Я догадываюсь, что отец на стороне Мориса, но мать, хотя и не признается в этом открыто, не любит его. Все же внешне родители никак не проявляют своих эмоций. Морис — инженер или юрист, я точно не знаю. Что-то вроде консультанта в химической фирме, и скоро он возглавит сектор (или отдел?) этой компании.

— По существу, твой Морис простой коммивояжер, — разочарованно говорит мама Сюзанне.

— Нет, мама, он специалист по коммерции…

Отец поддерживает ее:

— В настоящее время доминируют дублирующие области. Реклама сферы деятельности…

Я верю этому, но не совсем понимаю.

У Мориса, следует заметить, нет ничего от коммивояжера. Мама ошибается. Его длинные руки покрыты пушистыми светлыми волосиками. Я видела его в рубашке с короткими рукавами этим летом. Его матово-белое лицо всегда безмятежно. Губы очень четко очерчены, как у статуи, словно выгравированы, но довольно бледны. Узкие скулы, а вокруг серых глаз — бесчисленные мелкие морщинки. Чтобы насмешить меня, он надувает щеки наподобие шаров и становится похожим на огромную мигающую сову.

Полгода назад Сюзанне исполнился двадцать один год. Иногда она и мама ссорятся. Мать отчитывает ее:

— Верно, ты взрослая, поэтому не рассчитывай, что я и впредь буду приводить в порядок твои платья или убирать за тебя в шкафу. Ты знаешь, я тоже люблю поваляться на диванчике с хорошим романом…

Даже не остановившись, чтобы перевести дух, я спускаюсь на первый этаж и начинаю рыскать по кухне между сверкающей кухонной утварью и универсальной плитой, обеспечивающей подачу горячей воды для централизованного отопления. Мама временно доверила миску с вареньем Марселле, у которой я прошу чашку какао, Марселла протестующе ворчит, но соглашается и дает вдобавок почти целый рожок, разрезанный посередине, намазанный маслом и посыпанный солью именно так, как я люблю.

Я снова поднимаюсь в свою комнату. Утро вроде прохладное, но, похоже, день будет чудесным. На улице тихо и спокойно, роса уже высохла на балконных геранях. Мухи с характерной для осени неуклюжей тяжестью тыкаются в стекло, обреченно жужжа. Благодаря двойным оконным рамам в доме тихо, даже когда на улице проезжают машины.

Я сажусь за свой оранжевый пластиковый письменный стол. Выдвигаю ящик, беру дневник в зеленой кожаной обложке и вычеркиваю дату в календаре на первой странице. Ровно через неделю мне исполнится шестнадцать. Мама дарит мне фотоаппарат, тетя Алина — последние тома собрания сочинений Александра Дюма, всего сорок книг. Она преподносит мне их частями в течение вот уже двух лет. Деньги от отца, которые будут отложены вместе с теми, что я скопила для покупки мотороллера. Я прикинула, что, возможно, смогу заплатить за него сразу, взяв немного взаймы и добавив к подарку отца. Сюзанна может легко помочь мне в этом. Может быть, уже даже сегодня я смогу полностью собрать нужную сумму, чтобы заказать мотороллер и реально иметь его ко дню рождения. Решено!

Откладываю дневник и вытаскиваю учебник. Существуют определенные ритуалы, которые мне нравятся. Я чувствую себя немного схожей с монахинями из Сен-Мари, украшающими алтарь тщательно и благочестиво. Я заигрываю с собой в саду чистой совести. В то время, как все девушки жалуются на то, что им слишком много задают на дом уроков, я почти на неделю опережаю учебную программу, хотя меня никто к этому не принуждает. Мои родители это одобряют. Каждый вечер я говорю им, что выполнила двойную норму перевода с английского до ланча и написала очерк днем. Тетя Алина, которая всегда завтракает здесь по четвергам, беспокоится:

— Эта юная леди слишком много работает. Ей не следует так переутомляться.

— Нет, нет, — говорит мама. — Пусть, она такая способная, ей все дается легко.

Я люблю производить хорошее впечатление!

Я никогда не забуду чудесно изнуренное лицо Сюзанны после экстаза, охватившего ее. Благодаря ей я познала рано — как познавала всегда — счастливую мимолетность обретенного удовлетворения. Она лежит на боку, разглядывая меня. Нежно гладит мои волосы. И смотрит на меня с удивлением.

— Ты намного сильнее меня, Нея, — говорит она мне. — Я всегда хотела другую девушку. Но мне никогда не приходила в голову мысль испробовать все.

— Почему нет?

— Я не знаю… Я привыкла думать, что одинока в ощущении определенных желаний… И потом… как мне объяснить — я не осмелилась бы… Я не смела…

— Ты не смела. Но во всяком случае, у тебя было сильное стремление…

— Да. Ладно, не совсем, но… Это было давно, когда я проводила свои каникулы в Шотландии у своей подруги Мари Макгарре. Мы с ней хорошо ладили. Она бывала в обществе со славным парнем. Я должна была быть ее спутницей. Ее родители оказались очень строгими католиками. Даже не возникало вопроса, чтобы предоставить Мари самой себе хотя бы на несколько минут. Но нам троим разрешалось подниматься наверх в комнату девушки, где стояло пианино. Считалось, что мы поем старинные шотландские баллады. К ее счастью, я играла на пианино. Сразу же, как только мы оказывались в ее комнате, они ложились вдвоем на кровать Мари. Я играла так громко, как только могла, и они подпевали более или менее в унисон.

Нужно ли мне говорить, что бывали моменты, когда я пела в единственном числе, и поверь мне, это всегда было нелегко, когда я могла слышать, как они вздыхают и тяжело дышат позади меня. Я просто не могла помочь себе, я должна была обернуться. Мари была такой же юной, как и ее дружок, имя его я забыла — что-то типа Джеримайа или Джошуа. Я не знаю, одно из этих библейских имен, только английское, прости, шотландское, может подойти. Самое смешное, что парень совсем не бросался на меня. У него была очень бледная белая кожа, местами розоватая — а меня это вовсе не привлекает. Мари, напротив, была совершенной красавицей, и, более того, она получала такое наслаждение от занятий любовью, что это сводило меня с ума. Я выводила эти шотландские народные песни на пределе своего голоса, но напрасно, потому что я могла думать только о ней…

— Но разве ты никогда не хотела заняться любовью с ними обоими?

— Нет, это было нереально, такую идею я ни разу не воплотила в жизнь. Но послушай, Нея, удивительно, что ты задаешь мне такие вопросы.

— Что в этом удивительного? Ведь не является больше удивительным то, что ты спишь с Морисом.

— Неправда, я не сплю с ним… Он действительно хочет меня, но я считаю, что с моей стороны было бы неразумно ему уступить.

— Неразумно, ты говоришь? Но, может быть, это потому, что ты на самом деле не хочешь…

— О да, я хочу… Послушай, я не совсем уверена. Я до этого занималась любовью с ребятами. Но дома я бы постоянно беспокоилась, хотя… Ты ведь знаешь, мама…

— Я не думаю, что это из-за мамы. Ты уверена, что Морис любит тебя?

— Конечно… Почему же он тогда женится на мне?

— А что, если он изменил свое решение?

— Если так, то, конечно же, я не буду цепляться за него, — ответила Сюзанна довольно резко.

Это, как я считала, не любовь. Если бы кого-то попросили спросить меня об этом же, я бы ответила: «Буду бороться не на жизнь, а на смерть».

Я на самом деле думаю, что все происходящее между Морисом и мной будет намного честнее. Я смотрю сестре в глаза: мне бы хотелось заставить ее объясниться. Она действительно не доверяет мне…

— Я не совсем понимаю, Сюзанна. Почему ты ничего не сказала, по крайней мере, Мари?

— Ты знаешь, Мари шотландка и католичка; хотя она поступала так, потому что ей этого хотелось, и могла совершенно забавно вести себя, вопросы, подобные этим, просто не обсуждались. Кроме того, что бы я ей сказала?

— Что ты тоже хочешь переспать с ней.

— Женщины не спят вместе. Они…

— Почему?

— Это считалось бы гомосексуализмом.

— А как насчет того, чем мы только что занимались?

— Это не то же самое, Нея… Ты моя сестра… Это моя ошибка. Я не должна была. Но я почти уснула и действительно не сознавала, что делаю.

— Тебе понравилось это?

— Конечно. Но не следует делать такое впредь.

— Почему, если мы занимались этим? Я никогда не слышала, чтобы ты стонала так с Морисом.

— Я объяснила тебе, что Морис и я никогда по-настоящему не занимались любовью.

— Все равно, когда он ласкает тебя, это что-то значит для тебя. А разве ты не ласкаешь себя, когда остаешься совершенно одна?

— Послушай, Нея, ты невозможна, задаешь такие вопросы… Ласкать себя — что это значит?

— Ну, я занимаюсь этим с десяти лет. Однажды, совершенно случайно, я начала, потому что моя ночная рубашка сбилась кверху между ног. Я не знаю, как это случилось. Я потерла немного, и это оказалось так чудесно, что я начала снова. Я проделывала это со своей рубашкой почти в течение года. Но каждый раз мне нужно было вставать и застирывать, поскольку она быстро становилась мокрой, поэтому я предпочитала пользоваться пальцем и играть с собой подобным образом. Да, я часто занимаюсь этим, каждый день, иногда несколько раз в день. Не говори мне, что ты не…

— Да, но…

— А когда ты начала играть сама с собой? Я смотрю на тебя, Сюзанна, и мне кажется, что ты еще ребенок. Вся напугана. Но то, о чем я спрашиваю тебя, так элементарно…

— Мне было по меньшей мере тринадцать, когда я начала…

— Ты уверена?

— Мне кажется так. Я не помню. Во всяком случае, не стоит подробно останавливаться на всем этом. Но ты не испорченная девушка, Нея. Ты всегда получаешь такие хорошие табели успеваемости…

— Я не уделяю этому все свое время. Так или иначе, у меня слишком много работы, и в школе, и вообще. Есть множество других вещей, которые мне нравятся. Хотя, честно, это одна из самых замечательных, не так ли?

— Нет, это не одна из самых замечательных вещей, — отвечает Сюзанна, опираясь на локоть.

Лицо ее принимает угрюмый вид, и она продолжает:

— Это детская привычка, которая в один прекрасный день должна исчезнуть. В твоей жизни появится мужчина, ты полюбишь его, и в этом все дело.

— Любовь — самое важное, ты права.

Я полностью согласна с Сюзанной. Именно поэтому Морис одним махом перечеркнул все мое прошлое. Однако я не могу сказать об этом Сюзанне. Морис сам должен объясниться с ней. Сейчас мы, она и я, занимались любовью, и она очень хорошо знает, что никогда это не сравнится с тем, что было между ней и Морисом. Хотя, что касается меня, я испробовала это с ними обоими.

Наше шале находится в Грюйере неподалеку от небольшой деревушки Шармэ. Это большой деревянный жилой дом на ферме, украшенный охотничьими трофеями, прибитыми гвоздями к южной стене. Размеры дома внушают мне ощущение надежности: в нем много ниш и крошечных комнатушек, в которых чувствуешь себя защищенной. Все окрашено в цвет меда: стены из покрытых лаком бревен, сосновые перегородки, ступеньки и лестницы, огромный кухонный стол, большая труба, скамейки для ног и кресла-качалки у очага.

Как всегда, мама внесла свой собственный штрих, разбросав везде цветные подушки в тон нежным старинным шторам. Мадам Мортье, вдова, и ее дочь Жаннетта живут в маленьком флигеле и присматривают за домом в течение всего года. Мы можем приехать без предупреждения: за несколько минут будет разожжен огонь в большом камине в гостиной и других комнатах с тем неповторимым смолистым запахом традиционных сельских домов Грюйера. Каждый раз, приезжая сюда, я испытываю обостренное чувство радости при виде издали вырисовывающейся на фоне голубого декабрьского неба черепичной крыши, покрытой снегом, толстой шапкой нависающим над фасадом и северной стороной дома. Черепицы, перекрывающие друг друга пластинки светлого цвета, напоминают бок какого-то огромного кита.

Морис и Сюзанна идут впереди меня, я наблюдаю за ними с каким-то радостным и нежным чувством. Я подбираю пригоршни снега, леплю большие снежки и разбиваю об их меховые шапки. Они не остаются в долгу и бомбардируют меня. Жан-Марк, наш дальний родственник, по возрасту немного младше меня — мама регулярно приглашает его на Пасху и Рождество, — включается в битву, но неожиданно я теряю к ней всякий интерес и прошу его прекратить. Как и все юноши его возраста, он не способен понять, когда следует остановиться, и продолжает швырять снежки, которые, разбиваясь, превращаются у меня на спине в маленькие замерзающие ручейки. Я яростно ругаюсь с ним. Морис и Сюзанна прилагают огромные усилия, чтобы меня успокоить. Но мы уже входим в свои комнаты, и вскоре, лежа в чудесной горячей ванне, я забываю о своем дурном настроении. Когда спускаюсь в гостиную, все уже пьют вино.

Чета Пампренье, подруга детства моей мамы и ее муж, адвокат из Миди, пришли к нам в гости, как делают это уже много лет. Равно как и старушка мадемуазель Эчевери, баскская леди, которая помогла отцу во время войны выбраться в Испанию. И, наконец, Жан-Марк; он раздражает меня, хотя, должна сознаться, он выглядит лучше, чем большинство ребят его возраста. Он довольно высокого роста, с вьющимися черными волосами, большими карими глазами каштанового оттенка и длинными ресницами. С этой точки зрения он в порядке, даже ни единого прыщика на гладкой коже. Но не очень находчив. Любит теннис и очень гордится своим умением кататься на лыжах. Он завоевывал награды с семи лет. Я довольно хорошо хожу на лыжах, но мне наплевать на все это, и когда он начинает рассказывать мне о своих подвигах и расхваливать Валь д’Изер в ущерб Шармэ, я прошу его прекратить. Мне безразличны склоны в Валь д’Изере, и я просто счастлива без всяких претензий кататься на лыжах вместе с немецкими швейцарцами и мелкими буржуа французами, приезжающими в это непритязательное местечко. Если же я, скажем, пытаюсь поговорить с ним о понравившейся книге, он отвечает шаблонными фразами — все это выше его понимания. Мое единственное удовольствие, серьезно беспокоящее Жан-Марка, заключается в подшучивании над ним. В тот момент, когда мы действительно беседуем, я принимаю свои меры.

