Моим родителям и брату, с любовью

Этот февраль солнечный. Каждый день шелестит и слепит, дразня периферийное зрение, словно комок магнитофонной ленты, зацепившейся за куст. По утрам я выбираюсь из своей конуры и брожу по городу, взбудораженный и счастливый. Я вдыхаю запахи кофе и омлета из чужих окон, запахи прирученной оранжерейной земли из магазина цветов и еще чего-то: наивного, милого — так пахнет на ладони оранжевая метка божьей коровки. Но я всегда упускаю час, когда день надламывается и я внезапно оказываюсь в совсем другом городе: голодном, спешащем, неприятно, по-муравьиному, деловитом. Мне следовало бы заранее позаботиться об убежище. Найти какое-нибудь тихое кафе и пересидеть всю эту суету там. Но, похоже, в городе таких нет. Из открытых дверей одинаково пахнет разогретой едой и доносится звяканье посуды, тонущее в такой же, как еда, многократно разогретой музыке. Иногда я наконец нахожу, что ищу, — тишину и белоснежную флотилию столиков в углу. Но когда уже прикидываю, где бы там устроиться, то встречаюсь взглядом с хозяйкой, и столько в этом взгляде любопытства, жадного и простого, как рев бегемота, что я, не замедляя шага, прохожу мимо. Постепенно во мне накапливается усталость, которая к вечеру превращается в боль. Это боль бездомности, и каморка, в которую я возвращаюсь по вечерам, ничем тут не помогает. Теперь, когда у меня нет ни мебели, ни утвари, я остро чувствую вес того, что ношу в себе, так бывает, когда зависаешь на полустанке с кучей вещей.

Как-то раз, устав бродить, я сел за столик в маленькой пиццерии, пододвинул к себе картонку из-под пиццы, неожиданно чистую и приятно-твердую, и написал: «Начинаю эту историю не без тайного трепета, ибо…»

Я всегда любил начала. Не припомню ни одного бездарного. Возможно, начало — это детство книги, время, когда феи приносят свои дары к изголовью колыбели. Но все-таки какую смелость нужно иметь, чтобы выплывать в открытые воды романа. Я почти физически ощутил это пароходное движение — неуклюжий мучительный разворот в крохотной бухте. Кажется, стоит лишь выбраться туда, на простор, и дальше все пойдет само собой.

Я вновь вышел на улицу и направился в магазин канцтоваров. Купить ежедневник и писать туда? Это защитило бы меня от любопытных взглядов. Сидит себе человек, планирует свой день. Я раскрыл несколько — наугад, но все они были расчерчены с такой угодливой агрессивностью, словно хотели сказать: «Седьмого января у тебя десять дел и восьмого десять, а вот девятого — выходной, — теперь тебе полагается отдыхать, расслабься уж так и быть, бедолага». Если бы я и принялся записывать туда свои мысли, это выглядело бы как война карикатурного мятежного духа с таким же карикатурным писчебумажным диктатом. Не удержавшись, я взял в руки и прелестный молескин, обтянутый голубым шелком, на котором лениво извивались викторианские сорняки. Такой мне не подходил, но как приятно было провести пальцем по золотому обрезу. Я обошел уже все полки, все еще не понимая, что ищу. Нужно было либо уходить ни с чем, либо покупать обыкновенную ученическую тетрадку и смириться с мыслью, что писать мне будет так же тяжело и неудобно, как неудобно делать все остальное: разнашивать новую обувь, влезать в слипшиеся, пересохшие на бельевой веревке джинсы — так же неудобно, как жить. И тут я заметил бумажные блоки — листы, попросту склеенные по корешку, но не имеющие обложки. Вот они мне подходили. Отсутствие обложки как-то успокаивало: в обложке слишком много торжественности. Некоторые из блоков были цветными. Я перебирал их, пока мне не попался синий. Это довольно нелепая штука — темно-синяя бумага для письма. Но не более нелепая, чем взрослый человек, озабоченный тем, чтобы кто-то не заглянул ему через плечо и не прочел его опусы. Я направился к кассе. «А ручку вам какую?» — спросил продавец. Я ожидал этого вопроса и уже заранее ликовал, зная ответ: «Ручку? Конечно же, темно-синюю!»

Я отодвигаю штору и прохожу в темноту зала. Сильвия сидит на сцене с голой грудью, а Ицхак Зобак водит по ее левой груди указкой. От неожиданности я роняю палку, но, к счастью, она падает на мягкое покрытие, и никто из зрителей не оборачивается. Я прислоняюсь к стене и начинаю думать. Возможно ли, что за те полдня, которые я провела в своей комнате, мир мог измениться до неузнаваемости? Наверняка произошли какие-то неизвестные только мне события планетарного масштаба, благодаря которым человечество сделало несколько гигантских шагов к бесстыдству. Я вполне могу себе это представить. Я могу представить себе все что угодно, но вовсе не потому, что за свою жизнь успела так уж много повидать. «У тебя старые глаза», — говорила мне мама, когда я была еще маленькой девочкой. И вот сейчас мои старые глаза видят что-то невообразимое. Может быть, пока моего появления никто не заметил, стоит отрулить обратно, в коридор, а затем запереться у себя и послушать новости? Но я решаю дождаться конца лекции. Зобак кладет руку Сильвии на грудь и произносит: «Вот так, не спеша, словно пересыпаешь песок. Но в случаях, когда мышечная ткань плотная, этот метод не годится, и больше подходят круговые движения, как я уже показал раньше». Затем он берет Сильвию за плечи и сдирает с нее кожу. Две увесистые груди вместе с кожей шлепаются Сильвии на колени и начинают сползать на пол. Она подхватывает муляж за лямки, встает, стряхивая ниточки со свитера, и передает грудь Зобаку, словно тяжелый рюкзак. «Поможешь потом донести это до машины? Я даже в армии таких тяжестей не таскал», — говорит он ей, картинно сгибаясь под весом «рюкзака». В зале поощрительно, но жидковато хихикают — всем понятно, что сейчас прозвучала одна из постоянных шуточек доктора Зобака, домашняя заготовка, которую он, как и грязноватый муляж, таскает по своим оздоровительным лекциям.

Я пока не пропустила ни одной, но хожу сюда вовсе не ради его наставлений и глупых шуточек. Этот небольшой зрительный зал для меня — полигон. Я шаг за шагом отвоевываю территорию, которая еще недавно была для меня недоступной.

Зобак выступает здесь каждую неделю, видимо, пансионат закупил у него оптом целый цикл. Иногда ему по дружбе ассистирует Сарит, здешний психолог, но чаще, как сегодня, медсестра Сильвия. На своей первой лекции доктор заявил, что будет считать свою работу успешной, если каждый из нас научится спокойно произносить слова: «какать», «писать», «сношение» и «рак». Он сказал, что попытка заменить эти слова другими приводит к отрыву от внутренней жизни тела. «А можно, я буду говорить "трахаться"?» — спросил его тогда Лиор Штуль. Его за глаза называют «агентом». Он якобы служил когда-то в «Моссаде». Правда это или нет, я не знаю. Факт, что ходит он гоголем, и рядом с ним всегда какая-нибудь дамочка. Иногда даже не одна. Сейчас он тоже сидит в окружении «маргариток» — так я называю про себя его подружек. Несколько седых голов и одна рыжеватая: это его компания, они каждую ночь играют в столовой в преферанс. Но доктора Зобака тогда было не так просто смутить: «Нет, — сказал он, — "трахаться" не подходит. Слово не должно нести агрессивной коннотации». Лиор пытался еще что-то возразить, но куда ему было до доктора, тот словно включил дополнительную мощность (видимо, он включал ее всегда, когда бравые типы вроде Лиора ему возражали). Теперь он говорил намного громче: «Потому что какать, писать и болеть раком — это нормально, — вещал он с интонациями пророка, передающего народу откровение. — Нормально, милые вы мои!»

Невероятно забавной была та первая лекция. Я едва удержалась, чтобы не описать ее всю Голди, но получилось бы чересчур громоздко и не по делу.

Здесь принято слегка презирать Зобака: говорить, что его лекции слишком популистские, и что посещать их стоит исключительно для развлечения. Но некоторые при этом добавляют, что он какой-никакой, а дипломированный врач, так что можно, в конце концов, и послушать, что он там говорит, если игнорировать тупые шутки. Зобак же упорно продолжает так шутить, потому что видит перед собой полные залы — замкнутый круг. Впрочем, даже здешняя директриса Мирьям сказала недавно при мне: «Он не на должном уровне, не для нашей публики, хотя, с другой стороны…» Она так и не договорила, что «с другой стороны», но я, кажется, поняла. В «Золотом чемпионе» живут обеспеченные и образованные люди, но, пока мы здесь ставим любительские спектакли и совершенствуемся в бридже, откуда-то, с другой стороны, к нам подступает простота. Телу, решившему выжить любой ценой, плевать на красоту формулировок, оно презирает эвфемизмы. Уродливая простота старости и смерти — она где-то близко, как река, что чинно протекает сквозь город, но в любой момент может вырваться из гранитных берегов и затопить все. Нет больше ленивых изгибов, сообщающих имперскую величавость городским видам. Теперь это река-погромщик, и в ее мутных потоках вплывает на шутовском троне атаман Альцгеймер в слюнявчике, залитом манной кашей, и с треснутым моноклем в глазнице. Взрезаются перины, выкидываются на всеобщее обозрение многолетние страхи и семейные тайны; хрупкие, как фарфор, хрустят под ногами домашние прозвища… Говорят, бывшие солдаты, побывавшие в серьезных переделках, спустя десятилетия узнают друг друга по взгляду, описать который невозможно. Таким обмениваются иногда и здесь, в «Чемпионе»: «Хватит ли у тебя сил выстоять со мной, подпирая ворота, когда с той, другой стороны, в них будет ломиться пьяная банда Простоты?»

Но, кажется, я слишком драматизирую. Зобак всего лишь зашибает деньгу, когда в обнимку с боевой подругой — резиновой грудью — разъезжает по таким местам, как наш «Чемпион». Наконец он сходит со сцены. «Постойте, не расходитесь, — кричат в зал Мирьям и Сарит, — мы должны обсудить несколько организационных вопросов».

В своем письме Голди я подробно описала здешний актовый зал, ведь культурные мероприятия — важнейшая составляющая жизни пожилых людей. Разумеется, там упомянуты ступеньки, нарушающие элементарные представления о безопасности. Когда свет в зрительном зале гаснет, их почти не видно, и запросто можно споткнуться.

Я прохожу к середине зала и присаживаюсь с краю. Прямо передо мной сидит Цви Аврумкин в своей шляпе. Она из великолепного фетра сложного зеленого цвета, и в комплекте с розовыми ушами (сияюще чистыми, покрытыми нежным девичьим пухом) вызывает у меня неожиданный тактильный аппетит. (Так, бывает, хочется потрогать мох или снег.) По правде говоря, мне тяжело касаться предметов, находящихся вне моей комнаты. Я превозмогаю себя даже перед тем, как сесть на стул в столовой, обитый чуть белесым, как обложенный язык, красным плюшем. Так что шляпа Цви — приятное исключение из правил. Я вдруг замечаю, что эта шляпа начинает подрагивать, как петушиный гребешок. Тем временем Мирьям говорит что-то про ремонт бассейна, новое расписание кружков и борьбу с вредной плесенью в комнатах. Едва заведующая замолкает, как шляпа Цви уплывает вверх — он встает.

— Я хотел бы поднять здесь один очень важный вопрос.

Несколько серых маргариток в переднем ряду переглядываются. Мирьям и Сарит приветливо кивают Цви, но их глаза затуманиваются, словно затягиваются тончайшей пленкой, по которой так легко узнать врачей и соцработников. Возможно, где-то, в глубине их тела, работает особая железа, которая выбрасывает гормон гериатрического терпения. Сейчас оно им понадобится. По правде говоря, Цви стоило бы перейти отсюда в настоящий дом престарелых, где за ним бы присматривали. На этой неделе он уже дважды возвращался в пансионат на полицейской машине, потому что забывал дорогу. Есть у него и другие странности, к счастью, более безобидные, чем бродяжничество: он создает футуристические натюрморты из еды. Что ни день, уборщица со скорбным видом выносит из его комнаты башню из дюжины йогуртов, на вершине которой громоздится ком перепутанных спагетти, а рядом бутылка молока, из которой торчит морковка с нанизанными на нее ломтиками селедки.

Цви наконец встает, дожидается, пока станет тихо, и произносит:

— Я должен рассказать всем… — он слегка задыхается, у него одышка. — Я должен сообщить, что здесь происходит нехорошее.

— Вы о чем это? — спрашивает директриса Мирьям.

— У меня постоянно пропадают вещи!

— Расскажите, что у вас пропало.

— Фотографии у меня пропали! Такого еще не было, это что-то новенькое, да!

Пленка, туманящая взгляды Мирьям и Сарит, становится еще заметней. Видимо, они представляют себе, как Аврумкин крошит фотографии в недоеденный суп или выкидывает их из окна.

— Но здание охраняется круглые сутки, — говорит Сарит. — Скорее всего, ваши фотографии найдутся, Цви. Я вот иногда — не поверите — все утро ишу очки.

Про очки она говорит с особым выражением доверительной радушной простоты. Такие фразы приберегают для финала политики, когда встречаются с народом. Но Цви не так-то легко утихомирить, к тому же сейчас он выглядит на удивление трезво, словно никогда в жизни не выкладывал из еды абсурдные натюрморты. Он продолжает настаивать на своем.

— Происходит нехорошее… Безобразие…

— В ближайшие месяцы все корпуса «Чемпиона» будут оборудованы камерами слежения в целях безопасности, — вступает Мирьям.

Известие о камерах в коридорах веселит компанию преферансистов с Лиором во главе. Они толкают друг друга в бок, хихикают и вспоминают какие-то перебежки по коридору. Бедного Цви уже никто не слушает, и он опускается на место. Конец спектакля.

В театре зрители всегда разделяются на две категории: одни едва могут дождаться, когда прозвучит финальная реплика, и кидаются к выходу, словно их здесь силой удерживали. Другие — наоборот: хлопают до посинения и лезут на сцену. Эти уверены, что леди Макбет зачахнет без их упревшего в целлофане букета и уродливой чеканки.

Еще недавно я тихонько выходила из зала до того, как зажгли свет, но вовсе не потому, что спешила. Весь этот концертный ритуал, начиная от неспешного фланирования по фойе и заканчивая прощальными аплодисментами, был для меня невыносим. Но еженедельные упражнения помогли. Теперь я ничем не отличаюсь от обычного зрителя, который сидит на своем месте и прикидывает, стоит ли ему пробираться к выходу или подождать, пока толпа рассосется.

Но сегодня мне придется карабкаться на сцену, словно это я ретивый зритель с букетом. Я хочу сообщить директрисе, что уезжаю, и назначить время приема в бухгалтерии, чтобы утрясти дела с выпиской из пансионата.

Мирьям и Сарит окружены плотным кольцом.

— Когда начинается курс лепки?

— В моей комнате протекает труба.

— Весь балкон мне загадили ее голуби.

— Нужны микрофоны для проведения юбилея.

Сарит и Мирьям держат круговую оборону и пока неплохо справляются. Вот к ним протискивается Ципора — моя знакомая, которая давно стала бы подругой, подпусти я ее чуть поближе. Она, похоже, прибежала сюда прямо из торгового центра: на ее руки нанизано по несколько пакетов из модных бутиков. Сегодня же вечером она побежит все менять, продавцы уже знают ее как облупленную. Ципора меняет все, что позволяется. Мне рассказали, что она постоянно переезжает из квартиры в квартиру, а когда это невозможно — меняет мебель. Жилые единицы здесь освобождаются не то чтобы очень часто, все-таки «Чемпион» не дом престарелых, а пансион для пожилых. При этом освобождение помещений бывает двух видов: простое и «печальное». Простое — это когда кто-то уезжает жить в другое место, а печальное — это понятно что. Разумеется, простое освобождение квартиры очень ценится. Для тех, кто недоволен своей, это возможность что-то изменить, и тут, разумеется, Ципора в первых рядах — она всегда недовольна. Сейчас она утверждает, что птицы мешают ей спать и непрерывно гадят, и что ей грозит голубиное бешенство, если она немедленно не переедет в крайнюю квартиру в левом крыле. «Нет, — отвечает ей Сильвия, — квартира уже занята, туда на днях вселяется новый жилец». «У нас будет новенький!» — вторит ей Сарит, и лица у обеих вдруг делаются нежными и загадочными. Это выражение может означать только одно: в пансионате поселится кто-то умеренно-знаменитый (настоящие звезды устраиваются где-то в других местах). «Кто же это, кто?» — спрашивают все. «Кто-то из кино, как и Стелла», — говорит вдруг Мирьям. Все смотрят на меня. Смотрят, потому что Цви у нас Моряк, Лиор — Агент, а я… Я — Актриса, — хотя никто не спрашивал меня напрямую, где и как я играла, как, впрочем, не спрашивают Моряка, на каких судах он ходил, и Агента, в каких странах он шпионил. Кто же это? — Теперь уже и мне интересно. Поломавшись для усиления эффекта, Мирьям наконец произносит: «Это Гидон Кит».

Похоже, мне не стоит торопиться съезжать. В бухгалтерию я, пожалуй, пойду, но только для того, чтобы оплатить еще месяц пребывания в пансионате. И надо бы уточнить часы приема у Сарит. У меня как раз закончилось снотворное.

— Вы же, наверное, с ним знакомы, Стелла? — спрашивает Мирьям. — Все снова смотрят на меня.

— Да, мы изредка пересекались. — Пусть понимают это как хотят, формулировка достаточно туманна.

— Так вот, он решил пожить в Иерусалиме.

Это «пожить в Иерусалиме» Мирьям произносит нарочито небрежно, словно торопливо латает небольшую брешь. Все, кто это слышит сейчас, возможно, думают об одном и том же: Кит для нашего заведения слишком крупная рыба. Видимо, последние два развода здорово опустошили его кошелек. Я чувствую, что должна что-то сказать, и наконец придумываю что. «Судьба», — говорю я значительно и при этом понимающе киваю. Это звучит нормально, здесь у нас часто произносят слово «судьба».

…

«Золотые холмы», «Золотые дни», «Золотая долина» — так обычно называют пансионаты для пожилых. Эти помпезные названия подкреплены еще и жуткими интерьерами. Причина здесь не в отсутствии вкуса. Пуфы и фальшивая бронза — то же самое, что и розово-перламутровые туфли сутенера: это указатели. Не увидь вы их, засомневались бы, стоит ли поселяться здесь. Плывущим по реке старости необходимо видеть на берегах позолоченные вазы — так они знают, что не сбились с курса.

Холл «Золотого чемпиона» — не исключение. Ячеистый коричневый потолок и мраморный пол (красновато-коричневый, похожий на срез окорока), словно пытаются отменить безумную и смелую архитектуру корпусов, которые и сейчас смотрятся слишком современно. Эти здания похожи на клочья смятой бумаги, брошенные разбушевавшимся великаном на самое дно долины. Вокруг корпусов — парк пансионата с аккуратными, вымощенными белым камнем дорожками. Парк ухожен лишь в центральной части, а к краям постепенно переходит в дикие пустоши, окруженные свалками строительного хлама и старыми ступенчатыми террасами, засаженными оливами.

Мне повезло. В моей квартирке нет особых архитектурных выбрыков. Только скошенный потолок в ванной да окна в виде сот, к которым, впрочем, быстро привыкаешь. Окно было первым, что бросилось в глаза, когда мне отперли мою будущую комнату. Прямо под ним был разбит палисадник, сбоку виднелся синий забор корта, а над всем этим парил Иерусалим, сияющий, как рафинад, рассыпанный по холмам. Посреди пустой комнаты в пыльном солнечном квадрате стоял мраморный пюпитр. Почему-то именно этот, неожиданный здесь, предмет вызвал во мне прилив острого счастья. Позже пюпитр забрали, оказалось, он был сломан, и завхоз его склеил, а пустую комнату использовал, чтобы никто не двигал его, пока не высохнет клей.

Я вселялась сюда лишь с парой чемоданов и потому ожидала неприятных расспросов. Но оказалось, что именно так выглядит типичный здешний новенький. Здесь часто селятся вдовцы и вдовы, ошарашенные неожиданной пустотой, образовавшейся вокруг. Не в силах разобрать вещи умершего, они попросту не находят другого способа отделить себя от застывшей жизни в опустевшей квартире, кроме как собрать самое необходимое и перебраться сюда, в «Чемпион», в такую же, как моя, светлую пустую комнату. Так космонавты отдаляются от космической станции на крохотном шаттле. Старая квартира — семейное гнездо — первое время остается запертой и нетронутой. Там хранится мебель, ковры и фотографии. Потом вещи заталкиваются в одну из комнат, в то время как остальные две — сдаются. Потом оказывается, что сдавать только две комнаты — невыгодно. Вещи перевозятся на платный склад либо в пристройку в доме детей старика. Сколько времени нужно, чтобы космонавт почувствовал, что его дом уже не там, на станции, а здесь, в шаттле? — Возможно, не так уж и много.

Агент Киви. Это прозвище появилось у нее лет в двенадцать. Оно, кажется, было из какого-то забытого фильма. Когда на бат-мицву ей подарили детскую энциклопедию, она первым делом нашла эту птицу и очень расстроилась. Она представляла себе тропическую изумрудную пташку: что-то вроде нектарницы или колибри, а оказалось, что киви — серый бесформенный комок и длинный клюв, который торчит обыденно и уныло, как вязальный крючок, из клубка серых ниток. Птица выглядела классическим неудачником. С тех пор она никогда не забывает ту птицу, и ей всякий раз приходится делать усилие и вспоминать, что она не агент Киви. У нее красивое имя: Мага.

Ее отец, Гидон Кит, часто говорил, что ход мысли сценариста похож на ход мысли преступника. Автор — единственный, кто знает, куда ведут запутанные линии сюжета, он должен быть расчетлив и аккуратен и не оставлять следов.

— Чехов говорил о ружье, которое должно выстрелить в третьем акте, — вещал Кит, подбегая к доске и тут же отскакивая от нее. — Все помнят о ружье, которое висит на стене, но забывают о трости, которую герой берет с собой, когда выходит из дому.

(Отца тогда пригласили прочесть лекцию студентам, а в садике у Маги был карантин, и отец взял ее с собой. Ей тогда было лет пять или шесть.)

— Предположим, что в одной руке у героя плащ, а в другой — трость, — продолжал Кит. — Предположим, он встречает знакомого и приподнимает шляпу. Окей, но как он это делает, если обе руки заняты? — Отец делал паузу, и маленькая Мага, сидевшая в углу, ждала, пока смех докатится откуда-то с задних рядов, как невысокая, ровная волна.

— Итак, помним о заряженном ружье, но и о палке не забываем. Мелочи, детали — не расслабляемся, держим их в голове, иначе…

— Так значит, фильм — это преступление? — это спросил студент с красивой бородкой.

— Разумеется, фильм — преступление! Ты забрал у зрителя полтора часа его жизни. Если ты облажаешься, тебе этого не простят.

Ее отец женился на матери лишь к сорока годам, и, когда он приходил за Магой в садик, а позже в школу, его принимали за молодого дедушку.

Когда она чуть подросла, они с отцом стали ходить в старый кинотеатр «Кипарис», которого давно уже не существует. Тогда, в 94-м, кинотеатр находился в старом здании с округлым, похожим на бульдожью морду, фасадом. Маге даже казалось, что иногда эта морда выглядела веселей, но чаще она была грустной. Наверное, потому, что тогда решалась судьба кинотеатра. Отец считал, что засилье видео либо окончательно его угробит, либо, наоборот, сделает культовым местом. Но прошло несколько лет, и место стало вовсе не культовым, а совсем нехорошим. Там устроили не то игорный дом, не то бордель. В конце концов здание перестроили до неузнаваемости: вычистили труху, как гниль из больного зуба, и теперь там торговый центр. Но до этой перестройки, в годы, когда дом-бульдог еще не пустился на старости лет во все тяжкие, а просто стоял без дела, Мага изредка проходила мимо. Ее удивляло, что одна деталь от бывшего кинотеатра все же сохранилась: бархатная штора на боковой двери. Похоже, это была именно та штора, которая слегка задевала ее щеку, когда они с отцом выходили из зала после сеанса.

…

— Он совсем не заботится о тебе! Он водит тебя на взрослые фильмы, которые интересны ему самому! — говорила мама. Это было правдой. Родители теперь были в разводе, и они с отцом, встречаясь лишь по выходным, иногда шли в «Кипарис». Цунами видео уже затопило весь мир, шелестя пленками дешевых кассет, но здесь это никак не ощущалось. В «Кипарисе» показывали качественное широкоформатное кино.

Первые кадры… Они врываются в твою жизнь, как грабители. Они говорят громко и требовательно. Они раздражают. Ты сопротивляешься этой яркости, громкости, резкости, но почему-то не уходишь. А потом все исчезает. Остается лишь чужая история, которая теперь тебе интересна, и ты добровольно отдаешь все, что у тебя в карманах.

Когда фильм заканчивался, зрители выходили через боковую дверь. Это было несправедливо. Их тихонько выпускали сразу же на улицу — из бархатной коробочки кинозала прямо на тротуар, словно бедных родственников или попрошаек. Как ослеплял солнечный свет! Как резали уши автомобильные гудки! Они шли понурой колонной, почти не переговариваясь, и с каждым шагом фильм расплескивался — с этим ничего нельзя было поделать. Дойдя до угла здания, они вдруг замечали другую колонну. На входе в кинотеатр стояли веселые нарядные люди. Они собирались войти в фойе «Кипариса». Через несколько минут начнется новый сеанс, и все повторится. Веселая очередь с любопытством посматривала на выходящих, пытаясь по их лицам понять, хорош ли фильм, и те приосанивались. Они делали непроницаемые лица. Они не хотели разбалтывать ничего. Они уже были сообщниками.

Когда она пошла изучать веб-дизайн, а вовсе не кино, как многие ожидали, отец ее похвалил, но что-то в его похвале ее уязвило. Непонятно было, рад ли он тому, что она идет по собственному пути, или тому, что теперь не должен за нее отвечать.

…

Денег, отложенных на ее учебу, хватало на университет и на оплату съемной квартирки, но на жизнь уже не оставалось ни шекеля. В первые годы она успела сменить пару работ: зимой устраивалась куда-нибудь официанткой, а на летних каникулах вела кружки в детском лагере в их же кампусе. Но вот на третьем курсе с зимней работой как-то разладилось. Она никак не могла войти в ритм. Подработки постоянно срывались.

