Отряд Митьки Бушуева, числом около двух дюжин сабель, каратели накрыли в поселке Заозерном. На ночлег привел сюда Митька своих орлов, измученных боями последних дней, да чтобы в баньке попарились, а пуще того личную корысть имел: приспичило ему повидаться со своей зазнобою Анфиской, солдатскою вдовой. Здесь-то, в доме красавицы-вдовы, и окружили его темной осенней ночкою белые милиционеры, и когда сквозь тяжелый хмельной сон услышал Митька выстрелы во дворе, то успел еще схватить саблю, высадить плечом двойную оконную раму, вскочить на своего коня, который наготове стоял за сараем.

В неравной схватке зарубил он двух карателей и ускакал в ночную непроглядную степь...

Здорово перебрали вчера ребята с устатку, хмель свалил даже часовых. Пятеро только и остались в живых из всего знаменитого бушуевского отряда, да и те все, кроме самого Митьки, попали в лапы подпоручика Савенюка. Молод и красив был подпоручик, и горазд на выдумки, когда дело касалось пыток. Пленных партизан, к примеру, он приказал раздеть донага и «почистить» лошадиными скребками, — «давно, небось, в баньке не мылись». А потом велел густо посолить окровавленные тела, — «чтобы рыбки к зиме не протухли». После всего было велено каждому партизану набрать в рот воды, залезть на раскаленную плиту и сидеть, пока вода, значит, во рту не закипит...

Одним словом, большой был шутник молодой подпоручик Савенюк, и попадись ему в руки сам Митька Бушуев, он удумал бы чего и посмешнее, и еще усерднее исполнял бы приказания своего командира его подручный Самоха Гуков, звериной угрюмости человек, похожий на огромную гориллу и отличный ото всех нечеловеческой силою: одним ударом кулака сбивал Самоха с ног годовалого быка, и бык поднимался не сразу.

Да, попадись бы сейчас Бушуев... Но Митька был далеко, к рассвету доскакал он до озера Широкого, загнав насмерть своего коня, и здесь знакомый рыбак на лодке перевез его в надежное место, на маленький островок, затерянный в глухих камышовых крепях.

Там и поселился Митька в рыбачьей землянке, и с тем же знакомым рыбаком наказал, чтобы тайком приплыла к нему Анфиска да харчишек бы каких ни на есть с собой прихватила.

И потянулись горькие дни одиночества, а того горше и тоскливее были ночи. Ни о чем не задумывался прежде Митька Бушуев. Были у него вольная воля — широкая степь, острая сабля да конь удалой, — как в той песне поется. Соколом летал он по степи со своим малым отрядом из таких же, как сам, бесшабашных смельчаков и, появляясь в самых неожиданных местах, с плеча рубал гадов, никому не давая пощады.

Уже по всему Притаежному краю гремела о нем слава, уже чистым золотом обещали уплатить каратели за голову Митьки Бушуева.

Вольная волюшка... Из-за нее-то и рассорился Митька со своим односельчанином Яковом Карасевым. Когда старика отца, который воспротивился отдать карателям последнюю лошаденку и пырнул одного вилами, повесили на воротах собственного дома, Митька подбил самых отчаянных мужиков, тоже из пострадавших, и организовал свой отряд.

— Чо ты, Митрий, мечешься, как блоха в штанах, — увещевал его Карасев. — Ить прутик-то один куда им легче поломать, чем вкупе веник. Ить прутик-то их только пощекочет, а веником подчистую вымести можно... Погоди маленько, соберемся с силами — всем миром ударим...

Не стал тогда слушать Митька советов, а вот теперь выходит: прав был Яков. Сколь веревочка ни вьется, а все равно конец свой имеет. Вот он и пришел, конец-то...

Особенно тоскливо было Митьке по ночам. Слушал он, как за единственным окном землянки возится в камышах ветер, как орут, надрывая сердце, журавли и кто-то чмокает в болоте, будто идет к землянке и не может никак дойти. А спать не давали тревожные думы и пуще того — больная рука. Вот она, судьба человеческая! В каких только переплетах не приходилось Митьке бывать за последнее время! Под Каинском дело было — окружила его отряд сотня карателей. По пяти сабель на брата. А выход один — болото. Побросали лошадей, кинулись в болото. Двое суток просидели по макушку в ледяной трясине, многие погибли, а Митька выжил.

Или еще: прознал Бушуев, что подпоручик Савенюк остановился погулять в одном из поселков. Решил сквитать с красавцем старые счеты. Темной ночью оставил отряд за околицей, а сам огородами пробрался к поповскому дому, где пировал с братией Савенюк. У крыльца снял кинжалом часового, рванул дверь в избу. В клубах папиросного дыма увидел четверых, пьяно оравших за столом песни.