— Приходи ко мне в комнату сегодня ночью, я хочу кое о чем поговорить с тобой.

— Ночью? Но твои родители не позволили бы нам этого!

— Конечно, но они и другие гости не приедут до следующей недели, до сочельника. Мы будем одни шесть дней, и я хочу воспользоваться этим.

— Не кажется ли тебе, что Сюзанна…

— О, Сюзанна может заниматься своими делами! Она не собирается играть роль суровой мамы только потому, что вышла замуж. И ты будешь делать то, что я скажу.

Жан-Марк стучит в мою дверь ровно в полночь. Я не могу точно объяснить почему, но в моей голове этот визит связывается с рассказом Сюзанны о том, как она была с Мари Мак-Гарре. Я заставляю Жан-Марка немного подождать. Он стучит еще раз, а я по-прежнему не двигаюсь с места. Должно быть, он заметил свет, пробивающийся из-под двери, но не решается подать ни звука, скорее всего, из боязни разбудить других. Однако не уходит. Я не знаю, как долго должна заставлять его ждать. В моем воображении возникает Сюзанна, взрослая Сюзанна, моя дорогая Сюзанна, не решающаяся войти в комнату Мари. Можно подумать, я хочу наказать Жан-Марка, заставив его пережить все случившееся с Сюзанной. Но когда я понимаю, что он собирается уходить — слышу его удаляющиеся шаги, — вскакиваю и распахиваю дверь:

— Быстро входи, — произношу я шепотом. — Что ты делаешь? Я давно жду тебя.

— Я… стучал дважды.

— Ладно, должно быть, я уснула. Знаешь, я думала о тебе.

До чего же безобразно выглядят халаты и пижамы у мужчин! Он действительно смотрится жутко в каком-то фиолетовом одеянии, собравшемся в складки поверх полосатых пижамных брюк, откуда нелепо торчат его лодыжки.

— Ну и видок у тебя!

— Если ты не рада меня видеть, просто скажи, — Жан-Марк сердится.

Мне он, пожалуй, нравится. Хоть у Жан-Марка отвратительный характер и он выходит из себя совершенно беспричинно, тем не менее он добр и честен, и это мне в нем нравится. Всегда говорят — по крайней мере, учителя и определенная категория взрослых, — что у юноши или девушки открытое лицо. Я не выношу открытых лиц. Более того, я хорошо понимаю, что это значит. Я часто изучала свое лицо в зеркале, и оно не могло быть более открытым или честным. Люди реагируют на него положительно. Однако, если бы они знали, что я думаю на самом деле! Почему же одно должно отличаться от другого? Действительно, те, кто смотрит вам прямо в глаза, всегда беспокоят: они, как правило, в конце концов подкладывают вам свинью. Обычно я предпочитаю тех, кто смотрит в сторону или вверх, или вниз — не важно куда — так долго, пока ты не перестанешь казаться им любопытным животным. У Жан-Марка есть хорошая манера опускать глаза. Если бы он знал, каким милым он становится, когда так делает… К счастью, ему это неизвестно — и я, разумеется, не скажу ни слова.

— Сними ты это ужасное рубище!

— Мой халат? Что за…

— Он отвратителен. Ужасно!

— Ты, наверное, считаешь, что сама одета нарядно! — сердито возразил Жан-Марк.

— Уж получше, чем ты!

Все еще ворча, он снимает свой безобразный халат. Его пижама далека от идеала, но, возможно, потому, что он выглядит очень худым в ней и к тому же очень расстроен, я чувствую, что хочу крепко обнять его. Хотя и не собираюсь этого делать. Он был бы слишком счастлив, идиот, и мог бы все испортить.

— Сядь в кресло.

— Почему ты пригласила меня?

— Я всегда должна объяснять тебе мотивы своих поступков?

— Нет, но я просто хочу знать, почему ты хотела, чтобы я пришел сюда?

— Ты не хотел?

— Ты действительно сущее наказание, вечно ставишь людей в положение виноватого! Ладно, я рад. Ты довольна? Я счастлив, что пришел сюда, но скажи мне, почему ты этого хотела? Уверен, это не трудно…

— Я хотела поговорить с тобой.

— Хорошо, ты разговариваешь.

— Что ты думаешь обо мне?

— Не знаю.

— Ты думаешь о том, привлекательна я или уродлива?

— Господи, что ты хочешь сказать? Хорошо, у тебя прекрасная фигура.

— Ты не хотел бы увидеть меня голой?

— Иногда ты просто невыносима… Что ты хочешь узнать?

— Это…

В этот момент я смотрю ему прямо в глаза, пристально и глубоко, как будто хочу пригвоздить его к земле и отрезать путь к отступлению. После Мориса я стала наблюдательной. Я очень хорошо знаю, что происходит, когда мужчины говорят со мной об этом или внезапно начинают пялиться, или же вдруг их голоса какую-то долю секунды звучат напряженно… И тогда — оп-ля! — они ведут разговор гладко независимо от его темы и кажутся более уверенными, чем когда бы то ни было. Думают, ты поверишь, что они невинны как овечки. Больше меня это не устраивает! Сегодня Жан-Марк не ускользнет! А он и не собирается. Я сразу понимаю, что он пропал.

Одним движением я стаскиваю ночную рубашку. Она падает на пол, подобно увядшей розе. Готова поклясться, что Жан-Марк даже не заметил этого: он уставился на меня, неподвижный и онемевший.

— Доволен?

— Да, — бормочет он.

Его руки так вцепились в колени, что побелели косточки. Он пытается встать.

— Нет, не двигайся, не надо. Если ты сделаешь хоть одно движение, я снова оденусь, а ты уйдешь из этой комнаты.

— Нея…

— Замолчи, не хочу тебя слушать. Решения здесь принимаю я.

Отодвинувшись от него, я стою теперь перед большим, почти в полный рост, зеркалом на двери ванной комнаты. Я смотрю сейчас не на Жан-Марка, а на его и свое собственное отражение. Широко раздвигаю ноги. Левой рукой поочередно ласкаю соски, и они набухают и твердеют. Моя правая рука медленно опускается по животу вниз, пока не достигает моего пышного лона, и вот палец лениво проскальзывает внутрь. Я никогда раньше не ласкала себя стоя, иногда только представляла это в своем воображении. Одно время это была одна из моих любимых фантазий. Сегодня очень ясные воспоминания о предыдущих мечтах возвращаются вновь. Именно так, как я всегда представляла себя, — стоя перед мужчиной. В самом деле, намного труднее возбудить себя стоя. Мне нужно закрыть глаза, иначе удовольствие будет не слишком продолжительным. Мой клитор сухой: если я стану слишком быстро и жестко потирать его, то он просто возбудится, что совсем ни к чему. Я смачиваю палец языком и очень мягко опускаю его на крошечный бутон блаженства. Я едва шевелю им, но мгновенно вызываю резонанс, и — о, счастье! — все снова приходит в движение. Моя вульва увлажняется, теплеет: я вспоминаю… Я возвращаюсь к сценарию, знакомому по последним нескольким месяцам, в течение которых я ночь за ночью переживала экстаз, доводя себя до изнеможения, чтобы снова ожить, два или даже три раза подряд, пока не засыпала, переполненная радостью и усталостью. Я гуляю по лужайке, отделяющей сады Тюильри от арки на Пляс-дю-Каррусель. Разглядываю все статуи обнаженных женщин, одну за другой, и желание достижения оргазма нарастает во мне, как если бы каждая из каменных фигур доставляла себе удовольствие прямо у меня на глазах. Мои ягодицы и грудь округляются, полнеют, я тяжелею, и каждый шаг дается мне все с большим трудом. Я подхожу к пустому пьедесталу, взбираюсь на узкий постамент и там несколькими почти незаметными движениями сбрасываю одежду. Мне не нужно ничего ни расстегивать, ни развязывать. Моя одежда спадает с меня сама по себе (совсем как сейчас ночная рубашка); она падает, словно лепестки, как гонимое ветром облако, и совсем без труда я принимаю чудесную удобную позу, как если бы мои бедра поддерживались самим воздухом. Прохожие ничего не замечают. Они не знают, что я — настоящая женщина; в их глазах я просто статуя, как и все другие — до тех пор, пока один из них не обращает на меня внимание и не останавливается передо мной, тоже выскальзывая из своей одежды, подобно змее, сбрасывающей кожу. Он появляется перед моим взором в первозданном виде, но его нагота не похожа на наготу мужчин, которых я видела до сих пор без одежды: у него отличные пропорции, сложен в точности как те греческие статуи в учебниках по древней истории, с небольшой выпуклостью груди и маленьким компактным членом, туго свернутым, с плотными барашками волос. Он останавливается, смотрит на меня, кладет свою руку на член, словно щит, скрывая его от меня, и в этот момент моя собственная рука закрывает лоно, и мой пальчик незаметно проникает в глубь влагалища. Я преодолеваю препятствие с некоторым трудом, поворачиваю чуть быстрее, и экстаз наполняет меня именно тогда, когда стоящий передо мной мужчина убирает свою руку, и вместо члена возникает зверек, похожий на ласку или выдру, с острой мордочкой, сверкающими глазами и толстым коричневым, шелковисто блестящим мехом. Тем же самым движением мужчина и зверек вспрыгивают на меня, и нижнюю часть моего живота начинает пожирать живой жгучий рот: мужские ласки, укусы зверька и не знаю, кого еще. Я открываю глаза, испускаю стон, и в ответ раздается стон Жан-Марка: он сидит, развалясь в кресле и сжимая правой рукой возбужденный член. Внезапно я говорю ему: «Нет, хватит!»

Жан-Марк полуудивленно повинуется, странно глядя на меня. Испуганный, покорный, инертный взгляд. За что Жан-Марк должен поплатиться, так это за мое раздражительное настроение.

— Извини, Нея… Не знаю, что на меня нашло…

— Не будь глупцом, Жан-Марк, ты увидел, как я вхожу в экстаз, и захотел того же. Умереть проще, я помогу тебе.

— Ты любишь меня? — спрашивает Жан-Марк без всякого выражения.

— Конечно, нет.

Игнорируя мой ответ, Жан-Марк встает и направляется в мою сторону с вытянутыми руками. Очевидно, он хочет поцеловать меня. Он выглядит совершенно нелепо в приспущенных пижамных штанах, причем верхняя часть их не допускает появления на свет Божий и его все еще упругого члена, и бедер, и икр ног, кажущихся уж слишком тонкими.

— Подтяни пижаму и сядь.

— Я люблю тебя, Нея, ты знаешь…

— Оставь эти глупости, ты возбудился, наблюдая меня в экстазе. Это нормально, но я предупреждаю тебя: не пытайся трогать меня, тем более — целовать, иначе ты окажешься на площадке, прежде чем поймешь, что тебя ударило.

Жан-Марк едва ли понимает, что с ним происходит, и опять это меня радует. Определенно, он довольно мил. Особенно сейчас, в голом виде. Даже худоба его привлекательна. Каждый раз, когда я с ним заговариваю, его пенис вздувается, твердеет, увеличивается, как будто исполняет свою собственную музыку. Я восхищена. Я подхожу к нему и останавливаюсь возле кресла. Он не может видеть меня. Я нежно провожу рукой по его плечам, затем по рукам. Когда наши руки сближаются, он пытается схватить меня. Но я успеваю остановить его: «Я сказала тебе не делать ничего до тех пор, пока я не попрошу. Держи руки при себе».

Я продолжаю ласки. Мои руки скользят по его животу, избегая касаться члена, бедер, колен. Он наклоняется вперед, дрожа, словно листок, и вздыхает, странно и коротко. Все это мне чрезвычайно нравится. Я продолжаю то же самое несколько минут, а затем беру его пенис в правую руку. Левой я нежно ласкаю его губы, приоткрываю их, засовываю по одному свои пальцы ему в рот, так, как если бы это были крохотные мужские члены, проникающие в «домик». Это еще один из моих любимых сценариев. Я раскачиваюсь взад-вперед, думая о такой миниразновидности любви. Но он едва ли в силах больше вытерпеть. Неожиданно ощущаю, что для меня тоже достаточно. Надо кончать. Я ускоряю ласки. Все происходит очень быстро. Он конвульсивно напрягается, увеличивает темп, я тоже действую все быстрее и быстрее: он противен, надоел. Я хочу избавиться от этого и закончить — и я кончаю. Он дергается, орошая свой торс и ручки кресла спермой. Неожиданно я ощущаю прилив нежности, мне хотелось бы прижать его к своему сердцу и сказать много очень ласковых и добрых слов, но почти тут же вид спермы, беловато-липкого вещества на его гусиной коже и кресле, вызывает у меня раздражение, и я ограничиваюсь тем, что сухо говорю:

— Встань и приведи себя в порядок, особо займись креслом. Посмотри, что ты наделал, все кресло запачкано! Предупреждаю, в следующий раз — это твоя проблема. От этих пятен трудно избавиться, они внушают отвращение.

— Хорошо, — кротко отвечает Жан-Марк.

Он встает, идет в ванную и моется.

— Не пользуйся моим полотенцем… В шкафчике есть немного средства «Клеенекс»…

Он возвращается в комнату, одевается и снова приближается ко мне, как будто собираясь поцеловать.

— Нет, я уже сказала тебе, это не подлежит обсуждению.

— Как хочешь, Нея. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Не двигаясь, по-прежнему голая, я наблюдаю, как он уходит. Он закрывает за собой дверь. Я клянусь себе, что делаю это в последний раз.

Однако на следующий день я снова этим занимаюсь. И через день тоже.