В один из дней она шла по Яффо, поглядывая на двери кафе, где часто вывешивались объявления о поиске официанток, и неожиданно встретила Зива, старого друга отца. Зив был не похож на остальных отцовских друзей. Он не имел никакого отношения к богеме; в последние годы он заведовал одним из отделений полиции. Мага увидела, как сильно он изменился. Зив уже почти не отличался от стариков, сидящих в эти часы за столиками уличных ресторанчиков. Куртка и джинсы словно умышленно отстают от текущей моды на несколько тактов, в руке — сложенная газета.

Зив сообщил, что уже полгода как вышел на пенсию, жена со скуки выучилась на консультанта по фен-шую, но клиентов пока нет, и она взялась перестраивать их собственную квартиру.

— Сейчас там вскрыли пол. В моей комнате — Буря в пустыне[1], вот я и сбегаю. А ты чем занимаешься?

Мага рассказала, что ищет работу.

— Официанткой? Тебе это подходит?

Мага пожала плечами:

— Я и квартиры иногда убираю. Что я могу поделать… Нужны деньги.

— Но неужели…

Полицейские продвигались вперед черной гроздью, словно сцепленные чем-то невидимым, и мне ничего не оставалось, кроме как сделать беззаботный вид и идти прямо на них. В городе было напряженно, ожидались теракты, и наряды полиции дежурили на каждом углу, а я этого не учел. Выглядел я, конечно же, подозрительно. Я два дня не мылся, на лице — щетина, а на руке — синяк от капельницы, обведенный черной рамкой грязи, налипшей на остатках больничной клейкой ленты. Стоило полицейским попросить меня снять куртку… Да что там — им достаточно всего лишь увидеть мои зрачки, чтобы понять, что я их клиент. Пусть я и не террорист, но если они проверят данные и выяснят, при каких обстоятельствах я попал в больницу, то передадут меня соседнему отделу. Я шел, глядя себе под ноги, чтобы выражение пешей скуки на моем лице было более убедительным.

«Золотой чемпион», который я наметил себе целью, был уже недалеко. Я решил идти туда, потому что смутно помнил, что видел там не то павильоны, не то беседки, которые сошли бы мне сейчас для ночевки. Я приблизился к спуску в долину, где был расположен пансионат.

Вниз вел серпантин, огибавший террасы, на которых росли старые оливы. Наконец я ступил на дорожку пансионатского парка. Я не помнил, в какой его части располагались павильоны и сарайчики, которые когда-то здесь приметил. Пришлось просто идти наугад. Я шел быстро, ведь здесь уже можно было встретить охранника.

— Молодой человек! — Я замер, но сразу успокоился. Голос пожилой женщины, которая обращалась ко мне на русском, не нес никакой угрозы: наоборот — домашний, немного беспомощный, он был противоположным полюсом всего, чего я сейчас опасался. Я поднял глаза. Балкон, на котором стояла женщина, утопал в зелени, скрывшей всю остальную постройку, — похоже, это был банкетный зал — его я не заметил за зарослями. Теперь я увидел и железную лесенку, ведущую, видимо, на ресторанную кухню. Женщина с сигареткой стояла на первой площадке. Ее прическа напоминала свежестриженный газон, на который пролили оранжевую краску. Одета она была нарядно: в черную атласную рубаху с китайской вышивкой на необъятном бюсте. Я стоял, не зная, что ответить, но, похоже, она и не ждала ответа. — Молодой человек, миленький, помогите нам. Тут буквально пара минут. Нам сюда, видите, ящик подвезли, а мне самой не дотащить.

Убегать не стоило. Я поднял ящик и понес по лесенке, стараясь двигаться так, чтобы куртка не распахивалась и скрывала замызганную футболку. Потом мы долго шли по узкому коридору. На спине у нее было вышито огромное павлинье перо, которое смотрело на меня как круглый глаз: недоуменно и недоверчиво, словно зная обо мне все. Но вот мы оказались в служебной проходной комнатке. В приоткрытую дверь виднелся банкетный зал, где, похоже, начинался праздник. За столиком, заваленным обрезками стеблей и целлофана и заставленным салатницами, сидела еще одна дама. У нее была такая же короткая стрижка, как и у первой, но похожая уже не на окрашенный, а на выжженный газон. Она плакала. Я поставил ящик и пошел было к двери, но Рыжий газон кивнула мне на пустой стул. Мне некуда было спешить, к тому же, в глубине души я считал, что человек, отделенный от всех, к кому он мог бы вернуться, заслуживает чудесного шанса, как минимум одного. Не стоит отбегать от двери, которая приоткрылась навстречу. Я сел. Рыжая тоже подсела к столику боком, вздохнув, пододвинула к себе большое керамическое блюдо с фруктовым салатом и принялась есть, рассеянно подцепляя кусочки вилкой и покачивая ногой в бархатной туфельке.

— Я выкладываюсь! — вдруг произнесла Выжженный Газон голосом, гундосым от слез. — Я выкладываюсь, а они говорят, что я выделываюсь!

— Ну что вы, Миррочка! Кто же мог такое сказать! Мы же все видим, как вы жертвуете, и очень ценим, — сказала рыжая, печально разглядывая кусочек яблока на кончике вилки.

— Леночка, разве мне это надо? Только мне? Вот скажите, разве никто не знал, что реплики не написаны? Я ведь не напрашивалась, они сами просили. Почему я должна за всеми бегать? А шторы? А эти ящики? Почему я должна обо всем сама?

— Вы совершенно правы, Миррочка, — утешала Рыжий Газон. — В следующий раз не будем собирать деньги и заказывать. Сами все сделаем. Вы ведь такой хороший человек, все мы с удовольствием. Хотите… — Она отодвинула салат и вдруг просияла: — Хотите, я для вас селедку приготовлю?

— А реплики? — плакала Выжженный газон. — Что теперь с репликами будет? Мы же вдвоем должны были вести лотерею, я и он. Вот же, я выучила. — Она достала из сумочки смятый лист. — Я вот тут говорю: «А знаете ли вы, что в переводе с итальянского слово "лото" означает "судьба"?» А он отвечает: «Известно, что итальянцы немного суеверны, и потому…» — Она махнула рукой и опять заплакала. — Я что, сама буду себя спрашивать и сама отвечать? Как дура?

— Миррочка, а давайте так сделаем. Вы будете говорить, а молодой человек, вот, станет просто вынимать шарики с номерами, — сказала рыжая. — Это даже интересно получится. Так и скажем, что он здесь случайно. Он как бы — судьба.

— Судьба? — переспросила черная растерянно. Она уставилась на меня, потом как-то по-мальчишески шмыгнула носом. — А он что, так и останется в этой куртке?

…

«Номер четыре! Проходите на сцену! Дайте-ка нам на вас взглянуть, четверочка!» — голос Мирры, все еще осипший, усиленный микрофоном, едва не сбивал меня с ног. Вначале я, словно во сне, вынимал из огромной бутафорской шляпы шарики с номерами, но потом взбодрился. Обед, которым меня от души накормили в подсобке при кухне, превратился в пульсирующую энергию. Я уже давно заметил: стоит хорошо поесть, как туман болезненной странности, окутывающий мой мир, улетучивается без следа. Разве все не происходит само собой, так почему бы не расслабиться и не поддаться потоку?

Я представил себе, как сюда случайно заходит кто-то из моих бывших коллег по ивент-агентству и ему открывается печальное и поучительное зрелище. Парень, который два года назад организовывал самый элитарный из израильских фестивалей, теперь проводит клоунскую лотерею на чьем-то юбилее. Мысль об этом привела меня в восторг. Я с трудом сдерживался, чтобы не выхватить микрофон и самому не заговорить как ярмарочный зазывала. На сцену один за другим выходили стариканы и уходили в легком недоумении, вертя в руках плюшевые игрушки, веера и крохотные гитары. Видимо, накануне сюда перекочевал весь ассортимент китайского магазина. И все-таки я знал, что энергия, которая, казалось, бьется в кончики пальцев, может иссякнуть в любой момент, надо было немедленно ее использовать.

Только окончился розыгрыш лотереи, я выскользнул из зала. Теперь мой первоначальный план изменился. Раз уж судьба заманила меня в корпус пансионата, то стоит поискать убежище здесь. Нужно всего лишь найти подсобку, где можно было бы спрятаться на ночь. Я прошел по коридору, потом свернул в другой. Эта часть корпуса уже была жилой. Угрюмый вестибюль напоминал гостиничный холл. Что-то тараканье было и в деревянной обшивке стен, и в ужасных картинах, намалеванных коричневой слякотью. В углу стоял автомат с едой, заполненный шоколадками лишь двух видов: красными и желтыми, словно здесь играли две футбольные команды. Я направился вперед по коридору, похожему на интерфейс устаревшей стрелялки. На ковре бесконечно повторялся оранжевый узор, словно компьютер вновь и вновь генерировал одну и ту же кучку сухих листьев.

Я шел быстро, надеясь на вдохновение и кураж, которые помогали мне там, в зале, но они уже растаяли без следа. Вдруг за углом послышались шаги, торопливые и молодые, а главное, и это мне очень не понравилось, — неприятно-административные. Что говорить, если меня спросят, кого я ищу? Паника мешала мне придумать легенду. По обе стороны от меня были двери, ведущие в квартиры стариков. Я добежал до одной, которая показалась мне грязноватой и заброшенной. Может, это уже не квартира, а та самая кладовка уборщицы? Я рванул дверь на себя.

Внутри было совсем темно и пахло не как в служебном помещении, но и не как в жилом, чем-то смутно-знакомым, что я не мог вспомнить. Несколько секунд я стоял в темноте крохотной прихожей и прислушивался. Шаги в коридоре тревожили меня больше, чем мысль о том, что у комнаты, скрытой за плотной шторой, возможно, есть хозяин. Наконец шаги снаружи затихли, можно было выходить, но я медлил. Интересно, кто все-таки здесь живет? Я сделал два шажка вперед, к шторе, и попытался осторожно ее отодвинуть, как вдруг она рухнула вместе с карнизом. Алюминиевые кольца запрыгали по полу, и я стоял среди них, не в силах оторвать глаз от старухи, которая сидела в кресле в углу, освещенном настольной лампой. Она была маленькой и хрупкой. Узкое личико, серая волна волос, взмывшая и оцепеневшая от лака — старуха смотрела на меня одновременно бездумно и пытливо. Мне пришло в голову, что такое выражение лица бывает у некоторых цветов. А может, дело было в россыпи пигментных пятен на ее лице и руках, и это они делали старуху похожей на орхидею? Что делать, если сейчас она закричит? Но ведь я могу одним движением смять ее в рябой ком, смять, как старую газету! Эта мысль напугала меня так, что я застыл. Мне показалось, что если не двигаться и остановить время, то она отменится, словно ее и не было. Последнее из алюминиевых колец подкатилось ко мне, и мы со старухой, словно завороженные, смотрели, как оно звенит и бьется у самого моего ботинка. А потом я бросился вон.

Кабинет нашей психологини Сарит расположен на втором этаже. Гиблое место, ноги бы моей там не было, если бы не необходимость в снотворном. Все-таки получить его тут же, в аптеке, не выходя из здания, — большой соблазн.

Всю вчерашнюю ночь я не могла заснуть. Вначале собиралась пойти на юбилей, на который была приглашена по чистой случайности. Это был почти междусобойчик, «русская фракция» — как называют их здесь, но я стараюсь ходить на такие праздники; это для меня что-то вроде упражнений. Я оделась и накрасилась, но вдруг почувствовала, что не могу заставить себя выйти. Тогда я уселась в кресло и просидела там весь вечер. Заснуть все равно не получилось бы: музыка и вопли ведущей, проводившей какую-то лотерею, сотрясали наш корпус. Я уселась было писать Голди о проблемах звукоизоляции в здании, но пол и стены дрожали, и я почувствовала себя ковбоем, который пытается усидеть на норовистом бычке — пришлось отложить ручку. Шум и тишина — с ними все не так просто, как кажется. Многие из моих соседей по «Чемпиону» пришли жить сюда как раз для того, чтобы слышать чье-то покашливание за стенкой и голоса в коридоре.

— Заходите, Стелла! — Сарит что-то пишет, склонившись над журналом. — Так-так, какое у нас сегодня число? — Ее ручка на миг замирает над листом.

— Второе февраля две тысячи десятого года, вторник. Впрочем, дата прямо перед вами, на экране.

Сарит поднимает на меня глаза и улыбается. Она признает, что я распознала ее уловку. Сарит спрашивает дату, чтобы проверить, в уме ли ее очередной престарелый пациент. Лично мне кажется, что это довольно зыбкий критерий вменяемости, ну да ладно, ее дело.

Теперь она отмечает что-то в компьютере, а я рассматриваю россыпь мелких сувениров на ближней полке. Почему-то они напоминают мне сельское кладбище, увиденное когда-то в Румынии. В тех подновленных к весне могилках было что-то игрушечное. Иногда мне хочется спросить Сарит, зачем ей маятник без часов, который раскачивается в стеклянном цилиндре, словно донорское сердце, готовое к пересадке, или штопор в виде грека, танцующего сиртаки, но я стараюсь просто скользить по ним взглядом, ни на чем не останавливаясь.

— Ну и как у вас дела? — улыбается она, пересаживаясь в кресло.

Мне совершенно не о чем говорить с Сарит. Все, что мне от нее нужно, это снотворное. Вот уже месяц прошел, как я пью голубые шарики, а толку от них никакого.

— Мне нужно другое снотворное, посильнее, — говорю я.

— Неужели «Сонсон» совсем не помогает?

— Помогает, но недостаточно. Я долго ворочаюсь.

— Вы просто медленно засыпаете, но вы можете вставать чуть попозже.

Я начинаю злиться. Ночь — это единственное, что у меня есть. Время свободы, когда мои суставы не скрючены, и у меня ничего не болит. Время бесценного телесного благополучия. Мне жаль каждой секунды, что отбирает у меня бессонница.

— А сны вы видите?

Разумеется, вижу, но разговоры о снах навевают на меня скуку. Не могу поверить, что господа Фрейд и Юнг все еще в моде. Возможно, еще пара лет — и все эти теории об архетипах и компенсациях будут отменены и в конце концов попадут за стекло музейных витрин. Обветшалые экспонаты — они будут выглядеть так же наивно, как перстни с серебряным когтем для кровопускания, в которое так истово верили средневековые врачи. К счастью, Сарит сразу переходит к делу:

— Поменять «Сонсон»? Но ведь еще и месяца не прошло, Стелла. Ваш организм должен привыкнуть. Видите ли, я против наращивания оборотов. Думаю, разумней будет подождать.

Я не хочу ждать, но просить Сарит бесполезно. Она уже приняла решение, а значит, мне предстоят бессонные метания по нагретой постели. Я с удовольствием засела бы сейчас за отчет для Голди и написала бы целую главу о произволе здешних психологов, об их косности и бюрократизме, но я не сумасшедшая. Бессмысленно жаловаться в отчете на Сарит. В таких местах, как «Чемпион», психологи — как рыбки в аквариуме: неизменны и безлики: исчезнет одна — тут же появится другая.

Но на этот раз я подготовилась к беседе и продумала, что делать, если она откажется поменять таблетки. Здесь, в пансионате, многие читают вкладыши, как утренние газеты, и я не исключение. Я внимательно прочла инструкцию к «Сонсону» — все, что касается побочных явлений. Там написано, что в отдельных случаях препарат может вызвать галлюцинации. Теперь у меня есть козырь.

— Я бы подождала, Сарит, — говорю я со всей учтивостью, на которую способна, — но знаете, этот «Сонсон» как-то странно действует. У меня от него, кажется, в глазах рябит.

Я нарочно даю неточные определения, чтобы ее не насторожил язык медицинских терминов.

— Сегодня утром, — продолжаю я, — открываю глаза, а все окно словно в червячках. (По моим расчетам, Сарит должна сделать стойку на слово «червячки», ведь они — классика галлюцинаций. Но она, кажется, не впечатлена. Придется пускать в ход тяжелую артиллерию.) — К тому же я стала очень раздражительна из-за того, что не высыпаюсь. Посетители меня утомляют.

— Какие еще посетители, Стелла? (Ну наконец-то она забеспокоилась.)

— Разные люди. Вчера вот, например, зашел незнакомый юноша.

— А как он выглядел?

— Легкая куртка. Джинсы… Но он возник в комнате так внезапно. Я испугалась. (Увы, я не знаю, должна ли качественная галлюцинация сопровождаться шумом и стоит ли упоминать о сорванной гардине. Может быть, видения, наоборот, — беззвучные и плавные?)

— Видимо, этот юноша пришел кого-то навестить и ошибся дверью, — говорит Сарит, любезно улыбаясь. — Поверьте, Стелла, беспокоиться не стоит. «Чемпион» хорошо охраняется. — По тонкой пленке гериатрической лжи в глазах Сарит я вижу, что она заглотила наживку.

— Знаете, давайте и в самом деле откажемся от «Сонсона», — вдруг говорит она бодро, — попробуем перейти на «Нифил». — Сарит вновь садится к столу и принимается выстукивать рецепт на компьютере.

«Конечно давай. Умница!» — думаю я, глядя, как она склоняется к принтеру за рецептом. Я уже готова уйти, но Сарит не спешит меня отпускать.

— Скажите, Стелла, а этот молодой человек… Он что-то говорил? Объяснял, что ему нужно?

— Да нет, он, кажется, очень растерялся. А еще мне показалось… Я ведь могу быть с вами откровенной, вы не сочтете меня за ненормальную, не так ли? Мне показалось, что в какой-то момент он был готов меня убить.

Зив позвонил через неделю.

— Кажется, я что-то нашел. Скажи только, у тебя ведь есть опыт преподавания?

— Конечно есть, я каждое лето преподаю детям.

— А что, если это будут не дети, а старики? Нужен кто-то, кто будет вести компьютерные курсы.

— Можно попробовать. А где это?

— Есть такой пансионат «Золотой чемпион», слышала? Я знаком с тамошним руководством. «Чемпион» относится к моему отделению. Относился, — поправился Зив и смутился. — В общем, я с ними поговорил. Тебя приглашают на собеседование.

…

Мага видела пансионат лишь издали, когда проходила там или проезжала. До собеседования оставалось еще два дня, но ей почему-то захотелось уже сейчас рассмотреть этот архитектурный курьез повнимательнее. Она решила изменить обычный маршрут утренней пробежки, вспомнив, что пансионат окружает чудесный парк, почему бы ей не побегать там?

Мага добежала до того места, где открывался вид на долину, и остановилась на самом верхнем витке серпантина, ведущего к «Чемпиону». Корпуса пансионата были видны отсюда как на ладони. Интересно, кому пришло в голову поселить здесь стариков? Она наблюдала, как к одному из корпусов подруливает мебельный фургон. Вот он въехал на стоянку, освещенную утренним солнцем, вот из машины вышел грузчик, затем — другой. Они все не начинали работать и были похожи на актеров, которые разминаются перед спектаклем, прогуливаясь по сцене. Мага любила смотреть на людей, когда они вот такие — крошечные. Из фургона вышел третий человек. Он двигался иначе, чем первые два: рывками, как аквариумная рыбка, которая тычется носом в декоративную скалу и тут же отплывает назад. Он отошел от фургона, снова подошел, отскочил — круглый и легкий. Так двигался единственный человек в этом городе: ее отец.

…

— Вы посылаете меня туда, чтобы помирить с папочкой? — пока она бежала от парка обратно, к дому, в голове сложилось много едких фраз, которые она скажет Зиву, но сейчас всплыла эта.

— Тебя? Помирить? С Китом? С чего ты взяла? — голос Зива в трубке был неподдельно удивленным.

— Отец переселяется в этот ваш «Отель десять негритят».

— Кит переезжает в «Чемпион»? Я не знал. Правда, не знал. А что, ему больше жить негде?

Мага могла лишь предполагать, какие финансовые перипетии начинались всякий раз, когда очередная женушка подавала на развод. Ангел мщения с серебряными веками, над которыми подрагивают черные страусовые перья, она представлялась ей, окруженная адвокатами и возникающая с первым ударом театрального грома. Видение, кажется, посетило и Зива. Они помолчали.

— Простите, — сказала Мага. — Просто поверить не могла, что бывают такие совпадения.

— Ладно уж, я понимаю. И хочу заодно кое в чем признаться. Есть причины, по которым мне хотелось бы, чтобы ты оказалась в «Чемпионе». Давай-ка встретимся, и я объясню.

…

— Да уж, не знал, что Кит вселяется туда, — сказал Зив, когда они уселись за столик в кафе. — Как я могу заставлять тебя с ним мириться, если я сам с ним не в контакте?

Не в контакте? Мага не удивилась. В последние годы Кит успел дать несколько больших интервью, в которых бодро рассуждал о политике и наговорил такую кучу эксцентричной взаимоисключающей ерунды, что многие из друзей молодости перестали с ним здороваться.

— Так что за тайные причины, о которых вы говорили?

— Тут вот какое дело. — Зив дождался, пока официантка отойдет от их столика. — Хотя нет…. Знаешь что, скажи вначале, что ты думаешь о «Чемпионе»? Если уж ты была там сегодня — поделись впечатлением. Как он тебе, на свежий взгляд?

Мага пожимает плечами:

— Все эти заросли, парк… Таких зданий немного: вроде не так уж далеко от центра, а стоит особняком.

— Это точно, — кивает Зив. — Охранять такое здание — та еще головная боль. Его же можно захватить, как крепость. Глупая была затея, устраивать там гостиницу для дипломатов.

— Каких еще дипломатов?

— Как, ты не знала? Корпуса строились как гостиничный комплекс для нескольких посольств, но потом, после того как стало модно захватывать самолеты и гостиницы с большим числом заложников, наши резко раздумали размещать посольские семьи в одном месте. Пытались сделать из «Чемпиона» просто гостиницу, но и это не пошло, не знаю, кстати, почему. И тогда уже додумались устроить там жилой комплекс для стариков. Тихо, удобные дорожки в парке, пологие спуски. В общем, большие квартиры перестроили в однокомнатные. Дикие они, правда, получились. Такая уж мода была в архитектуре, а старикам отдуваться: у кого-то стена наклонная, у кого-то окно круглое, вот у пенсионеров крыша и едет раньше времени. Странное, вообще-то, место.

Зив замолчал. Мага ждала.

— Хочу рассказать тебе одну историю, и ты поймешь, почему я делюсь этим с тобой, а не с кем-нибудь другим. Это касается одной давней дружбы: нашей с твоим отцом и еще с одним парнем. Он был архитектор, его звали Герц.

Здесь была даже техническая раковина. Пустив воду тонкой струйкой, чтобы не шуметь, я умылся и помыл наконец сальные волосы раствором для мытья полов с лавандовым запахом. Я неплохо выспался в подсобке. Нашел ее сразу же, как только сбежал от той изумленной бабки. В шкафу нашлась целая упаковка новых тряпок, вчера я разложил их на полу. Места хватило как раз, чтобы лечь, касаясь ногами двери. Одеялом мне послужил кусок одноразовой скатерти, который я отмотал от огромного рулона уже среди ночи, когда замерз. Наутро оказалось, что она красная с золотыми звездами.

Теперь можно было бы и выйти — я умирал от голода. Если не роскошествовать, то на еду мне должно было пока хватать. Но я побоялся отправиться в продуктовый прямо сейчас: нужно быть осторожным. Было все еще слишком рано. Лучше бы подождать, пока утро войдет в силу, и появятся посторонние: посетители и посыльные, — тогда можно будет преспокойно пройти мимо охранника к выходу. Уборщики могли прийти с минуты на минуту, поэтому я тихонько перешел из подсобки в закуток рядом с пожарной лестницей и осторожно выглянул в окно. У корпуса стоял грузовик, похожий на перевозку мебели. Его как раз начали разгружать: в вестибюле были слышны голоса рабочих. Мне повезло: суета началась рано, и не нужно было больше ждать — я мог смело спускаться. Я вышел в вестибюль, оттуда во двор — никто меня не остановил. Не меняя темпа, я обошел грузовик и чуть не налетел на человека, следящего за разгрузкой. Я не поверил своим глазам: передо мной стоял Кит, словно перенесенный сюда, на автостоянку, из прошлого. Непонятно было, помнит ли он меня, узнает или нет. Я решил на всякий случай кивнуть ему и идти дальше, как вдруг увидел, что он улыбается и подмигивает.

«Переезжать нужно ночью», — объявил он так естественно, словно мы продолжали давний разговор. — Видел это позорище? — Он кивнул на ящики, которые уже выгрузили из контейнера. В цитадели из картонных коробок не было ничего позорного. Наоборот: все они были аккуратно запечатаны и снабжены логотипом фирмы перевозок — это выглядело даже весьма стильно. Но я почему-то сразу понял, что он хотел сказать. (Наверное, потому что у Кита всегда был удивительный дар: напрямую, без обиняков, обращаться именно к своему зрителю.) И также спокойно, словно говорил со старым другом, он продолжал: «Видел? Вот она, человеческая жизнь. Вот такой ширины — вот такой вышины! Куб. Физический объект. Ты учил физику?» Он смотрел на меня приветливо, но я понял, что он меня не узнает. Я учился на литературоведческом, но когда-то брал у Кита курс сценарного мастерства. Разумеется, он меня не помнил и сейчас обращался ко мне просто как к прохожему, условному студенту, хотя университет я давно закончил.

Встретить его именно сейчас было невероятной удачей. Может, попросить, чтобы он помог мне с работой? Но как к нему обратиться? Напомнить, что я бывший его студент, или рассказать о том, что я был в команде организаторов Фестиваля? С тех пор как я у него учился, он успел снять еще пару фильмов, еще раз жениться, вляпаться в историю с наркотиками и вновь развестись.

…

Кит руководил разгрузкой весьма бодро. За время, что я его не видел, он здорово растолстел, но двигался плавно, с комичной важностью, как плывет, касаясь тротуара, сбежавший с вечеринки розовый воздушный шарик. Он подбежал было к рабочему, выгружающему из кузова тяжелый ящик, но не успел: тот с размаху опустил ящик на асфальт.

— Давайте-давайте, швыряйте колонки, я себе новые куплю! — Кит страдальчески закатил глаза, призывая меня в свидетели, потом схватился за ящик сам. Это был мой шанс: ему, похоже, нужен был и помощник, и зритель.

— Давайте я это понесу, я умею обращаться с техникой. — Кит взглянул на меня уже повнимательнее. Как и все знаменитые люди, он пытался понять узнаю я его или нет, и я решил не скрывать, что узнал. — Не поднимайте это сами, ящик слишком тяжелый, и, кроме того, моя бабушка не простит, если не возьму у вас автограф.

Кит усмехнулся и передал мне ящик.