— Руки вверх! — приказал Митька, занося над головой гранату.

Пьяные, дико тараща глаза на вооруженного до зубов человека, подняли руки.

— А теперь — геть все мордами к стенке! — скомандовал Митька.

Все четверо повиновались, трясясь от страха, уткнулись лбами в стену.

Бушуев кошкой метнулся к столу, сгреб в угол лежавшие на нем пистолеты.

— Попрошу подойти ко мне господина подпоручика, — вежливо сказал он, и, когда Савенюк, шатаясь, приблизился, Митька дурашливо вытянулся перед ним: — Велено передать вашему превосходительству приказ командующего. Снимите с этих скотов ремни и скрутите им назад руки. Командующий наказывает тех, кто хлещет самогон в боевой обстановке. Да чтоб без баловства у меня, на куски разнесу!

Всего какую-то минуту длилась вся эта процедура, но оплошал Митька, не заметил, как выскользнул из избы гривастый поп Григорий Духонин, и когда он выводил уже на улицу скрученных офицеров, набежали разбуженные попом каратели. Митьку схватили, хорошо еще — вовремя подоспели на выстрелы партизаны, с трудом отбили своего командира и еле унесли ноги из поселка. Спаслись каким-то чудом... Выручили опять же дерзость да темная ноченька...

Во всяких переплетах бывал Митька Бушуев, удалая голова, но бог миловал: не только ранения, даже царапины настоящей нигде не получил. А тут — пошел наломать в печь тростнику, наколол палец, и от него пошла опухоль по всей ладони. На третий день кисть левой руки стала сизой, страшная чернота подбиралась уже к запястью. «Антонов огонь приключился, — с ужасом догадался Митька. — Теперь все, крышка...»

В это самое время и подоспела Анфиска. Бушуев не дал ей и к плечу своему припасть — погнал назад в деревню:

— Волоки бутылку первача, да штоб почище, штоб голимый шпирт был!

Анфиса, разбитная, крутая на ногу бабенка, скоренько смоталась домой и к утру уже снова была в землянке. Митька взял из ее рук самогон, посмотрел на свет: чист, как слеза. Потом откупорил бутылку, — в ноздри ударил кисловатый крепкий запах.

Приказал Анфиске:

— Возьми топор да протри его первачом хорошенько.

Анфиска исполнила. Митька налил самогон в кружку, остаток выпил, крякнув от удовольствия. Потом удобнее (ноги калачиком) устроился около торчавшего посредине землянки чурбака, рядом поставил кружку с первачом, больную руку аккуратно положил на торец чурбака:

— Руби, Анфиса... Да не промахнись только, — он провел ногтем полоску до запястья.

Анфиска побледнела, только сейчас разгадав страшное Митькино намеренье.

— Что ты делаешь?! Сокол мой, не надо!..

— Р-руби! — заревел Митька, и брови черным вороном взметнулись над горячими цыганскими глазами. — Руби, говорю!

У Анфиски подкосились ноги, она откачнулась к стене.

— Не могу, не могу... — зашептала белыми губами.

— Не можешь, значит? Струсила?! — И вдруг от пришедшей ли здравой мысли бешенство, коротко полыхнув, потухло в черных Митькиных глазах.

— Выдь отселя, Фиса. Выдь, христом богом прошу, — горячо зашептал он...

...Митька навзничь лежал на полу, рядом стояла кружка с розовым, окрашенным его кровью, самогоном... Перевязав ему культю, Анфиса за избушкой хоронила, закапывала в землю большую синюю кисть Митькиной руки...

Брать Дмитрия Спиридоновича Бушуева каратели приплыли вечером. Он лежал один, в полузабытьи, когда услышал торопливый лязг лодочных цепей. Думал поначалу — Анфиска, но баба чалила всегда у самой землянки, а тут пристали с противоположного края острова. Митька вскочил, взял винтовку, пистолет да дюжину патронов — все, что раздобыла для него Анфиска. Хорошо хоть, что цела правая рука.

Митька оглядел землянку. Толстые, из дернового пласта выложенные стены, единственное, маленькое, как бойница, окошко. Дверь надежна.

Держаться можно...

Каратели выбрались из камышей. Они шли к землянке, не пригибаясь, громко гогоча. «Как на прогулке», — подумал Митька и выстрелил, тщательно прицелившись. Идущий впереди грузный солдат ткнулся носом в землю. Остальные залегли, открыли винтовочную трескотню. Митька отвечал только тогда, когда кто-нибудь подползал совсем близко. И бил почти без промаха. Пытались окружить, но узок в этом месте был остров, а открытую для Митькиных выстрелов песчаную косу не перебежишь...

Так было недолго. Из камышей раздался громкий голос, по которому Бушуев признал подпоручика Савенюка.

