, всего лишь час назад. Сейчас уже вовсю стучали топоры и с шумом валились на землю гладкоствольные деревья. Чтобы ускорить дело, капитан разрешил нескольким индейцам покинуть борт большой бригантины, выдал им ножи и приказал обрубать сучья. Апуати и Аманкай оказались в их числе. Они работали неподалеку от Мехии, затем к ним присоединился и я.

Да, момент был как нельзя более подходящий. Я поймал красноречивый взгляд Диего: «Надо рискнуть!» Я кивнул и незаметно для окружающих шепнул Аманкаю, чтобы он был готов к побегу и ждал дальнейших распоряжений. Аманкай вполголоса передал по-индейски мои слова Апуати, и я заметил, как девушка вздрогнула и выронила нож. Но потом она взяла себя в руки и даже не взглянула в мою сторону. А я беззаботной походкой направился к Диего и стал помогать ему обтесывать ствол.

Если бы тогда за нами и следил внимательный глаз, все равно никому в голову не пришло бы, что наш разговор с андалузцем представлял собою нечто иное, нежели веселую болтовню двух солдат. Мы смеялись, подмигивали друг другу, обменивались дружескими тычками и в то же время сосредоточенно обсуждали все детали побега. Решив воспользоваться тем, что солдаты беспорядочно рассеялись по лесу и рубили деревья в самых разных местах, мы приняли такой план: Мехия, Аманкай и Апуати постепенно и, по возможности, незаметно будут переходить от одного поваленного дерева к другому, продвигаясь к западной окраине леса. Но прежде мы с Эрнандесом должны будем сменить дозорных, которых капитан выставил на опушке. Вряд ли кому бросится в глаза отсутствие Диего и двух индейцев, а если кто и хватится, то сначала их будут искать в самом перелеске, и лишь потом сообразят, что налицо — побег.

Предусмотрительный Мехия носил на груди мешочек с бусами и блестящими пуговицами. Топоры мы могли унести, не возбудив подозрений, оружие у нас всегда было при себе. Мы были готовы к бегству. Выбор на западное направление пал не случайно: в двух лигах позади нас лежало индейское селение, которое бригантины миновали без боя. Следовательно, мы могли надеяться, что индейцы встретят нас миром или, по крайней мере, без особой вражды.

Оставалось предупредить Эрнандеса. Покинув Мехию, я отправился на поиски португальца и вскоре нашел его сидящим на пне и внимательно разглядывающим босую ступню. Рядом валялся рваный сапог.

— Укусила… Какая-то дрянь.

Его рябое лицо сморщилось, он сокрушенно помотал головой и сплюнул.

Я внимательно огляделся — не может ли нас кто подслушать? — и только после рассказал португальцу о плане побега. Я посоветовал ему побыстрее обуться и вместе со мной отправиться сменять дозорных.

Эрнандес побледнел, и рябины на его морщинистой физиономии стали еще отчетливее.

— П-постой, — заикаясь, выдавил он. — Как же так… сразу?..

— Удобней момента не будет, — настаивал я. — Скорее, Эрнандес, скорее!..

Казалось, он колебался. Но потом все же поднялся, надел сапог и нерешительно заковылял следом за мной. Когда мы проходили мимо группы отдыхавших на бревнах солдат, Эрнандес окликнул меня. Я оглянулся.

— Щит… Я одолжу у них щит, — скороговоркой выпалил он. — Мы же идем в дозор…

— Не стоит, Эрнандес! Не привлекай их внимания, — возразил было я, но португалец не послушался.

— Нет, нет… Без щита нельзя… Будет подозрительно, — бормотал он, направляясь к солдатам. Я со злостью смотрел ему вслед. «Глупец, — думал я, — ты ведь настолько взволнован и испуган, что невольно вызовешь подозрение. Тем более, у жирного Педро — вон как он оживился, когда увидел тебя…»

Слава богу, обошлось!.. Солдаты продолжают болтать, а рябой упрямец бредет ко мне со щитом в руке.

— Поторопись! — сердито буркнул я, когда он подошел вплотную. Эрнандес виновато моргнул, и мы продолжили свой путь к западной опушке леса.

Дозорных Хуана де Элена и Гомеса Каррильо наше появление чрезвычайно обрадовало. Видно, им здесь было страшновато: как-никак весть о ядовитой травке произвела впечатление на многих. Они весело пожелали нам счастливого дозора и ушли. Около получаса мы с Эрнандесом провели в напряженном ожидании.

Но вот среди толстых стволов бесшумно мелькнула и притаилась легкая фигура Аманкая.

— Это мы, не бойся! — негромко произнес я, и сразу же из-за дерева, в каких-нибудь двадцати шагах от нас показалось взволнованное и сияющее лицо Апуати. Вышел и Аманкай, а через несколько мгновений я услышал тяжелые шаги Диего, который продирался через кустарник.

— Скорее! — крикнул он, когда увидел нас. Он запыхался, лицо его было залито потом.

— Что, погоня? — взволнованно спросил я.

— Пока еще нет… Но времени терять нельзя… Надо искать охотничью тропу. Где-то она должна быть, ведь рядом селение…

Мы двинулись вперед один за другим — впереди Аманкай с Апуати, затем Мехия, Эрнандес и я. На наше счастье, в этих местах берега Великой реки были достаточно высоки, и мы не встретили на своем пути ни озер, ни затопленных низин, появляющихся во время половодья. Вот уже вторую неделю стояла жаркая солнечная погода — даже обычные в здешних лесах болотистые участки нам попадались редко. Впрочем, мы все равно продвигались очень и очень медленно — колючие кустарники, сплетения лиан, гнилые стволы упавших деревьев не давали нам возможности уйти за короткий срок на сколько-нибудь значительное расстояние от лагеря испанцев. Мехия с тревогой оглядывался: его беспокоила хорошо заметная просека, которую мы оставляли позади себя. Да, только выигрыш во времени мог спасти нас — следы наших мечей выдавали с головой.

— Ойя! — раздался ликующий голос Апуати. — Дорога, индейская дорога!.. Там!.. Гляди!

Поистине кошачьи глаза у этой девушки. И как она только разглядела столь малоприметную тропку?..