Ему и в самом деле не стоило таскать тяжести, пару лет назад он чуть не умер. Он тогда пробыл в коме несколько недель. Газеты публиковали едва ли не ежедневные сводки о его состоянии. Последняя жена регулярно отчитывалась о монологах, которые произносила над постелью больного. Но он не возвращался, и близкие все искали, чем бы приманить его из глубины. Постойте, а что он еще любит? Может, попробовать музыку? Все знали, что Кит обожает оперу. Но до музыки не дошло. Кто-то принес в палату горячую пиццу, и безжизненная груда плоти, опутанная трубками и проводами, всколыхнулась. Вот так вот все оказалось просто. Пицца, а вовсе не любимая лунная тарантелла! Газетчики рыскали, желая выяснить, откуда именно пришло исцеление, и сразу несколько самых наглых из владельцев пиццерий попытались назвать свои забегаловки его именем. А он уже опять был на экране. Пожимал руки, улыбался, затянутый во фрак, выплывал на сцену на церемониях награждения. Не потому ли Киту так стыдно сейчас за свои ящики, что он помнит тишину, которая окружала его тогда в больнице, пока у него не было ничего, даже собственного тела? Но чего именно он стыдится теперь? Того, что башня из ящиков слишком велика или оскорбительно мала? Или того, что она вообще существует?

Я перенес в его пустую комнату музыкальный центр и компьютер, а когда вышел из корпуса, он уже махал мне, как старому приятелю, и доставал из кармана сигареты. Мы присели на бордюр. Я лихорадочно прикидывал, как бы завести разговор о работе. Никогда у меня не получались такие вещи, а время, между тем, уходило. Еще несколько минут, и роль случайного свидетеля, отведенная мне Китом, закончится. Чао, эпизодический персонаж, ты был славным парнем, а теперь вали из кадра.

— Чудное здание, — сказал я, указывая на корпус пансионата.

— Ох, и не говори. А знал бы ты, как это все проектировалось!

Ура, наш разговор не сворачивался, Киту явно хотелось потрындеть. Я изобразил учтивое любопытство. Буду слушать, сколько понадобится, даже если сдохну от голода.

— Архитектор такой был, Герц, — продолжил Кит. — Он давно умер. Мы дружили, так что макет этого здания я в руках держал. Можешь себе представить? Но вначале там была совсем другая идея: конусы. Все получилось, когда Шоши села на тот макет.

— Как села?

— С треском, вот как! — Кит засмеялся и затрясся, как раздолбанная телефонная будка, в которую откуда-то позвонили. — Мы с Герцем были тогда совсем молодые, вместе снимали квартиру, — вновь заговорил он. — В старом доме, арабская застройка. Одна огромная комната. Ну как огромная — высокая. Почти в два этажа, зимой было не протопить. А летом хорошо, летом никакой жары. Мебели у нас почти не было. Герцу так нравилось, он иначе не мог сосредоточиться. Говорил: в доме должны быть только стены, пол и потолок. Я спрашиваю: «А дверь?» — «Нет, — говорит, — дверь — это уже мебель».

Кит замолчал. Мы курили и наблюдали за тем, как монолит Китовой жизни постепенно перетекает в здание.

— Ну, матрацы-то у нас, конечно, имелись, — продолжал он, встрепенувшись. — Вернее, старые тюфяки прямо на полу. Так вот, приходит ко мне эта шлюха Шоши. Она была злющая. Мощная такая деваха, а волосы — знаешь, такие — черный дым, и колючие, как сахарная вата. И пахли так же — горелым и сладким. И не без закидонов притом. Не могла ничего в грязной комнате. Если видит, что грязно, — хватает, что под руку попадется — наволочку, рубашку новую, представь, — ей не важно — два часа ночи, четыре, — начинает пыль вытирать. Ну вот, пришла она как-то. Руки в боки: «Развели тут балаган!» Я понимаю, что лучше с ней не препираться, убрал только подальше все ценное из одежды. В общем, Шоши сметает мусор в кучу, я ей помогаю, чтобы не злить. «А теперь дидактический перекур, — говорит (это она у одного профессора набралась таких словечек, любила блеснуть). — Принеси-ка мне шипучку с сиропом, мамми», — и как плюхнется жопой на матрац. А там макет Герца сохнет. Треск того картона до сих пор помню.

— А Герц?

— А Герц пришел к ночи. Шоши к тому времени уже смылась, так что отвечать пришлось мне одному. Я вышел на улицу его встречать. Думаю: на людях он меня не убьет хотя бы. Говорю: «Ты только не волнуйся, Герц, дружище. Так, мол, и так. Давай я все починю. Скажи мне только, что куда, а я хоть всю ночь буду клеить». Герц едва дослушал и бегом к нам наверх. Я выждал минут десять, чтобы дать ему остыть. Поднимаюсь к нам, захожу и дверь оставляю открытой, чтобы убежать, если этот псих на меня накинется, — все-таки он столько вечеров на этот чертов макет угробил. Захожу, а Герц смотрит на сломанный макет и улыбается. «Ну и жопа, — говорит, — у нашей Шоши! Я всегда в нее верил». И преспокойно садится клеить все заново.

Кит достал новую сигарету. Теперь мы молча следили за разгрузкой. Крытый кузов грузовика, еще недавно заполненный ящиками, опустел уже на треть. Мне пришло в голову, что он как раз размером с небольшую комнату. Сколько квартир вмещается за день в это небольшое пространство? «Да какая разница! Что со мной будет? Где мне теперь жить?» — зазвучал у меня в голове тоскливый голос, который почти не смолкал со вчерашнего дня.

Кит тоже сидел задумавшись. Я отчетливо понял, что он болтает со мной, чтобы подольше оставаться здесь, на улице. Ему страшно входить в свою новую комнату, и он хочет оттянуть этот момент настолько, насколько получится.

— После этого Герц работал еще несколько месяцев, — продолжал он. — Хмырь один дал ему место в своей автомастерской, так что макет он доделал там, а у нас в комнате только чертил. Работал он теперь только по ночам, так что мы не виделись почти. Встану, бывало, утром и вижу на полу лишь чашки и пепельницы, как кратеры кофейные и табачные. Так она выглядела, планета Герца, на которую он улетал по ночам. Потом уже я увидел, как именно он переделал свой проект. От прошлой задумки не осталось и следа. Конусов не осталось. Теперь это можно было скорей назвать «Комки». Это ведь скомканная бумага, видишь. — Кит указал на корпус у меня за спиной. — А знаешь, откуда этот комок сюда прикатился?

— Нет, — я помотал головой.

— Герц мне рассказывал, как когда-то учился рисовать у одного русского. Так этот его учитель как-то раз решил, что Герц чересчур зазнался, и дал ему задание: нарисовать комок бумаги. То есть нет, все было не так. Он, этот психованный чувак, просто схватил кусок ватмана, скомкал его и запустил им в Герца. Герц говорил мне, что тот, кто сумеет хорошо нарисовать скомканный лист, сумеет все, так что я лишь увидел эти корпуса-комки — сразу понял, что Герц отвечает на вызов. И вот, видишь, построили! — Кит так и светился, словно это он спроектировал «Чемпион». — Здесь должен был быть гостиничный центр для иностранных делегаций, которые будут к нам приезжать. Так все легко пошло у Герца с этим проектом: быстро утвердили, и уже в 73-м году, кажется, закончили строить. А ведь ему всего тридцать пять было.

— А вы так и жили по-прежнему в той комнате?

— Нет, конечно. У обоих деньги пошли, сняли что-то каждый себе. Другой бы сидел и работал, а он… Он, в общем-то, и работал, просто по-своему. Все пытался как-то почувствовать город. Да пожалуйста, кто мешает — выходи на улицу, чувствуй на здоровье. Нет, ему мало. То уши, бывает, заткнет, так, что ничего не слышит и ходит по улицам в своей космической тишине, пока его не сбивает несчастный бедолага на мопеде. То станет у стены, распластается по камню, как ящерица, и выгорает под солнцем. Очень любил камень. Стал ходить на каменоломню, говорил, там все начинается, настройка оркестра. Ты был на каменоломне? Там же дикий грохот! Он весь белый ходил и счастливый, от того, что купается в этой белой пыли, как воробей.

— А как Герц умер? — спросил я.

— Подсел на героин. Все у меня на глазах происходило, а что я мог сделать? Если уж на то пошло, женщина его могла, наверное, больше, чем я. Всегда так кажется, когда у друга женщина. Она тогда у него появилась, англичанка: Зои, певица.

Кит выпустил дым и смотрел на сигарету в своей руке с легким недоумением, как смотрят на самокрутку с дурью. Старая привычка. Я и не сомневался, что в одном из его ящиков в «Чемпион» вплывает сейчас шкатулка с травой.

— Конечно, все смолили, — сказал вдруг Кит, словно отвечая мне. — И я, и Герц, и его шикса Зои. Но Герц-то на этом не остановился, двинулся дальше, к героину, и тогда она от него ушла.

Как-то раз звонит мне Герц среди ночи, просит приехать. Приехал к нему, а его трясет. Говорит, что трава ему как тоннель пробила, и он четко видит, что в чертежах ошибка. Что, мол, где-то там, в проекте, есть неучтенное пространство, он о нем вроде как забыл. А строительство уже развернулось вовсю. Я говорю: «Герц, ты в своем уме вообще? Ладно ты, дурья башка, мог бы и забыть или недосчитать чего. Ну так инженеры-то на что?» Инженеров на проекте было сразу несколько, опытные мужики, они со стройки не вылезали. Но Герц знай твердит свое, про ошибку, и успокоился, только когда я его посадил в машину и повез сюда. А здесь были тогда лишь старые террасы, да оливы, и внизу эта вот стройка. Ни электричества, ничего. Знаешь, какое небо за городом, когда ему не мешают фонари? Как серый шелк. И ветер нежный, горячий, словно отглаженным шелком по лицу. Герц сразу очухался. Посидели, помолчали, да и поехали обратно.

Я вдруг представил себе, что эти двое, Кит и Герц, могли сидеть тогда на этом самом месте, где сейчас сидим мы. Видимо, тогда только строили первый корпус, и не было и намека на автомобильную стоянку.

— А больше он про ту ошибку не говорил? — спросил я.

— Вначале мне показалось — успокоился. Но через пару лет, когда он уже глубоко сидел, опять про нее вспомнил. Как начнется отходняк, так и твердит про ошибку. Он называл это «пузырек». Я вначале не понял, что за пузырек, думал, он боится, что ему воздух в вену попадет. Он вен боялся, всего, что происходит в венах. Катетеры, капельницы — даже слышать про это не мог. Потому и не кололся никогда. Но если человек хочет себя угробить, то найдет способ. Подогревал что-то, глотал эту жижу, нюхал всякое дешевое дерьмо, пока не донюхался до первой больницы. Я тогда пришел его навестить. Смотрю, он капельницами и катетерами опутан, как священное дерево талисманами, но ничего, терпит. Я наклонился к нему, а он узнал меня и опять твердит про тот забытый воздух. Я его спрашиваю: «Какой воздух? Где? В капельнице, в шприце?» А он говорит: «Да нет. Там, в гостинице, пузырек. Пустое пространство». «Ну и ладно! — говорю ему. — Ну допустим, что с того? Здание от этого не рухнет». Успокаиваю его, а он уже спит. И с тех пор пошло: как ломка, так и говорит про пузырек. Достал он меня тогда, честно говоря.

Кит вдруг замолчал. Он давно докурил и теперь крутил окурок в пальцах, словно тренировал ловкость рук для карточных фокусов. Он встал и потянулся:

— Заболтался я. И сигареты, гляди-ка, кончились, — у него был напряженный насмешливый голос человека, который жалеет, что сказал слишком много. — Не знаешь, где здесь киоск?

Я встал так резко, что в глазах потемнело, — все-таки голод давал о себе знать. Я не мог ждать, пока темнота рассеется, и стал говорить сквозь эту клубящуюся завесу и звон в ушах, который делал мой голос странным.

— Киоск тут близко, сразу за парком, там газеты и сигареты. Через дорогу торговый центр. Направо лавка: овощи и фрукты. Остальное — у меня. Первоклассная трава без химикатов. Не придется искать нового дилера или запасаться впрок. У вас уже была история с полицией, вам лучше не держать запасы у себя. А я гарантирую регулярные поставки. Никто теперь не сможет вас подставить, пусть хоть всю квартиру перероют.

Кит уставился на меня, разинув рот. Затем его искреннее удивление сменилось наигранным: он шутовски поднял брови и улыбнулся — ему нужно было еще пару секунд, чтобы все взвесить.

— Ну и сколько ты берешь?

— Нисколько. Не деньгами. Мне нужны те неучтенные метры в здании. Мне нужен Пузырек.

— Как всегда? — спрашивает маникюрша, протягивая руку к полочке с лаками. Она уже помнит мои предпочтения.

— Да, как всегда. Сольферино. — Я в последнее время полюбила этот оттенок: ярко-красный, самый красный из всех возможных.

Протягивая руку маникюрше, я чувствую себя так, словно сую ее в пасть крокодилу. Что будет, если она заметит? Но это напряжение, длящееся все время, пока моя рука освещена яркой лампой, мне необходимо, как наркотик.

Девица ничего не замечает. Она немного рассеянна, как все туповатые люди. Как полицейские, которые могут задержать тебя в любую секунду, как чиновники, которые смотрят на твой паспорт, устало щурясь, — этот рассеянный взгляд становится в один момент твердым, как дуло между лопаток: «Простите, позвольте взглянуть на ваши документы еще раз». Моя рука, освещенная косметической лампой, вот-вот начнет мелко дрожать, а это совершенно недопустимо. И тут на помощь мне приходит, как ни странно, клоун Зобак. Я вспоминаю одну из его лекций, где он учил бороться с паническими атаками, направляя в разные места тела покой и свет. Я убеждаю собственные пальцы в том, что буду любить их вечно, — хорошо, что никто не слышит этот беззвучный бред.

Спустя четверть часа я смотрю на свою кисть — она похожа на большую пеструю морскую звезду, украшенную маникюром.

— Очень красиво, красивая рука, — говорит маникюрша. Мне хочется возразить, что красивая рука — это что-то другое. Красивые руки были у моей матери. Они мягко светились, как зимний день сквозь окно, заклеенное калькой. Иногда я перехватывала чей-то взгляд, направленный на маму. Особенно запомнился один мальчик, он во все глаза пялился на ее руки, и я поняла, что он мучительно бьется над загадкой этого мягкого свечения. «Всегда будут рождаться люди, чья кожа по-особому отражает свет», — вспомнились мне слова из какого-то рассказа про театр. Произнеси я эти слова вслух, утешили бы они того мальчика?

Я спохватываюсь, что уже пару секунд разглядываю свою кисть, косметички улыбаются, а знакомая мне девица — студентка киношколы — снимает. Она затеяла какой-то документальный проект, шастает со своей камерой, где ей вздумается, и ни у кого не хватает духу сообщить ей, что здесь, в общем-то, приватное пространство.

Иногда я вижу, как она сидит на газоне в компании друзей-студентов, показывает отснятый материал и комментирует, глядя перед собой широко раскрытыми глазами. Предполагаю, что там, в камере, — хроники «Чемпиона»: трогательный рассказ о старости, в котором стерва-Стелла будет изображать выжившую из ума кинодиву. Когда она снимает, вот как сейчас, я словно слышу лязг монтажных ножниц в ее киношной головке и злюсь опять, конечно, злюсь. «Хочешь сделать кино о стариках? Попробуй для начала рассказать о знакомом старике без улыбки, — хочу я сказать ей. — И не маши так руками. А лучше, знаешь что, поезжай куда-нибудь, сними джунгли, Марианскую впадину — о них и рассказывай потом своим дружкам». Нет, ничего подобного я, разумеется, не говорю. Потому что сразу представляю, как она вставляет эту фразу в конец своего фильма. Вот в чем беда: пока включена камера, все, что бы вы ни сделали, может быть использовано против вас. Ну, или как минимум отнято у вас навсегда. Наверное, поэтому от нее все здесь убегают. Те, кто еще может убежать.

«Красивая рука», — повторяет дура-маникюрша. В кабинете душно, мне чудится, что здесь пахнет пудрой и кровью, как во время дворцового переворота. Мои новые ногти тоже улыбаются одинаково и непроницаемо, словно гвардейцы в алых масках. Увы, пока лак не высох окончательно, я не могу уйти. Девица со своей камерой заходит справа. Правый профиль у меня — проблемный, к тому же сегодня я красилась наспех. В таких случаях лучше говорить не умолкая. Когда ты говоришь, тебя слушают, а не рассматривают.

— Странные вещи здесь у нас происходят, — говорю я, — слышали, кто-то в «Чемпионе» крадет фотографии? Интересно, кому могли понадобиться стариковские семейные снимки?

— Это кто-то наследство делит. Конкурентов, видать, боится, — говорит маникюрша.

— Ну зачем же сразу делит, — возражает косметичка. — Может, кто-то кого-то ищет. Потерялись во время войны.

Девица из киношколы вдруг опускает камеру и смотрит на меня. Неужели что-то пронюхала? Может, потому она так ко мне и прилепилась? Нет, в глазах у нее появляется уже знакомое мне выражение. Такое мне не раз приходилось здесь видеть, когда кто-то из молодых являлся навестить родственника. Особенно если чей-то внучок или племянница помогали кому-нибудь старому и беспомощному. «Я хороший, я делаю доброе дело», — написано в такие моменты у них на физиономии.

— Не беспокойтесь, — говорит девица, краснея. — Со следующей недели во всех коридорах будут установлены камеры. — Она скромно опускает глазки. Когда директриса на собрании говорила про камеры, я сочла это пустым обещанием, но, оказывается, это не так. До меня начинает кое-что доходить. Я вспоминаю, что слышала, как зовут эту студентку: Уриэлла. А еще кто-то говорил, что она родом из очень богатой семьи. Наверняка камеры — дар «Чемпиону». Возможно, она даже выкроила эту сумму из собственных карманных денег и теперь не поедет в Исландию или Новую Зеландию.

— Ах, милая, — говорю я, прижимая свежеокрашенную руку к сердцу. — Это замечательно. Огромное вам спасибо!

Значит, вскоре везде будут развешаны камеры. Надо будет добавить это в письмо Голди. Камеры — это, безусловно, новый уровень безопасности. Я оставляю деньги на мраморной столешнице и выхожу на улицу.

Моя любимая скамья, к счастью, пуста. Я сажусь и прикрываю глаза.

Когда я была маленькой, мама иногда оставляла меня в театральной костюмерной у своей подруги-портнихи. Я играла там прямо на полу. Моей любимой книгой в тот год был потрепанный каталог цветов, неизвестно как оказавшийся в этом бедном маленьком театре, где костюмы шили из старой простыни, а потом красили вручную. Мареновый, кардинал, бисмарк-фуриозо, шарлах — читала мне вслух костюмерша, водя пальцем по красным квадратам. Тогда я больше всего любила шарлах. Я подносила страницу к глазам; казалось, вот-вот смогу рассмотреть там что-то, словно шарлах был воздухом, в котором жил неизвестный мне народ. Я нюхала страницу, но она пахла скучно: лежалым журналом. Загадка цвета оставалась непостижимой. Как же я обрадовалась, когда в соседней комнате, гримерной, обнаружила точно такие цветные квадраты, но их можно было пощупать и понюхать. Бледно-лиловый оставлял на руке пыльцу, словно крылья бабочки. Он был слишком сухим и сразу осыпался. А вот зеленовато-золотой оказался жирным и охотно намазывался. Я возила пальцем по квадрату, пока в середине не появилось круглое черное озерцо: дно коробки. Такие же были в соседних отделениях: розовых и бежевых — эти меня не интересовали, в них не было никакой загадки. Но вот красный… Он был на ощупь таким, каким и должен быть, и пятно, которое он оставлял на пальце, было бархатистым, как лепесток шиповника. Я подцепила квадрат ногтем, и он мягко разломился на несколько островов. Один из них упал на стол, превратившись в горку красного порошка, в который так сладко было погружать палец.

Ту коробку с гримом негодующая гримерша отдала маме, потребовав, чтобы она немедленно купила новую. С тех пор игрушки меня не интересовали. У меня были чудесные цветные знамена, можно было выбрать любое, наугад, и получить новое гражданство и новое лицо. И новую судьбу.

Здравствуй, дорогой Голди!

Не думай, пожалуйста, что я совсем из ума выжила и вместо обещанных отчетов принялась слать тебе обыкновенные письма. Я пишу это, сидя на своей любимой скамье, установленной на самой верхней из террас парка. Здесь проходит маршрут бегунов. То и дело кто-нибудь из них останавливается, чтобы передохнуть и полюбоваться видом на долину, а я тихонько разглядываю его. Спортивная форма с цветными нашивками и большие солнечные очки делают спортсмена похожим на большого кузнечика. Спустя пару минут он уже бежит дальше, а я вновь берусь за ручку. Вначале я замираю у каждого слова, но постепенно вхожу в темп. Я тоже бегу, Голди, бегу, как все эти красивые сильные люди. Я привыкла к своей ежедневной пробежке так же, как и они.

Недавно в мою комнату по ошибке влетел какой-то странный тип. Возможно, просто перепутал двери. Он зацепил и сорвал тяжелую штору, прикрывающую вход. Я решила все-таки попросить консьержа, который в этот час уже дежурил на входе, прибить карниз на место. Шалом живо заинтересовался происшествием: «Вы не видели его раньше? Как это все произошло?» Мало того, он потребовал, чтобы я написала жалобу. В пансионате, мол, уже замечены случаи воровства, пора об этом заявить. Я высказала предположение, что, возможно, парень просто студент-волонтер, который ошибся дверью, но Шалом продолжал гнуть свою линию. Кажется, просто хотел, чтобы ему добавили часов к смене. Что ж, мне не жалко, с консьержами стоит дружить. Я написала жалобу. Вообрази же мое удивление, дорогой Голди, когда неделю спустя я вновь увидела «вора». Я гуляла и дошла до свалки бетонных блоков, чтобы полюбоваться закатом, и вдруг заметила его. Теперь-то я не сомневаюсь, что молодой человек не из наших студентов. Мою догадку подтверждала еда, разложенная рядом с ним на газете: два бутерброда и помидор. Студенты часто перекусывают на ходу либо торчат в кафетерии, а здесь, на бетонных блоках, происходила настоящая трапеза, пусть и скромная. Я всегда отличу человека, который ест на работе, от мирно ужинающего на собственной кухне. Но где в таком случае его спальня и гостиная?

Думаю, мне стоит заканчивать, пока письмо не стало походить на опусы профессиональной сплетницы.

Когда Мага была маленькой, ей представлялось, что воспоминания человека складываются во что-то вроде каталога или альбома с фотографиями. Теперь она видит, что это совсем не так. В ее памяти постоянно что-то изменяется: одни воспоминания вдруг съеживаются, как шерстяной свитер, постиранный в неправильном режиме, другие — наоборот, расширяются. А бывает, в ее памяти образуется полость, и она долго ищет, чем заполнить это пустое пространство. Иногда находит, а иногда — нет. Мага помнит Зива с детства как близкого друга отца, а вот никакого архитектора Герца, хоть убей, не припоминает. Это неудивительно, ведь тот умер молодым. В тот вечер в кафе Зив рассказал Маге историю, о которой отец никогда не вспоминал.

— Их называли «три мушкетера». И в самом деле это звучало как клички: Кит и Герц — короткие еврейские фамилии, и он — Зив — пусть не фамилия, а имя, но так уж повелось: Кит, Зив и Герц. Они выросли в одном мошаве[3], с тех пор у них «чешется кровь».

— Как это? — не поняла Мага.

— А ты когда-нибудь заходила в заросли сабрес[4]? — спросил Зив.

Все трое были новичками в мошаве и сделали то, чего не сделал бы ни один местный мальчишка: забрели прямо в середину гряды кактусов, которые зеленели на окраине: подумаешь, колючки. Но колючки-то видны, а там, на кактусах, были миллионы крохотных волосков, острых как стекло. Потом уже, освоившись на новом месте, мальчишки не раз собирали сладкие плоды, вооружившись палкой с привязанной к ней консервной банкой, и следили за направлением ветра, чтобы вновь не стать мишенью для тысячи невидимых стрел. А в тот, первый, раз они капитулировали. Со всех ног бежали к дому, тело горело. Мать Зива долго поливала их из шланга, терла мочалкой, но стеклянные волоски, видимо, проникли под кожу. Еще целые сутки спустя где-нибудь под мышкой или на затылке словно электричеством пронзало. Они на всю жизнь запомнили «чесотку в крови».

А потом они нашли ту пещеру. Им тогда уже около двадцати было. Они нашли ее в одном из походов. Накануне прошли ливни, на одном из склонов отвалился большой кусок глины, и они увидели темнеющую щель. Пролезть и кошка не смогла бы, но они вооружились кольями, расшатали пару камней, выковыряли их, и тогда уже пролезли. Это была просторная полость, величиной с классную комнату, она вела в другую — поменьше. В жизни ни один из них не находил такого сокровища.

— Надо рассказать об этом, — предложил Зив.

— Давайте молчать. Это будет нашим местом, — сказал Герц.

Конечно же, Зив рассказал. «Я никогда об этом не жалел. Там спустя пару лет проходили бои. Там же мог укрыться целый отряд и выскочить на наших, как джинн из бутылки».

— А что сказал Герц? — спросила Мага.

— Он злился. Сказал, что я убиваю все тайны. Сказал, что такие, как я, вечно все портят.

— А Кит?

— А Кит был где-то между нами.

Зив замолчал и принялся разглаживать салфетку, словно решил добиться того, чтобы она стала как новая. Мага его не торопила и дождалась, пока он продолжил.

— У Герца был нюх на пещеры. Он множество их облазил, но это уже без меня, Кит рассказывал. Тянуло его вгрызаться в землю: раскопки, каменоломни… А уж когда его гостиницу стали строить, то он так и норовил прыгнуть в котлован и вываляться в глине. Как охотничья борзая — они иногда так пьянеют от запаха земли. Борзые-то не от самой почвы дуреют. Они чувствуют, что с ней произошло, кто на ней был. Так, видимо, и Герц. Как-то раз, помню, зашли с ним в сувенирную лавку к одному арабу. А тот торжественно преподносит нам чудесную древнюю амфору, вот, мол, археологическая находка, продаю только вам, потому что уважаю. По мне, так очень убедительно выглядела та штука, но Герц повертел ее в руках и говорит: «зиюф[5]».

Зив усмехнулся: «Так и слышу, как Герц произносит это свое "зиюф": как птица чирикает — беззаботно, легко. А араб тот здоровенный, мог бы нас одной левой. Меня лишь одно успокаивало, не станет он затевать драку прямо здесь, в лавке, где полно безделушек на полках. В общем, хозяин пока держится, хоть и злится, говорит: "Помилуйте, мой господин, как можно, вы только посмотрите, это же древняя терракота". А Герц опять высвистывает свое "зиюф" — соловей долбаный. И тут лавочник этот, вместо того чтобы наорать на нас, да и прогнать к чертям, аккуратненько так ставит свою поддельную амфору обратно на полку и уходит куда-то за занавеску. Мы стоим, ждем — он выносит маленький невзрачный горшочек. Вот, мол, если амфоры вам не интересны, посмотрите-ка на это. (Как будто там все дело было в форме, а не в том, что он жулик.) Герц берет эту штуку в руки, и говорит: "А вот это настоящее". А араб — тот давай брататься с ним: "Вот молодец, — говорит, — я тоже знал, что это — настоящее, а не дерьмо, как весь остальной хлам, но немного сомневался, а ты с ходу понимаешь"».