— Ребятки, а ну бросьте-ка на крышу огоньку, небось, сам выползет, сволочь!

На камышовую крышу землянки со всех сторон полетели факелы — подожженные пучки травы, привязанные к камням. Крыша загорелась, и жуткой была наступившая тишина. И только когда рухнули с треском потолочины, в камышах раздался истошный вой женщины.

— Всё, — сказал Савенюк, — а жалко, что в руки к нам не попался...

Но это было не все.

Из бешеных клубов огня и дыма на поляну вдруг шагнул человек. Левую руку он прятал за спину, в правой держал саблю.

— Детки! — радостно завопил подпоручик своим бородачам. — Кто первым возьмет живьем — литру ставлю!

Один щупленький солдатик заполз Бушуеву со спины и, когда увидел, что у него нет пистолета, одна сабля, бросился на него. Митька вовремя обернулся. Солдатик упал с раскроенным черепом.

— Анфиса, а ну иди, ублажи свово залетку, — снова раздалось из камышей. — Иди, иди, не стесняйся! — И звериный рев, какой бывает от нестерпимой боли, полоснул Митькино сердце. «Так значит Анфиска предала, — мелькнула мысль. — Так значит выследили ее, и баба не выдержала пыток...»

Анфиса шла к нему. И когда оставалось десяток шагов, и когда разглядела она обгоревшие Митькины кудри, страшное его лицо, — то упала на колени, поползла.

— Прости, прости меня, сокол, не хотела я, — лепетала она бессвязно, а сама уже подползла и крепко обхватила руками Митькины ноги.

О, как хорошо знал он силу ее рук, сколько раз железное, ласковое кольцо их обвивалось вокруг Митькиной шеи!

— Пусти! — закричал он. — Пусти же, стерва!

Кольцо сжалось еще сильнее. Тогда он, не глядя, рубанул вниз, и колени его обдало горячим...

Но момент был упущен. Уже навис над Митькой Самоха Гуков, уже дышал ему в лицо зловонной своей пастью.

Митька взмахнул саблей, но от легкого встречного удара сабля вывернулась из его рук, щучиной сверкнув в воздухе, отлетела в траву. Самоха навалился, скрутил назад Митькины руки. И только тогда подбежал к ним подпоручик Савенюк.

— Потешимся, детки! — визжал он. — Для начала выставим ему зенки. — И, растопырив пальцы «козой», приблизил их к Митькиным глазам.

Звериное чутье и железное хладнокровие отличали Бушуева. Это приносило ему удачи, не раз спасало от гибели. В самые острые моменты, когда все решает мгновенье, становился он вдруг трезвым и спокойным, и только лихорадочно билась, работала мысль. В нормальной обстановке он и за сутки, пожалуй, не решил бы более правильно то, что решал в одно такое мгновение. Он и сейчас точно рассчитал свой удар. Резко откинувшись назад, на державшего его за руки Самоху, Митька с силой ударил Савенюка успитком сапога между ног. Подпоручик отлетел далеко, змеею извиваясь и корчась в траве, стал судорожно рвать из кобуры пистолет. Он разрядил сразу всю обойму.

Первая же пуля пробила Митькино сердце, он обвис на руках Самохи Гукова.

Но еще пуля достала и Самоху, и они вместе рухнули на землю...

Нет, не весь поголовно отчаянный отряд Митьки Бушуева был истреблен карателями. Остался-таки в живых один человек. Единственный!

Вот он бредет по тайге, Маркелка Рухтин, осьмнадцати лет парнишка. Вроде бы с детства знакома эта тайга, здесь он родился и вырос, а сейчас кажется чужой, неприютной, даже враждебной. Буреломом завалило тропу, хватает за одежду корявыми сучьями сосен. В распадках, даже при малом ветре, злобно шипят ели, и каждый шорох настораживает, заставляет остановиться.

В густом ельнике прямо из-под ног шарахнулся заяц, с перепугу взвился свечкой, перевернулся в воздухе и задал такого стрекача, что хвост замелькал меж стволами, словно кто-то швырнул белый мячик.

От неожиданности Маркел прянул в сторону, запнулся о валежину, упал. Только теперь опомнился, рукавом вытер со лба испарину, почесал о ствол взмокшую зудящую спину.