— Уфф! — с облегчением вздохнул Диего. — Теперь совсем другое дело… Можно и поднажать…

Но не прошли мы и сорока шагов, как Эрнандес вдруг опустился на землю и схватился за щиколотку.

— Ой… Не могу, — простонал он.

Мы окружили португальца, а он, сжимая ногу, раскачивался и жалостно скулил. По его словам, боль была невыносимой. Видать, внезапно дал себя знать ядовитый укус.

Делать нечего, пришлось сбавить скорость. Теперь португалец ковылял на одной ноге, обхватив нас с Мехией за шеи. Так мы тащились около часа, пока не выбились из сил. На всякий случай мы сошли с тропы и спрятались в высоком кустарнике, расположившись отдохнуть на широченном стволе упавшего дерева. Мы так устали, что даже разговаривать не хотелось. Только Апуати время от времени тяжело вздыхала: девушку пугала наша вынужденная задержка.

Громкое чириканье раздалось прямо над нашими головами. Мы подняли глаза: маленькая ярко-красная птичка с желтым воротничком таращилась на нас.

— Тише! — взволнованно прошептал Диего. — Прислушайтесь, она говорит — бегите!

Мы замерли. В самом деле, в пении птицы явственно слышится: бе-хи-э или бе-хи-те…

Эрнандес заморгал и часто закрестился.

— Нет… Ей-богу, не то… — сдавленным голосом просипел он. — Она говорит бухио, бухио… Значит, жилье близко… Мы у цели, где-то рядом селение…

Нарядная пророчица неожиданно вспорхнула и скрылась в листве. А мы с трудом сползли со ствола, выбрались из кустов и побрели по тропе. Но не прошли мы и четверти лиги, как лес внезапно кончился. Нашим глазам открылась узкая лощина, по дну которой мчалась бурливая речонка. На противоположном берегу подпрыгивало на волнах двухместное индейское каноэ, привязанное лианой к прибрежным кустам. Людей нигде не было видно.

Наконец-то пришли! Мы быстро спустились по невысокому глинистому склону к речке и остановились у самой воды.

— Попробуем перейти вброд. А то и переплывем, — сказал Диего. — Только сначала осмотрим берег, нет ли крокодилов…

Внимательный осмотр показал, что опасения Мехии были неосновательны: этих отвратительных чудищ поблизости не оказалось. Эрнандес снова повис на наших плечах, и мы втроем осторожно вошли в воду. Следом за нами последовала Апуати.

Но Аманкай опередил всех. Хохоча во все горло и шутливо ежась, он смело окунулся в шумливый поток. Пылкий индеец хотел первым перебраться на спасительный берег. Мы сделали всего лишь несколько шагов, когда он очутился уже на середине мелководной реки.

— Хороший хозяин не бросит лодку вдали от дома, — пыхтя от напряжения, начал было Диего. — Вот увидишь, еще немного и…

— Ааааа!..

Это Аманкай! Что с ним?!

— Ааа-яй!.. — нечеловеческий вопль индейца резанул слух. Мы увидели, как Аманкай с исказившимся от боли и ужаса лицом пытается бежать к берегу. Вода возле него бурлила и быстро окрашивалась в красный цвет.

— Назад!! — крикнул Мехия, и мы, в том числе и сразу выздоровевший Эрнандес, рванулись к берегу. Благополучно выскочив на сушу, Мехия, а за ним и я, поспешили на помощь к Аманкаю. Он уже выбрался на мелкое место и теперь пытался ползком добраться до берега. Кровавая вода по-прежнему кипела вокруг него.

Мы вбежали в воду по колено, быстро подхватили Аманкая под локти и потащили его на сушу. Внезапно Мехия охнул и чуть не упал. Потом он, будто взбесившись, стал на ходу яростно бить сапогом по воде.

Когда мы выбирались на берег, я мельком увидел на ноге Диего, чуть пониже икры, глубокую рану. Но стоило мне взглянуть на Аманкая, и я похолодел от ужаса. Похоже было, что несчастного индейца глодали хищные звери: его ноги, бока, живот превратились в кровавые куски мяса. Огромное багровое пятно расплывалось по прибрежному песку вокруг безжизненного тела нашего верного друга. Еще несколько мгновений он судорожно шевелился, стонал, пытался встать, но потом как-то сразу затих. Аманкая не стало.

Мы сидели около него безмолвные, как статуи. Страшное несчастье парализовало нашу волю. Кровь струилась из раны Диего, но сейчас он не замечал ничего. Эрнандес, став на колени, молился дрожащим голосом, но слова молитвы не доходили до моего сознания. Я безучастно глядел, как плачущая Апуати бродит вдоль берега, как она наклоняется и что-то ищет в воде. И когда она подошла к нам и положила рядом с телом Аманкая небольшую тупорылую рыбешку, я так же бессмысленно перевел свой взгляд с лица девушки на плоское туловище рыбки.

— Это они… Пирайи[31]… — тихо сказала Апуати. — Посмотри, какие зубы…

Только теперь я понял, кто убил Аманкая. Треугольные острые, как бритва, зубы украшали несоразмерно большую челюсть короткой рыбы. Видно, Мехия слегка оглушил ее ударом сапога, и теперь она уже на суше приходила в себя, разевая оскаленный рот и шевеля жабрами. Маленькие чудовища, размером с плотицу, оказались сильнее отважного и мужественного человека… Как трудно поверить в это…

Я встал и с отвращением наступил сапогом на пирайю.

— Вставай, Диего. Перевяжи ногу. Надо идти.

Внезапно у нас за спиной послышался шум падающей с обрыва гальки и комков земли. Я резко обернулся.

— Вот они!

На бугре, откуда мы спустились полчаса назад, стояли четверо: Гарсия, Педро, Хуан и мой дядя. Несколько секунд они наблюдали за нами с презрением и насмешкой, как следит хозяин за увертками изолгавшегося раба. Затем дядя сделал знак, и они стали неторопливо спускаться к реке. Мы не шевельнулись, мы молча смотрели на них, и они смотрели на нас. Подойдя ко мне, Кристобаль Мальдонадо сощурился и стиснул зубы.