Я потом спрашиваю его: «Ты как это все определил?»

А он: «Очень просто. По запаху. Тот горшок пах землей». Ну да… Если бы все было так просто.

— Это все как-то связано с «Чемпионом»? — спросила Мага. — Думаете, Герц и там нашел подземелье во время строительства?

— Мы тогда уже не очень-то дружили. Знаешь, как это бывает, когда двое заодно, а третий побоку? Так и у нас получилось. Вот я и думаю, что, если мне только казалось, будто они что-то скрывают, Герц и Кит? Может, это вроде как ревность. После истории с той пещерой мы с Герцем уже не были друзьями — просто приятелями. А с твоим отцом они еще крепче сдружились.

Потом я вообще отошел от них. Они — художники, а я, ну сама понимаешь, как это выглядело в 70-е, быть полицейским. Когда мне дали этот участок, было забавно. Герца уже сто лет как нет, Киту все до высокой башни, один я наблюдаю за этим диким зданием, словно все так и задумано. Я ведь все эти страсти с пещерами сто лет не вспоминал, пока в прошлом году наша секретарша, хохмы ради, не показала письмо «какого-то психа» — так она сказала. Видимо, кто-то из «Чемпиона» писал. Полный бред то ли про подземные ходы, то ли про подземелья… Тут-то я и вспомнил, как Герц перед смертью все говорил о пустом пространстве в своем проекте. Он называл это особым словом. То ли полость… Нет. Никак не вспомню. Но твердил беспрерывно про что-то под землей. «О чем это он?» — спрашиваю, бывало, Кита. А Кит мне объясняет, что это такие, мол, наркоманские штуки, вроде паранойи. И добавляет: «Но ты, конечно, можешь пойти и донести куда надо». Я его тогда простил. Он же не в себе был, очень любил Герца. «Можешь пойти и донести!» С чего мне было доносить?

А потом я выхожу на пенсию. Решаю на старости лет перечитать Агнона, и вдруг как кольнуло: «Меда слаще, зефира нежней…»[6] — помнишь, откуда это?

— Сказка про козочку?

С тех пор как технические объявления стали помещать в рамки, похожие на траурные, их стали охотней читать. Кажется, это новый стратегический ход здешней дирекции, ведь народ в пансионате ленивый, и многих не выманить из комнаты. Я раздумываю, писать ли об этом Голди. Стоит ли сообщать о милых домашних хитростях, которые никому не мешают? Или мешают? Я перечитываю объявление в рамке:

«Открывается ознакомительный курс компьютерной графики. Первое занятие в среду. Тема: создание коллажа. Приносите старые журналы, семейные фото и хорошее настроение!»

Я выбрала этот кружок, хотя здесь есть и другие. Например, «Клуб любителей бега». Там собрались наиболее бодрые из обитателей «Чемпиона». Я уже пару раз сталкивалась с ними, гуляя по парку. Разодетые в дорогие спортивные костюмы ярких цветов, они напоминают стайку тропических рыбок, плывущую между голых февральских деревьев. Издали на это приятно посмотреть. Еще здесь есть кулинарный кружок, который начинается с того, что все покупают по сковородке вок. Судя по голливудским фильмам, романтические отношения после шестидесяти немыслимы без сковородки вок. Говорят, что на первые занятия является весь мужской состав «Чемпиона». Бедняги послушно подкидывают на адовом пламени капусту и шампиньоны, пока всех не затошнит от запаха кунжутного масла. Есть еще преферансисты во главе с Лиором. Эти просто сдружились, и потому их компания самая веселая. Им многие завидуют и распускают о них дурацкие слухи. Одна безумная старуха, вернувшись из очередного маразматического вояжа, рассказывала, что под одним из корпусов расположен огромный зал, где преферансисты устраивают оргии. Глупости, конечно. Я недавно спустилась в подвал, чтобы и о нем написать. Сомневаюсь, что там мог бы быть зал для оргий. Похоже, единственная мрачная тайна подвала — это вредная плесень, и Голди, разумеется, о ней уже уведомлён.

На столе в компьютерном классе разложены ножницы, клей, цветная бумага.

Мага — преподавательница курса — принялась было показывать нам, что можно сделать с фотографиями на компьютере, но выяснилось, что многие здесь и мышку держать не умеют, так что первое занятие превратилось в обыкновенный урок коллажа.

— Ой, что же вы делаете, Стелла?! — Она стоит прямо надо мной. А что я такого делаю? Спокойно вырезаю из цветной фотографии парня в академической шапочке и мантии. «Вы, видимо, пропустили мои объяснения, — говорит Мага. — Мы не работаем с самими снимками, мы вначале создаем копию. Я сканирую ваши фотографии и распечатываю на принтере, а вы вырезаете и клеите». Я пожимаю плечами. По-моему, и так сойдет. «Неужели вам не жаль ваших семейных снимков?» — удивляется Мага. Жаль ли мне красноглазых дипломированных родственников бедного Цви Аврумкина? Нет, совсем не жаль. Они — седьмая вода на киселе. Я изъяла у него лишь небольшой пакет с сослуживцами и дальними родичами — что же мне еще оставалось делать, если в таких местах, как «Чемпион», ты выглядишь странно, если в комоде у тебя нет ни одной фотографии. Но к альбомам, где были дети и внуки Цви, я даже не прикасалась. Бакалавра я собираюсь разместить на фоне букета, вырезанного из объявления о вчерашнем юбилее.

— Это ваш внук, Стелла? — Мага указывает на чужого бакалавра, которого я наклеиваю прямо на чужой букет.

— О нет, это мой внучатый племянник. Приехал на Песах из Новой Зеландии. — Я вдруг замечаю, что на фото, прямо на первом плане, стоит ханукальный светильник, не стоило, пожалуй, упоминать Песах. Но Мага, к счастью, уже отходит от моего стола.

В первые дни шивы я жил у ее родителей. Они были судорожно-бодры, словно намеревались вот-вот вступить в тяжбу с некой могущественной корпорацией и надеялись на победу. На пятый день мне показалось, что я стал там лишним. Наши общие друзья уже не приходили, и квартира была наполнена незнакомыми людьми: родительскими соседями и сослуживцами. Я вышел на улицу и впервые за несколько дней оказался один. Прошел несколько шагов — и вдруг почувствовал почти физическую боль в животе. Она требовала какого-то особого положения тела, но я не представлял, как его найти. Боль расширялась внутри, и мне казалось, что она вот-вот поднимет меня над городом, как теплый воздух поднимает вверх китайский бумажный шар. Передо мной стоял оранжевый лотерейный киоск. Я до сих пор уверен, что если бы я тогда заполнил таблицу, то непременно выиграл бы миллион, потому что редко человек бывает так пуст, так вместителен для того, что принято называть словом «судьба». Не знаю, почему я тогда не купил билет. Возможно, уже ценил то ощущение легкости и вседозволенности, которое давала пустота. Пройдя пару остановок, я столкнулся со старым знакомым. От кого-то он знал, что со мной случилось.

— И что теперь? Ты останешься здесь?

— Нет, хочу уехать, — ответил я почти по инерции, словно некие законы жанра требовали такого ответа.

— В Тель-Авив?

— Да, а куда же еще, — с удивлением услышал я собственный голос.

— А что с работой?

Я в последние пару лет зарабатывал переводами и редактурой текстов для одной хайтековской фирмы, поэтому сказал, что, видимо, и дальше буду работать на дому.

— Тогда тебе не стоит уезжать, — сказал он, — в Тель-Авиве ты весь свой заработок спустишь на квартплату. Знаешь, если уж что-то менять, то радикально. Попробуй позвонить вот этим. — Он протянул мне визитку.

«Красная корова» — было написано на лаково-красной карточке.

— Это что?

— Ивент-агентство.

— А я-то тут при чем?

— При том, что ты как минимум гуманитарий. И потом, ты ведь брал, кажется, курсы на сценарном? Тебе может это быть интересно. Это они каждый год организовывают «Киномон».

— «Киномон»? Кинофестиваль?

— Ага. Позвони им. Они там реально зажигают, старик.

Спустя неделю я стоял в вестибюле одного из небоскребов в районе тель-авивской биржи и тупо пялился на стальной пюпитр, установленный возле лифта. На пюпитре двумя рядами выстроились кнопки. «Видимо, что-то вроде электронного гида по зданию», — решил я и нажал на одну из них. Но на экране рядом с кнопкой не высветилось никакой информации. Пожав плечами, я вошел в лифт, который тут же сомкнул створки и понес меня с неожиданной прытью. Видимо, кто-то еще его вызвал — возможно, кто-то на верхних этажах. Я кинулся нажимать одиннадцатый этаж, где располагался офис агентства, и вдруг увидел, что кнопок нет. Их не было ни на стенах, ни на двери. Все поверхности — идеально гладкие. Ничего, что напоминало бы панель управления. Холодная волна прошла по позвоночнику, я стал глотать воздух. Что это за стальная коробка, которую невозможно остановить? Может, это грузовой лифт, а может, и вообще не лифт? Почему я не посмотрел, куда захожу! Паника уже плескалась у меня в животе, но лифт (конечно же, лифт, ни на что другое он не был похож) все нес и нес меня вверх, и я внезапно успокоился. Я больше не метался от стены к стене. Я не мог ничего изменить и отдался уже знакомому чувству абсолютной, почти восторженной пустоты. Разве не эта пустота поднимала меня вверх сейчас?

Первое, что я увидел, когда растворились двери, был большой вазон с каким-то чахлым растением. Рядом стояла девушка и поливала цветок из пластикового стаканчика. К вазону была прикреплена табличка: «Я вам не пепельница!»

— Бесполезно, — сказала она, увидев, что я читаю надпись. — Пиши не пиши, а они курят. А пепел сюда стряхивают.

— А это какой этаж? — спросил я. От запаха холодного пепла, смешанного с запахом тепличного чернозема, меня затошнило.

— Одиннадцатый, — ответила она. — Вижу, вы совсем запутались с теми кнопками.

— Я их просто не нашел.

— Не нашли, потому что там их нет. Они на пульте перед входом в лифт. Видели в вестибюле стальной такой пюпитр — вот там. Нажимаешь на номер этажа, а потом заходишь в кабину и едешь. На всем Ближнем Востоке такое пока что только у нас. А вам какой этаж нужен?

— Как раз вот этот!

— А, так вы, наверное, на собеседование. Я вас провожу.

Девушка оказалась секретаршей агентства. Ее стол занимал едва ли не треть свободного пространства холла «Красной коровы» и выглядел так, словно кто-то решил скрестить рояль и лыжный трамплин.

— Он вас ждет, идите за мной, — сказала секретарша. Мы вошли в коридор — под ногами пружинил ковролин, сизовато-розовый, как коровий язык. Я все дальше заходил в утробу неизвестного существа, я вновь не управлял ничем.

Кабинет директора агентства был довольно скромным. Прямо напротив входа — огромное окно, откуда были видны бело-серые тель-авивские крыши. Они казались заплатами на старой рубахе, разложенной сушиться у моря. Амос Айзенберг напоминал армейских командиров, которых я уже успел подзабыть. Бритая голова, манера говорить короткими предложениями. У него были странные ресницы, светло-желтые и такие густые, словно в них застряла шелуха. Больше всего Амоса интересовало, какие языки я знаю.

— Французский, английский, испанский, русский — это отлично! — сказал он. — Нам, кроме прочего, нужен человек, который сможет вести деловую переписку. А откуда у вас такое богатство?

Я сказал, что учился в двух хороших школах, а языки даются мне легко.

— Вам сразу же дадут пару писем на перевод, но это так, для затравки. Будете потихоньку входить в курс дела, участвовать в совещаниях — и вскоре начнете разбираться во всем. По правде говоря, мы все тут сейчас не работаем — мы спим каждый в своей капсуле. Вот через несколько месяцев прилетим на пустую планету, и тогда нужно будет быстро, очень быстро построить город. Строили когда-нибудь что-то в безвоздушном пространстве? — Амос улыбнулся и добавил: — Готовьтесь пока, потому что в последние три недели перед дедлайном все на этом этаже ссут кровью.

Его слова так меня впечатлили, что с этой минуты и до последнего дня «Красная Корова» представлялась мне космическим кораблем, везущим первопроходцев на далекую планету, которую предстоит колонизировать. Пока же члены экипажа спали, каждый в своей ячейке. Спали и видели сны.

Самые интересные сны были у Ирис, она разрабатывала главную концепцию фестиваля. В этом году весь мир посмотрел блокбастер про Летучего Голландца, и решено было, что главной темой «Киномона 2008» станет море. Подготовка была в самом начале. Ирис делала что-то вроде презентации, в которой одна за другой всплывали картинки и фотографии. Я увидел ее еще тогда, в первый день, когда шел по коридору к кабинету Амоса, мимо ячеек, где сидели работники агентства. Она была похожа на одного из ангелов с картины Верроккьо «Крещение Христа». Того, который повернут в профиль. Ирис сидела у монитора с прямой спиной, словно за старинным клавесином, и стучала по клавиатуре.

Тропические бабочки, огромная луна, резная шкатулка-череп из сандалового дерева, розовая обезьянка… Я не мог поверить, что эти примитивные, набившие оскомину образы будут когда-нибудь так меня волновать. Скорее всего, на меня действовали не они, а что-то, что рождала сама их последовательность, — неуловимое, частью чего мне хотелось немедленно стать. Мне не раз довелось бывать в музеях, но я не помнил за собой такой странной чувствительности к красоте, которая сейчас едва не доводила меня до слез. Видимо, пустое пространство, которое выжгла внутри боль, принимало лишь такую вот искусственную жизнь, пережеванную Красной коровой, — так тяжело больным дают протертую пищу. В первые недели я любил изредка останавливаться за спиной Ирис и смотреть на картины с изображением Летучего Голландца или на дефиле манекенщиц в африканских тюрбанах. Когда она поворачивала голову, я извинялся: многие не терпят, когда у них стоят за спиной, — но она улыбалась.

— Правда же, красиво?

— Зашибись…

Ее удивило то, как чинно, как невозмутимо старики прохаживались среди корпусов, подошедших бы больше музею современного искусства, а не пансионату для пожилых. Мага пришла на целый час раньше назначенного времени. Она решила прогуляться и не заметила, как оказалась на задворках, где задние дворы переходили один в другой, подобно анфиладе комнат. В одном она увидела прислоненные к стене декорации, в другом — таком хитро выкроенном, словно это домашняя портниха разложила на столе клин пестрого ситца, — все было устлано упавшими листьями и расставлены кошачьи миски. Видимо, животные разгуливали здесь так же спокойно, как и люди. Когда она спустилась вниз, к свалке разбитых бетонных блоков, с торчащими пучками арматуры, то обнаружила там играющих даманов. На пологих стенах корпусов грелись на солнце ящерицы, а вдалеке две породистые собаки носились по газону, легкие, как клочья белого дыма.

…

Американка Дэби притащила на первый урок маленький кактус, чтобы поглощал радиацию, которую излучает «вся эта электроника». Ципора желала научиться отыскивать в «Ютьюбе» любимые песни. Стелла тоже хотела послушать клип и все прислоняла ухо к монитору, хотя Мага сто раз объясняла, что звук идет не оттуда, а из колонок.

Перед Магой была невозделанная целина. «Не требуйте от них многого, — посоветовала ей директриса перед уроком. — Это ведь не университет, а пансионат для пожилых, здесь все немного снижают планку». Но Мага не хотела начинать этот первый урок с азов: со скучных упражнений, развивающих умение двигать мышкой. Она решила показать старикам возможности компьютера. Мага предполагала, что им будет интересно составлять виртуальные коллажи из семейных фотографий. Но это позже, когда они немного освоятся. Пока же она будет сканировать их фотографии сама и распечатывать на принтере. Между делом, она все-таки решила рассказать им, как можно изменить фотографию при помощи фильтров.

— А там есть такой фильтр, который делает все объемным? — спросил ее высокий худой старик, на котором пиджак висел как на вешалке.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, когда к тебе подсоединяют провода и ты входишь в воспоминания.

Старик, похоже, видел фильм про виртуальную реальность.

— Для этого нужен не фильтр, а целая программа, и одним нажатием кнопки тут не отделаешься, — объяснила Мага. — Нужны специалисты: программисты, аниматоры, видеомонтажеры. Очень дорогой процесс.

— Значит, сколько бы я ни учился у вас, я не смогу сделать ничего объемным?

— Нет, к сожалению, но зато…

Старик аккуратно собрал свои фотографии в папочку, и, стараясь ступать негромко, вышел из класса, осторожно прикрыв за собой дверь.

Когда урок закончился, она в бессилии опустилась на стул. Нужно было собрать обрезки бумаги и выключить компьютеры, но Мага так устала, что не могла двинуться. Но что ее так утомило, ведь урок прошёл неплохо? Видимо дело в том, что весь урок она ожидала, что дверь откроется и на пороге появится Кит. А почему бы и нет? Мага слышала от кого-то из общих знакомых, что он купил компьютер. Небось разбирается своими силами, тыкает одним пальцем в клавиатуру, зависает над каждым меню. Ну и пусть. Мага заставила себя собрать обрезки, вышла из класса и направилась к выходу. На одной из стен в вестибюле ей бросилась в глаза большая доска: «Распределение по кружкам». Интересно, отец удостоил своим вниманием хоть один из них? Она принялась читать списки: Кружок кулинарии, кружок керамики, хор — ну уж нет, петь в хоре отец не пойдет. Клуб книги. Вот это уже ближе. Мага прочла все фамилии в списке — отца там не было. Да нет, конечно же, не пойдет он ни в какой кружок. Он и без этого найдет, кому травить байки и строить глазки: официантке, кассирше в супере, медсестре, пока она делает ему укол. И все-таки она продолжала читать. Клуб любителей природы, клуб любителей бега… Что?! — Мага не верила своим глазам. Фамилия отца была там, среди бегунов. Кит всю жизнь ненавидел спорт, что же случилось? Неужели последний сердечный приступ так его напугал? Да нет, это вряд ли. У нее возникла одна догадка. Она нашла фамилию тренера бегунов: Данон, а потом прошла еще несколько шагов вдоль стены к стенду «Наши преподаватели». Так и есть: тренер Хагит Данон оказалась веселой бабенкой лет сорока. Всего тридцать лет разницы — старовата, пожалуй, для папы. Ну что ж, это пансионат для пожилых, как сказала директриса, — здесь все потихоньку снижают планку.

Пакеты я нащупал сразу же, как только снял решетку потолочного кондиционера.

— Может, вам фонарик принести? — спрашивала симпатичная девчонка, которую не уродовала даже фирменная кепка с логотипом «Ложе».

— Нет, принесите только тряпку и немного воды, я сейчас решетку прочищу, — сказал я, стараясь подражать манере рабочих-ремонтников. Я надеялся, что выгляжу убедительно. На мне был синий комбинезон, который я откопал в подсобке «Чемпиона» — ценнейшая вещь, когда надо куда-нибудь пройти. За последние дни я уже несколько раз видел эту новую продавщицу издали, сквозь витрину, когда, накинув капюшон, проходил мимо, словно случайный прохожий. Я не сомневался в том, что Пчелку уволят после того, что мы учинили здесь в ту ночь.

Я был так благодарен судьбе за то, что пакеты на месте, что решил и в самом деле прочистить ей кондиционер. Я помнил, как душно здесь в жару, и знал, что прижимистый хозяин никогда не позовет настоящего мастера. Пока продавщица ходила за тряпкой, пакеты скользнули мне за пазуху. Я стоял на лесенке посреди освещенного магазина в обнимку с тюком марихуаны и не боялся ничего. Удивительно, сколько уверенности дает человеку дом, пусть это и жалкая каморка, неучтенный пузырек воздуха, забытый в недрах старого здания. Но в любом случае мне не стоило здесь задерживаться. Хозяин мог появиться в любой момент. Я все-таки прочистил несколько секций кондиционера: те, что над прилавком, и в углу, где выставленные на продажу кровати образуют уютный закуток. Я знал то, чего новая продавщица не знала. Ей не повысят зарплату, как обещали, и скоро ей надоест стараться. Она переберется в тот угол и полюбит валяться там, на новых матрацах, не снимая обуви, в ожидании редких покупателей. Вот тогда-то и вспомнит с благодарностью странного мастера, прочистившего решетки. Я оглядел магазин. Что-то здесь сильно изменилось. И как я только сразу не заметил: исчез Черный Обелиск — так мы с Пчелкой называли огромный раскладной диван, похожий на катафалк арабской принцессы. Это было пухлое чудище весом с тонну, на гнутых позолоченных ножках, с черным, расшитым золотом покрывалом. Обелиск никогда не продавался.

— Тут, кажется, был когда-то огромный такой черный диван, — сказал я небрежно, когда продавщица подошла ко мне опять.

— Был да сплыл. Я его вчера продала! — Она так и светилась от гордости.

Весь последний месяц мы с Пчелкой хранили траву в Обелиске. Когда в тот вечер он позвонил и сказал, что зайдет сюда с приятелем, я, по какому-то странному наитию, перепрятал пакеты в кондиционер, словно знал, что потом уже не смогу это сделать. А наутро очнулся в больнице. Я вспомнил тот вечер: как мы выпиваем, потом глотаем по невзрачной таблетке, потом еще по одной, и Пчелка орет, что его приятель принес нам ерунду, что это плацебо для торчков, а на нормальных людей оно не действует, и что таблетки наверняка из цветного мела, и что он мечтает уверовать в вещество, но не может. Потом я вижу, что он как-то нехорошо тихо спит, и выползаю на улицу, не потому что ищу помощи, а просто боюсь облевать матрацы.

Поначалу я начисто забыл о том, что перепрятал пакеты, и когда очнулся в больнице, был уверен, что их нашли, и сейчас за дверью палаты дежурит полицейский. Лишь отлежавшись пару дней в Пузырьке, я успокоился: каким бы бомжем я ни выглядел, пока трава в тайнике, а не на мне, с меня взятки гладки.

Пчелка просиживал в «Ложе» целыми днями, и бывало, что я, устав сидеть за компьютером, выходил развеяться и навещал его на посту. В такие дни мы валялись в дальнем углу магазина на упругих новых кроватях, травили байки и соревновались, кто из нас больше не продаст. Пчелка говорил, что хозяин никогда его не уволит, потому что ему плевать на продажи, и все, чего он хочет, — это просто болтать с приятелями-таксистами в ресторане под вывеской «Хая и Сима. Хумус и тхина» и показывать всем фотографии, на которых он стоит в обнимку с министрами и футболистами. Когда к нам заходил покупатель, мы со скуки и ради адреналина устраивали что-то вроде турнира. Пчелка убеждал клиента испытать Обелиск. Когда диван раскладывался, под чехлом можно было нащупать пакеты, поэтому я не должен был этого допустить и всеми силами отвлекал покупателя от опасного эксперимента. Потом мы менялись местами.

Я распрощался с продавщицей и вышел. Я шагал по улице, и теперь у меня были веские основания избегать встречи с полицией. Пакеты покалывали живот.

Это Пчелка когда-то посоветовал разложить траву по пакетам. Я рассказал ему про нее не сразу. Тогда я только-только переехал в Иерусалим, уйдя из рекламы, и снял комнату в квартире, где он жил. Я перевез туда траву вместе с другими вещами, сложил ее в две наволочки и держал у себя в шкафу. Узнав о ней, Пчелка сказал то, что я и сам знал: лучше бы мне побыстрей от нее избавиться. Например, найти приличного человека (приличного!), которому можно было бы все это сбыть. А потом вложить деньги в банк. Но у нас не было приличных криминальных знакомств, и Пчелка решил действовать. С тем типом, якобы толкавшим дурь, он познакомился в одной компании и позвонил мне прямо с вечеринки. Судя по голосу, он уже нехило поддал.

— Приезжай сюда. Есть покупатель.

— Ты хочешь, чтобы я приперся с травой в незнакомый дом? Может, я уж лучше сразу подъеду в ближайшее отделение? Сейчас, только наручники надену — и мигом.

— Да нет, конечно, дурья ты башка. Привези чуть-чуть, на пробу.

— Но я даже не знаю толком, сколько денег требовать!

— Он сказал, он должен сначала посмотреть. Может, там дрова.

— Постой, ты что, уже рассказал ему? Ты рассказал ему все?!

Пчелка смутился:

— Я думал, ты обрадуешься.

Пару секунд я колебался: а что, если люди так и богатеют: не пропускают случайно подвернувшиеся возможности? «Не-е-е-ет» — завопила внутри меня сотня голосов, — так люди не богатеют. Так они погибают или попадают в тюрьму.

— Никуда я не поеду, — сказал я. А тому типу скажи, что ты ошибся. Скажи, что я трепло, наговорил тебе всякого спьяну, и что ничего у меня нет.

Он вернулся протрезвевший и злой.

— Выкинь уже это все к чертям собачьим, — сказал он, кивая в сторону шкафа, где лежала «подушка», — или давай запремся здесь и будем курить, пока не сдохнем.

Ни я, ни Пчелка не любили курить.

Наутро, протрезвев окончательно, он признал, что сделал неимоверную глупость. «Чертовски паршиво, — сказал Пчелка, — что незнакомый хмырь теперь знает про траву». В тот же день мы перенесли все в магазин и спрятали в «Черном Обелиске».

Это я придумал щекочущую нервы игру с «продажей» дивана, когда случайный посетитель мог нащупать пакеты. Так я пытался скрыть от Пчелки свой страх. Потому что вскоре после той вечеринки я стал ощущать пристальный взгляд, направленный откуда-то, словно из воздуха, в нашу сторону. Я понимал, что это паранойя, но ничего не мог поделать. Вспоминались старые бандитские фильмы: носки черных ботинок, выглядывающие из-под шторы, черные фургоны с выключенными фарами. Я жалел, что так и не узнал, как выглядит тот тип, с которым Пчелка разговаривал на вечеринке. Может быть, увидев его пьяную физиономию, я сразу понял бы, на что он способен, а на что нет. Так что я даже обрадовался, когда Пчелка сообщил, что парень набивается к нему в друзья и собирается прийти в гости. Конечно же, этот тип не поверил в то, что никакой травы нет, и хотел взглянуть на меня. А я хотел взглянуть на него.

Мы договорились, что он придет к нам домой около восьми вечера. В тот день я закончил работу намного раньше обычного и бездумно блуждал по сети, как вдруг позвонил Пчелка.