Теперь передо мной непредвиденная проблема. Существует целый ряд определенных книг, которые можно взять, не заполняя карточку: словари, книги по истории, атласы, даже медицинскую энциклопедию. Так и есть, все говорит за последнюю книгу: я перелистываю ее, но не нахожу ничего действительно интересного в статье «Изнасилование» за исключением перечня названий книг, среди которых в глаза бросается «Курс судебной медицины» профессора Карла Мульштейна. Однако, если я сделаю заявку на учебник, боюсь, библиотекарь станет задавать вопросы.

Идиотизм! Как бы ни пыталась, я не вижу выхода из создавшегося затруднительного положения. Но, должно быть, сегодня счастливый для меня день. Библиотекарша вызывает помощника, старика с белыми усами, что-то вроде сторожа или служителя. Она шепчет ему несколько слов, и он согласно кивает головой. Она встает, надевает пальто и перчатки, шляпу, украшенную фазаньим пером, словно шашка рассекающим воздух, и исчезает.

Старик занимает ее место. Я больше не колеблюсь и протягиваю ему бланк, который он даже не читает. Он ограничивается лишь тем, что громко повторяет номер заказа, и, шаркая ногами, скрывается за какими-то полками, чтобы вскоре появиться снова, протягивая мне большой том в новом черном переплете.

Я возвращаюсь на место, но и через час, увы, едва ли достигаю какого-то прогресса. Я только переписала себе в тетрадь единственный абзац, до сих недоступный моему понимаю: «Если пенис остался снаружи девственной плевы, то в медицинской юриспруденции это означает непристойное изнасилование, то есть судебно наказуемый проступок, подразумевающий тюремное заключение без отмены или приостановления судебного решения. Если вхождение внутрь завершилось ultra hymene[2], то было совершено уголовное преступление, влекущее за собой наказание в виде тюремного заключения с привлечением к тяжелому труду».

Я знаю все о девственной плеве, но здесь, признаться, мало что понимаю. И уж во всяком случае, не могу извлечь никакой практической пользы из вышепрочитанного. К счастью, имеется еще библиография. В ней я нахожу название, которое должно указать мне нужное направление: «Общество и сексуальная репрессия. Десять лет уголовному праву и морали в кантоне Басль».

Я не ошиблась. Как и в первый раз, помощник дал мне нужную книгу, проверив только номер заказа. Я едва избежала опасности, поскольку библиотекарша вернулась буквально через минуту после того, как я получила книгу. Я читаю подробное описание различных изнасилований с иллюстрациями. Одно из них особенно меня потрясло. Это случай с мужчиной совсем старым, в возрасте примерно пятидесяти лет, арестованным за приставание к двенадцатилетним девочкам. Он жил в том же квартале, что и они, и после школы во второй половине дня умудрялся завлекать их в свою квартиру, обычно предлагая сладости и показывая им картинки. Эти картинки, украшение книг, были особого рода: отсутствовали какие-либо дополнительные подробности. После этого он заставлял их раздеваться, и они играли вместе, разглядывая, трогая друг друга, прижимаясь друг к другу. Потом он отсылал их домой, одаривая подарками — куклами, шарами, наборами игрушек. Маленькие девочки очень любили его и ничего никогда не говорили своим родителям. Именно консьержка, войдя неожиданно в квартиру, когда старик забыл запереть входную дверь, застала их врасплох. Она сообщила родителям и вызвала полицию. Маленькие девочки горько плакали, когда человека, которого они считали своим «лучшим другом Мишкой», арестовали. Он называл их своими двумя маленькими медоносными пчелками. Когда комиссар полиции утешал их, говоря, что мерзкий человек больше не будет их беспокоить, они плакали еще больше, выбалтывая, что он не был отвратительным и что они тут же хотели бы увидеть его снова. Автор подробно комментирует: «Это серьезный случай развращения поддающихся внушению несовершеннолетних».

Целая вечность уходит у меня на то, чтобы понять, что все это значит. Вначале эта история трогает меня больше, чем я могла предположить. Я прекращаю чтение: мое сердце учащенно бьется, глаза закрыты и — странно — я вдруг снова вижу перед собой образ старого Папы Пипи. Это он — и все-таки не он: как если бы он преобразился. Его волосы вместо грязносерого цвета чудесно отсвечивают серебром. Его бледное морщинистое лицо светится, словно на религиозных картинах. Его пальто превратилось в халат чудесной расцветки, скорее похожий на бежевый халат отца из шерсти ламы-вигони, теплый и мягкий. Я вижу его стоящим в комнате, похожей на ту, куда старик приглашал маленьких девочек; он пересекает комнату, открывает мне дверь, и я вхожу, я повинуюсь, когда он подходит и опускается передо мной. У него приятная, нежная улыбка. Он просит меня поднять юбку, и я делаю это; снять панталоны — и это я тоже немедленно выполняю. Он развязывает шнурок своего халата. У него длинное, очень белое тело, кожа немного морщинистая. Он скорее худой, нежели мускулистый, но я продолжаю отмечать, что кожа у него белая и довольно упругая. Он шепчет, что я могу поиграть с собой, если того желаю…

Тут я открываю глаза. Я не могу ждать. Встаю со своего места и иду в библиотечный туалет, где и запираюсь. Моя спина касается стены, щеки пылают, мышцы живота подтянуты.

Я снова закрываю глаза.

«…Да, поиграй с собой», — продолжает шептать мужчина с серебристыми волосами.

Мягко кладу свой палец между губами, у входа во влагалище. Маленькая девочка моей мечты опускает глаза и пристально смотрит на пол. Я плотнее прижимаю палец, так я могу еще больше усилить эффект воображения. Поджимаю губы и стискиваю зубы, словно ем лимон. Моя другая рука, левая, лежит на бедре, и я нежно поглаживаю себя от колена до ягодиц — так оно и есть, мужчина с серебристыми волосами приближается, наклоняется вперед и начинает гладить меня своей старой, но очень чистой и гладкой рукой, тогда как его толстый член, твердый и коричневатый, легонько постукивает по моей щеке. Тут моя левая рука хватает его вздутый орган, в то время как я все быстрее ласкаю себя. Я открываю рот, я хочу проглотить этот чудесный коричневый член, но не могу, он слишком большой, а мой рот слишком маленький, поэтому я высовываю язык, и он очень нежно скользит по коже, мягкой, как персик.

«Знаешь, когда я был совсем юным, — продолжает мужчина с серебристыми волосами, — я обычно мечтал, чтобы как-нибудь ночью в мою комнату вошла тетя Клер и распахнула свой ночной халат, как я только что сделал это для тебя, и чтобы она находилась так же близко ко мне, как и я к тебе, и чтобы терлась своим животом и пушком о мое лицо точно так же, как я гладил твою щеку своим петушком, и именно в тот момент, когда ее поросль коснулась бы моих губ, я достиг бы оргазма, точно так, как и теперь…»

Это фонтанирует из него, такое же похожее на молочко и теплое, как у Жан-Марка, но куда более мощное и обильное. Под его рукой я испытываю чувство, как будто все мое чрево тоже взорвалось, как будто оно плавится, горит, извергается, словно из вулкана.

Я возвращаюсь на свое место и тщательно переписываю интересующие меня места. Я не могу использовать историю со стариком и двумя маленькими девочками. Это заинтересовало только меня лично. Что-то произошло со мной, что-то важное, значение чего я пойму позже: за имеющееся в моем распоряжении время я запишу каждую подробность, которая могла бы мне пригодиться. Сейчас я спокойна и очень довольна. Все складывается хорошо и у меня есть все, что нужно. Когда приходит мадемуазель Эчевери, я обнимаю ее за шею.

— Мое эссе будет великолепно!

— Ты всегда одинакова! — весело восклицает мадемуазель Эчевери, сбрасывая мои руки.

Она не выносит излишнюю сентиментальность.

— Ты единственная девочка из всех, кого я знаю, которая выполняет домашнее задание так, как будто ест пирожные с кремом, — добавляет она, нежно проводя рукой по моей щеке.

Я чувствую ее одобрение, и оно меня радует. В машине мы щебечем как скворцы.

— Мы очень хорошо провели время, — запыхавшись, объявляет она супругам Пампренье, падая в кресло, вместо того, чтобы по обыкновению сесть очень прямо на стул.

Я пристально разглядываю ее вытянутое костлявое, худое лицо. Глупо, но я не могу не любить мадемуазель Эчевери.

Я не разрешаю Жан-Марку приходить ко мне в комнату вот уже два дня. Он отказался от лыжных прогулок и делает все, что может, чтобы остаться со мной наедине, но я без труда обманываю его и уклоняюсь от довольно очевидных уловок. Я уверена, он плачет иногда от жалости к себе. Его глаза припухли и покраснели. Переживет…

Сегодня тридцатое декабря, день приезда моих родителей, день, когда Морис узнает, на что способны юные девушки, день, когда — говорю для начинающих — я утешу Жан-Марка.

У меня нет здесь никаких дел. Я остаюсь в постели все утро, так как погода ужасная, небо затянуто свинцовыми тучами, так что крыши соседних шале едва различимы, а долина окутана желтоватым туманом. Мы так угрюмы, что Сюзанна, просто чтобы поднять всем настроение, решает приготовить и ланчу большое блюдо из яиц и плавленого сыра, хотя на самом деле оно обычно подается к обеду. Когда супруги Пампренье и мадемуазель Эчевери пьют кофе, я приглашаю Жан-Марка, Мориса и Сюзанну сразиться в «Скраббл»[3]. Жан-Марк и я составляем одну команду. Он благодарит меня улыбкой, но как бы сквозь слезы. Мы, конечно, выигрываем.

— Пошли, — говорю я ему в конце игры. — Я поставлю тебе новую долгоиграющую пластинку «Уэавулфс» («Оборотни»»). Подожди, пока не услышишь, она великолепна, американский импорт. Папа привез мне ее из последней поездки в Нью-Йорк.

Мадемуазель Эчевери удаляется в свою комнату на полуденный отдых. Что касается супругов Пампренье и Мориса с Сюзанной, ничто не может оторвать их от бесконечной игры в бридж.

— Почему ты избегаешь меня последние два дня? — с жалобной печалью произносит Жан-Марк.

— Я избегаю тебя сейчас? Ты здесь, не так ли. Так на что же ты жалуешься?

— Я не жалуюсь, — торопливо объясняет Жан-Марк, — но мне интересно, что ты имеешь против меня…

Я пожимаю плечами, начинаю расстегивать клетчатую шерстяную рубашку и снимаю лыжные брюки.

— Что, если кто-нибудь войдет? — заикаясь, произносит Жан-Марк.

— Ты можешь спрятаться под кроватью подобно чудесной маленькой мышке, трус…

Однако, когда Жан-Марк видит меня обнаженной, его тон полностью меняется. Он перестает пугаться, что называется, собственной тени. То, как он на меня смотрит, могло бы даже испугать меня, если бы я не знала, как заставить его быть кротким агнцем.

— Ты не собираешься раздеваться? — говорю я ему, бросаясь в постель.

Он молча повинуется. Его член такой же твердый и сильный, как и те, которыми я наделяла мужчин в своих мечтах. Он подходит к кровати, и даже его неловкость кажется мужественной. Он ложится рядом, стараясь не касаться меня. Теперь он меня знает. Знает, что не должен брать инициативу в свои руки. Он смотрит на меня, его волосы взлохмачены, на лице угрюмая мина. Впервые у меня появляется желание, чтобы он овладел мною так же, как это сделал Морис. Я раздвигаю ноги и слегка приподнимаю венерин холмик. Кладу свою правую руку ему на щеку и пригибаю его лицо к себе. Прошу лечь на меня.

Его тело на моем удивительно легкое. Я чувствую его член, и наши животы вжимаются друг в друга — все это очень приятно.

— Ты можешь сделать это во мне. Но если тебе не удастся войти в меня, я никогда больше не увижусь с тобой. Ты понимаешь? Никогда. Я никогда не буду с тобой снова разговаривать. Ты перестанешь для меня существовать, уж я об этом позабочусь. Понятно?

— Я понимаю… Не беспокойся.

Он приподнимается, берет член пальцами и очень осторожно вводит его в мое влагалище, настолько влажное, что я едва ощущаю погружение Жан-Марка. Но все-таки я чувствую, как он входит: так мягко, хотя и сильно, что кажется, он целиком проскальзывает в меня, словно угорь в поток воды… Вползает и готовит свое копье… Несколько лет тому назад я нечаянно услышала, как двое ребят на улице вскользь заметили, что собираются трахнуть девчонку. Неожиданно я поняла, что они имели в виду. Тогда это вызвало у меня отвращение: было такое чувство, что это не только плохо, но и может причинить сильную боль. Я думала о ярмарочных палатках, где вам дают некое подобие деревянной шпаги, с помощью которой необходимо снять с крючка кольца. И я представляла себе, что «трахнуть девчонку» означало вонзить что-то твердое, вроде такого деревянного предмета, в ее живот, чтобы, вне всякого сомнения, наказать ее за то, что она девчонка…

Но сегодня это совсем не похоже на наказание, конечно же, нет! Это замечательно! Я смотрю на Жан-Марка, у него в глазах слезы.

— Я схожу с ума из-за тебя, я люблю тебя, Нея, — бормочет он.

Я крепко обнимаю его и на какой-то миг допускаю, что тоже люблю его. Но, конечно, не говорю ему этого. И сразу же я думаю о Морисе. Это Мориса я люблю, Мориса, который любит меня. Кроме того, я понимаю, что Жан-Марк достигает кульминации. Нет времени, нельзя терять самоконтроль. Так-то. Обеими руками отталкиваю его бедра и вынуждаю выйти из меня. Он приподымается с каким-то потерянным видом. Со мной все в порядке. Все же, так или иначе, он не достиг оргазма — я слишком быстро среагировала.

— Не двигайся, — говорю я ему.

Он по-прежнему нависает надо мной, упираясь напряженными руками по обе стороны от меня. Его член снова напротив моего все еще влажного блестящего лона.

При помощи своей руки я заставляю его достичь оргазма за несколько секунд. Именно то, чего я хотела. Его сперма образовала небольшое озерцо на моем пупке.

— Теперь слазь.