— Племянничек. — саркастически выдохнул он и могучей ладонью, одетой в железную перчатку, со страшной силой ударил меня по лицу.

Оранжевое пламя вспыхнуло в моем мозгу и тотчас погасло. Я потерял сознание.

… Когда меня, наконец, привели в чувство, дядя вынес свой приговор. Он не позволил пикнуть ни Педро, ни Гарсии, он все вершил сам. Мальдонадо сказал, что солдат не вправе судить солдата — судьбу изменников решит королевский суд и святая инквизиция. Он запретил кому бы то ни было из свидетелей «этого позора» рассказывать другим солдатам о происшедшем и пригрозил самолично расправиться с каждым, кто осмелится нарушить его приказ. О нашем побеге узнают лишь сеньор Франсиско де Орельяна и оба святых отца.

— Мы не палачи, а солдаты короля, — сказал дядя, — и потому законом для нас будет слово нашего командира. Решит ли он повесить изменников или предоставит это право инквизиции — это его дело. Как скажет капитан, так и будет.

Только Хуан де Аревало осмелился возразить суровому Мальдонадо. Мой бывший друг был согласен с решением дяди временно оставить нас живыми, но он требовал немедленной казни Апуати.

— Я сам изрублю на куски эту проклятую колдунью, — с ненавистью сказал Хуан. — Она виновата во всем, она погубила моего друга…

— Жалкий слепец, — спокойно ответил я Хуану. — Ты стал убийцей по призванию, идальго де Аревало. Но знай: если вы убьете Апуати, я переживу ее лишь на мгновение. Я брошусь в воду и разделю участь Аманкая либо проткну себе горло ножом… Ты знаешь, Хуан, что слово мое тверже камня…

Но дядя прервал наш диалог. Он заявил, что не намерен менять своих решений. Отобрав у нас с Мехией мечи, он дал команду отправляться в лагерь не медля ни секунды. Тело Аманкая Мальдонадо брезгливо столкнул в воду, но рану Мехии перевязал своими руками.

Мы двинулись в обратный путь. Теперь мы с Апуати поддерживали хромающего Мехию. Зато Эрнандес… Он все время жался к Педро.

И, что самое удивительное, совсем не хромал…

Теперь я верю, что нет и не может быть на свете реки более длинной и более могучей, чем Великая река амазонок. Вот уже седьмой месяц плывем мы на своих хрупких бригантинах навстречу солнцу, и лишь неделю назад, заметив, что вода в реке регулярно прибывает и спадает, стали догадываться о близости моря.

Море близко!.. Противоречивые чувства вызвало у наших солдат это открытие. Радуясь возможности в скором времени распрощаться с коварной рекой и зеленым кошмаром ее берегов, наши алчные конкистадоры однако же не скрывали и своего разочарования. Да, горького разочарования: ведь страну Золотого касика, сказочное Эльдорадо, мы так и не нашли, хоть оставили за плечами многие сотни лиг. Правда, оставалась надежда, что легендарная страна раскинулась на морском побережье — пленные индейцы смутно намекали на что-то похожее. Но рухнувших планов и несбывшихся ожиданий было уже слишком много, чтобы можно было тешить себя еще одним радужным пузырем надежды.

Мы плывем вдоль левобережья, держась от зеленой стены, нависшей над водой, на расстоянии арбалетного выстрела. С каждым днем Великая река становится все шире и шире, и темная полоска правого берега едва виднеется на горизонте. Бригантинам теперь приходится туго: время от времени на реке поднимаются большие волны. Они беспощадно хлещут в тонкие борта «Виктории» и «Сан-Педро», и мне чудится, будто я слышу, как наши суденышки кряхтят и жалуются на свою нелегкую участь. Однако до вчерашнего дня они ни разу не подвели нас: если не считать частых, но незначительных течей, наши посудины достойно переносили выпавшую на их долю нагрузку.

Впрочем, и хозяева этих мест не оставляют нас в покое. Они стерегут незваных пришельцев на каждой лиге, и за последнюю неделю дважды чуть было не рассчитались с нами сполна.

Первую возможность сделать это они упустили четыре дня назад, во время нашей ночной стоянки. Проплутав до позднего вечера меж лесистых островов, мы лианами привязали бригантины к ветвям прибрежных деревьев и заночевали на воде, так как удобного места для высадки не нашлось. И это было счастьем для нас, ибо огромная армия индейцев всю ночь рыскала по суше, а река буквально кишела каноэ. Со страшным шумом они искали нас, но так и не нашли, хотя несколько индейских лодок прошли совсем рядом с замершими бригантинами — было даже слышно, как воины вполголоса переговаривались между собой. Худо пришлось бы нам, если бы индейцы обнаружили стоящие на приколе бригантины. Не помог бы и ночной мрак — слишком велико было их численное превосходство.

Второй критический момент мы пережили вчера, вскоре после полудня. Выше я говорил уже о том, насколько крепкими оказались наши бригантины, однако внимательный читатель, видимо, заметил мою оговорку «до вчерашнего дня». Да, вчера был черный день для маленького «Сан-Педро» — он с ходу наскочил на полузатопленный ствол дерева, одна из досок разлетелась в щепы, и бригантина стала медленно тонуть. Капитан Орельяна, не растерявшись, приказал вывести оба судна на затопленный луг и подвести их к плоскому островку. Это нам удалось: мы высадились на берег и стали ждать отлива, чтобы иметь возможность починить «Сан-Педро». Отлив не заставил себя ждать, но не промедлили и туземцы. Многочисленная флотилия каноэ причалила к противоположной оконечности острова, и индейцы принялись яростно атаковать нас с суши.

Трудно представить себе положение более опасное, чем то, в какое мы попали. Благодаря усердию отлива, наши бригантины очутились на суше, причем чинить «Сан-Педро» нужно было по возможности быстро, пока не прибыла вода. Но разве могла идти речь об успешной починке судна, когда вокруг кипел жаркий бой?