— А что пить будем?

— Ты же вроде собирался купить.

— Они сегодня рано закрываются, я не успею.

— Тогда я куплю.

— Не-не-не, ты всякую гнусь покупаешь. (Это было правдой, я не разбирался в спиртном.) Давай так. Приходи в магазин, замени меня здесь на полчаса, а я сбегаю.

Покупателей в этот час в «Ложе» не намечалось. Пчелка убежал за выпивкой, а я улегся на самый удобный из матрацев с подвернувшимся под руку журналом. Минут через десять он неожиданно позвонил.

— Слушай, такое дело. Мы тут случайно встретились, придем вместе. Сейчас здесь, в магазине, бухло покупаем. Тебе пиво брать?

— Бери, если хочешь, — ответил я, а когда нажал на отбой, то вдруг задумался. Мне показалось, что Пчелка позвонил по надуманной причине только для того, чтобы их приход не выглядел странным. А что, если все наоборот, и он хочет меня предупредить? Я встал, запер магазин, и, отыскав в диване все спрятанные там пакеты, переложил их в одну из потолочных секций. Я не мог бы объяснить тогда, почему это сделал. Знал ли я, что мы не пойдем домой и останемся выпивать тут же, в «Ложе», что тот тип растает в воздухе, а мы, обдолбанные, этого даже не заметим? Что из магазина нас увезут на скорой, а Обелиск вскоре продадут? Нет, конечно, — откуда мне было знать.

…

С тех пор как я поселился в Пузырьке, я каждый день собирался позвонить Пчелке, да так и не решился. Я чувствовал себя виноватым, ведь он привел того типа для меня, и для меня выпивал с ним, закусывая таблетками. Так он, видимо, понимал построение доверительных отношений в криминальных кругах. Он чуть не умер ради моей удачной сделки, а я? Я перепрятал траву. Я вновь и вновь репетировал свои оправдания, ведь рано или поздно мне придется их произнести. В тот вечер, когда мы напились, я боялся, что Пчелка вполне может опять проговориться, а тот мутный тип вполне может сунуть пакеты за пазуху и уйти, пока мы, обдолбанные, сидим с глупыми улыбками. Случись такое, это было бы только полбеды. Сейчас меня пугало другое, и этого я уже не могу сказать ни Пчелке, ни кому-то еще: время от времени я задумывался бы, случайно ли нас ограбили. И нас ли ограбили, или только меня. Но стоило лишь этой мысли прийти мне в голову, как я вспоминал его лицо на больничной подушке. Он ведь почти светился, как какой-то старый буддист; разве у предателей бывают такие лица? И тогда выходило все наоборот: это я бросил его на произвол судьбы.

Я наконец добрался до «Чемпиона» и решил больше не терзать себя. Теперь надо только понадежней спрятать пакеты.

Здравствуй, дорогой Голди!

Мне кажется, я не совсем подхожу для миссии, которую на себя взяла. Наиболее ценную информацию обычно получаешь из разговоров с людьми, а я слишком уж люблю одиночество. Я занята разрешением тысячи маленьких и бесполезных тайн, которые «Чемпион» дарит каждому, кто готов остановиться и посмотреть вокруг. Кто оставил вон у того куста круглый аквариум, наполненный бумажными журавликами? Кто вырастил герань в старой ванне, стоящей на одной из старых террас? Где живет бездомный, которого я встречаю изредка в дальних уголках парка? Вчера я вновь видела его ужинающим там же, на бетонной свалке. Когда я подошла, он уже сворачивал газету — видимо, только что доел свои бутерброды. Я думала, что он встанет и уйдет, но он достал из-за пазухи синюю тетрадь и принялся что-то записывать. Вначале мне показалось, что он пишет на самой обложке синего цвета, но когда он перевернул страницу, она оказалась точно такой же. Ну и чудак! Вот с кем я могла бы обменяться гипотезами по поводу аквариума с журавликами и герани в ванне. В последнее время я редко вижу людей, которые что-то пишут. Как наивно, почти беспомощно мы выглядим за этим занятием, дорогой Голди. Сегодня, когда любой ребенок держит в руках телефон с хорошей камерой, кому нужны мы, летописцы — тихие свидетели, чьи слова не подтверждены ни единым кадром? Мне кажется, мы похожи на призраков: так же, как они, легки и любопытны, и так же невидимы.

Пару лет назад Мага вытащила отца из комы. Она навестила его в больнице лишь несколько раз. Не спать же там, в палате, свернувшись калачиком на раскладушке вместе с очередной его кралей. В отделении все смотрели на нее, словно чего-то ждали. «Попытайтесь с ним говорить», — она вспомнила, как врач советует это родственникам в каком-то фильме. Неплохо бы спросить вначале: «Вы с ним разговаривали раньше?»

Он общался с ней записками. Любую чепуховую писульку он выводил четким чертежным почерком на маленьких аккуратных стикерах — они тогда только появились. Но когда дело касалось кино, он оказывался еще более жутким аккуратистом. Никогда она не видела жирного следа от пальца на черном корпусе его камеры. Казалось, все эти его предметы невозможно залапать, как невозможно оставить след на черном сияющем боку огромной рыбины, на миг мелькнувшем над волной. Но почему именно к этой нетронутой черной поверхности всегда так хочется прикоснуться?

Не трогать! Реактивы.

Не прикасаться. Окрашено.

Он иногда красил черным какой-нибудь из домашних предметов: низкую скамеечку, на которую собирался поставить софит, или маленький столик. Маге казалось, что так он навсегда забирает домашние вещи в свой киношный мир.

Не двигать!

Не открывать!

Не шуметь. Идет запись.

После газетной шумихи, связанной с очередным романом со студенткой по имени Джулия, Мага избегала встреч с ним. Все вокруг шутили, что Кит — престарелый Ромео, и Маге было противно. Но после той истории с комой он и сам перестал звонить.

Сердечный приступ случился с ним в медовый месяц, когда газеты, наконец, отшумели, и Кит ушел из университета, чтобы зайти на новый виток сибаритства. Мать позвонила Маге и рассказала, в какой больнице он лежит. Когда Мага отворила дверь в палату, то увидела только голову и плечи — остальное было прикрыто простыней, под которой угадывались датчики. Его голова показалась ей огромной, а белые плечи были для нее новостью. Оказывается, она никогда их не видела. Потом уже ей пришло в голову, что она в жизни не видела существа более голого, чем ее отец в тот день в больнице. Он всегда фотографировался в черной футболке, как все киношники, и потому запомнился ей таким. Джулия (она, разумеется, тоже была черной футболке) сидела тут же, у постели, и когда вошла Мага, деликатно слиняла. Видимо, хотела дать ей возможность произнести идиотский монолог, обращенный к неподвижному телу, вроде тех, о которых сама отчитывалась в газетах. Девица торчала там, в коридоре, и когда Мага выходила из палаты, уставилась на нее так, словно ждала новостей. Маге захотелось сунуть ей коробку с пиццей, которая была у нее в руках. Она пересилила себя и прошла мимо, а выйдя из корпуса, смяла коробку, а потом — тяжелую и теплую, словно щенок, — запихнула в урну.

Вечером из отделения позвонили:

— Мага? Не хотим чересчур вас обнадеживать, но приборы зафиксировали мозговую деятельность. Похоже, это произошло как раз во время вашего визита. Вы с ним говорили?

После его выздоровления они и не виделись-то толком.

— Неужели он даже не сказал тебе спасибо? — спросил Бени, парень, с которым она тогда жила.

(Они сидели на кухне, ели спагетти, запивая их пивом, и пялились в телевизор, когда на экране неожиданно возник Кит, дающий очередное скандальное интервью.)

— Сказал спасибо, не сказал, — какая разница. Передай-ка пармезан.

В последние годы они с отцом почти не виделись. Даже если и встречались на каких-нибудь родственных сборищах, то с трудом могли обмолвиться двумя словами. Так было до того дня, когда она увидела его в окне первого этажа на одной из центральных улиц.

Это произошло полгода назад, когда он уже успел развестись с Джулией и переехать в отдельную квартиру. В один прекрасный день туда ворвалась полиция с обыском. Наркотики отец никогда не прятал, и на него наконец-то завели уголовное дело. Этим все и кончилось, но вот газеты развопились. Магу тогда черт понес на одну модную выставку — это было, конечно, глупостью. Лишь зайдя в фойе, она ощутила, что на нее смотрят и перешептываются. Она хотела было уже бежать оттуда, но подошел кто-то из друзей, они разговорились. Потом Мага выпила один за другим пару бокалов вина и почувствовала, что ее отпускает. Она неплохо провела вечер, и, выйдя из галереи и простившись с друзьями на углу, решила идти домой пешком. Она шла по узкой улочке, мимо уютных кафе и крохотных магазинчиков, восхищавших ее всегда своей нерентабельностью, и рассматривала витрины, когда вдруг увидела отца. Он сидел у стола, за неплотно придвинутой ширмой. Мага сразу узнала его спину, знакомую и незнакомую одновременно. Рыхлые бледные плечи, несколько блеклых родимых пятен. Как он оказался здесь голышом? Она подняла глаза на вывеску: Тату-салон.

В здравом уме она никогда бы так не поступила, но пара бокалов натощак ударили ей в голову. Может же она хоть раз сказать все, что о нем думает! Зачем он сюда поперся? Рисовать похабную картинку на рыхлом бицепсе или прокалывать мочку, чтобы очаровать очередную дуру? Похудел бы лучше! Белый живот нависает над джинсами, как оплывший портик имперского здания, — смотреть противно. Он может хоть раз подумать не о своем эксцентричном имидже, а о близких, которым предстоит все это расхлебывать? Хватит уже делать из себя посмешище. Она распахнула дверь и вбежала внутрь, натолкнувшись на кресло-кушетку, на котором валялась скомканная салфетка. Видимо, процедура была окончена. Отец сидел у стола на маленьком вертящемся стульчике, а верткая тату-брюнетка выписывала ему квитанцию. Он обернулся на звук хлопнувшей двери — Мага никогда не забудет, как он поворачивался, прокручиваясь на стуле. Часть груди была выбрита, словно кто-то широким жестом расчистил свободное место — и вот перед глазами предстала вся татуировка. Вначале Мага видит что-то вытянутое, сине-красное, но постепенно различает на покрасневшей коже синюю надпись, сделанную строгим чертежным шрифтом:

«Не реанимировать».

Я не помню его лица, а его фотографий у нас не было. Мама сказала, что выкинула их вместе с кольцом, «Но разве можно выкинуть все?» — спрашивал я себя. Наверняка он остался где-то на групповых снимках, на заднем плане. А может, наоборот — на переднем. Когда мы ищем любимое лицо на групповых снимках, то ожидаем встретить его где-то на периферии, в дальнем углу. Этому учит нас опыт любви: когда-то мы выделили одно лицо из тысяч других, и теперь вновь хотим маленького чуда: увидеть родное в океане чужого. Поэтому так удивляет, когда находишь любимое лицо сразу: в самом центре. Мы чувствуем себя ограбленными: у нас отобрали радость узнавания, медленное движение навстречу. И уж совсем странно обнаружить того, кого любишь, среди людей-виньеток. В пору молодости моих родителей такие композиции все еще были в моде. Двое ложились на пол, симметрично облокотившись на локти. Я вглядывался. Как изощренный сыщик, я искал отца, спрятанного на виду, среди этих возлежащих; среди веселых инженеров с прямоугольной шевелюрой, которые, словно кариатиды, поддерживали ватманский лист с названием конструкторского бюро, среди загорелых туристов, среди дурашливых студентов.

…

Я окончил первый класс. В тот год мама сама (все подчеркивали это «сама») сделала ремонт. На самом деле не сама, конечно. Приходила Валя, мамина подруга. Валя белила потолок, потому что мама боялась лезть на лестницу. Потом они курили на кухне и болтали. Я что-то рисовал, сидя у себя, и навострил уши, когда Валя попросила маму дать ей отросток каланхоэ. Мама уже хотела срезать, я слышал, как заскрипел табурет, когда она потянулась к подоконнику, но Валя вдруг замахала руками:

— Стой, стой! Погоди. Ты не режь сейчас, так оно у меня расти не будет. Вот докурим, ты выйдешь, а я вроде как украду его, — ты мне ножик только оставь. Говорят, краденое хорошо растет.

Я встал и подошел к кухонной двери, чтобы побольше узнать о том, как Валя собирается красть.

— А куда он хочет уехать, в Америку, или в Израиль? — спросила вдруг Валя. — Она произносила «Израиль» — не так, как говорили у нас дома.

— Не знаю, к чертовой матери, в Вену, в Америку.

— А Даник знает?

Я вдруг понял, о ком они говорят, — об отце. Мама, видимо, помотала головой, а может, беззвучно приказала Вале говорить тише. Я замер.

— А тебя не вызывали куда-нибудь, — Валя сделала паузу, — туда?

— А с чего бы это меня должны были вызывать? — спросила мама.

— Ну мало ли… Может, он вообще… шпион. У нас на заводе рассказывали: шпионам сейчас даже стараться особо не надо. Вышел на улицу с газетой, встал в условное место, под спутник, а спутник тот читает газету. Даже мелкий шрифт читает.

— Ну какой из него шпион, Валя! Ты как маленькая.

— Да, конечно, никакой, и все-таки… Вот как подумаю, ведь столько раз сидел рядом, как ты сейчас, потрогать могла за свитер, а сейчас он в этом свитере, может, на Монмартре. Ты передачу ту смотрела «Люди с двойным дном. Хроники одного предательства»?

— Валя, Монмартр в Париже!

Но Валю было не сбить, она увлеклась картиной, которая ей, кажется, очень нравилась:

— Бредет один, среди каменных джунглей… Куда ему теперь? А ты не боишься, что он Даника увезет?

— Как увезет?

— Украдет.

— Украдет? — мамин голос звучал удивленно.

— Ну, заманит. Купит ему джинсы или, не знаю, — значок с кока-колой, жвачек — и увезет.

— Какие джинсы, Валя, ему же только девять.

— А мой уже требует! — засмеялась Валя. — Они заговорили о джинсах, и я тихонько отошел.

Я как раз посмотрел недавно фильм про шпионов. Они не становились под спутник, чтобы передать донесение, они показывали друг другу половинки разорванной фотографии. Я попытался представить, как мой отец в ярком иностранном свитере показывает кому-то клочок бумаги. У меня ничего не получилось. Когда я думал об отце, мне представлялся лишь силуэт: аккуратная черная фигурка на молу. Одинокая мужская фигура, в куртке и брюках-клеш, таких же заостренных, как очертания катеров, стоящих на рейде, и красный огонек сигареты. Вот к отцу приближается человек, подходит совсем близко — их головы сближаются, угловатые ладони прикрывают огонь, который вспыхивает, освещая лица. Я часто репетировал этот жест: опускал голову, подносил к лицу согнутые ладони, и пытался при этом увидеть себя в зеркале. Это было тяжело, зато мне хорошо удавалась следующая стадия, когда я, отступив на шаг, медленно, с достоинством кивал. (Ответный кивок отца был слабым, как эхо, — эти пропорции между кивками всегда соблюдались.) Затем я медленно удалялся с собственной красной светящейся точкой. Я не знал тогда, что угловатый сгиб ладоней, который так меня пленил, сдвинутые головы, кивок — все это исчезнет навсегда. Те советские сигареты плохо раскуривались, их надо было беречь от ветра, те мужчины не имели при себе зажигалок.

Мог ли я видеть отца, стоящего на причале, и если мог, то где? В Ялте, в Одессе? В Ялту мы поехали в то же лето, сразу после ремонта.

…

Пароходы вблизи всегда поражают. Они оказываются намного больше, чем ожидаешь, и еще чуть больше. Но люди, гулявшие в тот день в порту, казалось, совсем не удивлялись, а может — удивлялись, но скрывали это, как и я.

Мы с двоюродным братом Леней в первый раз оказались в порту без взрослых. Нам разрешили это только потому, что мама и тетя чувствовали себя немного виноватыми перед нами: они достали билеты на фестиваль французских фильмов, а с детьми туда не пускали.

Тот кораблик был маленький. Желто-синий, яркий и лаковый, как игральная карта, он был пришвартован вплотную к набережной, на которой собралась уже небольшая толпа. Все смотрели на длинноволосого человека в красной нейлоновой рубахе, который сидел на палубе, на опрокинутой канистре, пил пиво из банки и вертел колесико транзистора. Иностранный! Иностранное! Мы с братом не знали, на что раньше смотреть: на банку, на транзистор или на самого человека — ведь он мог вот-вот встать и уйти. Время от времени что-то цветное мелькало в проеме, ведущем внутрь, — все сразу же смотрели туда и иногда успевали разглядеть еще кого-нибудь, с ведром или с ящиком.

Но вот показался еще один человек. Он вышел из бархатной темноты проема и остановился у поручней. Это был чернявый коротышка с уставшим желтым лицом и небольшим пузиком над аккуратными ножками в синих брюках. Человек начал что-то говорить — я не мог понять, на каком языке, мне показалось, что это был не английский — его бы я узнал.

— Прогоняет, — пояснил Ленька. — Дорогие товарищи, нечего здесь толпиться, идите себе, куда шли, — проговорил брат гнусавым голосом, которым мы часто передразнивали радио.

Он ошибся — никто нас не прогонял, наоборот.

— Это капитан. Капитан! — заговорили в толпе. — Слышите, сказал: «Капитан приветствует.»

Капитан без кителя? Без фуражки? Такого не может быть. Мы с Леней переглянулись. Но не успели мы как следует удивиться, как человек опять заговорил, делая резкие жесты руками.

— Пускают! Пускают на корабль! Можно зайти и посмотреть, как там внутри, — перевел кто-то слова капитана.

Ну это уж и вовсе показалось невероятным. С чего бы волшебным иностранцам нас пускать? Человек вдруг сильней замахал руками.

— Очередь, — догадалась толпа. — Можно внутрь, но только по очереди.

Но в очередь никто не становился, толпа лишь немного изменила форму, как свернувшаяся медуза. Мы с Леней топтались сбоку, вяло надеясь, что произойдет чудо и нас тоже пропустят, хотя мы и без родителей, как вдруг к нам подбежали две незнакомые тетки. Сейчас я понимаю, что это были никакие не тетки, а, видимо, совсем молодые женщины, обе — в модных тогда платьях-марлевках и босоножках на высоких каблуках. Они были похожи, как сестры, и обе одновременно похожи на певицу Софию Ротару.

— Мальчики, — заговорили тетки, — а давайте пройдем вместе. Там пускают только с детьми. Давайте сделаем вид, будто вы — наши дети.

Почему только с детьми, мы тогда не стали спрашивать. Наверное, решили, что это условие — просто еще одно из правил взрослого мира, которое мы поймем, когда вырастем. Но вот я вырос — и так и не понял почему. Иностранцы на корабле боялись портовой шпаны и потому пускали только солидных и семейных? Или, может, они опасались, что кто-то захочет спрятаться на их судне и уплыть за границу? Или, может, и правда любили детей и хотели, чтобы мы запомнили их чудной кораблик? Я уже много лет верчу эту историю в голове и так и эдак, а ответа не нахожу.

Софии Ротару взяли каждого из нас за руку и подвели к самой корме. Никогда еще я не стоял так близко от железного тела корабля. Я чувствовал запах разогретой масляной краски от кормы, на которой подрагивали золотые пауки водяных бликов. А теперь — вперед. Софии Ротару, смеясь, перешагивали на кораблик и протягивали нам руки. Легко сказать, они-то — перешагивали, а нам пришлось перепрыгивать широкую полосу черной воды. Я оказался на железном полу, выкрашенном желтой краской, и сразу почувствовал ногами водную ненадежность. Пути назад не было. Ведомые капитаном, мы спустились вниз по железной лесенке. Теперь мы шли по длинному и узкому коридору.

Вдруг я осознал, что никто-никто из близких не знает, где мы находимся. Что мы скажем маме и тете, если, выйдя из кинотеатра, они не найдут нас на набережной? Скажем, что были на экскурсии по иностранному кораблю. Но пока что никакой экскурсии не было. Мы просто шли за капитаном, который больше был похож на сторожа. Сейчас я видел только его затылок и руки, сложенные за спиной. Пальцы у него тоже были желтоватые, и в этих желтых и неровных, похожих на стручки арахиса, пальцах покачивался ключ с брелоком. Я присмотрелся — это был красный брелок с надписью «Кока-Кола». «Шпион… Заманит значком, кока-колой», — вспомнил я слова Вали. А здесь — брелок с кока-колой. Нет, никто нас не заманивал, я был уверен. Просто сюда пускали только с детьми. А где они, кстати, дети? Следом за арахисовым капитаном по коридорчику шли только мы с Софиями Ротару да еще несколько человек. Детей среди них не было. Самыми молодыми были парень и девушка — хиппи, но какие же это дети? Я оглянулся на Леньку, и тут же споткнулся об что-то, и чудом не упал.

— Ты чего?! — Ленька толкал меня вперед. — Давай не тормози. «Я не успел разглядеть, что это была за штука, о которую я споткнулся, как вдруг меня осенило: люк! Это кораблик с двойным дном, возможно, мы пройдем еще чуть дальше, а потом попросту провалимся. Этот кораблик прислал отец — человек с двойным дном, шпион. Теперь он стоит на каком-нибудь причале, курит и ждет.

— Заснул, что ли? — Ленька снова толкал меня вперед. — Интересно, где у них тут радиорубка? А еще должны быть кубрики, кают-компания — я читал, — разглагольствовал Леня, а я глаз не мог оторвать от пола.

Возможно, настоящий люк — невидим. Ступим на какую-нибудь плиту, а она ррраз — и перевернется, и мы упадем в трюм. Я пытался почувствовать пустоту под ногами, но ощущал только гулкость железного пола, теперь она неприятно отдавала в ступни. И тут я увидел впереди еще один люк — вот это уж точно он.

— Эй, ну что же ты плетешься!? — подгонял Ленька (остальные уже дошли до конца коридора и свернули за угол; они ничего не услышат — пронеслось в голове).

— Я не плетусь, — сказал я и не узнал свой голос — он был звонким и ломким. — Видишь люк? Кто наступит — тот козел! — Я опять не узнал свой голос. У него появилось муторное обморочное эхо — так бывает, когда слышишь себя во сне. Потом я разбежался и перепрыгнул. Леня перепрыгнул тоже. Мы повернули за угол, поднялись по лесенке, жмурясь от солнечного света, вновь ступили на желтый пол палубы. (Других посетителей мы уже не встретили, и две Софии Ротару тоже куда-то исчезли, то ли вышли раньше, то ли — кто знает? — может, их-то как раз и похитили.) Коротышка щелкнул арахисовыми пальцами, улыбнулся — мы перепрыгнули на набережную, на надежный теплый асфальт.

Все детство я вспоминал этот случай. Может, будь на моем месте другой мальчик — посмелее и поглупее — он не испугался бы, а обрадовался? Может, он затаился бы там, на корабле, и отправился в настоящее плавание? Может, проплыв полсвета, судно остановилось бы у ночного причала, на котором курил отец? Нет, конечно же, нет, — я не верил в сказки, не верю и сейчас. Сейчас я досадую на другое. Когда мы проходили там, по узкому коридору, одна из дверей была приоткрыта. В каюте был занавешен иллюминатор, и электрический свет внутри полностью отрицал солнечный день снаружи. Все это мелькнуло лишь на секунду, мы уже шли дальше — но отпечаталось в памяти навсегда. Ярко-синий цвет стен каюты, китель, наброшенный на спинку стула (капитан — да — там все-таки был настоящий капитан, на том корабле!), письменный стол, заваленный бумагами, а на нем — неожиданное: деньги. На столе лежала распадающаяся пачка иностранных купюр, пугающих нарядным, сине-радужным отливом, словно шейка колибри. Тогда я увидел все это мимоходом, думая только о том, как бы не провалиться в люк, а сейчас мне так хотелось бы вновь заглянуть в ту дверь! Кто все-таки был капитаном? Из какой страны был кораблик, и что происходило в каюте с синими стенами? Мне так жаль этой упущенной комнаты, так жаль той тайны, которая мне не досталась!

Люди, у которых отобрали прошлое, не собираются в группы, чтобы совместными усилиями нанять адвоката, и ни одно агентство еще не придумало, как застраховать воспоминание, а ведь иногда это — единственный твой капитал.

Можно-ли сделать небывшее — бывшим? — мне встречался где-то такой вопрос, но меня волнует другой: Как сделать бывшее — бывшим, существовавшим на самом деле? Как отвоевать свое прошлое? Оно начисто лишилось плоти, и я, словно уэлсовский невидимка, торопливо опускаю случайно задранную штанину, чтобы никто не увидел пустоту над дорогим ботинком. Пустой комод, в котором лишь несколько краденных фотографий — вот и вся моя жгучая тайна. Можно ли наказывать голодную лису, которая пробралась на склад с едой?

В «Чемпионе», как и во многих подобных местах, работает проект «Доку»: Доку — от слова «документ». Каждому пенсионеру дарят ангела, который записывает его воспоминания. Обычно это студенты-волонтеры, которые изучают журналистику или кино. Они приходят в пансионат с видеокамерой, и старики рассказывают им о своей жизни. Мне предложили такого, и я отказалась. Сказала, что не хочу, чтобы раз в неделю в моей комнате появлялись чужие люди. (Некоторые здесь шутят, что «Доку» — это от слова «докучать», и я с ними согласна.)

В своем отчете Голди я попыталась объективно рассмотреть всю пользу и вред этой затеи. Возможно, кому-то проект помогает, но не тому, кто хочет тишины и покоя. Не мне. Но тот, кто отказывается от помощи ангела, получает демона — Уриэллу.

Она всегда появляется, обвешанная фотоаппаратурой, — из-за этого ее левое плечо ниже правого. Она одета как попало, в вытянутые свитера и джинсы, висящие мешком на вялой заднице, но она — настоящая иерусалимская принцесса[7], наследница старинного рода, а значит, будет маячить в «Чемпионе», пока ей не надоест.