Вон ты каким сделался, Маркел Рухтин, отчаянная головушка! Даже самый великий трус — заяц — тебя напугал! Заяц рожден не зайчихой, нет. Он рожден самим страхом. Создала его природа на свет божий, но ничего не дала для самозащиты: ни крепких клыков, ни железных когтей. И только страху отпустила полной мерой. Зайца может обидеть всякий, кому не лень. Что уж говорить о волке или лисице — голодные вороны набросятся, и те растерзать могут. Так и живет он — каждого куста боится, собственной тени шарахается. Зимой, чтобы укрыться на ночлег, десятки кругов обежит заяц, куролесит так и эдак, — следы запутывает. Потом сделает двухсаженную сметку-прыжок, забьется в глухую чащобу, вытянется на земле. Тут бы можно и успокоиться, отдохнуть, да какой там сон! Он и спит с открытыми глазами, а длинные уши и во сне прядают, осторожно поворачиваются на каждый малейший шорох. Вроде и бояться нечего, а он все равно каждое мгновенье ждет своей смерти. Далеко где-то снежная навись с еловой лапы оборвалась, а заяц срывается, будто выстреленный из праща, и мчится, вытянувшись в стремительную линию, — пушистая шкурка, до отказа набитая страхом, — и выпуклые, косые глаза его способны видеть, что делается впереди, по бокам и даже сзади...

А куда мчится-то? Навстречу новому страху, новой опасности...

Вот так-то, Маркел Иванович: хоть из собственной шкуры выпрыгни, а свою тень не обгонишь, от самого себя не убежишь. И черный зрачок пистолета, которым попугал тебя красивый подпоручик Савенюк, неотвязно мельтешит перед глазами, как готовая ужалить пчела.

Майк Парус — таким звучным, романтичным именем подписал ты, кажется, свое первое стихотворение. Откуда оно пришло, это имя? От мужественных ли героев Джека Лондона, или себя ты возомнил тогда полным бурей парусом в бушующем море революции? И что осталось теперь от тех светлых надежд, от тех радужных мечтаний? Все растоптали начищенные до зеркального блеска сапоги красивого подпоручика...

Маркел лежал все под тем же кустом, куда загнал его заяц.

Пусто было на душе, неуютно и холодно. Черная осенняя ночь опускалась над тайгою. Дальние деревья уже слились в сплошной частокол, и только позолоченные сентябрем березы по краям тропы словно бы горели бездымным пламенем, освещая все вокруг желтым неверным светом.

Маркел заметил огромный пень и принялся таскать к нему сухие валежины для костра.

Дрова занялись споро. Языки пламени переметнулись на пень, начали жадно облизывать его смолистые бока. Теплее стало, уютнее.

Для одинокого человека в тайге великое это дело — костер. Люди издревле верят: огонь излечивает от черных недугов, отпугивает ночные страхи. Вот он весело пляшет над ворохом дров, трещит и пощелкивает, стреляет угольками в темноту. В беспорядочной куче отыскивает сосновые ветки, с радостным ревом набрасывается на сухую хвою, вихрем взвиваются ввысь раскаленные докрасна хвоинки.

Маркел отогрелся, успокоился. Вытащил из заплечного мешка краюху заветренного хлеба, нехотя пожевал черную хрустящую корку.

Тяжкое оцепенение, что владело им в эти последние дни, постепенно отпускало, — будто оттаивала в груди большая угловатая льдина.

Он попытался восстановить в памяти недавние события, но мысли путались, перескакивали от одного к другому, и в груди снова набухала, росла холодная боль.

Всего-то пять дней и пробыл он в отряде Митьки Бушуева, но зато какие это были дни! Все, о чем мечталось раньше, воплотилось в эти пять дней и ночей, промелькнувших как одно прекрасное мгновение. Это была настоящая жизнь, потому что была борьба, о которой так много говорили и так горячо спорили в подпольном кружке Ялухина, однако дальше разговоров дело здесь не шло: большевик Ялухин все выжидал чего-то, осторожничал, тогда как Временное сибирское правительство, поддержанное мятежными чехами, действовало нагло и бессовестно. В течение одного месяца были уничтожены, растоптаны все завоевания Октябрьской революции, которые стоили столько жертв и крови. Временное правительство отменило декреты Советской власти, провозгласило отделение Сибири от центра России, возвратило прежним владельцам их предприятия, возобновило деятельность Сибирской областной думы...

Словом, будто и не было бурлящих красными знаменами улиц родного села Шипицина, будто на один лишь миг приоткрылась завеса в «царство свободы», мелькнула дерзкая, захватывающая дух картина будущего...

С поразительной ясностью, словно случилось это вчера, увидел Маркел тот хмурый октябрьский вечер 1917 года и всадника, скачущего на взмыленном коне по сонным улицам деревни, размахивающего над головой красным полотнищем, как ярким факелом:

— Революция! Свобода!! Да здравствует Советская власть!!

Люди повыскакивали из своих изб и тоже что-то кричали, ничего пока не понимая, бежали вслед за всадником.

— Революция победила в Питере! — надрывался тот. — Вся власть Советам!

В один миг в избе-сходне набилось столько народу, что яблоку негде упасть.