Все же оказалось, что и в таких условиях возможно кое-что сделать. Пока половина наших солдат сражалась с индейцами, остальные, в том числе и мы с Мехией, привязали щиты к спинам и принялись лихорадочно орудовать топорами. Благо, на «Сан-Педро» нашлось несколько запасных, досок, и мы успели-таки управиться до подъема воды.

Вот то главное, что случилось за неделю, прошедшую со дня нашего злополучного бегства. Теперь я, пожалуй, расскажу о последствиях, какими обернулось для нас насильственное возвращение на бригантину.

Кристобаль Мальдонадо сдержал свое слово — ни один из солдат не узнал о побеге. Более того, когда мы приближались к лагерю, он вернул мне и Мехии наши мечи, дабы не возбудить чьих-либо подозрений. Хуан, Педро и Гарсия не посмели ослушаться моего дядю и тоже умолчали о происшедшем. Однако это вовсе не значило, что наш образ жизни не претерпел никаких изменений. Франсиско де Орельяна посоветовался с выздоровевшим патером Карвахалем и решил пока не предавать огласке нашу измену. Ему нужны были люди, особенно такой драгоценный плотник, как Мехия, и потому капитан распорядился следующим образом. Во-первых, он сурово предупредил нас с Мехией о том, что в случае малейшего подозрения в изменнических действиях мы оба будем немедленно повешены. Во-вторых, он под страхом смерти запретил нам подходить друг к другу и, тем более, — переговариваться о чем бы то ни было. И, наконец, в-третьих, он велел Педро, Хуану и Гарсии ни на минуту не спускать с нас глаз и доносить ему о нашем поведении дважды в сутки. Этого он, конечно, нам с Мехией не говорил: о тайном надзоре я узнал от рябого Эрнандеса.

Кстати, о португальце. Это он, разумеется, погубил наш заговор, выдав планы побега сначала Педро Домингесу, а затем и Гарсии-Скелету. Наутро после пьянки в селении Винном хитрый толстяк лестью, угрозами и шантажом добился от Эрнандеса кое-каких разъяснений, ибо Педро не забыл его хмельной болтовни. А когда за дознание взялся Гарсия де Сория, запуганный португалец выложил ему все, как на духу. Тощий мерзавец приказал Эрнандесу по-прежнему быть готовым к бегству, но непременно подать знак ему или Педро в последний момент. Так, собственно и случилось: подойдя к солдатам, якобы за щитом, предатель Эрнандес тихонько дал знать Домингесу, что мы бежим из лагеря. Ну, а дальше все известно.

Три дня не подходил ко мне Эрнандес. На четвертый — не выдержал. Сбивчиво, со слезами раскаяния в голосе он принялся оправдываться, ссылаясь на свой страх перед Гарсией и безвыходность положения, в каком он находился. Я не стал слушать его и с отвращением прогнал рябого труса от себя. Все же, видимо, решив хоть чем-то заглушить голос совести, он успел сообщить мне о слежке, которую учредил за нами Франсиско де Орельяна.

Теперь моим постоянным местом на бригантине стала лавка гребца. За неделю я стер ладони до крови, а боли в плечах и в пояснице не прекращаются и ночью. Весла вымотали из меня все жилы, ибо меня сменяют гораздо реже, чем всех остальных гребцов. В таком же положении и Диего Мехия — только его лавка находится невдалеке от кормы, а я сижу на самой первой, близко к носу «Виктории». Изредка я ловлю его хмурый, всегда сосредоточенный взгляд. Мехия угрюм, и все же мне кажется, что в маленьких, глубоко запавших глазах Диего по-прежнему светятся уверенность и мужественная сила. Другое дело — Апуати… Бедная девушка, любимая моя Апуати!.. Целыми днями она не двигается с места, почти ничего не ест и все только смотрит и смотрит на меня. Ее темные, как индейская ночь, глаза стали еще огромнее и прекрасней. Но в них теперь не заметишь ни мимолетного проблеска радости, ни намека на улыбку. Лишь щемящую тоску и страдание выражают они.

Ритмично шлепают по воде тяжелые весла, визгливо скрипят уключины… Сегодня — пятисотый день моего путешествия в страну Эльдорадо. Как-то ночью, не в силах уснуть из-за бешеных атак комаров, я почему-то подумал о том, каким будет пятисотый день нашего похода. Было это месяца три назад, накануне наших первых боев с полчищами Мачапаро. В ту бессонную ночь я был уверен, что за полтысячи суток мы сумеем добраться до благодатных земель Золотого касика и решил непременно запомнить этот особенный, юбилейный день. И вот он наступил. А что толку? Давно уже не думаю я об Эльдорадо, не помышляю ни о подвигах, ни о воинской славе. В восемнадцать лет я чувствую себя умудренным стариком, не способным обольщаться ничем. Кровь и страдание, жестокость и насилие — вот что вижу я каждый день. Тысячу раз проклял я в душе того хвастливого и честолюбивого Бласа де Медину, что некогда пленился фальшивым блеском испанской конкисты и отправился из тихого городка Медина-дель-Кампо искать приключений в таинственных Индиях. Что ж, ты сражался и убивал, и все же роль хладнокровного убийцы тебе не под силу, Блас де Медина. А ведь честных и благородных конкистадоров не бывает на этом свете. Живя в волчьей стае, ты должен был сам стать волком. Ты не стал — и этого хищники тебе не простят…

Заспанный Гонсалес, что-то недовольно бурча под нос, подошел ко мне и мотнул головой:

— Отдыхай…

Слава богу, смена, а то резь в стертых ладонях стала невыносимой. Я встал, с трудом распрямил спину и пошел на нос «Виктории». С наслаждением растянулся на досках и закрыл глаза — дело идет к полудню, а я уже выбился из сил.

— Что растянулся, сопляк! — услышал я голос Гарсии. — Убери ноги, слышишь? Ну!..

Я открыл глаза: рядом со мной стоял Гарсия де Сория. Он уставился на мои ноги, загородившие ему дорогу и, вероятно, ждал, что я незамедлительно подчинюсь и дам ему пройти.

Я оперся ладонями о палубу и сел. Потом неторопливо поднялся на ноги. Все клокотало во мне от еле сдерживаемой ненависти, но я дал себе зарок терпеть, терпеть и терпеть — я не хотел подвергать ненужному риску жизни Апуати и Мехии.