Тем более теперь, когда ее семья пожертвовала деньги на камеры. По поводу этого щедрого дара прояснились кое-какие нюансы. Камеры — не только гуманитарный проект. Уриэлла намерена использовать кое-что из записей в своем фильме. Я слышала, как она кокетничает с офицером безопасности, и он обещает отдавать ей материал. «Но что интересного в том, как кто-нибудь из нас прошаркает по коридору? — недоумевала я. Я ошибалась. Несколько секунд некачественного мутноватого видео, снятого такой камерой, вскоре были показаны у нас в клубе на большом экране, и даже я не смогла удержатся от слез, когда увидела эти кадры. Фрагмент показали на вечере памяти Агента, в последний день шивы. Лиор ушел быстро. Еще недавно он отпускал шуточки на общем собрании, но когда я встретила его на прошлой неделе, оказалось, что он еле передвигается, опираясь на ходунок. Он все еще верховодил в компании преферансистов. Поздними вечерами из клуба, где они заседали, слышались его резкие возгласы. Это он, кстати, ввел в той компании картежников железные правила: у каждого участника есть право раз в неделю рассказать про одного из своих внуков и про одну болезнь — не больше. Сам Лиор этим правом никогда не пользовался. И вот теперь мы смотрели на экран, на котором он медленно шел в клуб, толкая перед собой железные воротца. Эта медлительность была почти торжественной, со спины он был похож на огромного слона. Он уходил. Дети и внуки Агента (их оказалось, кстати, около дюжины) долго благодарили дирекцию за эти последние кадры, но каково было нам? После того как я увидела запись, я стала чувствовать взгляды камер, проходя по коридору. Они словно маленькие кобры с немигающим зеленым глазом. Да, именно я, «Актриса», боюсь камер, потому что знаю о разрушительной силе тени, некстати упавшей на щеку, или о сюрпризах неудачных ракурсов. И главное: неизвестно, чьи руки будут потом монтировать кадры. Мое настоящее, которое каждую секунду становится прошлым, теперь беззащитно.

Поначалу Уриэлла не снимала, а просто приставала ко всем с интервью, вооруженная обыкновенным телефоном. Тогда она еще не таскалась с камерами, и от нее еще не научились убегать. Я видела, как она то и дело подлавливает кого-нибудь и включает свою адову машинку. Я скучаю по магнитофонам. По тем временам, когда бобины вращались с легким жужжанием, и говоривший чувствовал, как его голос, его летопись наматывается на невидимую ось. Тогда этот вкрадчивый шелест даже многих пугал и настораживал. Нет, остерегаться стоит сейчас, когда дыхание летописцев стало неслышным. Телефон небрежно брошен на стол — не поймешь, когда он записывает, а когда — нет. Впрочем, Уриэлла всегда честно предупреждает, что задаст пару вопросов для своего фильма. При этом она строго глядит в глаза собеседнику, постукивая себя по губам шариковой ручкой. Боже, зачем этой дуре ручка, если все записывается на телефон? Думаю, она изображает эдакую матерую журналистку из телевизора.

В последнее время она ластилась ко мне, как кошка. Помогала донести до комнаты сумку, когда я возвращалась из лавки, выхватывала у меня из рук палку, пока я ковыряла ключом в замке. О, как она вытягивала шею, чтобы заглянуть в комнату, а я ликовала: плотная штора в проеме двери надежно закрывала обзор. Отдельное удовольствие я испытывала оттого, что вешать такую штору на дверь я научилась именно у тех, на кого Уриэлла мечтала походить: у киношников. В киношколе, где работала моя мать, такие вот плотные черные полотнища прикрывали вход в студию.

Мне был знаком и взгляд Уриэллы — профессиональный взгляд оператора, но когда она смотрела на меня, было в ее глазах еще кое-что. Она впивалась в каждую из моих морщин, но словно продолжала искать дальше, и наконец я поняла, что она ищет: историю. Смешные случаи, романы, вскользь упомянутые афоризмы, услышанные от именитых современников, курьезы, закулисные байки — старые актрисы умеют иногда выложить их на стол, словно изящные мелкие вещицы из сумочки. Но Уриэлле нужно не это. Ей нужна история, которая, словно гиря, ляжет на чашу весов и уравновесит мои морщины — на меньшее Уриэлла не согласна.

Старуха на фото — это всегда нонсенс. Если старое лицо и возникнет где-нибудь на фотовыставке, то будет смотреться там как пейзаж. Овраги и рытвины морщин, сама их подробность выдают ужас фотографа, детское замирание восторга перед разрушительной силой стихии. Совсем другое дело — фото старухи, венчающее подробную газетную статью о ее жизни. У этой счастливицы есть право голоса, и ее морщины никогда уже не будут пустыней, пересеченной оврагами. Уриэлла не могла решить, делать из меня портрет или пейзаж, и потому вначале вела себя надменно, как чиновник, ожидающий взятки. Но я не спешила нести ей свою историю, и она сломалась.

«Никогда не фотографируйся, если ты в плохом настроении или устала, — говорила моя мама. — Никогда не храни неудачные фотографии». Сейчас я бы добавила к этому еще одну заповедь: не позволяй никому рассказывать за тебя твою историю. Уриэлла словно чувствует это и так и норовит пробраться поближе и поймать меня в объектив. Так уж работают инстинкты хищника: стоит ему увидеть, как что-то метнулось в кустах, — и он кидается в погоню.

Вокруг нас происходят тысячи историй — это банальное утверждение, оно вряд ли кого-нибудь удивит. Но как это волнует, когда вдруг вообразишь, что сейчас, вот в этот момент, возможно, начинается или заканчивается чья-то история.

Это воспоминание — то немногое, чем я все еще владею. Иногда мне кажется, что оно выцвело, словно старая фотография, а иногда я думаю, что это яркое солнце того лета выбеливало все, сглаживая детали, и осталась только белая дорога, белое от жары небо и две фигуры в белых платьях.

Мы с мамой стоим на обочине и ждем, что кто-нибудь нас подвезет. Моя мать еще не знает, что начинается история, которая продлится лишь несколько летних месяцев, а потом — умрет, но спустя десятилетия вдруг снова воскреснет.

В тот год мы оказались на мели. Маленький театр-варьете, для которого мама постоянно перешивала костюмы, внезапно распался, а в школе искусств, где она подрабатывала натурщицей, спустя пару месяцев должны были начаться каникулы. Был у мамы еще один вид заработка, но этот уж и вовсе редкий: изредка она снималась в каком-нибудь фильме в эпизодах. Зато, если фильм был студенческим, то ее приглашали на главную роль. Вначале я была слишком мала, чтобы понять те фильмы; запомнились лишь первые кадры, которые мельтешат, словно ночная бабочка, настойчиво бьющая в стекло серыми крыльями.

Теперь-то я знаю, что Эстер Долев, моя мама, принадлежала к особой касте актеров, которые, как маленькие планеты, крутятся на периферии мира кино, и соскочить с этой несчастливой орбиты им так и не удается. Мама рассказывала мне, как упорно работала над дикцией, считая ее своей главной проблемой. Как-то раз она поехала в Хайфу на несколько дней, чтобы брать там уроки сценической речи, и упустила уникальную возможность попробоваться на главную роль в фильме, где героиня не произносила ни слова: она была немой от рождения. Почему ей не везло? Никто еще не мог ответить на этот вопрос. «Всегда будут рождаться люди, чья кожа особым образом отражает свет». Такова была и моя мама, я помню, что даже незнакомые люди, не знающие о ее принадлежности к миру кино, часто подходили к ней прямо на улице, приглашая на съемки. Но для того, чтобы получить главную роль в настоящем фильме, этого света почему-то недоставало. Во многих студенческих фильмах мама снялась бесплатно. «Это шанс, Мушка, — говорила она. — На показы приходят настоящие режиссеры, так они увидят мою работу». Кроме того, кто-нибудь из студентов сам мог через несколько лет стать настоящим режиссером и пригласить маму на главную роль — это вслух не говорилось, но витало над каждой съемочной площадкой. Лишь став взрослой, я поняла, сколько горечи крылось за этой надеждой. В фильмах студентов киношколы мама обычно была лирической героиней. Поначалу эти юные режиссеры были ее сверстниками, потом разница в возрасте увеличилась. Они по-прежнему были студентами, а мама старела. Она не выглядела на свои годы, а играла при этом лучше девиц с актерского отделения, поэтому приглашали ее. Но когда те начинающие режиссеры стали по-настоящему знамениты, то сняли в своих фильмах молодых актрис — худых, модных, мальчишески-дерзких.

Понимала ли сама мама, что происходит? Даже если и понимала, — что она могла изменить?

Мы привыкли к тому, что работа ей всегда находилась. Наша квартирка обычно была завалена кипами костюмов и реквизита, который мама подновляла. Но вот театр закрылся.

— Так мы совсем обнищаем, Мушка, — сказала она мне как-то.

Мы прожили еще месяц — не голодный, не страшный, но какой-то солнечно-пустой, почти пьянящий этой пустотой и белой летней ленью. Мама искала работу. Как-то раз она вернулась из лавки, и рассказала, что ей дали адрес старой дамы, которая ищет компаньонку.

— А что делают компаньонки?

— Гуляют, читают старушкам, если они плохо видят. Эта старушка живет в собственном доме. Думаю, нам с тобой найдется там место.

Мы стояли на шоссе. Белые домики сияли вдали, на горе, — игрушечные, недоступные. Зеленый грузовик уже подползал туда — он двигался медленно, как задумчивый жук, быстрее не позволяла грунтовая дорога. Звук мотора едва доносился, но я-то знала, что он сейчас ревет, под колесами хрустят мелкие камушки, а другие — отлетают в стороны, как острые брызги. Наконец рядом с нами остановилась какая-то колымага, ветер трепал брезент, укрывающий кузов. Мы нырнули в кабину и теперь уже сами медленно ползли, страдая от рева мотора и каменного скрежета. Когда грунтовая дорога все-таки кончилась, мне показалось, что автомобиль вздохнул с облегчением; теперь он скользил легко.

— Вам куда? — спросил повеселевший водитель.

Мама достала из сумки адрес:

— Улица Хашмаль, 12. Знаете?

— Да я нездешний, ничего здесь не знаю. Я приехал вещи перевозить, тут одни выезжают. Давайте у них и спросим.

Мы подъехали к двухэтажному дому, увитому плющом. У калитки стояла высокая женщина в черных очках. Она приветственно махнула рукой, показала, где лучше остановиться, и вдруг заметила нас.

— Это кто? — строго спросила она водителя. Я пыталась рассмотреть ее глаза за стеклами очков, но мне все не удавалось.

— Подобрал по пути. Ищут улицу Хашмаль, — не знаете, где это?

— Нет, не знаю, — женщина пожала плечами и отвернулась. Видно было, что она врет, просто не хочет разговаривать, что-то объяснять — не хочет никого видеть. На этот раз я уловила за очками неуловимый мгновенный промельк, словно ветка коснулась ночного окна. Я тогда не поверила себе, я не могла поверить, что в ту долю секунды, пока длился за темными стеклами взмах ресниц, уже знала о ней очень много. О том, например, что вот здесь, у этого мебельного фургончика, завершается ее история. Машина должна была приехать пустой и увезти ее одну, увезти навсегда, а мы — невесть откуда взявшиеся — помеха, песчинка, случайно попавшая в кровоток ее жизни — мешаем полноте завершения. Женщина явно ждала, когда мы уйдем. Белая покатая спина в вырезе сарафана и озерцо розовой сыпи над лопатками — такой мне запомнилась Малка, бывшая жена Итамара. Самого Итамара мы тогда не увидели.

Мы побродили по выбеленным солнцем улочкам и, наконец, нашли что искали. Старая дама жила в маленьком домике. Внутри было темно и пахло чистотой. Старуха предложила нам сесть, но когда я опустилась на диван, то по ее взгляду почувствовала, что ей дико и непривычно видеть у себя совершенно чужих людей.

— Но как же вы будете жить здесь с девочкой? — спросила она. Мама пожала плечами:

— Мы можем спать на одной кровати, а мешать она не будет, она тихая.

— Но если она будет здесь жить, то к ней будут приходить подружки, а я не выношу шума.

…

— Может, нужно было объяснить ей, что у меня нет подружек? — спросила я маму, когда мы вновь очутились на залитой солнцем улице.

— Вот увидишь, Мушка, этим летом они у тебя появятся!

— Но я не хочу, мне с ними скучно.

— А если они разрешат тебе их загримировать?

— Все равно скучно, они все хотят быть принцессами.

— А если мы купим тебе огромный набор грима и сделаем театр?

— Огромную коробку? Большую, как дом? А на какие деньги?

Мама погрустнела, и мне стало стыдно. Мы вышли к дороге, чтобы вновь остановить попутку, и простояли там минут сорок — никто не проехал.

Итамар — мы тогда не знали, что это Итамар, — подкатил к нам на велосипеде.

— В ближайшие два часа вы попутки не дождетесь. Мертвый час.

Он был в льняном белом костюме и при этом — в старых сандалиях. Одна штанина у него была закатана, и была видна нога на педали. Она была словно разрисована китайской тушью — так четко смотрелись на коже черные змейки волос. Пока они с мамой обменивались легкими, как бадминтонный воланчик, фразами, я рассматривала Итамара. Все в нем было как-то слишком. Слишком черная борода, слишком четко очерченная, слишком блестящие глаза. Потом я привыкну к нему, как привыкаешь к черной бусине, которая выкатилась невесть откуда, но тогда он казался мне классическим бездельником. К тому же он был невысоким и хрупким — тогда я считала, что мужчине таким быть неприлично, и радовалась тому, что никто не видит нас рядом с ним на этой пустой обочине.

— Это будет ужасно, — вдруг сказал он.

— Что ужасно? — спросила мама

— Лимонад скиснет.

Мама вопросительно улыбалась, ждала, и он продолжил:

— Если я приглашу вас с дочкой к себе, пересидеть зной, то вы, конечно же, откажетесь, потому что ходить в гости к незнакомцам не принято. От скуки и огорчения я приготовлю лимонад, но забуду о нем, потому что буду пить вино — сегодня очень грустный день. Таким образом, мы приходим к утверждению: лимонад — скиснет. — Он картинно взмахнул длинными ресницами, изображая поэтическую грусть.

Мама рассмеялась:

— Ну хорошо, а где вы живете?

— Да в двух шагах отсюда.

Так мы вновь оказались возле дома, увитого плющом.

— Постойте, разве не к вам сегодня приезжала перевозка? — спросила мама.

— К моей жене. Сегодня она уехала навсегда.

— И уже спустя пару часов вы…

— Послушайте, она уехала давно, полгода назад. Сегодня вернулась лишь забрать вещи. И кстати, разве вас не успокаивает тот факт, что как минимум одна особа вырвалась живой из страшной обители Синей Бороды?

Нас встретила большая овчарка с таким выражением материнской заботы на лице, что стало неудобно за легкомысленную болтовню. Мы стояли посреди большого двора, по обе стороны от которого, вплотную друг к другу, теснились сараи. Итамар провел нас к большому столу под старым эвкалиптом.

— Итак, лимонад?

Сладкие воды того лета — я помню их вкус до сих пор. Знаменитый Итамаров лимонад был зеленым. Итамар мелко-мелко крошил туда мяту, стуча по доске мясницким резаком, которого я боялась. Зато как он светился в стакане, словно море в светлую лунную ночь — сходство довершал ломтик лимона, тонущий в зеленой глубине, как яркий тропический месяц. Совсем другой субстанцией был квас. Вначале Итамар освоил обычный, хлебный; он научился его готовить у русского инженера Изи, но творчески переосмыслил рецепт и вот уже чередовал попеременно лимонно-изюмный и — это уже была и вовсе фантастика — розовый, с добавлением клубничного сиропа. Но это все будет позже, а в тот день, сидя в тени эвкалипта и болтая, мы не заметили, как прошло два часа. Мама встала, подошла к кусту шиповника, под которым дремала Пальма Сиона (так звали овчарку), и почесала собаке жесткий загривок.

«Она хочет прикоснуться к его волосам, — вдруг ясно поняла я, — но не запустить в них руку, а прижать и почувствовать, как они пружинят под ладонью».

— Нам пора, — сказала мама. — Теперь-то уже не мертвый час, попутки появятся.

— Постойте! — Итамар вскочил, чуть не опрокинув свой стакан. — Погодите, вам еще что-то покажу. Сейчас, я быстро… Ключи возьму в доме, вы только не уходите. Спустя пару секунд он появился с огромной связкой ключей. «И в самом деле, словно Синяя Борода», — подумала я. Мы вновь вышли во двор, где ряд одноэтажных построек напоминал короткую улицу. Итамар подошел к огромным деревянным ящикам, стоявшим у одной из пристроек, и отпер один. Мы заглянули внутрь. Вначале мне показалось, что ящик наполнен винными пробками, но потом я разглядела, что это деревянные детальки. Он зачерпнул горсть, поднес поближе, чтобы мы разглядели:

— Вот в этом ящике верблюды, бегемоты и зебры, в следующем — слоны и жирафы. Здесь весь Ноев Ковчег, его нужно только собрать. — Теперь уже я тоже видела и детали самого ковчега, и части, из которых можно было составить животных.

— Я сдаю некоторые помещения под склады. Беру совсем немного, терплю и жду, если какой-нибудь шахер-махер задерживает с оплатой, но я не Иисус Христос. Это вот осталось от одной артели. Вложили деньги, наделали игрушек, собирались продавать как сувениры паломникам, и с тех пор вот уже два года — ни слуху, ни духу. Я ждал, потом думал раздарить это детишкам, а потом смотрю: я ведь и сам могу теперь продавать Ковчег. Артели давно и след простыл, зачем добру пропадать?

Я погрузила руку в ящик. Деревянные детали мягко постукивали, из ящика пахло деревом и лаком.

— Оставайтесь здесь вместе с девочкой. С меня — жилье и стол, а когда продадим ковчеги, разделим деньги. Возможно, потом наймем еще работников. Мне нужен кто-то, как вы, — разумная женщина, которая вела бы это дело. Вы ведь разумная?

Потом Итамар открыл нам еще пару сарайчиков: в одном стеклянные банки, похожие на цитадель из голубоватых кирпичей, в другом — там приятно пахло машинным маслом — какой-то сельскохозяйственный инвентарь. Эти съемщики, видимо, исправно платили. Некоторые двери он не открыл, мы вскоре поняли почему: там жили постояльцы. В квадратной пристройке из железных листов — инженер Изя, сорокалетний холостяк с мамой, грузной и умной Симой. В кирпичном сарайчике — Мила Чижевская, полька, крупная женщина, чем-то неуловимо похожая на бывшую Итамарову жену, с такой же покатой тюленьей спиной. По утрам она выходила из своего сарайчика в купальнике и полчаса стояла неподвижно, ловя солнечные лучи, но все равно никак не могла загореть. Имелись и другие съемщики, которых пока не было видно. Все постояльцы Итамара были недавно прибывшими либо осколками семей, либо одиночками. Изя с мамой приехал из России, а Мила Чижевская — прямо из Варшавы. Дружные и благополучные семейства, приезжая сюда, шли, видимо, другим путем, а эти — слишком легкие — лишь неслись вперед, пока, наконец, словно тополиный пух в каком-нибудь закутке, не оседали во дворе Итамара. Исключение составляло лишь семейство Месилати — эти были старожилами. Они снимали самую большую постройку — оштукатуренный барак. В правой половине барака они жили, а в левой держали фирму вывесок. Но это все мы узнали позже, а тогда — стояли в теплой пыли и смотрели, как Итамар отпирает дверь в еще одну пристройку. Там пахло досками и мышами. Затвердевшая от пыли и солнца газовая занавеска вяло качнулась нам навстречу. Итамар содрал ее с окна:

— Только лишь полы вымыть, а кровати я вам раздобуду. Ну, так как, остаетесь?

…

Не знаю, собирался ли Итамар в самом деле создавать артель, но она образовалась сама. Спустя пару недель за столом под старым эвкалиптом сидело уже несколько человек. Поздним утром все становилось рябым от бликов. По столу аккуратными кучками были разложены звериные туловища, рожки и лапы, выглядевшие как шарики, конусы и призмы — мы нанизывали их на резинки. Иногда трудно было разобраться в этих деревянных фигурах и понять, где чья лапа.

— Посмотрите, — говорила Мила Чижевская, — я, кажется, что-то напутала. — Туловище гепарда в ее руках собралось было сужаться к хвосту, но вдруг передумало и стало вновь расширяться; казалось, гепарда нарядили в цирковую юбочку.

Нанизав на резинку все составные части, мы слегка растягивали готовую игрушку, проверяя, не лопнет ли связка. Перетянешь — и резинка больно бьет по пальцам, а в руках, где только что был крокодил или зебра, вдруг внезапно — лишь пара деревянных конусов; остальное — цилиндрики, шарики — скачет с веселым стуком по столу, падает вниз, катится в траву.

— Мышиная коммерция, — презрительно говорил инженер Изя и носком ботинка подталкивал укатившийся шарик обратно, к столу. Однако спустя пару дней именно он притащил откуда-то толстые рейки, несколько метров старой маскировочной сетки и стал строить навес над нашим рабочим столом.

— Эй, иди-ка сюда, бизнесмен, — окликал он Итамара. — Подержи здесь, пока я закреплю.

У этих двоих была странная дружба, какая бывает иногда между хозяином и работником. Непонятно было, кто кому подчиняется.

— Это сейчас он, вишь, рейку держит, словно она его укусит, — говорил нам Изя, — а посмотрели бы вы на него год назад! Итамар-строитель! Камни ворочал, спал в обнимку с ведром цемента. Давай, покажи им свои мозоли, или они уже отпали от твоих барских ручек, Ротшильд? — Итамар лишь счастливо скалился, ничего не опровергая. Так мы узнали о неизвестной нам ипостаси Итамара.

— Если привыкаешь строить, то не можешь остановиться, — сказал он нам, когда мы вечером сидели под новым навесом и пили его знаменитый зеленый лимонад. — Дело не в деньгах, — не знаю, как это объяснить. Ну вот я, например, когда всё это сооружал, то думал почему-то о самолетах, которые пролетают над моим домом. Ведь каждый летчик, когда идет на посадку или взлетает, видит, не может не видеть зеленую крышу, которую мы стелили с Изей.

— А лучше бы ты о деньгах думал, — ворчал Изя. — Тогда и жена, может быть, не ушла бы.

— Я все делал правильно. Только лишь строил что-нибудь — сразу искал съемщика.

— А на вырученные деньги опять строил что-нибудь, — подхватывал Изя.

Сколько бы я ни всматривалась в Итамара, я никак не могла представить его строителем. Зато отлично представляла себе, как он выезжает на своем драндулете в город, заходит в вестибюль дорогого отеля, и, сев в плетеное кресло, ожидает, когда подойдет приезжий бизнесмен, с которым у него назначена встреча.

По вечерам, когда под навесом зажигалась лампочка и на свет начинали сползаться и слетаться диковинные существа, большие и малые, Итамар устраивался за столом с листком бумаги и пытался написать рекламное объявление, которое собирался послать в газету.

— «Ноев Ковчег для детей и взрослых», — лихо выписывал он, но тут же начинал сомневаться. — Или наоборот: «Ковчег Ноя с людьми и животными»? Ладно, над названием нужно будет подумать, идем дальше. «Чудесная детская забава…» Стоп, или «Игрушечный ковчег»? Ладно, над этим тоже подумаем. «Игрушка помогает развитию у детей…» — он на минуту задумывался, и тогда вступали мы:

— Водобоязни!

— Богобоязни!

— Кругозора!

— Страсти к коллекционированию!

— Сострадания ко всему живому!

Худо-бедно — объявление дописалось. Итамар особенно гордился последней фразой: «Этот чудесный сувенир украсит каждый еврейский дом!» Было сделано несколько копий, и одну из них, вправленную в изящную кожаную папку, Итамар брал с собой на деловые встречи. В эти дни он облачался в белые льняные брюки, белую рубашку и надевал перстень с квадратным камнем, похожим на черно-синее звездное небо в окне.

Итамар мечтал встретить бизнесмена, или, как называл это Изя, «большого хозяйчика», который будет продавать Ковчег за границей.

— Чтобы разбогатеть, нужно найти только один раз, но правильного человека, — повторял Итамар.

— Все ты перепутал, — ворчал Изя. — Это я тебе говорил: «Чтобы разбогатеть, нужно украсть только один раз, но удачно».

Но до сих пор все, кто проявлял интерес к делу, оказывались довольно сомнительными типами.

…В тот вечер Итамар, как всегда, остановил машину у эвкалипта, как всегда, спрыгнул на мягкую землю, подняв небольшое облачко пыли. Пальма Сиона подбежала было, но замялась и отступила в нерешительности. Теперь-то уж и мы заметили: в кабине сидел кто-то еще. Потом этот человек вышел, и мы разглядели его: коренастый, с рыжим ежиком на голове и рябоватым розовым лицом. Он был похож на чистого упитанного щенка.

— Миллионера он, что ли, сюда привез? — спросила Сима.

— Нет, — покачал головой Изя. — Никакой он не миллионер. Зуб даю, он такой же шлаперник[8], как и мы с Итамаром.

Мы увидели, что рыжий человек выгружает из машины картонный ящик, на вид объемный, но не тяжелый, а Итамар ему помогает.

«Мне знаком этот блеск в глазах, — тихо сказал Изя, кивая на Итамара. — Знаете, что он означает? Что предприятие "Ковчег и прочие ко-ко-ко" только что закончило свое существование!»

Итамар и рыжий незнакомец зашли к нам, под навес, и поставили ящик на стол.

— Этот человек делает лампы! — объявил Итамар.

— Ночники, — поправил его рыжий, любезно улыбаясь. — Я делаю ночники для детей.

— Простите, ну конечно же — ночники. А знаете, как зовут этого человека? — спросил Итамар нас. Мы молчали, откуда нам было знать.

— Его зовут Мордехай Лихтер. Вы только подумайте, «лихтер» — означает «свет»! — Итамар победно оглядел нас, давая нам время оценить это невероятное совпадение.

— Бдящие ночники «Недремлющий Страж Израиля»! — провозгласил он, сияя. — Это уже я придумал, правда, красиво?! — Незнакомец благодарно крякнул, мы молчали.

Суть новшества состояла вот в чем. На колпаке из тонкого матового стекла было нарисовано лицо с закрытыми глазами — Страж Израиля спал. Но стоило включить ночник, и сквозь колпак начинали просвечивать два темных кружка, наклеенные с внутренней стороны, — зрачки. Теперь Страж Израиля бодрствовал и охранял детский сон. Мордехай рассказал нам, что запатентовал эту находку и намерен выпускать Стража целыми сериями.

— Вы только представьте себе, — разглагольствовал Итамар, — ведь на абажуре может быть нарисовано любое лицо. Любое! Для девочек можно делать розовые абажуры с портретами киноактеров, а для мальчиков — с портретами спортсменов. Можно изготовить серию с Мудрецами Торы и серию с великими мыслителями. Днем они будут спать, а по ночам — открывать глаза.

— Лев Толстой и Эдисон охраняют детский сон, — пробормотал Изя.