— Хочешь, я принесу тебе полотенце? — спрашивает Жан-Марк.

— Нет, одевайся. Уходи.

— Ты не хочешь, чтобы я остался?

— Ты сам сказал, что кто-нибудь может войти. Уходи, сказала, не действуй мне на нервы, поторапливайся.

Жан-Марк снова как можно быстрее одевается. Он делает движение, словно хочет подойти и поцеловать меня.

— Нет, пожалуйста, уходи…

Он собирается открыть дверь. Я окликаю его.

— Послушай, Жан-Марк, если только хоть кто-то когда-либо заподозрит, что между нами что-то было, то предупреждаю: я возненавижу тебя навсегда, и это будет конец.

— Но почему ты думаешь… — начинает Жан-Марк.

— Я не знаю, я просто предупреждаю тебя. Поклянись, что никогда не скажешь ни одного слова ни одному существу о том, что произошло.

— Конечно, Нея…

— Обещай.

— Я обещаю тебе, Нея.

— Клянешься своей собственной головой?

— Своей собственной головой… И твоей, — добавляет он с печальной полуулыбкой.

Я тоже улыбаюсь ему в ответ и кивком головы указываю на дверь. Он уходит.

Я осторожно встаю, положив руку на живот, чтобы исключить потерю даже одной капли спермы Жан-Марка. С большой предосторожностью направляюсь к туалетному столику. Беру стоящую на нем небольшую баночку из матового стекла, в которой я обычно храню шпильки для волос. Опорожняю ее и прикладываю к животу таким образом, чтобы сперма стекала в нее. Ее действительно довольно много. Уж этот мне Жан-Марк!

Я выдвигаю ящик стола и беру очень небольшой кружок липкой пленки, которую взяла сегодня утром на кухне. Обычно ее используют для прикрытия недоеденной пищи, чтобы та не пахла или не утратила запах в холодильнике. Ею я и накрываю баночку. Полоска герметично закрывает края. Отлично — я в полной боевой готовности.

«Забыть»! Мама не учла официальное расследование дела. Сначала я услышала голоса родителей, беседующих с полицией внизу, в гостиной шале, затем их спор со следователем. Наконец мама уступила, и следователь поднялся ко мне в комнату, чтобы задать несколько вопросов. Ну и свиньей же он оказался!

Мама хотела присутствовать при допросе. Он отказал ей, и в комнате со мной были только он и его секретарь. Они сели у моей постели, и следователь заговорил своим ровным, исключительно вежливым тоном. Мсье Миньё, его секретарь, все время потирал руки, будто хотел зарядиться энергией, подобно разминающемуся перед стартом спортсмену.

Не знаю почему, но сначала я посмотрела на секретаря. Я боялась следователя, но все-таки почувствовала, что Миньё — я сразу правильно расслышала его имя — был, в отличие от своего шефа, просто обыкновенным средним человеком из того типа людей, которые мне обычно доверяют.

У него было сочувствующее выражение лица, что уже само по себе немаловажно, и это меня успокоило. Он добросовестно записывал мои ответы.

Имя следователя, Амедей Виоль, я уловила только несколько дней спустя, когда отец упомянул, что по просьбе мамы он обращался к председателю кантонального суда, чтобы убедить его обуздать чрезмерное рвение этого человека.

Мама считала, что эти бесконечные допросы, с которых я зачастую возвращалась вся в слезах, сказываются на мне крайне негативно. Но, конечно, председатель суда учтиво осадил отца, напомнив ему, что следователь не подотчетен кому бы то ни было и что Виоль куда более ответственно относится к своим судебным прерогативам, нежели любой другой из его коллег. Отец смирился с этим, но мама никак не могла успокоиться: как это такой влиятельный человек, как отец, не может заставить их оставить меня в покое? Разве после всего случившегося я не была жертвой?

Я подозреваю, что в этом вопросе Виоль определенно имел сомнения. Даже сегодня я по-прежнему считаю, что он догадался обо всем еще во время самого первого перекрестного допроса. Я никогда не узнаю почему, но по его первому вопросу я поняла, что он не поверил ни одному сказанному мной слову.

На следующий день за ланчем отец говорит, что, по его мнению, послеобеденное заседание будет последним. С заключительной речью выступят обвинитель и защитник Мориса, самодовольный парижанин с огромным знаком отличия ордена Почетного легиона на черной мантии. Ему помогает адвокат из Женевы, еще более самоуверенный. Они всем кажутся очень общительными и дружелюбными по отношению друг к другу, но я думаю, на самом деле они не очень ладят.

Как и в предыдущие два дня мы все собрались в зале суда в час тридцать. Затем все пошло своим чередом. Обвинитель говорит обо мне как о любимице учителей в день вручения призов. Чудесно, если бы не так глупо. Всякий удивляется, где эти интеллигентные люди, прошедшие суровые испытания на получение степеней и т. д., набираются таких нелепых понятий. Я сама склонна к самодовольству, но послушать его!.. Я люблю свою мать, однако, в отличие от него, не задыхаюсь от рыданий в горле, произнося ее святое имя. Отец тоже славный малый, насколько я знаю, и очень преуспел, но теперь его представляют как Рокфеллера в окружении свиты святых французов. Давайте же не преувеличивать!

Только Морис получит, что ему причитается. Даже мама в своих самых худших проявлениях никогда не щеголяла и вполовину такими избитыми фразами, как обвинитель. По-видимому, Морису наплевать. Я понимаю его. Все это несерьезно.

Защита, однако, совсем другое дело. Я ничего не знаю о судейских тонкостях, однако совершенно уверена, что главный защитник, парижанин, не верит ни одному собственному слову. Сначала он клятвенно убеждает всех и каждого, что Морис невиновен, и тут же разъясняет, что если бы Морис случайно был виновен, то не только по собственной воле. Может быть, я туговато соображаю, но, похоже, дела Мориса складываются не слишком удачно. Защитник прекрасно характеризует отца, мать, Сюзанну и меня, хотя каждый раз добавляет небольшое критическое замечание по поводу нашей якобы враждебности к Морису. По его мнению, Сюзанна к тому же психически ненормальна: он выдвигает предположение, что Сюзанна и Морис не слишком счастливы были в постели. Я знаю — это полная чепуха, ведь я видела их вместе и сейчас наконец могу признать, что это-то как раз я и не могла простить.

Защитник резюмировал: если Морис сделал что-то мне, то это был вовсе не агрессивный поступок, а скорее проявление некоего протеста против того, что все объединились против него. В заключение мэтр подробно останавливается на нервном напряжении и переутомлении Мориса.

Как бы горячо я этого ни хотела, но мне никогда не приходилось видеть Мориса переутомленным. У него такая вялая манера работать, что мама без конца терзала его. Это правда, он не спешит, относится ко всему спокойно, объясняя нам, что у него своя клиентура. Доказательство тому — он хорошо зарабатывает. Но перенапряжение — нет. Это слишком далеко от того, чтобы быть единственно правильной версией… Я замечаю реакцию обвинителя: он поднимает глаза вверх. Даже присяжные не кажутся более убежденными, чем он.

Наступает очередь швейцарского адвоката, его аргументация не столь идиотская, как у его коллеги. При обычных обстоятельствах он был бы вполне убедителен.

В общем-то, он говорит правду. Он, кстати, единственный, кто делает это на протяжении всего суда. Подробно он анализирует лишь очень простое обстоятельство: никто ничего не видел. Слышали, как я кричу; видели Мориса, расцарапанного и в крови, но никого на самом деле там не было; и поэтому обвинения против Мориса строятся на догадках и подозрениях, которые сами по себе бездоказательны.

— Назовите хотя бы одного свидетеля! — кричит он. — Только одного — и тогда, дамы и господа присяжные, я скажу вам: ОСУДИТЕ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА! Но по нашему закону — и вы знаете это не хуже меня — любой считается невиновным до тех пор, пока не будет доказана его вина. Формальное доказательство вины моего клиента, по-моему, не было установлено. Следовательно, только если у вас не осталось какого-либо сомнения, даже малейшего, вам остается признать подсудимого невиновным.

В этом вся суть его речи. Однако она ни на кого не производит должного впечатления. Я вижу, что у присяжных на лицах написано, что, по их мнению, Морис виновен.

Мама считает себя обязанной подойти ко мне, обнять и поцеловать. Я наблюдаю за женщиной из состава присяжных, которая время от времени смотрит на меня как на неоперившегося птенца, выпавшего из гнезда: сейчас она вытирает слезинку в уголке глаза и слишком сосредоточена на этом занятии.

— Прежде чем судебное заседание прервется и жюри присяжных удалится для принятия решения, — говорит судья после заключительной речи защиты, — я прошу обвиняемого встать. Хотите ли вы что-нибудь добавить?

Морис снова встает и смотрит на судью и государственного обвинителя. У меня такое чувство, что он оценивает, сравнивает их двоих. Поворачивается к суду и к нам: отцу, матери, Сюзанне, полиции, экспертам, всем свидетелям.

— Если у вас есть, что сказать, говорите сейчас, — нетерпеливо повторяет судья.

Морис ловит мой взгляд. Я чувствую, он хочет задать мне вопрос. Он смотрит очень нежно, так, как смотрел, когда назвал меня своей женой, и вроде бы даже с благодарностью.

— Жюри присяжных сейчас удаляется для вынесения своего вердикта. Подсудимый, в последний раз спрашиваю, у вас есть, что добавить?

— Да, ваша честь…

— Итак?..

— Я виновен.

Я едва слышу его, хотя в зале судебного заседания не так уж много людей, а тишина порой просто давит. За этой короткой фразой тишина нависает уж совсем гробовая; кажется, будто прочие звуки отдаются многократным эхом: скрип обуви, потрескивание дерева, даже наше собственное дыхание. Наконец все исчезает, остается только его голос.

Маму душат рыдания, и мне кажется, что каждый из присутствующих здесь судебных чиновников и свидетелей тоже подавляет крик изумления. Тишина снова взрывается вопросами и сомнениями, похороненными было в нашем сознании. Судья и его консультанты перешептываются между собой; защита Мориса затеяла бесконечную дискуссию. Мэтр Жарро вздыхает. Я одна знаю… Что? Я знаю, правда откроется. Морис улыбается. Я даже не уверена, видит ли кто-либо еще эту улыбку. Скорее, это полуулыбка. Его веки прикрыты. Губы сжаты.

— Ваша честь, члены жюри, — заявляет он, четко выговаривая каждое слово. — Я изнасиловал Нейоми-Анну, изнасиловал Нею. Все обвинения в отношении меня обоснованны.

Парижанин и швейцарец поворачиваются одновременно, как в опереточном дуэте. Они делают жесты своему клиенту, но Морис их не замечает.

— Ваша честь… — начинает французский адвокат.

— Нет, мэтр, речь защиты закончена. Как требует от меня уголовное право, я предоставил обвиняемому возможность говорить, поэтому позвольте ему сделать это. Продолжайте, мсье…

— Но то, что, как вам кажется, вы знаете, — неторопливо продолжает Морис, — ничто в сравнении с тем, что произошло на самом деле…

Он говорит очень тихо, как будто ему достаточно того, что он сам себя слышит: кажется, он не обращается ни к кому конкретно. Он снова поднимает взгляд, и на этот раз настоящая улыбка освещает его лицо, чудесная улыбка…

— Я всегда любил Нею. Нея единственная женщина, единственный человек, которого я когда-либо встречал. Я сошел с ума, я не понимал, я лгал себе. Я помогал ей с домашними заданиями и говорил ей не сутулиться, как это делали и ее родители. Нея женщина. Я не думаю, что когда-либо до нее встречал в своей жизни настоящего мужчину или женщину. Я встречал только комедиантов, таких, как и я сам, и людей, слишком увлеченных своими ролями и положением, говоривших глупости, ничего не знавших и ничего не хотевших. Нея знает об этом больше, чем вы или кто-либо другой в этом зале. Она понимает, что значат страсть, желание и удовольствие…

— Я не позволю вам произносить эти непристойности, — резко возражает судья. — В ваших устах слово «удовольствие» в присутствии вашей жертвы является новым грубым нарушением закона, еще одним преступлением в дополнение к тому, в котором вы в конце концов признались. Продолжайте, но кратко. Вы здесь находитесь не для того, чтобы разглагольствовать или оправдывать себя. Вы сознались. Суд учтет это в своем решении, но я не допущу злоупотребления вами привилегией, данной вам законом…

Я никогда в своей жизни не была так счастлива. Я не ошибалась, Морис любит меня. Он любит только меня, Сюзанна ничего не значила для него… Или если даже значила, то лишь в отношении к нам, с нами или между нами… Если бы она захотела, Морис и я любили бы ее. Именно она не понимала этого. Они тоже: Морис был прав, они — слепы. Я все же не такая: Морис мужчина, единственный мужчина, которого я когда-либо встречала. Мама из-за своей манерности не понимала этого, равно как и отец, считающий себя великодушным и снисходительным, позволяя Сюзанне выйти замуж за Мориса.

— Поскольку я начал сознаваться в своей вине, ваша честь, позвольте мне успокоить свою совесть, — продолжает Морис.

Нельзя сказать, чтобы он был дерзок, хотя и смотрит на представителей суда с озорством мальчишки, подсказывающего своим родителям, что он прячется за шторой или под столом.

— Будьте кратки, — твердо произносит судья.

— Мое нападение на Нею было не первым, — говорит Морис, глядя на меня в упор. — До того, как жениться на ее сестре, я лишил ее невинности…

— Силой? — тут же требует ответа судья.

— Конечно, ваша честь, силой. Нравится кому-то или нет, а пенис рвет девственную плеву. Не я создал эту силу, а природа…

— Как вы смеете вовлекать сюда природу! — кипит от злости судья.

— Я ограничился ответом на ваш вопрос, ваша честь.

Естественно, Морис использовал силу, свою силу. До того я никогда не подозревала о существовании удовольствия, более острого и сильного, чем то, что дает мне моя рука; я не знала о чувстве большем, чем простое воображение, что кто-то кого-то любит и как именно. Когда Морис впервые проник в меня, то, что мне сразу понравилось, было не любовью, а болью и разрушением. Это нельзя сделать одному — разрушить, дать удовольствие, какого даже невозможно представить, открывая картину, никогда ранее не созерцаемую.