Увидев, что я безропотно уступил, Гарсия-Скелет насмешливо осклабился.

— То-то, юнец, — почти благодушно произнес он. — Умнеешь на глазах. Жаль, что поздновато спохватился. Ничего, ничего… Будешь как шелковый. И животы пороть краснокожим станешь не хуже Муньоса… А то ведь чистеньким решил остаться — ишь ты, умник! Ха!..

Длинная рука Гарсии потянулась к моему плечу, но дружеского объятия не получилось: я с отвращением отшатнулся.

Сория нахмурился. Злые складки резко обозначились в углах тонкогубого рта. Он оперся локтем о борт и будто невзначай поправил висящий у пояса меч.

— Спокойнее, парень, — холодно процедил Скелет. — Осторожней со мной, слышишь? Ты ведь у меня в руках, цыпленок. А то я обид не прощаю, хватит с меня твоих брыканий. Стоит мне шепнуть капитану, как ты скрывал тифозного или как помогал язычникам омагуа смыться из деревни — сразу угодишь на виселицу. Раньше у меня резону не было говорить — ждал, когда щенок золота поднаживет. Да только вижу — вовек не дождусь.

Гарсия саркастически хмыкнул, сплюнул за борт и продолжал:

— Признаться, думал я тебя приручить. Парень ты башковитый и отчаянный, такой был бы мне полезен. Тем более, что на золото тебе в сущности начхать. Не свяжись ты с этим вонючим еретиком Мехией, мы бы с тобой такие дела закрутили — ой-ой…

Мимо нас, припадая на раненую ногу, прошел Селис. Гарсия подозрительно проводил его взглядом, подвинулся ко мне поближе и произнес, приглушив голос до шепота:

— Слушай меня, Блас… Клянусь, я спасу тебя от лап инквизиции. Проклятый Мехия виноват во всем — он сбил тебя с толку. Так пусть же он и ответит за все. Расскажи патеру и сеньору капитану о его богохульных речах, донеси, как видел у него дьявольские когти и как нечистый огонь вырывался у него из смрадного рта… Ты отделаешься эпитимией[32], только и всего. А ему все равно гореть в адском…

Я не дал ему договорить. Мой плевок заставил его отпрянуть. Вытирая рукавом морщинистое лицо, Гарсия с холодным бешенством смотрел на меня в упор. Однако он даже не прикоснулся к мечу и, кажется, вовсе не собирался броситься на меня, чтобы отплатить за столь страшное оскорбление. Напротив, он спокойно скрестил руки на груди и с кривой ухмылкой покачал головой. Потом он сказал, равнодушно, даже почти миролюбиво:

— Ну, вот и поговорили… Ах, Блас де Медина, Блас де Медина!.. С каким удовольствием я своими руками затяну грубую веревку на твоей юной шейке. Но я обещаю тебе, дорогой мой Бласик, что ты еще успеешь полюбоваться, как твою ненаглядную дикарку станут поджаривать на костре. Боже, какое это будет чудное зрелище!..

Я сжал кулаки, тело мое напряглось.

— Но раньше подохнешь ты, проклятый убийца! — выкрикнул я, рванулся к Гарсии и обеими руками вцепился в его жилистое горло. Мы оба с грохотом рухнули на палубу. Над нами раздались встревоженные возгласы солдат, Я чувствовал, что кто-то пытается отодрать мои пальцы от шеи кастильца, что меня бьют сапогами в бока и спину, но в ту минуту я не думал о последствиях. Лишь одна мысль — успеть придушить негодяя — лихорадочно билась в моем мозгу. Я ощущал, как судорожно извивается подо мной его тощее тело, как слабеют его руки, которыми он царапал и рвал мое лицо. Еще немного — и он затихнет и никогда уже не будет осквернять воздух своим гнусным дыханием. Еще немного…

По меньшей мере шестеро солдат участвовало в освобождении горла Гарсии от смертельной хватки моих пальцев. Несмотря на мое яростное сопротивление, им все же удалось оторвать меня от Скелета. Исцарапанный, с залитым кровью лицом, в порванном в клочья камзоле, я стоял со скрученными за спину руками в галдящей толпе солдат и с ненавистью смотрел на безжизненное тело своего заклятого врага.

Увы, мне не удалось прикончить его. Гарсия шевельнулся, открыл глаза. С трудом сел на палубу.

— Эскривано… — сипло выдавил он. — Позовите эскривано… Я хочу при свидетелях… сообщить… об измене… Пусть он запишет… вы все… слушайте…

— В чем дело? — недовольно произнес капитан де Орельяна, подходя к толпе.

— Драка, сеньор капитан, — с готовностью пояснил Агиляр. — Медина чуть Сорию не придушил…

Орельяна нахмурился и бросил на меня быстрый укоризненный взгляд.

— Эскривано, — пробормотал Гарсия. — Где… эскривано?..

— Я здесь…

Франсиско де Исасага вошел в круг. В руках у него был свиток бумаги, перо и глиняная бутылочка с темной жидкостью, заменявшей чернила.

Гарсия тяжело дышал и ежесекундно глотал слюну. Только теперь его побагровевшее лицо начало приобретать обычный серовато-желтый, нездоровый цвет.

— Пиши, эскривано, пиши… Вот этот…

Гарсия с трудом поднял руку, и его длинный узловатый палец остановился на мне.

— Не нужно! — властно произнес Орельяна. — Этим мы займемся, когда…

— Сеньор капитан, индейцы! — раздался истошный крик с кормы.

Орельяна, сверкнув глазом, выхватил меч и поднял его над головой.

— Тревога! Все по местам! — скомандовал капитан. Потом взглянул на меня и кивнул альфересу:

— Этого забияку посадите на весла. Да проследите, чтобы снова не сцепились, ясно?

Де Роблес толкнул меня в бок, и мы, пригнувшись, побежали к лавкам гребцов. Я сменил на веслах Гонсалеса, которого это не слишком обрадовало: индейские стрелы уже свистели над бригантиной.