— Сейчас я покажу вам, как это выглядит, — сказал Итамар, схватив один из абажуров. Он вскочил на табурет и принялся прилаживать его к лампочке, висевшей над столом. Свет тревожно заметался. Наконец Итмар прикрепил к лампочке стеклянный колпак бледно-лимонного цвета, на котором даже не было никакого лица, одни лишь только глаза. Пока Итамар держал колпак в руках, густые черные ресницы были опущены, но когда внутри оказалась лампочка, глаза распахнулись — они были миндалевидные, с маслянистой восточной тяжестью во взгляде. Страж Израиля изумленно взглянул на наш огромный стол, заваленный недостроенным ковчегом и частями животных, на нас самих: Итамара, рыжего Мордехая Лихтера, Изю, на меня, маму, старую Симу и Милу Чижевскую, потом, словно не выдержав изумления, он налился оранжевым светом, вдруг ярко вспыхнул и погас. Вокруг разлилась тьма.

— Лампочка перегорела? — спросила мама.

— Ох, хорошо, если только лампочка, а не вся проводка, — заволновалась умная Сима. — Ох, не надо было ему туда лезть.

Она оказалась права.

Ошарашенные, мы потихоньку закопошились и стали пробираться к своим жилищам в кромешной тьме, окликая друг друга сдавленными голосами. Вспоминали, что где-то здесь есть керосинка, но керосина-то все равно не было. Похоже, стоило попросту идти спать. Изя с Итамаром изготовили по факелу — они решили во что бы то ни стало починить проводку прямо сейчас. Рыжий Мордехай Лихтер пытался им помогать; ни он сам, ни Итамар еще не знали, что только что закончилось очередное увлечение Итамара — наверное, самое короткое из всех, — а заодно и самое короткое в Израиле партнерство, и что наутро Лихтер уедет со своими ночниками, но еще раньше, сегодня же ночью, когда свет вновь появится, это будет другой свет и другие мы.

Наконец они объявили, что скрепили провода. Теперь не хватало только лампочки взамен перегоревшей.

— Найдите хоть какую-нибудь, маленькую — неужели ни у кого нет? — вопрошал Изя. Но запасных лампочек не нашлось.

— Склад! — вдруг вспомнил Изя. — Итамар, помнишь, ты говорил, что в том низеньком сарае кто-то хранил у тебя электрическое оборудование?

— Ну да, оно и сейчас там, только…

— Что «только»? Они когда тебе в последний раз платили аренду? Молчишь? Ясно: год назад. Эти шаромыжники ничуть не лучше тех, из артели. Ладно, давай ключи, уверен, что уж какая-нибудь лампочка там найдется.

Вещи, сложенные в сарае, были тщательно прикрыты брезентом. Изя стащил его вниз, и мы увидели треножники, тележки, черные кубы, — смутно напоминавшие мне что-то, что я не могла вспомнить.

— Постой-постой, — сказал Изя. — Эти твои неплательщики — они кто?

— Даже не знаю толком… Какая-то компания, — неохотно ответил Итамар.

— Ну вот и отлично. Ого, смотри, у них целых два прожектора! А ну, подержи-ка факел.

Мы втащили прожектор под навес и включили. Сноп света выхватил дальний угол стола, всегда полутемный и потому поразивший непривычной оперной яркостью, затем мазнул по кусту жасмина, растущему во дворе, тот тоже выглядел, словно захваченный врасплох. Изя поворачивал прожектор на шарнирах:

— Ишь, как качественно сработано, резьба — прямо ювелирная!

Итамар закуривал, и его дым, казалось, спешил поскорее попасть в конус желтого света.

— Ну и мощность, — не унимался Изя. — А пойдем посмотрим, что у них еще есть?

— Завтра посмотрим, — сказал Итамар.

…

Когда я вышла во двор, было уже позднее утро. Я прошла мимо куста роз, который млел в ореоле движения и жужжания (в этот час двор Итамара начинал гудеть, тикать и трещать), и услышала веселые голоса, доносившиеся из-под навеса, с места наших сборищ. Я подошла поближе — оттуда раздавался еще не знакомый мне необычный звук, словно там стрекотал невиданно большой кузнечик. Изя стоял у треноги, на которой была черная кинокамера с комичными, как у Микки Мауса, круглыми ушами, словно стянутыми к самой макушке. Стрекотание доносилось оттуда. Изя направлял камеру на маму, а она сидела, облокотившись на стол, и говорила:

— Свет — это очень важно. Можно так осветить человека, что у него будет чернота под носом — словно усы.

Увидев меня, Изя замахал рукой:

— Отойди, ты в кадре.

Я вышла из-под навеса и увидела, что сюда от сарая, словно цепочка муравьев, протягивается небольшое шествие — каждый нес что-то в руках: Сима — свернутые кабели, Мила Чижевская — странный серебряный ящик, смуглые девчонки из семейства Месилати все вместе тащили что-то напоминающее оцепеневшую конечность богомола — видимо, кронштейн.

— Мы будем делать фильм! — кричали они. — Мы будем сниматься в кино!

Фильм назывался «Будни агента Киви» — это я помню, но вот о чем он был? Сейчас мне кажется, что я никогда не знала этого точно. Поначалу Итамар с Изей просто увлеклись, изучая, как работает камера, потом стали снимать короткие сценки, а потом, думаю, Итамар сам с удивлением обнаружил, что его слушаются актеры и статисты, и даже Изя не насмешничает по своему обыкновению, а ждет его команд. Пришел день, и оказалось, что у фильма есть начало, середина и конец, и что он снят на первоклассной аппаратуре и качественной пленке.

И все-таки, о чем он был? Каким он был?

Когда я пытаюсь вспомнить, то всплывают лишь отдельные эпизоды. Кто-то за кем-то гонится. Оба они — и догоняющий и убегающий — выглядят одинаково глупо. Мама учит Итамара давать пощечину. Он смущается и никак не может ударить ее по щеке. Он не знает секрета театральной пощечины, который известен любому актерскому ребенку: нужно делать так, чтобы удар приходился на челюстную кость — тогда получается и звонко, и не больно.

Сколько раз здесь, в «Чемпионе», я слышала, как люди вновь и вновь тасуют одни и те же воспоминания. Почему именно эти? Что такого важного в сломанной ручке бидона, которую заменили веревкой, или в том, как бабушка, словно детскую ладошку держа меж двух своих, протирала тряпкой листья фикуса? Какая фигура образуется, если соединить эти события? Диалоги, которые я запомнила, были лишены ярких деталей, за которые так любит цепляться память. Они могли бы быть в любом фильме.

— Когда ты уезжаешь?

— Завтра.

— Но ты же понимаешь, что это навсегда, надолго?

Я помню, как трудно оказалось снять простую сцену, в которой официант подносил маме спичку и она закуривала. В первый раз спичка не зажглась, во второй — погасла раньше, чем полагалось, в третий — обожгла ему пальцы.

Я не помню фильм, но зато помню его изнанку, с перепутанными, перекрученными и оборванными нитями, с проводкой, которая с тех пор обрывалась еще много раз (мы привыкли смотреть под ноги, чтобы не наступить на электрические шнуры — они извивались в траве, как змеи), с запахами жести, резины и пыли, перегретой софитами, с профессиональным оператором — так длинно его называли, пока он не появился, а когда приехал, оказалось, что его фамилия Шац, и что он — маленький и длиннорукий — похож на рыжего паучка. «Шац, зовите меня просто Шац». С деньгами. Деньгами! Заплаченными и не заплаченными, теми, которые Итамар надеялся получить от съемщиков, и теми, которые сам платил настоящим киношникам; они приезжали в нашу глушь что-нибудь наладить. С неожиданной красивой властностью, которая в нем появилась, когда он произносил: «Замерла!» или «Отходи. Медленно!» С чем-то единодушным, похожим на преступный сговор, что помогало нам отодвигать в сторону все, что не было фильмом.

Бедные деревянные зверушки, так и не спасенные Ковчегом, пылились в ящиках — никто не вспоминал теперь ни о них, ни о часах работы, потраченных на эту затею. В один прекрасный день сундуки с деталями исчезли — сарай понадобился для съемок.

Соседи Итамара каждый день строчили жалобы в местное отделение полиции, пока у нас во дворе не появлялся взмокший полицейский Коби с зажатой под мышкой фуражкой. (Шум, какой еще шум? Проходите вот сюда, в тень.) Коби останавливался посреди двора, слушал, как жужжат пчелы над розовым кустом и скрипит эвкалипт. (Вы присаживайтесь. Вам лимонаду налить?) Коби клал фуражку на стол, и в нее немедленно падал злой гудящий жук.

Я помню, как спрашивала маму:

— Это будет хороший фильм?

— Сейчас трудно сказать, Мушка, сценарий вроде крепенький. Осветитель и оператор — настоящие мастера. Очень даже приличное оборудование.

После того как материал отснят, его просматривает режиссер и монтирует. Лишние кадры вырезаются обыкновенными ножницами, а потом пленка склеивается — все это когда-то рассказала мне мама. Потом фильм озвучивают, добавляют к нему шумы, пишут для него музыку. И вот когда все это сделано, появляется еще что-то. Это что-то находится между кадров. Вот тогда и становится ясно, получился фильм или нет.

…

К вечеру сворачивали кабели и садились в раздолбанный Итамаров драндулет. Это был старый грузовик желтого цвета в коричневых пятнах ржавчины. Шумные дети из семейства Месилати прозвали его «Джирафа», потому что у грузовика имелась лестница, которая не до конца складывалась и торчала над кабиной. Джирафа была нагрета за день солнцем и пахла дымящейся резиной, и оттого весь наполнявший ее пыльный хлам казался чистым, словно прокаленным. Итамар сидел за рулем, а место рядом с ним было занято бесформенной кипой реквизита, которая грозила вот-вот обрушиться. Мы с мамой сидели сзади, под ногами у нас перекатывались бутылки, перегоревшие лампы, жестянки. Мы ехали мимо черных пардесов[9], мимо ночных полей, и сворачивали в неправильном месте, и въезжали по ошибке куда-то не туда, и неуклюже разворачивались, и едва не сбивали ветхую ограду курятника, и под квохкот и клекот мучительно медленно выбирались, пока в домике неподалеку загорался свет, и мама говорила, что мы доиграемся, и что еще немного, и какой-нибудь ретивый киббуцник нас пристрелит, но наконец мы выруливали на дорогу, и мчали в сосредоточенной тишине, почти бестелесные, словно и правда погибли там, на задворках чужой деревни.

…

Осенние праздники были уже давно позади, но о том, что прошло лето, мы узнали, только когда оказались в Иерусалиме. Мама хотела повидаться со старой подругой, которая приехала туда на пару дней. Итамар высадил нас на центральной улице, и оказалось, что мамин белый сарафан и мое платье — нелепы, словно мы пытались прикрыться помятыми лепестками. Дул холодный ветер. Все вокруг были в плащах. Ветер так трепал подолы, словно стремился нам что-то доказать, и мы едва ли не вбежали в холл маленькой гостиницы.

Мне до сих пор кажется, что все закончилось именно в тот день, а не месяцем позже, как то было на самом деле. А еще мне кажется, что там, во дворе Итамара, до сих пор июль, и Пальма Сиона дремлет под кустом, бесстыдно развалившись в монистах из бликов на розовом животе, а рядом с ее хвостом проходит муравьиная тропа, которая тянется дальше, еще дальше — к пристройке, где притихло голосистое семейство Месилати, убаюканное полуденным стрекотом, а оттуда к веранде, а потом — через весь двор Итамара, к его старому драндулету.

Этим утром я впервые не гримировалась и не облачалась в стариковские одежды. Я уже давно запаслась толстовкой с логотипом «Доку», которую забыл на лужайке кто-то из студентов. Пришло время ее надеть. Я положила в маленький рюкзак деньги с документами, а также одежду старухи, парик и грим, на случай, если не смогу без этого маскарада пройти в свой корпус. Подумав, что возможно кто-то будет меня искать, я прикрепила к двери записку, что на сутки уезжаю к родственникам.

Постояв у двери, я убедилась в том, что в коридоре никого нет, и выскользнула из номера. В вестибюле была суета, как я и предполагала. Никто не обратил внимания на то, как я выхожу из корпуса. На улице меня ожидал сюрприз. Непонятная конструкция, которую сооружали у моих окон до поздней ночи, оказалась гигантским голубым мозгом. Его вчера, видимо, надували компрессором. Мозг был сделан из полупрозрачного пластика, в котором солнце отражалось сотнями бликов. Он выглядел таким упитанным, довольным, что невозможно было не улыбнуться.

— Ох, ничего ж себе! — услышала я чей-то веселый голос. Рядом со мной стояли два студента в таких же толстовках Доку, как моя.

— Правда же, улет?! — сказал один другому. — А представляешь, надули бы рядом такую же огромную жопу?!

— Дождись Дня жопы, и будет тебе счастье, — ответил второй.

Я не могла удержаться и рассмеялась.

Парень наклонился над мешком, наполненным поролоновыми шапками-мозгами разных цветов. Он выбрал оранжевую и надел себе на голову, а затем церемонно поклонился мне:

— Приятно познакомиться, я — Нив.

— Михаль.

— Возьмешь себе розовый, или ты феминистка?

— Но я вообще-то собиралась…

— Умоляю, не бросай нас в этой юдоли печали.

Я колебалась, не зная, что сказать.

— Надевай! — Нив протягивал мне шапку-мозг нежно-зеленого цвета, а потом достал откуда-то из мешка небольшое зеркало. Я вздрогнула, увидев себя без грима на фоне изогнутой стены пансионатского корпуса. Во время своих прогулок я часто смотрелась в карманное зеркальце, чтобы проверять, как обстоят дела с макияжем, и привыкла к тому, что из зеркала на меня смотрит старуха.

— Неужели не нравится? — спросил Нив, увидев мое испуганное лицо. Я поняла, что должна немедленно взять себя в руки и играть. Разве не этим я занималась все это время в «Чемпионе»?

— Не, ну только не зеленый, — сказала я, немного глотая слова, как это делают общительные студентки. — В этом зеленом я как Шрек, ну правда.

— А, так вот вы где! — раздался веселый возглас у меня за спиной. Я обернулась. Передо мной стояла Уриэлла. Огромная шапка-мозг сползала ей на глаза. — Мы ведь не знакомы? — сказала она, протягивая мне пачку флаеров.

— Кажется, нет, — ответила я.

— Ну, поехали! — сказал Нив.

Мы направились к небольшой площади, у которой была устроена сцена. Там уже стоял Зобак в самом жутком и великолепном из своих костюмов и проверял микрофон: «Раз, раз, раз». Афиши по обоим краям сцены приглашали желающих на лекцию «Мозг — изумруд золотого возраста». Зобак был в ярко-зеленом пиджаке с петлицами и эполетами и лиловом галстуке, сияющем как неоновая вывеска. За время моего пребывания здесь я заметила, что от лекции к лекции костюмы доктора становились все ярче и безумнее. В общем-то, он ничем не отличался от пожилых Элвисов, которые выступают на каждом углу в Лас-Вегасе. К тому же он явно перебарщивал с гримом: лицо у него было розовым, как у куклы.

Приятель Нива (его звали Одед) притащил откуда-то ящик с брошюрками и бутерброды с соком на всех. Я уже сто раз могла бы сбежать от этой компании, но мне почему-то не хотелось. Впервые за весь последний год я стояла так близко к живому человеку. В своих командировках я не стремилась ни с кем знакомиться, это бы мне мешало, а все время, что я изображала здесь старуху, и вовсе не позволяла никому приблизиться, боялась, что грим заметят. Каким удовольствием оказалось быть рядом с людьми, ощущать ореол из тепла, запаха и еще чего-то очень человеческого, чему нет названия.

Мы слушали длинную лекцию, потом довольно быстро сбыли весь запас шапок. Потом нас послали помогать старикам заполнять опросники психологического исследования, цель которого я так и не уяснила.

К моему столу подошла Ципора Бермингер.

— Часто ли вы покупаете новые вещи? — спросила я.

— Нет, — твердо отвечала Ципора, кутаясь в шарф, с которого забыла снять ценник.

— Сожалеете ли о совершенных покупках? Пытаетесь ли их обменять?

— Нет. С чего бы это. Никогда!

…

— Анкеты закончились! — объявила Уриэлла, сидевшая рядом со мной. — Все, отпахали. Пошли посидим на крыше!

Я и не заметила, что день, который я собиралась провести в одиночестве, подходил к концу.

— Точно, на крышу! Пока солнце не зашло, — подхватил Нив.

Через пожарную лестницу мы вышли на крышу одного из корпусов. Здесь все еще было тепло. Мы уселись на широком бортике.

— Давно волонтеришь? — спросил меня Нив.

— Нет, совсем недавно.

— А где учишься?

— На педагогическом, — ляпнула я первое, что пришло в голову.

— А почему работаешь здесь, а не с детьми?

— Дети — отстой, — ответила за меня Уриэлла. — Со стариками в тысячу раз интересней.

— Тоже мне интерес, — усмехнулся Нив.

— Нет, правда. На старом лице все написано, а молодое — как резиновое.

— Поменяешь свое резиновое на старое? — заржал Одед. — Сделай пластику с морщинами. Тоже станешь интересной.

Уриэлла хотела возразить, но махнула рукой:

— Ладно, не веришь мне — не надо. Мне правда нравятся старые лица.

— Ну да… Морщинки-лучики, мудрость, доброта, приятие… Знаешь, что меня реально бесит? — Одед и в самом деле злился уже по-настоящему. — То, что правду о стариках нам не говорят.

— Это как? — удивился Нив.

— Вот у меня, например, дед был дико глупый, хоть и главный экономист. Просто по-человечески глупый — это все в семье знали. При ясной голове мог такую хренотень понести, что блевать хотелось. Ну и где она, его мудрость, а? И с добротой та же фигня. У добрых она есть, а у злых к старости не появится. Но это никто не признает почему-то. Прям мировой заговор.

— И я, значит, в нем участвую? — сощурилась Уриэлла. — Ну и на кой мне это нужно, по-твоему? Мне что, платят?

— Не платят. Ты просто собираешься дожить до старости, вот тебе и выгодно рассказывать эти отстойные майсы.

— А ты не собираешься?

— He-а… Я в Мексику уеду. Или в Чили. Там все честно. Съел все зубы — сдох в пятьдесят.

Я почувствовала, что голодна. Хотела уже открыть рюкзак и достать бутерброд и бутылку с соком, но вспомнила, что там вещи Стеллы. А вдруг кто-нибудь из этой веселой компании увидит парик и начнет задавать вопросы? Я отвернулась, поставила рюкзак на перильца, ограждающие бортик крыши, и стала шарить в нем рукой. Рюкзак вдруг выскользнул у меня из рук и полетел вниз.

— Давай сбегаю, принесу, — сказал Нив.

— Да ничего, я сама. — Не хватало только, чтобы Нив увидел все, что могло оттуда высыпаться. Какого черта я взяла с собой парик, грим и весь этот маскарад! Только теперь я осознала, как подозрительно он выглядит в рюкзачке студентки.

Я перегнулась через бортик, чтобы увидеть, куда именно упал рюкзак, но на асфальте валялись лишь осколки бутылки из-под сока, рюкзака не было.

— Так вот же он! — Уриэлла указывала на балкон этажом ниже. — Смотри, как аккуратненько лежит: прямо под нами.

К счастью, это был общественный балкон, на который можно было выйти прямо с лестничной клетки. Я сбежала вниз и увидела, что рюкзачок раскрыт и несколько мелких предметов выпали из него еще во время полета. Бутерброд, видимо, как и сок, упал вниз: на балконе его не было. Зато там были кошелек и расческа, застрявшая у перил. Одежда и парик остались в рюкзаке, я облегченно вздохнула, но тут же почувствовала, что по спине словно холодной ладонью провели. Паспорт! Он приземлился на наклонную стену — одну из граней корпуса-комка, и тем, кто жил за треугольным окном, ничего не стоило протянуть руку и взять его, а заодно и дополнительный вкладыш, белевший чуть поодаль. Хуже и быть не могло: у того, кто поднимет бумаги, в руках окажутся сразу два документа — подлинный, на Михаль Долев, и поддельный, на старуху Стеллу. Этот вкладыш я смастерила собственноручно на компьютере и распечатала на обычном цветном принтере. Бумажка кое-как могла сойти за настоящий документ, если не вынимать ее из-под мутноватого пластика обложки. Я лишь раз предъявляла паспорт в аптеке, но ни в каком более серьезном месте никогда не решилась бы его показать. И вот они, обе бумажки — на виду, словно карты беспечного игрока.

— Эй, ты скоро там? — спрашивали Нив и Уриэлла, перегнувшись с крыши.

— Да, минуточку, — крикнула я, — мне как раз позвонили, сейчас приду.

Я просунула руку сквозь прутья балкона, но дотянуться до чертовых бумажек было невозможно. Зато я дотянулась до поверхности скоса, на котором лежали бумажки, и провела рукой по мозаичному покрытию. Оно было шероховатым, и это меня ободрило. Я надела рюкзачок на плечи, перелезла через перила и спрыгнула на наклонную стену. Убедившись, что подошвы туфель не скользят, я, не разгибаясь, на корточках стала продвигаться вперед. Я добралась до паспорта и засунула его в карман, оставалось лишь дотянуться до поддельного вкладыша, я протянула руку, но тут подул ветерок, и бумажка соскользнула чуть ниже. Что-то насмешливое, прямо-таки издевательское было в этом легком движении, словно ветру вдруг захотелось со мной поиграть. Пришлось двигаться дальше. Плоскость здесь уже не была такой пологой, но я рассчитала, что сумею дотянуться до бумажки. И тут что-то изменилось: я уже не продвигалась вперед мелкими шажками, а скользила. Поверхность здесь была мокрой, здесь, видимо, разбилась бутылка с соком. Ступи я чуть правее или левее, этого бы не случилось, но теперь я словно была на льду: как я ни пыталась замедлить движение, мне это не удавалось. Я опрокинулась на спину. Что теперь делать? Звать на помощь? Надо мной было синее вечернее небо, и вдруг откуда-то оттуда, с неба, я услышала:

— Господи, смотри!

— Как она там оказалась?

— Эй, кто-нибудь, помогите!

Задрав голову, я увидела их красные лица, с которых свешивались челки, и это небольшое движение привело к тому, что я вновь начала сползать. Дело было уже не в скользкой плитке, а в том, что плоскость здесь была почти отвесной. Все мои мышцы были напряжены, чтобы как можно теснее прильнуть к поверхности, но я продолжала скользить и никак не могла ни остановить это, ни замедлить. Как близко я к краю? Я упаду вниз? Я перестала слышать крики с крыши, потому что кровь стучала у меня в ушах.

…

— Эй, ты в сознании? Скажи что-нибудь, чтобы я понял, что ты в порядке.

Прямо надо мной нависло лицо. Я видела его так близко, что заметила, что волоски на бровях ближе к переносице расположены веером, а на лбу небольшой прыщик.

— Меня зовут Даниэль. Я привез тебя в больницу. Ну, не молчи, я же по глазам вижу, что ты меня понимаешь.

Может быть, это положено каждому умирающему: ты проплываешь мимо всех своих врагов, которые преспокойно сидят на берегу, на свалке бетонных блоков? В тот первый раз, когда он ворвался в мою комнату, мне было не до разглядывания, а теперь я впервые видела его так близко: щеки обветрены, кожа на скуле чуть шелушится. Обычное человеческое лицо. А что, если я правда умерла? Но тогда почему я так явственно чувствую запахи? От его волос несло лавандой. Какой-то дешевый шампунь, напоминающий жидкость для мытья полов. Умершим обычно показывают картинки, а запахи тут ни при чем. И все-таки… У меня ничего не болит, и подозрительно удобно лежать.

— Вы что там, дурачились, на крыше?

И тут я вспомнила, почему оказалась на скосе. Рюкзак! Я нащупала рядом с собой какие-то мешки, наполненные мягким, и продолжала шарить рукой.

— Да здесь твой рюкзак, не волнуйся.

— Я упала? — мой голос был хриплым, словно я не пользовалась им целый год.

— И еще как упала!

— Как же…

— Повезло тебе, вот как. Машина стояла рядом, и ключи в зажигании. Я успел подкатить, ты упала в кузов с тряпками. Уверена, что не ударилась о бортик?

— Это не… тряпки. Это мозги. Из… поролона.

— А, ну да. Точно! — Он заулыбался. — И твои-то, я вижу, тоже в порядке. А я уж беспокоился. Но ты все равно не двигайся. Возможно, у тебя небольшое сотрясение. Сейчас их позову. — Лицо Даниэля взмыло вверх как ракета, — он встал. Я услышала, как он спрыгивает на асфальт.

— Сюда! Нужны носилки, — услышала я его голос.

— Она спрыгнула с крыши? — пожилая кругленькая медсестра смотрела на меня, но обращалась почему-то к Даниэлю.

— Спрыгнула? Да нет, я не думаю.

— Вы ее знаете?

— Нет. Я оказался там случайно.

— Как ее зовут?

Теперь они оба смотрели на меня. Медсестра постукивала шариковой ручкой по планшетке и ждала.

— Как тебя зовут? — повторила она, наклонившись надо мной. Она говорила громко, словно обращалась к глухой.

Я вспомнила, как сижу на корточках и тянусь к своему паспорту. Дотянулась ли я? Кажется да. Значит, он сейчас в кармане. А та фальшивая бумажка, где она? Вот до нее-то я не успела дотянуться. Или все-таки успела?

— Кажется, она все еще не пришла в себя, — сказал вдруг Даниэль, повернувшись к сестре. — Пусть пока успокоится. Думаю, у нее ничего не сломано, она упала в кузов на мешки с поролоном.

— Ну это надо проверить, — сказала сестра. — Возможно, она не чувствует боли из-за шока. Тогда напишу пока хотя бы ваше имя. — Она повернулась к Даниэлю. — Как фамилия? — Даниэль дернулся, словно ему дали пощечину. Затем он едва заметно повернул голову. Я поняла, что он прикидывает, нет ли преград на пути к двери. Сейчас он рванется и убежит, как тогда, когда случайно заскочил в мою комнату. Но тут и медсестра обернулась и прислушалась к шуму в вестибюле. Двери распахнулись, и в приемный покой вкатили носилки со стонущим человеком. Медсестра кинулась туда, и Даниэль тоже. Я видела, как врачи и сестры сгрудились вокруг носилок. Спина Даниэля мелькнула среди их белых курток, потом — в проеме двери. Я знала, что он не вернется.

Пока врачи занимались новым больным, я пыталась собрать пазл у себя в голове. Деталей было не так уж и много — их вообще-то было всего несколько, — но тем труднее мне было состыковать их между собой. Мой паспорт со мной, мой поддельный паспорт либо уже соскользнул вниз, либо так и лежит на том скосе ближе к краю, теперь он далеко от окон, никто не обратит внимания. Мой рюкзак тут. Если я не буду говорить свое имя, врачи в него полезут и найдут парик. Не стоит и дальше изображать дурочку. У меня, кажется, ничего не сломано, можно попытаться тихо уйти, нужно лишь дождаться, пока пройдет это ощущение, словно у меня кровь газированная, это ничего, это от шока. Ладно, с этим ясно. Но куда деть Даниэля? Этот фрагмент пазла оставался в стороне, и я не представляла, что с ним делать.