Приезжий мужик, коренастый, в куцем городском пальтишке, насилу пролез к столу, стал на него взбираться.

— Ты ишшо на божницу залезь! — рыкнул местный урядник Платон Ильин. — Кто такой? Откеда?

Незнакомец, не обращая внимания, взгромоздился-таки на стол, выпрямился над толпой.

— Спрашиваете, кто я такой?! — начал он высоким, до хрипоты сорванным голосом. — Рядовой рабочий я Каинского кирпичного завода. И большевик Ленинской партии!

— Дак вязать тебя надо, раз ты большевик! — заорал урядник. — В каталажку тебя! Указ мне был такой.

— Сходи со своим указом... знаешь куда?! — взвился оратор. — Кончились ваши указы! Я, дорогие товарищи, коня чуть не загнал — спешил сообщить вам эту радостную весть: в Питере свергнуто Временное правительство, мы, большевики, взяли власть в свои руки! Отныне рабочие в союзе с бедным крестьянством будут править страной! Создавайте у себя Совет крестьянских депутатов, отнимайте земли у кулаков и делите их меж собой по справедливости! Думаю, что в вашем селе есть большевики или им сочувствующие, которые до сегодняшнего дня вынуждены были молчать, скрывать свои взгляды. Теперь пусть они возглавят борьбу за создание подлинно народной власти!.. Они объяснят вам, дорогие товарищи, программу большевистской партии, а мне некогда, меня ждут в других селах...

Странный всадник исчез так же неожиданно, как и появился. Но приезд его ошеломил шипицинцев. Не бывало еще такого! До самого утра гудела набитая людьми изба-сходня, как потревоженный улей. Недавно вернувшиеся по ранению фронтовики, подражая, видно, поспешно уехавшему оратору, взбирались на скрипучий стол, топали сапожищами и размахивали кулаками, пытаясь перекричать многоголосый рев толпы. Их сдергивали за полы шинели, подсаживали на стол языкастых бородачей-грамотеев из местных кулаков, и те, позабыв о прежней степенности, надрываясь, кричали свое, кому-то грозили, воздев кверху руки...

Отшумел этот митинг, и снова притихло село. Кулаки прикусили язык, видно, почувствовав неладное. Мужики — основная масса — тоже помалкивали, чесали в затылках и уповали на то, что время, мол, покажет. Нелегко, ох, как не просто поворачивалась к новой жизни веками угнетенная, напичканная божьим страхом и предрассудками заскорузлая мужицкая душа!

И только к весне 1918 года, когда в Шипицино стали возвращаться повидавшие белый свет фронтовики, в окопах познавшие большевистскую правду, — снова заволновалось село митингами и демонстрациями.

В омской большевистской газете «Известия» 30 марта появилась первая заметка Маркела Рухтина. «В Шипицино состоялось волостное земское собрание, — сообщалось в ней, — на котором по инициативе группы солдат-фронтовиков был избран временный исполком... На собрании выступил гражданин Иванов и рассказал о «зело тернистом пути эсеров», обозвал большевиков «кучкой самозванцев, которые хотят всё сцапать, сжечь, уничтожить». Солдаты подняли его на смех и поддержали партию большевиков...»

Скупые строки газетной информации... Но сколько кроется за ними напряженной борьбы, столкновений, споров в поисках истины и правды!

На это земское собрание съехались делегаты со всей Шипицинской волости. В нетопленой избе-сходне мужики сидели в тулупах и в теплых собачьих да лисьих шапках. Грозовым облаком пластался под потолком едкий табачный дым.

Председательствовал местный кулак Аверьян Куропатов. Он-то и дал первому слово «гражданину Иванову», специально на собрание приехавшему из Каинска. «Гражданин» под мужичка-простачка работал: слова на чалдонский манер коверкал, бил себя в грудь кулаком, лисьим треухом о пол шмякал. А под замызганной шубенкой сухопарая офицерская выправка угадывалась, да и руки были слишком белые, с длинными холеными пальцами.

— Дык с какой нам стати, братцы, за большевиками итить?! — выкрикивал он в переполненный зал. — Оне, большевики-то, хлебушко наш, вот ентими руками выращенный, весь до зернышка рабочим отдадут либо германцу-немцу, которому Ленин с потрохами продался!..

— Какими руками? — спросили из зала.

— Вот ентими! — растопырил пальцы гражданин Иванов.

— Твоими пальчиками тока в носу ковырять, а не хлебушко сеять!

— Дак и то сломаться могут!

— У их, у есеров, заместо сломанных новые вырастают, как хрен на грядке!

Зал разразился хохотом, затряслись бороды, всколыхнулось под потолком табачное облако.

— Зы-замолчать! — рявкнул председательствующий. — Чего ржете, язви вас в душу-то?!