— Я часто принуждал ее силой подчиняться моему желанию, — подчеркивает Морис.

— Вы сознавали, что она испугана? — спрашивает судья.

— Я говорю, что навязывал свое желание ей.

— И у вас не возникало чувство стыда при навязывании ей своей похоти?

— Да, ваша честь. Я ничего не мог поделать с собой. Я испробовал все, чтобы избавиться от такого побуждения, выйти из-под ее влияния… Я говорил ей, что делать, и она слушалась меня. До того дня, как она раскровянила мое лицо и расцарапала мне спину…

— Потому что, в конце концов несчастная девушка, зная, что ее родители вот-вот появятся, поняла, что можно восстать, освободить себя от вас…

— Потому что она поняла, ваша честь, что может захватить меня, как это я проделал с ней, и передать меня любому для обеспечения большей надежности сохранения меня для нее. Доказательство тому — это то, что я сегодня, глубоко в сердце испытываю только любовь к ней и благодарю ее за это.

— Вы оскверняете слово «любовь». Возможно, это самое серьезное из всех преступлений, — раздался громовой голос судьи.

Человек, ранее такой спокойный, пришел теперь в ярость. Ярость тоже очень впечатляюща, очень искренна, хотя и менее чудесна и честна, чем ложь и любовь Мориса.

Судья наклоняется поочередно к каждому из своих четырех юридических советников, затем говорит:

— Подсудимый, сядьте. В свете заявлений, сделанных обвиняемым в настоящем судебном заседании, в этом деле возникают новые факторы. Я прошу в силу данной мне власти, чтобы жертва этого зверского преступления вернулась на место для дачи свидетельских показаний. Я должен извиниться перед ее родителями. Надеюсь, она сама понимает, что серьезность факта дурного обращения с ней обязывает суд продолжить работу по установлению всей правды, пока это будет необходимо. Суд должен, взвесив все надлежащим образом в соответствии с законом, вынести справедливый, но точный вердикт в отношении совершенного преступления и предполагаемого виновного в этом деянии.

По сигналу судьи чиновник направляется ко мне, но я не хочу ждать его и добровольно поднимаюсь на свидетельское место. Я не могу ждать, я должна ответить Морису.

— Мадемуазель, вы подтверждаете признание обвиняемого? — спрашивает меня судья.

— Да, ваша честь. Мы занимались всем, о чем он рассказал вам; он просил меня трогать его, ласкать его, раздевать его, снимать с него жакет, рубашку, туфли, брюки, носки, и, когда он голым стоял передо мной, я опускалась на колени. Он предлагал мне поцеловать его… член. Обычно я это делала. Его член становился большим и твердым. Я едва могла втянуть его в себя ртом, но мне это удавалось. Он просил меня гладить и спину, и ягодицы, и живот. Я целовала его глаза и губы, а потом он заставлял меня лечь. Он обычно стоял надо мной, держа свой член обеими руками и обрызгивая меня жидкостью. Как правило, он сажал меня на стул, широко раздвигал мне ноги и целовал мое… лоно и сжимал мою грудь…

— И вы не сопротивлялись! — восклицает судья. — Вы допускали такую мерзость!

— Да.

— Вам никогда не случалось поговорить со своими родителями и пожаловаться им на все это?

— Нет.

— Почему нет?

— Морис был женихом моей сестры. Мужчиной. Я же только девочка.

Я смотрю на Мориса. Я прилагаю усилия, чтобы не улыбнуться, поскольку понимаю, как может быть истолкована улыбка. Но я пытаюсь показать ему, как я счастлива. Я чувствую себя сияющей, вспыхнувшей звездой. Мне бы хотелось, чтобы он это знал. Надеюсь, ему нравится то, что я говорю. Я хочу предложить ему ложь, такую же прекрасную, как и его собственная, и такую же правдивую…

— Вы признаете такие действия? — спрашивает судья у Мориса.

— Она тот человек, которому нужно верить, — отвечает Морис медленно, спотыкаясь на каждом слове.

Мы не перестаем смотреть друг на друга. Мы оба знаем, что наконец-то говорим правду.

— Почему, после стольких месяцев смирения и молчания, мадемуазель, вы неожиданно восстали против активных действий вашего совратителя?

— Я вынуждена была вопить, я вынуждена была царапать его, ваша честь. Я пронзительно кричала и расцарапала Морису лицо, а также спину… Больше я ничего не могла сделать.

— Что вы скажете на это? — спрашивает судья, снова поворачиваясь к Морису.

— Она права, ваша честь. У нее не было другого выхода. Я был слепцом. Она снова вернула мне зрение. Моя жизнь не имела смысла, а она дала мне его.

— Вы говорите мне, что хотите понести наказание? — спрашивает судья скептически.

— Должно быть, она разбудила меня и снова вернула мне жизнь, так как я уже не был человеком. Теперь, спасибо Нее, я человек навсегда…

Я ощущаю, что судья уже ничего не понимает. Он продолжает задавать Морису вопросы. Он позабыл обо мне. Я по-прежнему стою на свидетельской трибуне, но он даже не думает отправить меня обратно на место. Он задает вопрос за вопросом, а Морис отвечает. Но, отвечая судье, Морис обращается ко мне. Остальные не понимают, почему он совершенно неподвижен, а его круглые глаза как будто моргают. Можно предположить, что вопросы судьи беспокоят его, но я знаю, что Морис ждет последнего сообщения от меня, одного последнего действия.

Моя накидка защищает меня словно тент. Мои глаза — перископ подводной лодки. Мой взгляд сообщает ему, что под накидкой мое напряженное тело, мои торчком стоящие затвердевшие соски, мой тугой и твердый живот, мои раздвинутые ноги и руки, лежащие покойно у основания моего лона, мои пальцы, подобно электрическим разрядам готовые выбить искру. И я могу пойти еще дальше: я собираюсь предложить ему мой оргазм, теперь, перед всеми этими людьми. Медленно моя рука проскальзывает под юбку. Я поднимаю ее. Никто не может что-либо увидеть. Я стою неподвижно в своей коричневой накидке. У себя за спиной я слышу шепот, должно быть, это мсье Бана:

— Посмотрите на бедную девочку, она даже не осмеливается пошевелиться. Вы подумайте, судья хотел отправить ее обратно на место. Ему наплевать… Они все одинаковы… Какая свинья!.. Все, что надо сделать, это вынести решение и отправить его в тюрьму…

Левой рукой я держу собранную в складки юбку и мягко оттягиваю вниз резинки панталонов. Моя правая рука осторожно пробирается между нейлоном и шелковистыми волосами на лобке… Наконец-то я погружаю указательный палец между губами влагалища и опускаю его на клитор. Я все еще держу палец, пока судья продолжает говорить. Очевидно, у судьи нет ключа к разгадке: что он может понять во всем этом? Моя рука снова в движении. Я предлагаю свою руку Морису, а с рукой — мои глаза и через мои глаза — мое тело, дюйм за дюймом, мои закрытые глаза, мое распахнутое тело и — всегда, всегда! — мою руку, которая подпрыгивает-опускается, быстрее, резче, чтобы никто не смог увидеть. Моя накидка даже не шуршит. Хорошо, так хорошо… Морис! Морис! В голове какая-то пустота. Осталось только имя Мориса, оно в движении. Морис, Морис. Мой пульс учащается. Они не должны видеть, не должны знать. Это чудесно, и я — его, полностью его, и тут я достигаю оргазма, потому что он во мне, я — в нем, да, Морис, я люблю тебя…

— Но, ваша честь, я люблю его, — говорю я, приказывая своей юбке вернуться на место, вытаскивая руки через боковые прорези моей накидки и протягивая их в его сторону. — Я люблю его, — поворачиваюсь к адвокатам и указываю на них правой рукой, на которой по-прежнему липкая влага и чувствуется запах моего влагалища, — и Морис не сделал ничего, он же сказал вам, это я…

Казалось, все разом заговорили. Ассистент профессора Юнгсфельд встает со своего места и подходит ко мне, чтобы увести. Я сначала не вижу ее, потому что стою спиной к ней, но она уже сзади, рядом. Берет меня за руку и ведет на место. Все вскочили: отец, мать, присяжные…

— Свидетельница и ее сопровождающая свободны, — объявляет судья.

Но я не хочу уходить. Я сопротивляюсь. Они тащат меня к выходу. Слышно, как судья объявляет:

— Жюри сейчас удаляется для рассмотрения своего вердикта. В заседании суда объявляется перерыв.

Спустя неделю меня отсылают обратно в Швейцарию. Пункт моего назначения — закрытое учебное заведение, специализирующееся на том, что прекрасно изданный проспект скромно называет «трудными случаями». Не являясь ни приютом, ни тюрьмой, Институт Лаклэрьер ручается за «восстановление ваших детей в социальной и эмоциональной действительности, откуда неразрешенная конфликтная ситуация временно вырвала их». К моему великому удивлению, Лаклэрьер не только комфортабельное, но даже роскошное заведение. Богатство отца позволяет ему требовать лишь всего самого лучшего, однако этот институт является и необыкновенным учебным заведением, директриса которого производит на меня сильнейшее впечатление. Удивительно то, что деньги здесь имеют результатом отмену всех ограничений, тогда как вообще, покончив с одними, остается только создавать новые, более сложные и строгие. Я упомянула Директрису: не хочу называть ее по имени. В своем сердце и в этом повествовании я буду продолжать называть ее Директрисой, потому что для меня она является и остается только таковой. Она единственная, кто меня контролирует. Она, однако, это отрицает, утверждая, что это я влияю на нее. Может быть… Но как бы я могла влиять на нее без ее руководства мной? Она была назначена директрисой Лаклэрьер в год моего приезда. Мы обе часто удивляемся такому совпадению. В Лаклэрьер тридцать обитательниц: слабоумных, с чрезмерно увеличенной щитовидной железой, нимфоманок, мечтающих о самоубийстве, — все они громогласно и невнятно бормочут, бессмысленно, раздраженно, обидчиво, глупо… Все они считаются не вполне нормальными, как и я. Конечно же, это профессор Юнгсфельд порекомендовала Лаклэрьер моим родителям. Я приезжаю туда, переполненная горечью. Они лишили меня писем Мориса, моего основного средства существования, причины жить. Я сразу же возлагаю ответственность на Директрису. Здесь каждый обращается к ней особым тоном, используемым в тюрьмах или монастырях для разговора с вышестоящей матушкой или начальником.

Прежде чем я успеваю открыть рот, Директриса описывает мое душевное состояние, не высказывая своих суждений по этому поводу. Она никогда ничего не одобряет и не порицает. Она обходится без обычных нотаций и коротко знакомит с программой в Лаклэрьер: каждое утро «лимузин для гостей», как его называют, будет отвозить меня в Монтрё на уроки во французской школе, а в конце дня забирать меня. Я должна как можно меньше участвовать в какой-либо активной деятельности группы, дополняет она, так как мой случай отличается от других в Лаклэрьер. Их задача будет заключаться, скорее, в том, чтобы заставить меня осознать существование других проблем, кроме моей собственной.

— Но мне кажется, у меня нет проблем, — резко говорю я.

— У других есть, вот что я сказала. После обеда, дважды в неделю, мы будем встречаться для беседы.

— А если мне захочется спать?

Я пытаюсь говорить своим самым нахальным тоном.

— Ну, поспишь потом…

Моя невоспитанность — просто формальность, поскольку я нахожу Директрису такой красивой, что перспектива беседы с ней дважды в неделю кажется мне действительно единственной привлекательной стороной предлагаемой ею программы.

Я никогда не потеряю интереса к Директрисе!

Я описываю ее сейчас столь подробно только потому, что я хочу этого. Кто она, каково ее положение — все это не имеет значения в наших отношениях. Наша связь определилась по моему желанию, случайно. То, что она собой представляет, доставляет мне безграничное удовольствие. И прежде всего — ее красота, не похожая ни на одну другую. Это различие не поддается описанию, но я все-таки испытываю удовольствие, пытаясь представить вам ее портрет.

Это большая и пышнотелая, словно фрукт в стадии зрелости, женщина. Ее карие глаза с синевато-стальными белками и небольшой косинкой, не говоря уже об их чувственности, требуют, кажется, чтобы вы разглядели всю ее фигуру с многочисленными изгибами: тяжесть роскошных, округлых и вместе с тем упругих грудей беременной женщины, продолговатую линию спины, удивительно тонкую талию и твердые глыбы ягодиц. Ее тело напоминает тело матери-земли: богатое, плодородное, и твердое, и жидкое; в меру пышное, успокаивающее — и вместе с тем вызывающее; столь же мягкое, сколь и тяжелое, но при этом здоровое — сильная, лишающая спокойствия женщина. Взгляд возвращается к ее поразительному лицу, задержавшись на других прелестях ее тела, и делает это с наслаждением, созерцая чудесную кожу, очень бледные розовые губы, изысканно очерченные и маленькие прозрачные раковины ушей; прямой нос, контрастирующий с утонченным изгибом бровей; игру света и тени в лучезарной, открывающей ослепительно белые зубы улыбке, чувственное экстатическое обаяние которой, в конце концов, никогда не перестает очаровывать меня. Кажется, всей моей душе предлагается некий магический фрукт, нектарин в полном цвету…

По-видимому, Директриса по натуре оптимист. Она видит только одну альтернативу счастью — сострадание, которым, как и всем прочим, она, кажется, наделена больше, чем ее справедливая доля. При всей своей доброте она почти наивна. Наиболее удивительная сторона ее характера, как я сразу же поняла, какая-то неопытность. Как и я, Директриса была успевающей студенткой: после баварской школы изучала медицину во Франкфурте (она немка, из гугенотов) и проходила практику в самой современной психиатрической больнице в Вестфалии. Ежедневный контакт с расстройствами психической деятельности только взрастил в ней чудесную способность преодолевать страдание через интеллект, и именно об этом изобилующем сочувствии я уже упоминала.