Встать мне не позволяли еще целый час, даже после того, как врач согнул и разогнул все мои суставы так осторожно, словно я была хрупкой фарфоровой марионеткой. Лежать на жесткой больничной кровати было не так удобно, как на поролоновых мозгах. Да, был еще один фрагмент пазла, который я пока не знала куда приткнуть. Когда именно я перестала быть призраком? Это случилось, когда меня заметили те студенты, в шапках-мозгах? Или когда я скользила вниз и из последних сил пыталась прилипнуть спиной к наклонной поверхности?

Мага все еще сидела на месте. Она не будет метаться, пока у нее в голове не сложится хотя бы примерный план поисков. Как может выглядеть тайное убежище, которое даришь старому другу? Она представила себе разнообразные подвалы и подсобки, которые вписались бы в архитектуру пансионата. Но понравилось бы Киту торчать в подвале под каким-нибудь из корпусов? Нет, вряд ли, у него ревматизм. Возможно ли, что тайная комната спрятана там же, где каморка Даниэля? Магу так и тянуло пойти туда, но она опасалась спугнуть парня. Если он исчезнет, то пропадет одна из тропок, ведущая в тайную жизнь отца.

День здорового мозга подходил к концу, и Ярмарка здоровья, кажется, потихоньку сворачивалась. Мимо Маги прошла группка студентов в ярких шапках-мозгах: два парня и две девушки. Они недавно раздавали брошюры здесь, за прилавками, и теперь собирались лезть на крышу. Мага отложила листы и наблюдала, как крошечная белая собачонка деловито семенит по траве, звеня медалькой, прикрепленной к розовому ошейнику. Наверное, хозяйка — какая-нибудь старушенция — уже с ног сбилась, а эта дурочка даже не понимает, что потерялась. Мага протянула к болонке руку: «Эй, иди-ка сюда». Но та взглянула на нее лишь мельком: ее больше интересовал гудящий надувной мозг. Собачонка поначалу явно его боялась, но спустя пару секунд освоилась и стала увлеченно рыть газон у самого основания конструкции. Мага и глазом не успела моргнуть, а та уже оказалась внутри.

— Ты куда?! А ну-ка, выходи! — Мага отодвинула ткань и, встав на четвереньки, тоже пробралась туда. Было невероятно странно окунаться в это голубое пространство. Собачки не было видно. Стараясь не попадать в мощный поток воздуха из компрессора, Мага направилась в дальний конец мозга, туда, где сооружение упиралось в нижнюю из террас. Болонка увлеченно рылась в каком-то тряпье, сваленном под самой стенкой. Мага шагнула было к ней, но собачонка вдруг исчезла. За кучей тряпья оказалась ниша. Здесь, видимо, еще вчера рос большой куст. Остро пахло свежесрезанным розмарином и землей. Мага стала на колени и протянула руки, чтобы взять собачку, но нащупала лишь пустоту.

Она проползла пару метров на четвереньках, затем приподнялась и включила фонарик — по подземному ходу можно было идти, почти не нагибаясь. Впереди слышалось деловитое позвякивание, но болонка, похоже, была не так уж глупа: когда Мага чуть замедлила свое продвижение (она запыхалась, здесь был плавный подъем), звяканье собачьего медальона на минуту затихло: болонка ее ждала.

…

Узкий подземный коридор внезапно расширился, переходя в полутемную пещеру. Значит, где-то там выход! Мага почти оглохла от стука собственного сердца, но еще один звук, который она теперь слышала, был настолько неожиданным здесь, что она застыла. Где-то близко, в нескольких метрах от нее, журчала вода. На каменном выступе сидела крохотная лягушка. Она походила на украшение из металла, покрытого радужной эмалью, но была живой: ее зоб надувался и опадал — словно отсчитывал мгновения. Лягушка соскочила с камня и исчезла. Мага шагнула вперед.

Перед ней был двор-колодец, чьи каменные стены уходили вверх и расширялись, как перевернутый конус. Каменная кладка продолжалась бетонной конструкцией, местами увитой плющом. Мага не понимала, где находится, потому что отсюда виднелся лишь идеально очерченный круг неба. Из щелей в камнях выходили плети вьюнка и какие-то корни. Все они нависали над головой, тянулись вниз, к воде. Некоторые из них были сухи, другие — покрыты сочной, напитанной влагой зеленью.

У места, из которого бил источник, на камнях образовались бархатные подушки мха. Ручей струился вдоль стены, а затем уходил в расщелину в противоположном конце дворика-колодца. Справа послышалось знакомое звяканье: болонка уже успела напиться и отряхивалась: на Магу полетели брызги.

Отец лежал на земле, положив одну руку на грудь, а другую — под голову; Мага помнила эту позу еще с детства. Он смотрел на нее так буднично, словно она вышла к нему из соседней комнаты. Она подошла и присела перед ним на корточки.

— Не простудишься? — она старалась выглядеть такой же невозмутимой, как и он.

Он молча взял ее руку и положил на камень, которым был вымощен круглый двор. Камень был теплым.

— Кто-нибудь еще знает? — спросил Кит.

— Пока нет. Там вход вроде прикрыт каким-то тряпьем.

— Никакое это не тряпье, а моя куртка и шарф.

Они помолчали, наблюдая, как огромный варан выбрался на камни и замер, запрокинув вверх серую драконью голову.

— Часто здесь бываешь?

— Первый раз за тридцать лет.

— Для этого ты поселился здесь, в пансионате? Хотел найти это место?

— Я искал ход с первого дня. А оказалось, — Кит тихо рассмеялся, — оказалось, вход все это время был у меня перед носом! Кусты срезали, — и вот, пожалуйста. Представляешь, я же полез туда ломать их чертов компрессор. И вдруг вижу: кустов почти не осталось, а за ними дыра! Тут я уже обо всем на свете забыл.

— А что там, снаружи? Где мы находимся? — Мага задрала голову, она чувствовала легкое головокружение.

— А ты все еще не поняла? Помнишь водонапорную башню?

— Ту, что стоит наверху? Не может быть!

Эту бетонную конструкцию, расширяющуюся кверху, она отлично помнила. Водонапорная башня в форме перевернутого конуса, сплошь заросшего плющом и дикими вьюнками, стояла над спуском в долину, словно сторожа пансионат.

— Я не почувствовала, что поднялась так высоко, — воскликнула Мага.

— Под землей трудно осознать такие штуки.

— Это все придумал тот архитектор, Герц?

— Ты о нем знаешь? — удивился Кит. — Я же тебе вроде про него не рассказывал? Да, это его работа. — Отец уселся, рассеянно протянул руку собачонке, и та уткнулась в его ладонь. — Вначале Герц обнаружил подземный ход и пещеру с источником. Это произошло случайно, когда он приходил на строительную площадку. Скорее всего, в старину все это предназначалось для того, чтобы добывать воду в случае осады.

— Не понимаю, — сказала Мага. — Какая связь между пещерой и башней?

— Сейчас поймешь. Вначале там внизу, в долине, собирались не только гостиницу построить, но целый жилой район, так что решили и башню поставить. Герц спроектировал гостиницу, а башню поручили другому архитектору — Цви Авраами. Он вообще мало настоящих проектов довел до конца, все в рисунках, в чертежах, а вот за башни охотно брался и превращал их во что-то немыслимое: целые арт-объекты у него получались. Но когда Герц бродил здесь, обдумывая свою идею, то обнаружил пещеру с источником и решил не подпускать никого близко к этому месту. Он знал, что Авраами станет бродить здесь и заглядывать под каждый куст. Чтобы этого не допустить, Герц стал доказывать, что башню должен проектировать тот же, кто и гостиницу.

— И тогда они с Авраами поссорились? — спросила Мага.

— Поссорились — не то слово, — вздохнул Кит. — Это была настоящая война. Герц никогда не толкался у кормушки — ему все само собой доставалось, к тому же такой здоровенный проект, как «Чемпион», дали ему, башня по сравнению с этим — сущая ерунда. Но ведь дело было не в деньгах. А когда дело было не в деньгах, а в тайне, которую Герц хотел сохранить во что бы то ни стало, он становился хитрым как черт. Он использовал все свои связи и отвоевал башню.

Мага вновь посмотрела наверх. На бетонных стенах были видны потеки и пятна плесени, но, покрытый узором побегов вьюнка, этот перевернутый конус был по-своему красив. Кит проследил за ее взглядом.

— Сюда можно спуститься только с альпинистским снаряжением, да и то если знаешь, что ищешь. Если кто-то заберется на стену и посмотрит вниз, то не поймет, что пол намного ниже, такой вот визуальный эффект.

— Значит, больше об источнике никто не знал? — спросила Мага.

— Герц даже мне не сразу сказал. Водонапорная башня действовала несколько лет, а потом решили все-таки, что дешевле брать воду из соседнего района. Такие вот брошенные постройки обычно консервируют, но с этим затянули. Только бак распилили и вынесли, а конструкцию просто огородили стеной и оставили как есть. Вот тогда-то Герц и задумал сделать здесь тайный подземный сад. Он рассказал про пещеру и источник мне и еще нескольким друзьям. Объяснил, что нужно прорыть от башни к пещере совсем небольшое расстояние, и что, если вывести сюда воду из источника, у нас будет чудесное тайное место.

— Но для чего?

— Для красоты. — Кит посмотрел куда-то вбок и улыбнулся. Там, в столбе солнечного света, танцевали мошки. — Герц добыл кое-что из техники, мы сами раскопали все и укрепили стены. А потом он разобрал кровлю, и теперь все живое тянется сюда, вниз, к воде. Такой вот перевернутый сад получился.

— А что Авраами? — спросила Мага.

— А Авраами тогда возненавидел Герца. Дело тут было, конечно, не в этом чепуховом заказе, не в башне. Цви почувствовал, что Герц неспроста его не подпускает к проекту и что-то скрывает. Он стал говорить, что Герц — плохой архитектор, что геологические проверки были проведены слишком поспешно, что возможны проседания почвы, пустоты. До сих пор успокоиться не может. Ходит здесь, вынюхивает — он всегда завидовал Герцу.

Мага опустила руку в воду. Знал бы отец, что Зив тоже вынюхивал, но вовсе не из зависти. А что, если и Аврумкин искал не изъяны в конструкции, а то же, что и отец, то же, что и Зив — ход, ведущий в другое место? Может, это происходит со всеми в старости? Трудно поверить, что единственная отпущенная на твою долю площадь — это твой дом, и несколько знакомых маршрутов.

— Да… Здорово Герц это все спрятал. Столько лет — и никто не нашел! — сказал Кит, улыбаясь.

— Но может, здесь могли бы устроить раскопки и найти еще много интересного?

— А зачем? Кому-то будет от этого лучше? Что такого принципиально нового люди узнают, если откопают здесь винодельню или давильню? Уверяю тебя, это ничего не изменит. Недавно я прочел заметку, как где-то откопали кусок улицы, залитый лавой, а в ней скелет, сжимающий в руке монету.

Кит вдруг вновь рассмеялся и разжал кулак, лежащий у него на груди. Мага увидела в его ладони маленький темный кружок.

— Лира?!

— Кто-то из нас ее здесь обронил тогда, или я, или Герц. — Кит снова сжал руку в кулак. — Вот что делает время. Ты становишься просто человеком с монетой, зажатой в руке. Даже газетчики не могут про тебя ничего насочинять. Если меня найдут здесь, то никто никогда не узнает, почему у меня в руке монета. Хотел ли я отдать последние деньги нищему, или только что отобрал их у сироты, или собирался купить себе сандалии, или прикидывал, хватит ли мне на ужин? Никто не узнает, о чем я думал, когда умирал и слышал ли запах пиццы.

— Постой, ты, значит, здесь умирать собрался?

— Ну, может быть, когда-нибудь. Но не сейчас. Здесь скоро все зацветет, прилетят пчелы. В этих зарослях полно гнезд, а в ручье я, кажется, видел мальков. И мох! Где ты в Израиле видела мох? Ты только посмотри, какое чудо. Здесь же замкнутая экосистема. Дожди пройдут — смоют сухие листья. Все превосходно обходятся без садовника и ветеринара, а заодно без зеленых, без политиков, без спонсоров, без правых и левых и, к сожалению, даже без нас с тобой. Я еще когда в первый раз это увидел, так сразу и подумал: вот это и есть рай — маленький простой мир, который отлично справляется без тебя, но если уж ты здесь появился, то не прогоняет. Живи.

Кит улыбнулся и блаженно закрыл глаза:

— Меда слаще, зефира нежней… Это мое. Никому не рассказывай. Сейчас это для тебя новость, Мага, но когда-нибудь ты поймешь: человеку нужно несколько квадратных метров, где он может побыть один, и за которые он не должен ни перед кем оправдываться.

В его словах Маге послышался упрек. Она всегда будет среди тех, от кого ему хочется спрятаться, и он будет уходить в этот свой подземный сад, либо на свалку бетонных блоков со случайным приятелем — какая ей разница, куда именно? Отец поселил Даниэля в «Чемпионе», потому что тот — свой. Наверняка же он собирался показать Даниэлю источник. Пузырек будет переходить по прихотливым законам наследования, которые не объяснит ни один юрист. От Герца к Киту, от Кита к Даниэлю… Отец готов рассказать все случайному знакомцу, которого знает пару недель, но не старому другу Зиву и не ей.

— Ладно, пойдем, скоро похолодает. — Она старалась, чтобы голос звучал спокойно, но отец что-то почувствовал. Он перестал улыбаться и потянулся к сигаретам, лежавшим на полу.

— Бедняга Герц, он не знал, что я буду укрываться здесь от Мозга-Монстра! Такое ему бы и в кислотном трипе не привиделось. — Он искоса взглянул на Магу, но, увидев ее лицо, тут же изменил тактику. — Ваш псих Зобак орал в свой мегафон прямо у меня под окнами, а во дворе всех заставляли жрать чернослив и орехи! Куда мне было деться?

Этот тон отца она отлично знала. Теперь он бил на жалость, изображая что-то среднее между двоечником, который оправдывается перед учителем, и обаятельным комиком.

— Не боишься ты никакого Монстра. Тебе просто хочется, чтобы тебя искали и спасали. Если бы ты мог, наблюдал бы в бинокль, как мы мечемся по парку! — Она уже не могла сдержать свою злость. — Тебе не важно, что твоего укурка-приятеля тоже кто-то ищет, не важно, что я с ног сбилась, пока тебя здесь нашла. Вам нужно побыть в тишине, вы же так красиво одиноки, так очаровательно несчастны… — Мага расплакалась. Неутомимая болонка подбежала к ней, и, встав на задние лапы, уперлась передними в Магины колени. Мага почувствовала, как отец поднялся и сел рядом.

— Ну, Киви, не плачь, не надо. — Он обнял ее за плечи. — Парень просто искал пустую нору. Я помог ему, вот и все. И если уж речь об использовании, то все наоборот. Это его я намеревался использовать, а не тебя. Подружился с ним на случай, если сам не смогу сюда пробраться, когда найду наконец вход. Я ведь еле пролез там, в начале, и я помнил, что есть еще пара узких мест. Думал, что в крайнем случае попрошу его разведать, есть ли еще проход.

Мага вспомнила вещи отца, оставленные на входе в тоннель. Его куртку и шарф, которые она приняла за тряпки, — он снял их, чтобы протиснуться. Ее вдруг осенило:

— Постой, так ты бегал по утрам, чтобы похудеть?

— Да уж не для здоровья, поверь. Я был готов и не на такое… Я ходил на все лекции идиота-Зобака, делал бы любые цирковые номера, как дрессированный пудель, лишь бы когда-нибудь опять попасть сюда. — Кит вдруг принялся сосредоточенно рыться в карманах. — У меня где-то там салфетки. О, здесь еще и яблоко! Хочешь? — он протянул ей и то и другое.

— Но почему ты не попросил меня тебе помочь? — спросила Мага, сморкаясь.

— Я думал, что после той истории с Джули ты злишься и меня стесняешься. Ты же стала меня избегать, ну я и не лез.

Она вытерла глаза и поднялась на ноги.

— Ладно, вставай, доведу тебя до твоей комнаты.

— Не хочу туда. Там идиот-Зобак орет в свой мегафон, а возле моих окон воет гигантский мозг.

— Его вот-вот начнут собирать, и тогда твой тайный лаз могут найти.

Кит вскочил:

— Тогда идем. Ох, погода. Что-то голова закружилась.

Мне не хотелось провести ночь в больнице, ожидая утра. По вопросам врача я догадалась, что он, как и сестра, не верит, что я упала, а не спрыгнула с крыши. Это объясняло, почему меня здесь задерживали, хотя никакого сотрясения у меня нет. Видимо, утром в палате появится психиатр. Что хуже, отвечать завтра на его вопросы или немедленно заявить, что ухожу? Смогу ли я сейчас суетиться, ловить такси, оформляться в гостиницу? Может, и в самом деле стоит остаться? Я решила еще немного полежать и хорошенько все обдумать.

Когда я проснулась, было три часа ночи. Вставать мне разрешили, так что я осторожно вышла из палаты. У стола стояли несколько медсестер и что-то оживленно обсуждали. Прямо на больничном журнале лежала большая коробка с семейной пиццей. Я прислушалась.

— Это как же надо было напиться! Дочку не узнавал, бредил.

— А фильмы-то он еще снимает?

— Да нет, он на пенсии.

— Интересно, какая пенсия у режиссеров?

Они повернулись ко мне:

— Это ты студентка из «Чемпиона»? — спросила одна из медсестер. Ее тон меня успокоил. Никто, кажется, пока не считал меня клиническим психом.

— И что у вас там происходит? День травм? — вступила вторая.

— А что случилось? — спросила я.

— Да ничего особенного, просто режиссер один допился до чертиков на каком-то пикнике и…

— Разве это было на пикнике? — перебила вторая медсестра. — Дочка ведь вроде сказала, что они гуляли по парку.

— Может, и гуляли, какая разница. Упал и голову разбил. Веко стеклами от очков порезал. Весь в грязи был, чудом глаза не лишился.

— Не мели языком, Орит.

— Ой, да ладно, завтра про это в газетах напишут.

…

Я вошла и остановилась посреди палаты. Здесь стояло несколько кроватей, отгороженных шторами. Я все еще не двигалась — так иногда застываешь на лесной поляне, прислушиваясь к звукам, доносящимся со всех сторон. Электронный писк, жужжание — а потом тишина, и вдруг — неожиданный механический вздох невидимого устройства, а потом и соседняя машина ни с того ни с сего начинает увлеченно гудеть, словно вдохновленная новой идеей.

— Ну что, опять принесла пиццу? — Кит лежал на одной из кроватей за неплотно задвинутой шторой. Никаких приборов у его кровати не было, только лишь капельница. — Смелее, подходи. Ну!

Я подошла. В нос ударил запах спиртного, который не перебивал даже запах лекарств. Оправа от очков Кита лежала на прикроватной тумбочке, а вся верхняя часть его головы была забинтована. Я села на стул рядом с кроватью, и он вдруг неожиданно точным движением взял мою руку. Кит всегда умел общаться с чужими людьми, как с давними друзьями, но это, кажется, было чересчур даже для него. Похоже, он меня с кем-то путал, наверное, со своей женой или дочкой, но выдергивать ладонь мне не хотелось.

— Агент Киви, — произнес он вдруг очень внятно. Я вздрогнула. Кого он мог так называть? Неужели он обо всем догадался?

— Прости, — продолжал он. — Я… не должен был… Ну… ты знаешь.

Нет, Кит явно обращался не ко мне, а к кому-то из близких. Он дышал с усилием. Каждая его фраза словно разламывалась на неровные куски. Что будет, когда он осознает, что говорит с незнакомым человеком? Ничего, назавтра он все забудет. Запах алкоголя, исходивший от него, очень меня ободрял. А что если спросить его прямо сейчас? Возможно, это мой единственный шанс услышать правду. Я решилась.

— Что с тем старым фильмом, кстати? Давно о нем не слышала.

— Признали худшим… фильмом страны.

— Фильм на самом деле такой плохой?

Кит не отвечал. Он вдруг отпустил мою руку и стал искать что-то в изголовье своей кровати. Видимо, понял наконец, что ошибся, и хотел нащупать кнопку, вызывающую медсестру. Сейчас начнет скандалить, с какой это стати к нему пускают чужих. Я уже готова была встать, но Кит вытащил откуда-то из-под подушки плоскую металлическую флягу, которую я не раз видела у него в руках и раньше. Он отвинтил крышечку таким привычным движением, словно повязка на глазах совсем ему не мешала, — я уловила запах коньяка.

— Это ты у этих… массовиков-затейников из агентства спроси, настолько ли фильм плохой. — Он отхлебнул из фляги. — Я-то просто… вытаскивал… бумажки… Зачитывал, что велели, как… как попугай… Совсем был обдолбан.

В коридоре послышались шаги, и Кит побыстрее спрятал фляжку. В палату вошла медсестра, она повесила на стойку с капельницей новый пакет с прозрачным раствором. Мы молчали, пока она подсоединяла капельницу к катетеру в его руке, но стоило ей выйти, как Кит заговорил.

— Я когда-то видел этот фильм… Сто лет назад, когда был в Комиссии… Выстроенный кадр… операторы и… актриса — настоящие профи. Как этот парень… режиссер, убедил их с ним работать? Загадка…

Я боялась пошевелиться — вдруг он еще хоть слово скажет о маме.

— Плохой, хороший, — какая разница, — неожиданно продолжил он. — Это все не важно, если хочешь… снимать. — Кит слабел, говорил все тише. — Фильм сам… приходит… Нужно лишь дождаться звона колокольчика… Белая коза с письмом, спрятанным в ухе. Дождись и иди за ней.

Я поняла, что теперь он совсем пьян. Наверное, пора было уходить. Внезапно он рассмеялся:

— Пиццу-то мне теперь… несут… Представляешь? Верят, что выплыву… из любой комы на запах жратвы.

Он, должно быть, говорил о той истории, которую пару лет назад пересказывали все газеты. Он был в коме, но кто-то из родных принес в его палату пиццу, и он воскрес. Кто это был? Наверное, дочка? Теперь Кит молчал, словно давая мне время оценить шутку.

— Ерунда, — сказала я. — Это полная чушь, ты очнулся тогда не из-за жратвы. Не было никакой пиццы. Подумай сам, кто бы пустил меня в реанимацию с едой? Там же все стерильно.

Кит ничего не ответил. Понял ли уже, что ошибся, или еще не протрезвел?

Я вышла. Длинный коридор должен был привести к выходу, я направилась вперед, и вдруг сбоку резко распахнулась дверь, за ней еще одна — мелькнуло знакомое: конус яркого света прожекторов, лампы, кронштейны… Кино? Снова кино? Здесь?! Нет, это была операционная.

Они сидели на свалке бетонных блоков, наблюдая, как поблизости, на нескольких наклонных плитах, резвятся даманы.

— Просто не верю, — сказал Кит. — Неужели ты все прямо так и выкинула? Все пакеты?

— Выкинула и нисколечко не жалею.

— Твоя мать никогда не выкидывала траву. Уж что-что, а этого она себе не позволяла.

— Его тайник был здесь почти на виду. Ты понимаешь, что ему могли дать приличный срок?

— За то, что мы курили? Ох, сомневаюсь.

— Разве он не поставлял тебе дурь?

— Я бы обошелся и без него. Еще сохранились связи. Уж на пару косяков старику бы хватило, не волнуйся. Парень скоро уйдет. Ему просто нужна была передышка: немного личного воздуха — вот и все.

Еще один даман пробежал совсем близко. Где-то здесь множество нор. Мага представила все эти маленькие убежища, которые так уютно выглядят на картинках в детских книжках.

В детстве она часто пыталась заглядывать в освещенные окна, пока мама не сказала ей, что этого делать нельзя. Но дело было даже не в запретах, а в ощущении тоски и бессилия перед тайной, которое настигало ее всякий раз, когда кто-то, на секунду появившись в окне, бегло окидывал взглядом улицу и задергивал штору.

Она вспомнила, как когда-то, когда она была совсем маленькая, родители взяли ее с собой в отпуск. Они остановились в небольшой гостинице. Как-то раз они все вместе возвращались с пляжа в темноте, и мяч, который она несла в руках, выскользнул и куда-то укатился. Он нашелся не сразу — оказался у бокового флигеля, в пятне света, падавшего от окна на траву. Мага подхватила мяч, и уже хотела было бежать к дорожке, как вдруг отец придержал ее за руку:

— Смотри!

Он указывал на то освещенное окно на первом этаже. Мага вгляделась: угол шкафа, картина на стене, полотенце на спинке стула — все это было ей смутно знакомо. «Это же наша комната, — сказал Кит, — смотри, вон твои игрушки». И в самом деле это были ее игрушки, ее альбом и фломастеры и ее купальник на спинке стула. Мага не могла отвести глаз. Отсюда, из темноты, их надоевший гостиничный номер выглядел так, словно в нем живут незнакомые прекрасные люди. Как знать, может, и тот мальчик из сказки про козочку пришел по подземному переходу не в Иерусалим, а лишь в соседнее местечко?

Операция «Буря в пустыне» — часть войны в Персидском заливе 1990–1991 гг., операция, в ходе которой был освобожден Кувейт и разгромлена иракская армия.

Семь дней траура, отсчет которых начинается со дня похорон. Во время шивы близкие родственники умершего не выходят из дома и принимают соболезнования приходящих к ним друзей.

Мошав — сельскохозяйственное поселение в Израиле. В отличие от кибуцев, чья структура была изначально основана на обобществлении собственности, мошавы представляли собой общину независимых арендаторов земельных наделов.

Сабрес — так в Израиле называют кактус опунцию, которую принято высаживать по краям полей в качестве живой изгороди.

Зиюф — подделка (ивр.).

«Жила-была козочка» Ш. Агнон. Перевод П. Криксунова.

Разумеется, никаких иерусалимских принцесс не существует, но в современном Иерусалиме проживают потомки древних еврейских родов, чьи семьи жили здесь на протяжении нескольких веков.

Шлаперник — образовано от шлепер (идиш) разгильдяй.

Пардес — сад (ивр). Большие сельскохозяйственные угодья, засаженные деревьями, (как правило, апельсиновыми).

Галутная фамилия — От ивритского слова «галут» — изгнание.

Сионисты, приезжавшие в Израиль в начале XX века, часто меняли свою фамилию на новую, основанную на ивритской лексике. Это явление было связано с поиском национальной идентичности и с возрождением иврита. Ивритизация фамилии имела массовый характер в среде репатриантов 50—70-х годов и даже была некоторое время обязательным условием для официальных представителей страны за границей. Стремление ивритизировать фамилию в гораздо меньшей степени выражено среди репатриантов 90-х.

«Машбир» — торговая сеть.