Среди дубленых тулупов замелькали серые солдатские шинели.

Фронтовики что-то горячо объясняли мужикам, в общем шуме и гаме ничего нельзя было разобрать.

— Зы-замолчать! — надрывался Аверьян Куропатов.

— А ты чего на народ орешь? — солдатские шинели сгрудились теперь вокруг председательского стола.

— Почто выпустил первой эту эсеровскую гадину?!

— Долой!

— Под зад пинка им обоим!!

«Гражданин Иванов» нырнул в толпу, Куропатов махал руками, распяливая в крике беззубый рот.

Большевик Антон Горовацан широким плечом оттеснил его от стола, подождал тишины. Когда шинели и тулупы немного успокоились, начал негромким ровным голосом:

— Вы слышали сейчас уездного оратора гражданина Иванова. И хорошо, что сами его раскусили: эсеры, эти дворянские, купеческие да кулацкие сынки, теперь в деревнях под мужиков рядятся, а в городах — под рабочих. Не с руки выступать им сейчас во фраках да жилетках, под собственной личиною, то есть поскольку навсегда опозорили они себя перед народом. Но волки и в овечьих шкурах остаются хищниками. А цель у них одна: оклеветать партию большевиков, обмануть массы и повсеместно захватить власть в свои руки. Слышали, какими казанскими сиротами прикидываются? Мы-де землю пашем, а большевики хлебушко норовят у нас отнять. А знаешь ли ты, господин Иванов, или какая там у тебя настоящая фамилия, с какого конца хоть лошадь-то в соху запрягают? С головы ей хомут одевать или же с хвоста?..

Снова всколыхнулись от хохота шинели и тулупы. Антон Горовацан, воспользовавшись расположением зала, тут же предложил избрать временный исполком и «вменить ему в обязанность» в ближайшее время созвать волостной съезд крестьянских депутатов...

Бурное, веселое наступило времечко! Фронтовики под руководством местных большевиков вели трудную, упорную борьбу за организацию в волости Советской власти. Они сразу приметили и оценили застенчивого, но смышленого паренька — Маркела Рухтина, который разумел грамоту, писал заметки в уездные и губернские газеты, а главное — дивное дело! — умел складывать стишки, выдумывать частушки.

Воспротивился местный кулак Анисим Чурсин землю на передел отдать — тут же пошла гулять по деревне припевка — немудреная, правда, зато била не в бровь, а в глаз:

Вокруг Маркела табунились молодые парни. Привлекал он скромностью и душевной чистотой, добрым словом умел приветить, как мог, отвечал на трудные вопросы. А вопросов этих ой как было много, самому бы в пору разобраться. Большинство фронтовиков сочувствовало большевикам, агитировали они за установление власти Советов.

Однако не дремали и эсеры, неплохо знавшие психологию крестьянина. Через мужиков, что побогаче, они распространяли слухи о том, что-де Советская власть защищает только интересы рабочих, а на крестьян ей наплевать.

Вот и пойми тут попробуй, кто прав, кто виноват! Он-то, Маркел Рухтин, хоть грамоте обучен, запоем читал какую можно было достать политическую литературу, а больше того собственным умом доходил, пристально наблюдал жизнь и помаленьку пришел к твердому выводу: да, единственная партия, которая не заигрывает и не лицемерит, а искренне радеет за трудовой народ, — это партия большевиков. Ей нет нужды играть в прятки, подстраиваться под настроение и психологию основной массы трудящегося народа, потому как сама она и есть народ, его разумная руководящая сила.

И когда уяснил для себя это Маркел, то уже до конца дней своих остался верным и убежденным борцом революции, как ни ломала, как ни корежила его жизнь — и в пучину бросала бездонную, словно парус в грозовом море, и вздымала на гребень штормовой волны, так что дух захватывало от неведомых загадочных далей...

Но были и сомнения, и колебания — ведь всего-то он, Маркелка Рухтин, — не получивший серьезного образования крестьянский парень из деревушки, в сибирской глухомани затерянной, и всякое с ним было, как с тысячами, миллионами людей того героического, легендарного поколения, попавшего в страшный водоворот истории на заре рождения новой эры...

Да, на один только миг приоткрылась завеса в «царство свободы», пронеслось полгода с того памятного вечера, когда по дремотным шипицинским улицам проскакал всадник с кумачовым полотнищем над головой, — и вот — взбунтовавшиеся пленные чехи, которые вели теперь себя в Сибири как завоеватели, самозванное Временное правительство, прежние порядки, только еще пожестче, чем при батюшке-царе...