Морис, жертвуя своей свободой ради нашей любви, уже освободил меня от всякого репрессивного чувства и всех тех страхов по поводу навязываемых нам с детства запретов. Благодаря ему я открыла освобождающее главенство удовольствия. Директриса, я чувствую это, может помочь мне развиваться в этом смысле дальше. Как и с Морисом, это станет возможно, каким бы парадоксом это ни звучало, только если учителем буду я. Поэтому с самого начала я подчиняюсь всем правилам, выполняя все обязанности, возлагаемые на меня, и мое формальное послушание даже вызывает в коллективе некоторое удивление.

Таким образом, снова восстановилась переписка: благодаря тюремному надзирателю мне удалось переслать Морису первое очень короткое письмо, касающееся обстоятельств, разъединивших нас, в котором я интересовалась его собственными новостями. Я заканчиваю нашей обычной прощальной фразой, тайной, наивной формулой заключенного заключенному: «Я в тебе во мне».

Ответ Мориса, присланный через неделю или немного позже, не холоден, но сдержан. Он глубоко переживает за меня, однако в тоне его письма отнюдь не слышно теплоты. Просто сообщает, что у него все в порядке. Одно успокаивает: он следует моему примеру и в конце письма добавляет: «Я в тебе во мне».

Он хочет, чтобы я взяла на себя инициативу в нашем новом способе любви. Поэтому мое второе письмо представляет собой длинное описание Директрисы, подробный отчет об испытываемых нами удовольствиях. Я заканчиваю фразой: «Она в тебе в ней во мне».

Его второе письмо куда длиннее моего и несколько высокопарное. Мне нравится этот мягкий педантизм Мориса. Он доказывает, что я была права: он любит меня больше прежнего. Он пишет, что приумножил свой гомосексуальный опыт, но не потому, что находит в нем какое-то особое удовольствие: «Я имею в виду, я не нахожу другого удовольствия». А по той причине, что это единственный способ избавиться от атмосферы ревности и разочарования, навеваемой тюрьмой.

Будь то тюремщики или «короли» заточения, тюремный закон всегда основывается на иерархии, в которой, как и в первобытном обществе, сила играет роль магической формулы. В рамках таких обществ посвященных человек поднимается с низшей ступеньки привилегированного общественного положения на высшую только в результате жестоких испытаний. Распределяемая и принимаемая сила есть основа единственно настоящего порядка.

Через чередование гомосексуальности, направленной на самых юных и слабых из посвященных, а также на сильных; через предложение любви фантазирующим онанистам (тем, кто занимается любовью с женщинами, ожидающими их на другой стороне тюремной стены) или тем другим, самым одиноким из всех, кто достигает оргазма с незнакомцем, которого у них никогда не будет; и при помощи тактики применения силы или угроз — с тем чтобы за ним не закрепился стереотип «гомосексуалиста», «педераста» или «королевы уборной» — Морис знал, как заработать себе обаятельный имидж среди своих посвященных парней. Он — их отец, мать, любовник. Таким образом, он заменил правилом силы принцип уравнительного общества, куда лучше переносимый администрацией, потому что Морис занял убедительно подобострастную по отношению к властям позицию. Старший тюремный офицер и даже начальник тюрьмы знают, что он бегает по тюрьме как главенствующий самец в группе обезьян или волчьей стае. Они воспринимают эту ситуацию все более охотно теперь, поскольку в их присутствии он выражает самую жалкую рабскую приверженность.

Морис доволен своей двуличностью. Существует лишь одна причина и одна цель этой «комедии»: передать и разделить свою любовь к Нее и, как он добавляет, «с настоящего момента свою любовь к Директрисе». Он тоже заканчивает свое письмо, изменив прощальную фразу: «Ты во мне в ней».

В то время как Директриса вместе со мной поражается такому факту и тому, как он хорошо «пристроил» свой член, не выхолащивая нашу любовь, мы все больше сожалеем о нашей неспособности вывести Мориса из игры, которая, по его мнению, находится в его ведении, но правилам которой он тем не менее по-прежнему подчиняется.

Я никогда не видела его таким раньше. Правда, на нем некоторый отпечаток отшельника. В общем, он оказался оторванным от мамы и нас всех, и потом, когда закрылся в своей раковине, я могу предположить, что, должно быть, он потерял фирму и не ходит на заседания совета. Но я слышала, что его основной бизнес по поставкам сантехнического оборудования (раковины, умывальники, краны и прочее) и бытовых электроприборов вышел на мировой уровень и его предприятия есть во всем мире, даже в США…

— Ты по-прежнему руководишь SCR?

Кажется, он не понимает, поэтому я вынуждена снова повторить вопрос. Наконец он кивает, а я продолжаю:

— Ты по-прежнему играешь активную роль? Ходишь на заседания совета или нет?

— О нет, я не показывался там уже года два… Я им действительно больше не нужен… Как основатель фирмы, я, как и раньше, являюсь членом совета, но мне следует сложить с себя эти обязанности, я должен написать им…

— Хорошо, папа. Я возвращаюсь на станцию забрать оставленный багаж… Я не была уверена, что… Через час я вернусь.

— На самом деле? Как хочешь… Может быть, лучше остановиться в гостинице?

— Нет, папа, я приехала повидаться с тобой. Если только ты действительно не хочешь меня видеть здесь…

— Конечно, хочу.

Он поворачивается и выходит из комнаты…

Через час я складываю багаж в своей комнате. Снова прохожу через кухню, чтобы попасть в комнату Марселлы. Мне отчасти трудновато отыскать ее. Конечно, эта дверь в комнату служанки третья и последняя. Лампочка без абажура на столике у неразобранной постели. Отец сидит лицом к телевизору в большом кожаном кресле, которое я сразу узнаю: оно из его кабинета.

— Папа!

— Да, Нея, садись… найди себе место где-нибудь… на краю кровати, если хочешь… Извини меня, дорогая, но по телевизору сейчас идет программа, ты знаешь… ходячая энциклопедия… Она удивительна, они нашли исключительного парня: он целую неделю удерживал рекорд и действительно находчив. Он смог дать точные определения всех слов, которые были ему предложены, за исключением двух, но его выручил этот чемпион по мотоспорту, ты знаешь, прыгун с трамплина… Я забываю его имя… Мне кажется, в последний раз ему удался прыжок на пятнадцать или тридцать пять метров, но это меня совсем не интересует. Он определенно лучший участник… Я заметил, что многое забываю…

Мой отец. Это мой отец. В шесть часов вечера в середине июля в комнате прислуги, граничащей с внутренним двориком, смотрит телевизионную викторину. Я едва могу в это поверить.

Кажется, он совсем не выражает недовольства по поводу встречи со мной. Безразличен, пожалуй, но не недоволен.

Старческий маразм? Нет, не выживают из ума в шестьдесят… сколько? шестьдесят шесть или семь.

Первые два или три дня я так ошеломлена, что позволяю всему идти своим чередом, совсем как отец. Я не предпринимаю никаких усилий, даже не пытаюсь понять точно, что с ним случилось, и адаптироваться к нему. Единственное различие — это то, что теперь именно я хожу и покупаю продукты в итальянском магазинчике. Он находит мое меню восхитительным и три раза подряд все повторял мне:

— Ах, этот мясной паштет, что ты принесла, просто восхитителен. Я никогда не вспоминал о нем, как видишь. Надо запомнить…

Я немного убралась в кухне. До блеска, конечно, далеко, но чисто. Другие комнаты не трогала. Я пытаюсь понять, завожу разговор. Он отвечает, и эти ответы кажутся мне неожиданно мягкими. Абсурдно, но он за все просит прощения, по малейшему поводу. Он постоянно спрашивает, все ли у меня в порядке и не хочу ли я перебраться в гостиницу, однако, когда я в сотый раз говорю, что и не думаю оставлять его, он неохотно соглашается, даже признается:

— Я рад, что ты здесь, Нея… Надеюсь, тебе не надоест. Я стал таким безразличным. Я действительно не знаю, почему ты остаешься с таким старым хрычом, как я…

— Папа, я говорила тебе, что приехала повидаться с тобой… Ты не такой старый, как все здесь, и, насколько я помню, ты никогда не был особенно безразличным, наоборот…

— В прошлом да, возможно… раньше…

На третий день я решаю, что достаточно. Мне кажется, я поняла. Может, я ошибаюсь, но у меня такое чувство, что существует, вероятно, другой путь добраться до сути дела…

Отец всегда немного увлекался историей, возможно, даже в большей степени, чем я думаю. Он любит историю, понимает и разбирается в ней, не вдаваясь в популяризованные версии, но тяготеет к оригинальным исследованиям и материалу из первых рук. Один из его лучших друзей, Ив ле Гуан, является известным специалистом по истории средних веков… Я не разговаривала с ним до сих пор ни о маме, ни о себе, ни о чем-либо другом, но сейчас я навела разговор на то, что обычно было одной из его излюбленных тем. Теперь я не помню точно, как зашла речь об истории Престера Джона — старой легенде о христианском короле, пересекшем океан, с которым святой Луи и Папа Римский искали союза. Это все происходило в период между двенадцатым и пятнадцатым веками, и я задаю ему вопрос о серии путешествий пятнадцатого столетия.

— Ах да, ты имеешь в виду Жюльена де Ковийяна. Это была одна из навязчивых идей Генри-мореплавателя. Имеется великолепное описание путешествия… В нем есть удивительный герой, Бенджамин Тудела — он встречает Жюльена в Каире. Бедный малый в течение четырех лет, пройдя путь от Индии до Африки, пытался найти Престера Джона для своего монарха. Равви[8] должен только сообщить Жюльену о разочаровании, с которым встречена его неудача в Лисабоне, чтобы Ковийян мог продолжить свое путешествие. Он вынужден провести пять лет в суде негуса[9] Эфиопии, убежденный, что наконец-то нашел Престера Джона…

Отец говорит складно. Я знаю, это его старый конек. Но я сразу узнаю голос отца прошлых дней. Я вспоминаю этот пламенный энтузиазм, эти детали, почерпнутые из множества различных источников. Это действительно он, действительно отец говорит. После этого разговора у меня появляется надежда. На следующий день я забираю телефон и впервые в своей жизни осознаю освободительную силу денег: архитекторы-декораторы приходят за моими указаниями. Я просто показываю им, чего хочу, не объясняю сама, не распинаюсь перед ними и отказываюсь от компромиссов, пока наконец-то не чувствую удовлетворения. Это чрезвычайно просто. Например, имеются возражения по поводу моих первых просьб: нужно начинать с проведения канализации и проводки, чтобы работа была сделана как следует. Об этом я не подумала, но им придется посягнуть на королевство отца — бывшую комнату Марселлы, туалеты, кухню — и поэтому отказываюсь.

Итак, они работают по другому варианту, проведя вместо этого электричество в дальний конец дома — провода, трубы и так далее. То же самое с ванными комнатами, они полностью обновляются. Я твердо отказываюсь от мебели и картин, которые мне показывают. Говорить «нет» чудесно, когда с каждым отказом делаешь шаг вперед. Я даже на самом деле не знаю, насколько определенными являются мои идеи, не знаю, какая ткань мне нравится, не знаю, какую мебель или сочетания цветов предпочесть, но, с другой стороны, когда я вижу реальные проекты и материалы, сразу же различаю, что именно я не люблю.

Через три недели дом полностью отделан бригадой рабочих, трудившихся день и ночь. Это была не слишком большая работа. Только кухня представляла собой какую-то серьезную проблему: не знаю, какую глупость сказала отцу, но однажды утром я поднимаюсь в восемь часов, чтобы вытащить его на прогулку. Он на удивление послушно составляет мне компанию.

Утро мы провели в Багатель Разгардан, где устроили пикник. После ланча мы отправились на прогулку. Для реализации следующей части своего плана я приняла решение: схожу с ним в музей Виктора Гюго на площади Вогезов. Ему всегда нравился Виктор Гюго, особенно фантастическое направление его творчества: «Труженики моря», «Бюг Жаргаль» и так далее. Как только мы входим в музей, он начинает действовать. Он знает каждый рисунок и все издания различных книг. Его жесты и скорость, с которой он движется, напоминают мне моего отца десятилетней давности. Это метаморфоза. Но она заканчивается, лишь только мы выходим на улицу. Снова медленная, неуверенная, пугающая меня походка. Я тащу его в кино, так как возвращаться домой слишком рано. Мы идем на шестичасовой вечерний сеанс, а после фильма я заявляю, что хочу пить. Заходим в кафе на Елисейских полях, и я сразу направляюсь к телефону. С кухней все в порядке, и повар-экономка, нанятая неделю назад, как и супружеская пара (он дворецкий, а она горничная) на своих местах.

— Да, обед будет готов к девяти. Мадемуазель нечего беспокоиться.

Мне бы хотелось последовать ее совету, но мадемуазель все же беспокоится. Обратно я везу отца на такси. Когда мы приезжаем в Нейи, вместо того, чтобы войти в дом через вход для слуг, как он обычно делает, я останавливаюсь перед главным входом. Он мгновение колеблется, но следует за мной без всяких возражений, как делает это с самого утра. Я предчувствую его изумление — везде горит свет. Уже сам факт покраски входной двери существенно изменил внешний вид дома.

— Это Жюльенна, папа.

Я представляю наше сокровище, только что открывшую дверь и вежливо приветствовавшую отца: «Добрый вечер, мсье».

Поднял брови, но по-прежнему никаких комментариев. Жюльенна уходит. Отец делает движение, словно собирается последовать за ней на кухню, но я говорю ему:

— Нет, папа, пожалуйста!

И веду в его старый кабинет.