Наши арбалетчики и аркебузники тоже открыли огонь по приближавшимся лодкам туземцев. Остальные солдаты легли на палубу и стали наблюдать за сражением через бойницы, проделанные в высоких, недавно надстроенных бортах «Виктории». Атака индейцев не была опасной: дюжина каноэ с полусотней воинов не представляла для нас серьезной угрозы.

О Гарсии все забыли. Но он никак не мог примириться с этим.

— Куда же вы?! Эскривано! Сеньор капитан!..

Долговязая тощая фигура, покачиваясь, двинулась к носу бригантины, откуда Орельяна руководил боем. Вот Гарсия тронул капитана за плечо, тот обернулся и сделал нетерпеливое движение — отстань! Но кастилец, казалось, сошел с ума: он снова цепко схватил капитана за плечо.

— Ты не смеешь прощать изменника, капитан! — хрипло выкрикнул он.

— Убирайся к дьяволу! Нашел время. Успеем! — гневно воскликнул Орельяна и смахнул руку Сории.

Гарсия выпрямился во весь рост. Он был вне себя: жажда немедленной мести владела им. Он повернулся, нашел меня взглядом и, оскалив белозубый рот, хрипло засмеялся. Оборванный, заросший щетиной, он был похож на безумного нищего.

— Ага! — завопил он. — Капитан не простил тебе, паршивый юнец!.. Скоро мы тебя — того… Ха-ха!..

Скелет хотел добавить что-то, но раздался тихий свист, и длинная индейская стрела вонзилась ему в руку, чуть пониже локтя. Гарсия охнул, сел на палубу и стал бережно вытаскивать впившуюся в мякоть руки стрелу.

— Удирают! Сантьяго, удирают! — заорали арбалетчики Селис и Бургос. Действительно, индейские каноэ спешно удалялись от наших бригантин, направляясь к еле видной полоске далекого берега. Бой был окончен, враг бежал, и солдаты, возбужденно переговариваясь и смеясь, поднимались на ноги. Я продолжал грести.

— А-а! Что это? Аа-а!! — жуткий вопль Гарсии заставил меня вздрогнуть и поднять голову. Гарсия-Скелет с ужасом глядел на окровавленную стрелу, от которой ему, наконец, удалось освободить руку. Я не понял сначала, отчего пустячная рана привела его в такой ужас, и в первое мгновение решил, что мой враг рехнулся.

— Яд! — воскликнул Агиляр, тщательно вглядевшись в наконечник стрелы. — Смотрите, смотрите же, черный сок!..

Даже гребцы не удержались от искушения посмотреть на отравленное оружие дикарей. Мы бросили весла и подошли к толпе, окружившей Гарсию. Лишь четверо индейцев гребцов продолжали скрипеть уключинами, помогая Великой реке нести бригантину к морю.

Я встал на цыпочки, оперся о плечи соседей и взглянул через их головы на раненого. То, что я увидел, заставило меня вздрогнуть. Гарсия, посиневший и страшный, трясся всем телом и молчал. Глаза его казались стеклянными, на губах выступила пена.

— Эй, Сория, что с тобой? — участливо склонился над ним широкоплечий Хуан де Элена.

Гарсия не отвечал. Но когда де Элена попытался было подхватить его под мышки и поставить на ноги, кастилец забился в конвульсиях, закатил глаза и забормотал:

— Измена… Они бежали… Сжечь еретиков, сжечь… О, проклятие!.. Не хочу, не хочу-у-у-у!.. Отомстите им, они — изменники… Я сам, только сам…

Длинное сухопарое тело Гарсии-Скелета безжизненно повисло на руках солдат.

— Готов, — хмуро сказал де Элена. — Упокой его душу, дева Мария…

Солдаты сняли шлемы, над ухом у меня кто-то зашептал молитву. Патер Карвахаль и Франсиско де Орельяна — оба с черными повязками через лицо — склонились над умершим Гарсией.

— Да, умер, — сказал Карвахаль и перекрестил труп кастильца.

— Отнесите его на корму, — мрачно сказал капитан.

— Сеньор! Перед смертью он говорил о какой-то измене… И о мести. Что бы это все значило?

Широкобородый Муньос — один из друзей Гарсии — исподлобья смотрел на капитана. Однако на его вопрос ответил не Орельяна, а патер Карвахаль.

— Наверное, Муньос, он бредил, — устало произнес святой отец. — Не о мести сейчас надо думать, а о прощении его души… Отнесите же его на корму, вы слышали, что сказал капитан?

— Нет, это не бред! — раздался звенящий голос.

Хуан де Аревало энергично пробивался сквозь толпу. Его красивое лицо было бледным, как полотно, глаза смотрели решительно и сурово.

— Хуан? — удивленно вскинул голову Франсиско де Орельяна. Тень беспокойства скользнула по его лицу.

— Не бред! — снова горячо воскликнул мой бывший друг. — Знайте, солдаты, что среди нас есть изменник и еретик. Совсем недавно он был верным христианином и честным дворянином. Но индейская колдунья, видно, опоила его дьявольским снадобьем, и теперь он совсем другой… Он клевещет на нашего короля, называет всех нас сворой бандитов…

Солдаты возмущенно зашумели, послышалась негодующая брань.

— Он готов отречься от бога и стать язычником… — продолжал Хуан, и снова в толпе раздались злобные выкрики и ругательства.

— Он даже попробовал удрать вместе со своей ведьмой к нашим врагам, но мы его поймали и…

— Кто он? Предатель! На виселицу его! — заорали во всю глотку солдаты, потрясая кулаками, и голос Хуана утонул в их зычном реве.

— Я!

Тогда я ничуть не боялся этих озверевших убийц и бездумных фанатиков. Они отпрянули от меня, как от самого дьявола, а я… Я с улыбкой сострадания смотрел в тупые, искаженные злобой рожи, и от души жалел их, ожесточившихся слепцов, в сердцах которых не осталось уже ничего человеческого. Я знал, что сейчас они бросятся на меня и, быть может, изрубят на куски или вздернут на мачте, но страха не было: была лишь ненависть, и презрение, и жалость к ним.

Первым опомнился капитан. Он мгновенно оценил обстановку и решил не допустить кровавого насилия надо мной. Обнажив меч, он крикнул:

— Ни с места! Приказываю слушать!