Неужели конец всему? Где же искать справедливость, у кого спросить, с кем посоветоваться? И Маркел уходит из Шипицина в уездный город Каинск, там пробивается на поденных работах, знакомится с большевиком Федором Ялухиным, посещает его подпольный кружок. Но не мог он долго ходить на ялухинские «тайные вечери», слушать бесконечные и, как ему казалось, пустые речи, тогда как по селам уже зверствовали каратели новоиспеченного правительства, забирали в свою армию молодых парней, отнимали хлеб и лошадей.

Поэтому, как только услышал, что где-то в притаежных урочищах Васюганья действует неуловимый отряд Бушуева, про которого ходят уже сказки-легенды и за голову которого назначена солидная сумма золотом и «сибирками», тут же покинул Каинск, добрался до родного Шипицина, через старых знакомых отыскал следы бушуевского отряда и, ничего не сказав даже матери, отправился по этим следам...

Прекрасные были дни, прекрасные были ночи! Стояла золотая, звонкая пора бабьего лета, в лесах был разлит сладкий дурман грибной сырости и побитой первыми заморозками листвы.

В отряде нашлись знакомые, приняли Маркела радушно, — еще бы, единственный грамотный человек! А Бушуев замышлял дело не шуточное — надо будет писать листовки и воззвания, поднимать по деревням мужиков. Дали Маркелу коня, винтовку и саблю.

Атаман (так называли в отряде Митьку Бушуева) сам подвел Маркелу низкорослую косматую лошадку. Сказал, строго сдвинув атласно-черные брови:

— Седло себе добудешь в бою. А пока — охлюпкой. Ездить-то хоть умеешь? В городу-то, небось, только и катался что верхом на палочке... когда без штанов еще бегал?

— Да какой он городской, нашенский он, из Шипицина, — загалдели мужики. — Пастушонком сколь годов был...

Неказистая на вид кобыленка в деле оказалась резвой и выносливой. Не отставала от других — шла мелкой рысью, без тряски, будто плыла.

Отряд ни на день не задерживался на одном месте, кочевал по лесам, нападал на мелкие группы белой милиции и кулацких дружинников. Атаман, как и подобает ему, всегда мчался впереди отряда, хищно пригнувшись к самой гриве вороного жеребца.

Лес гудел от топота копыт, осенние деревья по сторонам сливались в разноцветный ковер, ветер свистел в ушах, да сердце замирало в бешеной скачке.

Вольная волюшка! Ночи у костра, лихие песни мужиков, — и снова дороги, цокот копыт по схваченной утренником земле, золотая метель листопада и буйная, пьянящая радость впереди — борьба за правое дело!

Отрезвление пришло в холодном сыром амбаре, куда Маркела бросили вместе с другими в ту страшную ночь разгрома отряда. Взяли их сонными, притащили в исподнем белье, связанных по рукам и ногам...

Все это Маркелу казалось сейчас кошмарным сном. Он поближе придвинулся к затухающему костру. По углям, подернутым серым пеплом, судорожно метались синие огоньки, гасли один за другим.

Маркел бросил в костер охапку волглого от росы хвороста, огонь совсем погас, повалил белый едкий дым. Прутья зашевелились на углях, корчились и трещали, пока под ними снова не возник язычок пламени, который осторожно стал пробираться в гущину и вдруг полыхнул так, словно весь костер подбросило взрывом. Сверху сорвалась какая-то сонная птица, очумело шарахнулась на огонь и с диким криком исчезла в темноте. У Маркела словно внутри оборвалось что-то, — он припал к земле, уцепился за жесткую траву, будто за гриву озверело несущего коня.

А костер полыхал вовсю, и весело плясали вокруг обомшелые стволы сосен.

Из амбара его вывели первым. Лязгнул засов, рывком распахнулась дверь, и в светлом проеме, как из-под земли, вырос страхолюдного вида детина, похожий на огромную гориллу, какую Маркел видел на картинках. Круглая голова, заросшая до глаз рыжим волосом, безо всякой шеи покоилась на сутулых, непомерной ширины, плечах. Сходство с обезьяной дополняли короткие кривые ноги и длинные, до колен, руки.

— А ктой-то тут Маркелушка Рухтин? — неожиданно тонким, бабьим голосом пропел детина. — А выходь, Маркелушка, наружу, поглядим, какой ты красавчик есть... О, да ты ишшо цыпленок желторотый, укусный с тебя можно сделать сашлычок, — ласково закончил он и, одной рукой сграбастав Маркела за шиворот, высоко поднял над землей, как провинившегося котенка

— Брось, Самоха, задавишь допрежь времени! — крикнул второй солдат, запиравший дверь амбара.

Самоха залился сверлящим смешком, от которого мороз продирал по коже...

Снился Маркелу сон. Тревожный. Он и во сне убегал от кого-то, а ноги плохо слушались, словно одеревенели, и сердце леденело от страха... Несколько раз пытался взлететь — и не смог. А жара палит — дышать нечем. Вдалеке увидел мать. Она собирала клюкву на болоте. Рясная клюква, как нарочно кто насыпал.