Я испытываю какое-то робкое беспокойство, входя туда, ведь мне было так весело здесь когда-то. Это уже не кабинет, но и не спальня — напротив, как мне кажется, идеальное помещение для состоятельного мизантропа. Я вставила новую дверь и избавилась от всякой мелочи, назначения которой никогда не понимала, перенеся ее в ванную комнату. Его дешевый диванчик заменен хорошей и очень большой кроватью, на которой разбросаны большие диванные подушки. Все подобрано в соответствующих тонах темно-бордового, каштанового и желтовато-коричневого цветов. Я оставила ему только одну из его старых картин, абстрактно напоминающую спокойную жизнь, непритязательную и, как мне кажется, успокаивающую. Не знаю, почему говорю «успокаивающую» — может быть, потому что я ищу некоторого утешения… Во всяком случае, я отобрала и несколько книг. Мне снова стало немного весело, потому что, по-моему, и у отца, и у меня одинаковые вкусы в литературе, что обычно выводило маму из себя. Отец всегда до безумия любил то, что он называл своими глупыми книгами. Но это было просто выражением привязанности, потому что он любит эти книги так, как любят пушистого домашнего любимца: начиная с «Саги о семье Фенуйяр» и кончая «Лакки Льюк», серией романов от Фредерика Сулье до Понсона дю Террайля. Но, насколько я знаю, у него должны быть и его любимые историки и биографы: Сен-Симон, дневник Эстуаля, Босуэлл… Мне кажется, я могла бы наизусть отбарабанить список книг, которые он взял бы с собой на необитаемый остров (а не подталкиваю ли я его к мысли об этом острове?). Также имеется хорошее собрание детективов на английском языке.

Эти детективные романы, на мой взгляд, своего рода тест: в то время, когда отец был наиболее занятым человеком и возвращался измученным из какой-либо деловой поездки, он за один вечер проглатывал увлекательный детектив. Мама, у которой обычно накапливалась целая масса проблем и вопросов по дому, ведению домашнего хозяйства, детским каникулам и так далее, выходила из себя из-за его тихой абсорбционной способности книжного червя.

Отец идет за мной следом. Входит в комнату и с интересом оглядывается, потом его глаза встречаются с моими, и он спрашивает:

— Что это? Что это, Нея?

— Твоя комната.

— Но — я был счастлив, когда…

— Извини, папа, я не показала тебе телевизор. Вот он. Взгляни.

Я привожу в действие скользящую панель, за которой на регулируемом штативе размещен телевизор, что позволяет поворачивать его под углом к кровати и лицом к креслу, стоящему рядом с большим окном в нише комнаты, выходящим на улицу, на каштановые деревья…

— Тебе не нравится?

Отец снова смотрит на меня. Он придвигается ближе и необычно пристально вглядывается в меня. Это совсем не похоже на его прежний взгляд: какое-то новое выражение. В нем вся печаль, которую я чувствовала в нем со времени моего приезда, однако с ясным сознанием и глубиной его прежней манеры поведения.

— Почему ты сжимаешь мне руку, Нея?

— Я оставила в комнате Марселлы все как есть, папа, с телевизором, большим коричневым креслом и твоей кроватью. Единственное, что ты в случае своего возвращения туда обнаружишь, — я тщательно убрала всю комнату, потому что она отдавала затхлостью. Все, как и было… Только для тебя…

Отец ходит взад и вперед по комнате, снимает с полки одну, нет, две книги. Он обнаруживает книгу, о которой часто рассказывал мне с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать или что-то около этого: «Новая наука» Вико, неаполитанского священника восемнадцатого века, в переводе Мишле.

— Антикартезианская[10], смотри, — говорит он мне. — Человек своего времени, однако больше, чем просто человек — человек истины, выступающий против глупого монотеизма[11], ограниченного рационализма твоего Декарта…

— Он не мой Декарт, папа…

— Вико — отец человека науки… Вот почему он назвал это «Новой наукой»… «Новая наука», — с запинкой произносит отец. — Я не знал, что у меня еще сохранилось это издание… Перевод Мишле сделан не очень хорошо, я всегда говорю себе, что однажды я сделаю свой… Было бы так чудесно сделать настоящий перевод «Scienza Nuova»…

Медленно он ставит книгу на место на полку. Несмотря на сквозящее разочарование в его речи, я чувствую, что он полон любопытства, изумленного любопытства, как будто удивляется, что еще жив, еще способен думать. Он подходит к креслу у окна, садится в него и просит:

— Включи телевизор, будь так любезна!

Я поворачиваю телевизор так, чтобы он мог его видеть.

— Совсем неплохо, должен сказать. Как раз правильный угол… Не можешь ли ты выключить теперь…

Он снова встает и открывает дверь, ведущую в ванную.

Она такая же большая, как и его комната, с толстым шерстяным ковром на полу, креслом-качалкой и стеллажом из плексигласа, где лежат несколько журналов. Он направляется прямо к кранам и оценивает их критическим взглядом.

— По наследству! — объявляет с улыбкой.

Это первая его широкая ироничная улыбка, которую я увидела за долгое время.

— Бронза, а? Я бы не простил тебе, если бы ты поставила всякую дрянь. Но мы понимаем в кранах, правда? Вот что обеспечило нам наше состояние…

Он возвращается в свою комнату.

— Но ты не должна была, Нея… Какой смысл? Зачем вытаскивать меня из…

— Вытаскивать, из чего?

— Из моей старой берлоги в Малямпья.

Это он не сказал бы еще несколько дней назад. «Старая берлога в Малямпья» была фразой, произносимой отшельником Пуатье, неудачником, беднягой, чью историю поведал, если не ошибаюсь, Андре Жид в сборнике рассказов, до Второй мировой войны… Это другая книга, которую отец достал мне почитать и которая оказалась поводом для ссоры с матерью, считавшей ее отвратительной… «Старая берлога в Малямпья» — пристанище в ужасе, чтобы защитить себя от ужаса…

— А почему, черт подери, я должна оставлять тебя в твоей старой берлоге в Малямпья, отец?

— Я не знаю… Было не так уж плохо, ты знаешь.

— Я верю тебе, но мне казалось, что это невыносимо.

— Ты знаешь, Нея, человек всегда — ладно, во всяком случае, часто — нетерпим к другим…

У меня такое чувство, что все это намек на то, что я сделала, на что-то, разрушенное мной в нем самом. Но я не уверена. Он выглядит таким спокойным, когда говорит это, и смотрит на меня с неподдельной нежностью. Кроме того, налицо ощущение веселья, искра оживления, возможно, первый лучик настоящей надежды в его глазах.

— Вероятно, ты хочешь, чтобы я поселился здесь?

— Конечно.

— Ты видела, в какого странного парня я превратился?

И он подталкивает меня в ванную, к трельяжному зеркалу, которое я разместила над мраморной раковиной. Стоя бок о бок, отмечаю, что мы совершенно одинакового роста. Это правда, он выглядит странно. На нем, том, кто раньше был постоянным клиентом «Савий Руа», теперь какие-то испачканные старые фланелевые брюки, темно-красный пуловер (интересно, где он нашел все это?) и неподходящий по цвету зеленый галстук с такой же грязной рубашкой в полоску. Как обычно, он не бреется в течение трех-четырех дней. Нельзя сказать, что у него выросла большая борода, но неравномерная щетина, все еще черная, с белыми незаросшими пятнами, придает ему неопрятный вид опухшего постаревшего человека.

Поскольку я стою рядом, я действительно выгляжу молодо, и, зная, что в сравнении кажусь еще более юной, я все-таки с удивлением отмечаю, что пошла в него. У нас есть что-то общее, я не уверена что — форма головы, щеки, возможно, кончик носа. Я смотрю и смотрю… и говорю ему в шутку:

— Ты знаешь, что похож на меня, отец?

— В такой же степени, как хамелеон. Будучи принятым за тебя, я могу защитить себя от нападения извне, — говорит он с новой иронией, которая мне нравится.

— Действительно похож. Я пристально изучала тебя, у тебя такие же жесты и вкусы. Взгляни на эти детективные романы, которые я положила вон там для тебя, и скажи прямо сейчас, какой из них тебе хотелось бы почитать сегодня вечером. Ну же, скажи мне сейчас, пожалуйста.

Он выбирает один.

— Давай посмотрим… Да, тот самый, который мне бы хотелось взять самой и почитать сегодня вечером… Ты видишь, мы похожи.

— Это естественно, — говорит он, в его глазах мелькает вновь обретенный юмор, — ты настоящая мать для меня, а?

— Если я твоя мать, тогда для тебя наступило время принять ванну.

Беру его за руку и тяну.

— Пожалуйста, раздевайся.

Наклоняюсь над ванной и открываю краны. Добавляю масло для ванны: я не забыла его вкус, «Verbena Floris». Сколько раз я слышала, как он рассказывал о поездках в Лондон, из которых, конечно же, забывал захватить «Verbena»… Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, начал ли он раздеваться. Да, он снял свой темно-красный пуловер и развязал галстук…

Я выхожу. Боже мой, забыла… Поднимаюсь на второй этаж, в старую ванную комнату, которую приготовила для себя, чтобы найти бритвенный прибор, эти знаменитые лезвия в золотом обрамлении, которыми я так восхищалась, будучи маленькой.

Я сбегаю вниз, открываю дверь в ванную и бросаю прибор ему в лицо. Он лежит в воде, которую масло для ванны слегка окрасило в янтарный цвет, в этом запахе вербены, всегда ассоциирующимся у меня с ним.

— Так чудесно, — не могу я удержаться от комментария.

— Ты всегда поступала как вербена, ты маленькая плутовка, — смеется он.

Это замечательный смех, более удивительный, чем запах вербены, он так напоминает смех моего детства.

И вдруг, наверное, потому что я услышала его такой знакомый по тем дням смех, звучащий в моих ушах как бесшабашный смех молодого мужчины, я вижу его. То есть вижу его тело — более молодое, чем лицо. Чудовище — он не бреется, чтобы заставить себя выглядеть старше, чувствовать больше отвращения к самому себе — но все-таки его тело выглядит так чудесно! Оно создает впечатление слабости, которое я связываю со старением, но по-прежнему все такое же мускулистое. Гладкий живот — ни единой складки; несколько морщинок на шее, и кожа, прозрачная по причине возраста, имеет структуру морских цветов. Все оставляет свой отпечаток на этой слишком тонкой коже. Этот красивый мужчина — мой отец. А он говорит, что я его мать. Да, это правда, я только что родила его.

— Знаешь, папа, ты красивый.

— Отвратительный, да, я даже не побрился.

— Ты делаешь это нарочно. Ты не брился, поэтому выглядишь отталкивающим, признайся в этом…

— Нечего признаваться… Я должен побриться, уходи.

Я как можно быстрее иду в свою комнату. Тремя движениями резко сбрасываю с себя одежду и надеваю длинное платье с короткими рукавами, предназначенное для приема гостей, из шерсти и ламе[12], которое делает мою фигуру потрясающей.

Директриса выбрала его для меня.

Я снова тороплюсь на кухню. Пахнет восхитительно, форель по-ирландски отменна, и повар открывает дверцу печи, чтобы показать мне жаркое из баранины.

— Зажарено как раз в меру, мадемуазель. Такие нежные кусочки мяса на косточке.

Стучусь в комнату отца, и он открывает дверь.

— Телепатия, — говорит он, указывая на мое закрытое платье и свой светло-голубой свитер с короткими рукавами. — Идем.

Он одергивает свою домашнюю куртку, которую я повесила в платяной шкаф вместе с костюмами. Она сидит на нем так же хорошо, как и раньше. У него по-прежнему хорошая фигура, и теперь, когда он выбрит, я замечаю, что волосы куда более белые, чем я думала. Из-за этой грязноватой серости на щеках и подбородке его волосы, как мне казалось, только обрели тусклый бесцветный оттенок.

Хотя он, разумеется, и не был у парикмахера месяца три или больше, его вьющиеся волосы имеют здоровый пышный вид, и от этого лицо выглядит неправдоподобно молодым.

— Ты не просто красивый, папа, ты потрясающий, — говорю я и беру его под руку. — Я покажу тебе меню, и ты сможешь отгадать, какие вина я поставила на стол.

Это тоже игра, одна из тех, которые он называет образовательными.

— Давай посмотрим… Шампань Поль Роже 1967 года, Кло Вужо 1929-го — я не могу ставить это себе в заслугу, я знаю, что кое-что осталось в подвале, — и Шато-Икем, 1921-й…

— Нет, ты ошибаешься. Это действительно Шато-Икем, но 1912-й. Ты оставил одну-единственную бутылку, и мне думается, это самая ценная в твоем подвале. Но, я считаю, сегодня или никогда…

Он ест и пьет, а я наблюдаю за ним. Я не голодна. Я съедаю всего несколько кусочков. Хорошо, что он здесь, так чудесно, что он красивый, так чудесно, что он любит меня… Он любит меня?

— Папа?

— Да, Нея… конечно, я люблю тебя.

Несмотря на удивительные вещицы, украшающие гостиную, я не хочу оставаться здесь. Я хочу вернуться обратно в комнату отца вместе с ним.

— Располагайся поудобнее. Пойду переоденусь и вернусь.

Я надеваю ночную рубашку, халат, тапочки и возвращаюсь.

Он тоже в халате, лежит на своей кровати, утопая в подушках, с сигаретой во рту. Он не выкурил ни одной после моего возвращения, и я едва ли это заметила. Однако, не подумав над этим, уже заканчивая работу по приведению в порядок его комнаты, я сунула нераспечатанную пачку «Кэмела» в ящик его стола.

Мы разговариваем. Обо всем. О маме. Обо мне. Беседуем обо мне, не делая этого — то есть не упоминая конкретно Мориса или изнасилование. Мы в основном говорим обо мне, а позже о моем отношении к отцу и о том, как он увидел меня. Странная сцена.

Он казнит себя, что не показывал своей любви ко мне. Тут он не прав, я очень хорошо знала, что он меня любил. Я знала все слишком хорошо, потому это никогда не интересовало меня. Мне были нужны мужчины, а я не смотрела на него как на мужчину.

Все-таки, мне думается, я не интересовалась этим, так как не могла принять его отношения к матери. Я не могла смириться с тем, что он всегда ей покорялся.