И затем быстро скомандовал:

— Муньос, Домингес и Сеговия! Обезоружить его и привязать к мачте! Гонсалес, Перучо и Бургос, схватите ведьму! Прикрутите ее с другой стороны! Остальным не двигаться с места!

Когда дядя опутывал меня толстой веревкой, он не смотрел мне в лицо. Но по его повлажневшим глазам я заметил, что железный Мальдонадо потрясен и взволнован. Видно, бывалый конкистадор понял, что теперь дела мои совсем плохи. Я не видел, как привели Апуати, но когда ее привязывали, услышал прерывистое дыхание девушки.

Мы оба молчали и никак не реагировали на издевательские шутки и грязную брань солдат.

— Солдаты короля! — величественно произнес Орельяна, когда нас с Апуати, наконец, прикрутили к мачте спинами друг к другу. — Вы знали Бласа де Медину как отважного воина и верного друга. Но человеку трудно устоять перед соблазном дьявола. Языческая ведьма задалась целью погубить христианскую душу юного идальго, и это ей почти удалось. Слава богу, мы вовремя пришли к нему на помощь. Мы не допустим, чтобы его душа отправилась на небо, обремененная тяжестью грехов, и потому дадим Бласу возможность искупить их подвигами во имя бога и короля. Святая инквизиция впоследствии определит ему меру наказания, а пока он здесь, с нами, мы прикуем его к веслам, лишим оружия и будем обращаться с ним, как с презренным индейцем… Наши святые отцы наложат на него суровую эпитимию, чтобы душа его нашла свое спасение…

— Сжечь изменника! — со злостью выкрикнул кто-то из задних рядов.

Но с Орельяной спорить было опасно.

— Нет! — загремел он и метнул грозный взгляд в сторону, откуда раздался выкрик. — Он заблудший христианин, а мы — не сарацины. Но обещаю вам, солдаты, что сегодня вечером на нашей краткой стоянке вы разложите священный костер правосудия. Проклятая язычница угодит в костер, и я вместе с вами буду любоваться столь поучительным зрелищем!..

— Палачи! Жгите и меня! — в исступлении закричал я, но меня мало кто услышал — такой гам подняли обрадованные решением капитана солдаты. Все же на всякий случай дядя заткнул мне рот кляпом.

— Молчи, болван! — сердито прошептал он и, не в силах сдержать возмущение, отвесил мне звучную оплеуху. Солдаты радостно заржали. А Франсиско де Орельяна грустно покачал головой, ханжески вздохнул и, обратившись к де Роблесу, нарочито громко сказал:

— Несчастный юноша! Языческий дурман затуманил его голову. Ничего, скоро все пройдет… Святые отцы помолятся за него…

Тонкая улыбка тронула его губы, и он равнодушно повернулся ко мне спиной.

Солдаты разбрелись по бригантине, а мы с Апуати остались, привязанные к своему позорному столбу. Я слышал, как девушка тихо всхлипывает, называет меня по имени, по-индейски оплакивает нашу судьбу. Но я не мог утешить ее — говорить мне мешал вонючий кляп. Впрочем, не будь кляпа — все равно, чем бы мог я облегчить страдания девушки, которой оставалось жить всего несколько часов?

Внезапно я подумал о Мехии. Хуан в запальчивости забыл назвать его имя. И капитан промолчал. Конечно, Орельяне плотник еще пригодится, но отчего же Хуан до сих пор не разоблачил Диего Мехию? Невероятно, чтобы Диего оказался предателем и трусом, как Эрнандес. Почему же его щадит Хуан?

И тут я вспомнил печальные слова Хуана де Аревало, которые он мне сказал во время ночного дежурства в селении Винном: «Я помогу тебе. Я спасу тебя, мой любимый друг, от этого страшного наваждения… Я вырву твою душу из когтей сатаны!..» Так вот о каком спасении говорил тогда Хуан! Он не выдал Мехию, потому что ему, гордому и честному идальго, противна даже мысль о доносе или предательстве. И меня он не предал, нет, он считает, что вырвал мою душу из когтей сатаны! Несчастный глупец! Из любви ко мне он готов искалечить мою жизнь, лишить любимой девушки, покрыть позором имя… Насколько же прав был Диего, когда говорил о фальши и лицемерии нашей христианской морали. Даже таких кристально чистых людей религия превращает в кровавых палачей и свирепых глупцов… Как же теперь верить в божественную справедливость, если всюду, где слышится имя божье, встречаешь лишь ханжество, ложь, насилие, стяжательство и обман? Нет, не нужен мне такой бог…

Погруженный в глубокие раздумья, я не замечал, как летели часы и минуты. Наступал вечер, сумерки стали густеть. Бригантины все так же уверенно разрезали желтые воды Великой реки, капитан Орельяна с де Роблесом и Мальдонадо приглядывались к берегу, выбирая удобное место для стоянки, солдаты спали, играли в кости, болтали, лениво переругивались. Время от времени кто-либо из них, чтобы развеять скуку, подходил ко мне или к Апуати, отпускал пару гнусных шуточек и снова отправлялся на свое место.

Неожиданно я различил какой-то слабый шум. Он доносился откуда-то издалека, явно — с востока, куда мы плыли. Через некоторое время мне показалось, что непонятный шум усилился. Теперь его услышали и другие. Солдаты забеспокоились. Но особенно разволновался пленный индеец гребец. Он бросил весла и в страхе воздел руки к небу.

— Поророка! Поророка! Поророка! — испуганно воскликнул он. Когда его подвели к Орельяне, пленный, поглядывая в сторону все усиливающегося шума, стал что-то горячо говорить капитану по-индейски.

Орельяна серьезно выслушал его и кивнул.

— Внимание! — громко сказал он. — Индеец говорит, что приближается поророка[33] — ужасное чудовище. Оно идет с моря и все уничтожает на пути. Конечно, дикарь несет чушь, но мне самому не нравится эта музыка. Приказываю немедленно повернуть бригантины к берегу и спрятать их вон в той речушке. Быстрее!