— Твоя мама была хорошей женщиной. Я любил ее, конечно, однако у нас было немного общего, скорее, очень мало. Мне нравилась ее хозяйственная расторопность, ее склонность к порядку, ее проворство, аккуратность и ее преданность тоже. Я любил ее очень сильно, но мы даже не разделяли нашей привязанности к тебе или Сюзанне, поскольку не видели вас в одном и том же свете. Например, я знаю, ты была сильной и смелой и ждала от нас всего, всех ответов. Я знаю, твои требования были безграничны. Твоя мама могла видеть только то, что не выходило за рамки твоих успехов в школе. Она была довольна, она считала, что у тебя все прекрасно. Вот почему она была куда больше разочарована в тебе, чем я… Я имею в виду до твоей отправки в Лаклэрьер.

Это меня совсем не удивляет…

Теперь мой черед говорить, рассказать ему, как я обычно думала о нем, насколько крепко любила и прежде всего объяснить ему, что я за человек.

— Ты видишь, я снова твоя дочь, — говорю я ему. — И была ею со времени этого обеда, с сегодняшнего вечера… Потому что, начиная с настоящего момента, я никогда больше не скрою ничего от тебя. Нельзя оставаться раздвоенным, отдавая только половину себя другим. Вероятно, мы всегда носим маски, надетые на различные лица разных людей… Выходит, не так, как в действительности. Люди или разрезают себя на маленькие кусочки и подкармливают вас «вкусненьким», или отрезают себе головы, или вспарывают себя… Ты понимаешь, папа, я могу любить тебя только целиком, всей собой… Или тогда я должна отделить себя полностью от всех, как это сделал ты. Но почему ты ударился в самоанализ?

— Потому что у меня ничего не оставалось, Нея. Твоя сестра уехала. Я знаю, она не хочет иметь ничего ни с тобой, ни со мной, ни с семьей. Что касается тебя, ты уехала в эту психушку. У меня было такое чувство, что мы избавлялись от тебя, как если бы закрывали что-то, чего надо было стыдиться: это было нечто вроде ампутации, и ты тоже отказалась от нас, как и твоя сестра. По крайней мере, я был абсолютно счастлив, живя как хобо[13]. У меня оставалось кое-что, чем можно было занять себя. Это моя берлога и викторины удерживали меня. Я отрезал себя от всех других возможностей и вариантов…

— Но ты не мог… Я не знаю… Я имею в виду, не мог ты увлечься женщиной или…

— Я всегда любил женщин, как тебе известно. У меня было много их, но сейчас я не могу даже подумать о женщине… Возможно, из-за возраста, настоящей старости, когда не хочется ничего и не нужна женщина наугад, а хочется только одной, избранной женщины, но мне ничего не стоило сделать выбор…

— Но ты не должен выбирать меня, папа. Я твоя…

— Да, у меня есть ты, Нея, но ты…

— Не говори, что я не женщина! Я женщина, и этого достаточно. Я говорила тебе раньше, что я женщина… Когда я увидела тебя недавно в ванне и обратила внимание, какой ты красивый, я знала в глубине души, что я женщина.

Я подхожу к отцу и сажусь рядом с ним. Кладу голову ему на плечо, а он погружает свои пальцы мне в волосы, гладит по щеке и целует меня. Я прячу голову под его подбородком и в свою очередь тоже запускаю руку в его волосы и глажу по чудесной гладкой щеке.

— Эти бритвы в твоем наборе слишком большие, не правда ли, отец? Твое чудесное гладкое лицо выглядит именно так, как, по-моему, и должно выглядеть лицо мужчины. Все вы, мужчины, можете быть привлекательными, если захотите. Мы, женщины, ласковые и нежные, потому что мы вынуждены такими быть. Но чем более мужественны вы, тем должны быть ласковее мы, и сейчас, отец, ты самый мужественный мужчина, какого я когда-либо знала или видела.

Я смотрю на него, думаю о том, какой же он сейчас красивый. Моя рука проскальзывает под халат ему на грудь. Я чувствую, как бьется его сердце.

— Ты знаешь, я люблю тебя, не так ли?

— Да, Нея, — говорит он. — Я знаю.

— Но ты знаешь теперь как?

— Я не уверен, — произносит он.

Мой рот возле его лица, обе мои руки на его лице. Я смотрю ему прямо в глаза. Глажу его веки, его белые брови. Моя рука опускается вниз на шею и замирает у него на плече. Я распахиваю его халат. Он не двигается и смотрит на меня пристально, встретившись с моим взглядом.

— Мне кажется, я знаю, как ты меня любишь, Нея. Но не та ли это любовь, которая уже все разрушила?

— Наоборот, разве не отказ разрушил все?

Он опускает глаза. Он очень хорошо понимает: его тело принимает то, что я осмеливаюсь предложить ему. Я должна примирить его с самим собой. Я должна помочь ему примириться с его прошлым, с его воспоминаниями, мыслями о нем самом и обо мне, с тем, что мы сейчас вместе. Поэтому я говорю ему громко и отчетливо:

— Ты знаешь, папа, кровосмешение — это как раз то, чего человек хочет, равно как и всего прочего.

Он не отвечает мне, но и не отсылает прочь. Я прижимаюсь к нему и продолжаю:

— Не говори мне о табу или непорочности, не говори мне о том, что я сама уничтожила. Что я говорю тебе, так это то, что ни о чем не жалею. Я не жалею ни о чем, что было мной разрушено в моей жизни. Даже Морис был только источником любви и правды в моей жизни, и я надеюсь и верю, что значила то же и для него. Все, что случалось со мной в жизни, как ты видишь, происходило потому, что я всегда делала то, чего желала. Я хочу любить тебя и хочу быть любимой тобой. Хочу, чтобы мы любили друг друга подобно солнечному свету, любили при ярком свете дня. Я хочу слиться с тобой и обнять тебя и хочу, чтобы ты обнял меня. Я хочу полностью узнать тебя. Что еще я могу дать тебе? Радость и экстаз, язык счастья. Если ты соединишься со мной и возьмешь меня, ты получишь все, что слово «мужчина» значит для меня, ты поверишь в то, что мы ничего не теряем, не причиняем боль, не уничтожаем друг друга? Нет, мы снова объединимся, мы опять будем вместе, связанные, объединенные. Вместе…

Я крепко прижимаю его к себе, развязываю пояс халата. Прошу его встать, и он поднимается. Я тоже встаю. Сбрасываю халат с его плеч на пол. Снимаю ночную рубашку и говорю:

— Ты видишь и смотришь, я тоже вижу и смотрю. Сейчас давай спокойно и мягко ляжем в твою постель, если ты этого хочешь.

Мы вместе ложимся в постель, и я прижимаюсь к нему, вжимаюсь сильнее. Очень медленно и осторожно мы ищем, мы погружаемся. Все, что я даю этому мужчине, что отдаю детству и невинности — это счастье и свободу, и это же получаю от него. Снова мы единосущны. Наконец мы одно тело, рожденное одной и той же плотью.

Мальта такая же плоская, как ладонь руки. Кусочек африканской пустыни, усеянный римскими развалинами, лачугами, домами в греческом стиле, банками, роскошными магазинчиками, открытыми рынками, причалами и складами, все в непередаваемом хаосе. Местная нищета, приведенная в более-менее приличный вид британоманией — скорее для укрепления дисциплины, чем для порядка. Это любопытный тигель из языков и национальностей, но нам он подходит.

Директрисе нравится это место. Мы едем, освещенные солнцем, на маленьких чистокровных арабских лошадках. Что и обусловило, конечно, данное нам прозвище «странствующие рыцари Мальты». Валетта, столица, окружена стенами, и единственный холмик этого tabula rasa[14] несет в себе все очарование, теплоту и уныние средневекового городка в Средиземном море. Мы бродим по нему день или два, оглядываясь, выжидая, думая.

В конце первой недели нашего пребывания я получаю длинное письмо от отца. Ему удалось добиться приема у окружного прокурора. По словам нанятого им адвоката, у нас есть только две возможности: повторное слушание дела со всеми неприятностями и неопределенностью, которые могут возникнуть, не говоря уже об ожидании и задержках; и судебные процедуры по досрочному освобождению, за которым последует высылка. Уголовная суть дела по-прежнему остается, но последующие меры будут осуществлены намного быстрее.

Морис согласился встретиться с отцом. Я не знаю, что они сказали друг другу. Отец в конце письма просто отмечает, что Морис сильно изменился. «Похудел и стал еще красивее, — пишет отец, — в лице появилось выражение какого-то самонаблюдения, которое я замечал за своим товарищем по плену, когда был в немецком лагере в начале войны».

Отец заканчивает письмо в своей обычной манере: «Нежные поцелуи, маленькая Нея, от твоего любящего отца».

Я неожиданно паникую, задавая себе вопрос, а не хочет ли он забыть о нашей встрече в Париже, поскольку совсем не упоминает о ней. Может, он хочет отказаться, как поступил Морис, от того, что между нами было, и укрыться под маской возраста и порядка, отсылая меня назад в детство к моим собственным фантазиям.

Я разговариваю об этом с Директрисой, которая не знает, что мне ответить. Почему вдруг ее поцелуи заставляют меня ощутить холод? Почему ожидание Мориса вдруг сразу кажется нереальным, почти не имеющим значения?

Я мчусь на почту и отсылаю отцу телеграмму: «Позвони мне сегодня вечером в „Золотой лев“. Я люблю тебя. Нея».

Я весь день отказывалась разговаривать с Директрисой. Устав от моего дурного настроения, она решила прогуляться одна и отправилась осмотреть храм Хал-Таршин. Скатертью туда дорожка! В семь часов вечера звонит телефон. Это отец.

— Что случилось, Нея, почему телеграмма?

— Потому что ты ничего не пишешь в письме.

— Что ты имеешь в виду? Я сообщил тебе все, что знаю о Морисе…

— О Морисе — да, но что касается нас…

— Это потому, что нечего сказать о нас, Нея…

— Что ты имеешь в виду под этим «нечего»! Это не было «нечего» с тобой…

— Конечно, нет, Нея, это означало все. Но ты права, когда я ничего не говорю: я подразумеваю, что нет необходимости больше что-либо добавлять или говорить. Сейчас все абсолютно ясно. Единственное, что не изменилось, если ты так хочешь, это жертвоприношение… Мой долг жертвоприношения. Скажи мне, это неправда о всякой любви? Если я храню молчание, Нея, то только потому, чтобы оставить тебя свободной.

— А что, если я не хочу этой свободы?

— Вспомни, что ты говорила мне о Морисе… Ты объяснила мне довольно подробно, что он может предпочесть остаться в тюрьме, нежели воссоединиться с тобой, даже несмотря на то, что любит тебя. Не всегда все бывает просто… Будь уверена, Морис хочет выйти из тюрьмы, и моя жертва не распространяется на мои действия без тебя — не так долго, пока ты захочешь видеть меня возле себя…

— Это правда, папа?

— Разумеется. Кто я такой, чтобы отказываться от счастья? Альтернатива счастью остается единственной настоящей альтернативой — нет другого выбора, кроме смерти…

— Почему ты говоришь мне о смерти, отец?

— Так, без особой причины. Просто смерть приходит в свое время, и ты тоже должна подготовиться — для себя самой, и меня, и Директрисы, и Мориса…

— Но я не хочу, чтобы ты умирал…

— Не забывай, что каждая смерть — наследие, а следовательно, обогащение, новое рождение. Я люблю тебя, моя дорогая.

— Когда ты снова вернешься в Париж?

— Не знаю. По словам адвоката, мэтра Доме, это может занять один, два или даже три месяца.

— Что я буду делать все это время? Неужели ты думаешь, что я могу просто апатично ждать?

— Ты единственная, кто знает, что можно и что ты должна сделать.

— Но когда мы снова увидимся, папа?

— Как только Морис будет на свободе… Я надеюсь, мы все снова будем вместе…

Все вместе. Это, очевидно, ключ ко всему. Все вместе, но как?

Первое за три месяца письмо от Мориса наконец-то извещает меня:

«По утверждению адвокатов твоего и моего отца, я могу получить свободу во время следующего заседания Специальной комиссии в марте. Ее решения вступают в силу через тридцать дней.

Возможно, мы увидимся снова в апреле. Твой отец сказал мне, что ты беспокоилась, будто я могу предпочесть тебе тюремное заключение. Если ты прочитала такое в моих письмах, то лишь потому, что я не знал, как выразить тебе свою любовь достаточно ясно!

Твой отец сказал, что нашел меня почти неузнаваемым. Он тоже сильно изменился. Мне кажется, это ты изменила нас всех. Ты или, скорее, та твоя сила, которую никто из нас своевременно не понял и которой, боюсь, ты не совсем покоряешься.

Твой отец рассказал мне о твоих угрызениях совести, связанных со мной. Я их понимаю — хотя, с другой стороны, чувствую, что многим обязан тебе. Ты помогла мне измениться: ты хотела всего или ничего, единства со всеми источниками жизни и судьбы. Ты едва ли была женщиной, но уже жаждала стать ею в полной мере. Ты не знала значения слова „любовь“ и тем не менее хотела ее, ты не могла согласиться на меньшее. Ты искала самого совершенного союза с другим и приумножала его другим для удовлетворения своих потребностей, считая, что каждое единение состоит из многих частей, что ни одна связь не бывает постоянной.

Почему еще твое нетерпение заставило тебя любить меня и твою сестру; почему ты живешь с Директрисой; почему ты так изменила своего отца, что он возвращается к тебе как в утробу матери? Ты хотела снести ограду вокруг наших тайных садов, которые в действительности являются тюремными дворами.

Благодаря обретенной проницательности, имеющемуся у меня опыту я смог здесь довольно хорошо устроиться. Я понимаю, все общества репрессивны. Насколько это касается меня, только одно оружие может разрушить или сбросить их — плотская любовь, та любовь, что так близка к испражнению и смерти, любовь, которая, подобно мускусу, придает тебе только лучший запах. Давай предадимся оргии любви — хору любовных стонов, заглушающих хрипы смерти, вскрикам экстаза, более громким, чем крики во время битвы. Чтобы сохранить счастье и сдержанную изоляцию любви, мы должны, как это ни парадоксально, предлагать эту любовь каждому и везде, без всяких оговорок и ограничений…»