«Виктория», а за ней и «Сан-Педро» медленно развернулись и направились к устью неширокой речки, которая впадала в Великую реку чуть ниже по течению. Тем временем шум со стороны моря и в самом деле стал напоминать рев огромного рассерженного чудовища. И вот, когда наши бригантины уже, казалось, благополучно достигли цели — спокойной бухты в устье речонки, на горизонте показалась светлая полоса. Несмотря на сгустившиеся сумерки, было хорошо видно, что загадочная белая пелена перепоясывает Великую реку по всей ее необъятной ширине. Она приближалась к нам с большой скоростью, страшный рев сотрясал воздух. Гребцы, не щадя рук, лихорадочно бросали длинные весла на воду и из последних сил старались ускорить движение бригантины.

И вдруг мы с ужасом увидели, что светлая полоса, бегущая по реке, не что иное, как громадная, в три человеческих роста волна. Стена воды поднялась за кормой «Виктории». Если бы мы чуть замешкались и не успели войти в русло речушки, от наших бригантин остались бы мелкие щепки. Впрочем, и сейчас им пришлось не сладко: в одно мгновение все было охвачено бешено ревущим и пенящимся водоворотом. Лишь краешек поророки захватил нашу бухту, но и этого было достаточно, чтобы нам показалось, будто мы переживаем второй всемирный потоп. Чуть солоноватая вода словно молотом ударила по моему телу, ослепила и едва не задушила меня.

Бригантина закружилась на месте, бурные потоки неслись по ее палубе. Солдаты, барахтаясь в них, судорожно цеплялись за все, что попадалось под руки, чтобы не оказаться за бортом. Их стоны, крики, вопли тонули в грозном рычании поророки.

Чудовищная стена воды пронеслась дальше на запад, но сильные волны по-прежнему швыряли потерявшую управление бригантину из стороны в сторону. Я слышал, как Франсиско де Орельяна осипшим голосом подзывал к себе солдат и отдавал им распоряжения. В наступившей темноте на залитой водой бригантине царили неразбериха и хаос. Кто-то бегал, кто-то кого-то звал, солдаты скользили и падали, проклинали все. и вся. Но вот капитан приказал готовиться к высадке: справа от «Виктории» темнели силуэты высоких деревьев, которые росли на берегу спасшей нас речушки. Все солдаты, кроме гребцов, перебежали на правый борт и пристально вглядывались в темноту, пытаясь определить место, где можно было бы причалить без особого риска.

Черная фигура в долгополой сутане, неожиданно выросшая рядом с мачтой, заставила меня вздрогнуть.

«Монах де Вера, — промелькнуло у меня в мозгу. — Что ему нужно от меня?»

Человек в сутане склонился над моими руками. Блеснул нож, и я почувствовал, что веревки, опутывающие меня, ослабли и соскользнули с тела.

— Бежим! Прыгай с левого борта. Речка узкая, переплывем… Смелее, Блас!

Мехия! Это он, мой верный друг!

Я выхватил изо рта кляп.

— Апуати, — с трудом проговорил я. — Освободи ее скорей…

Но Диего и без того уже трудился над веревками, впившимися в тело индианки. Готово!

— Теперь в воду, — шепнул Диего и быстрым движением сбросил с себя сутану отца де Веры. Крадучись, мы сделали несколько шагов по направлений к левому борту. Сзади нас по-прежнему слышались пререкания солдат, спорящих о том, где лучше всего причалить. Слава богу, нас никто не заметил. Вот и борт.

— Стой! Кто здесь? — раздался вдруг негромкий окрик, и знакомый силуэт Хуана де Аревало шагнул к нам из темноты.

Мы пригнулись и затаили дыхание.

— Это я, Мехия, — спокойно произнес Диего. Как ни в чем не бывало он приблизился к Хуану, заслонив нас с Апуати своей кряжистой фигурой.

— А кто там еще с тобой? — неприветливо спросил Хуан. Он явно подозревал неладное.

— Никого, — удивленно ответил Диего. — Никого нет…

— Ну-ка, я посмотрю…

— Прыгайте! — сдавленным голосом крикнул Диего, и тотчас я различил, как Хуан тяжело рухнул на палубу, подкошенный коротким ударом ноги Мехии.

Я подтолкнул Апуати, и она бесшумно скользнула в воду. Еще секунда — и холодная вода сомкнулась над моей головой. Я вынырнул на поверхность и быстро поплыл в темноту.

— Сюда! На помощь! Убежа…

Видимо, Мехия ладонью зажимал рот Хуану. Но почему он медлит, почему не прыгает за нами вслед?

Я оглянулся на бригантину и с трудом различил две смутные тени, мечущиеся вдоль борта. Моего слуха коснулось звяканье скрестившихся мечей.

Диего! Неужели он не сможет бежать?!

Я чуть было не повернул назад. Но это было бы слишком бессмысленно, теперь я ничем не мог помочь своему другу.

Яростные вопли разъяренных солдат доносились с «Виктории». Какое счастье, что у них нет каноэ, тогда бы они легко догнали нас.

— Апуати! — позвал я негромко и чуть не захлебнулся волной, ударившей в лицо.

— Я здесь, — послышался тоненький голосок индианки. Она значительно опередила меня и, видимо, уже приближалась к берегу.

Я приналег и скоро почувствовал, что ноги мои касаются дна. Да, вот он, берег!.. Увязая в иле, я выбрался из воды и плюхнулся на мягкую землю, поросшую густой травой.

— Апуати! — снова позвал я.

Послышались легкие шаги. Девушка опустилась на траву возле моих ног и нежно обняла меня за плечи.

— Надо идти, Блас, — шепнула она. — Надо прятаться… Нельзя ждать.

Она тихонько засмеялась, вскочила на ноги и потянула меня за рукав.

— Диего… — печально произнес я. — Что с ним?.. Подождем его, Апуати…

Она снова опустилась на землю и обхватила колени руками. Может, час, а может, два мы сидели в полном молчании и ждали. Напрасно.

Потом я решительно встал и подал руку девушке.

— Идем…

И мы, взявшись за руки, пошли туда, где в ночной тиши чуть слышно шелестела на ветру невидимая листва индейского леса…