— Мама, ты чего так рано берешь ягоду, еще ведь и заморозков не было? — спросил Маркел.

— Самое время, — засмеялась мать. — Сейчас клюква в цене. Купцы из Каинска понаехали — дорого дают... Насобираю вот — рубашку тебе справлю. Красную...

И вдруг она провалилась по пояс, замахала руками, как подбитая птица крыльями. Маркел кинулся на помощь — и сам ухнул в трясину. Почувствовал, как холодная няша жадно схватила тело, тянула, засасывала все глубже... И тут из чахлого кустарника выскочил тот, кто за ним гнался. Черное чудовище, из пасти которого летели искры. Оно приближалось и стало обыкновенным волком. Маркел почувствовал на груди цепкие лапы зверя.

И проснулся. Открыл глаза. Было уже светло. Волк не исчез. Лобастая голова его нависла над самым лицом. Сон перешел в быль, и Маркел не испугался, даже не вскрикнул. Наверное, всему бывает предел, даже страху, к которому можно привыкнуть, если он преследует постоянно. Они напряженно смотрели в глаза друг другу — зверь и человек. Волк не отвел своих желтых глаз: когда он чувствует силу, то выдерживает взгляд человека. Одна только мысль шевельнулась в отупевшей, измученной голове Маркела: скорее бы все кончилось...

— Ну, чего же ты ждешь? Вот моя глотка, — шепотом сказал Маркел.

У волка верхняя губа поползла кверху, обнажая огромные желтые клыки. И это было похоже на страшную улыбку.

— Серый, назад! — крикнул кто-то звонким голосом.

Зверь нехотя попятился, поджимая хвост. Из кустов вышел маленький старичок с ружьем на плече, скорым шагом стал приближаться. Маркел сел, безразлично, тупо смотрел на идущего к нему человека. Протер кулаками глаза: не сон ли это продолжается?

Старик подошел, оглядел Маркела, строго спросил:

— Чей будешь, куда путь держишь?

— Рухтин я, из Шипицина, — вяло отозвался Маркел, — иду на Василькову заимку...

— Это какой Рухтин? Ивашкин сынок, што ли?

— Ага.

— Понятно. Сказывают, бросил вас тятька-то?

— Мы его бросили. Выперли из дому...

Старичок неожиданно захохотал детским заливистым смехом:

— Так его, пьянчужку подзаборного!.. Достукался, мерин косоглазый!..

Маркел сидел недвижно, свесив на грудь белокурую голову.

— Э-э, погоди... — старик перестал смеяться, — да на тебе, парень, лица нет... Что с тобой случилось-то? Кобеля моего перепугался?

— Ничего не случилось. Жить невмоготу...

— Ого! — старичок даже подпрыгнул на месте. — Это в твои-то годы?! И когда она успела так наскучить тебе, жизня-то? Ну-ка давай, поднимайся, елки-моталки! Пойдем ко мне. Я и есть дед Василек, к кому ты путь держишь...

По дороге дед Василек говорил без умолку:

— Утром проснулся это я, вышел во двор, чую — дымком откуда-то наносит. Здесь ведь воздух такой — за десять верст запах дыма доходит. Да... Думаю, не лес ли горит? За ружье — и подался...

Серый бежал в сторонке, недоверчиво скалясь на пришельца, когда Маркел глядел в его сторону.

Дед Василек шустро семенил рядом, и было такое впечатление, что ему не терпится припустить вперед — от избытка живости и веселья...

* * *

Три дня Маркел провалялся в постели. Бредил, нес несуразицу, порывался вскочить и бежать куда-то. Дед Василек ни на шаг не отходил от него. Суетился, кипятил какие-то травы, поил Маркела горьким отваром.

Потом стало легче, кошмары отступили. В избе было уютно, пахло смольем и пряными травами, которые засохшими пучками были развешены по стенам. Эти стены, рубленные в лапу из толстых лиственничных бревен, потемнели от времени и лоснились, словно покрытые лаком. Ничего лишнего не было в избе старика: дощатый, выскобленный до желтизны, стол, грубо сколоченные табуретки, нары, заваленные сеном и прикрытые медвежьей шкурой. В красном углу — ветхая темная икона, под ней — полочка с книгами. Книги удивили Маркела, они казались чужеродными в этом суровом жилище лесного человека.

Но больше всего поражал его сам хозяин. Признаться, за все время Маркел так и не сумел как следует разглядеть деда Василька: неутомимый старик мелькал, как привидение, — и минуты не мог усидеть на месте.

Как-то вечером явился из тайги довольный — лицо сияет, как пасхальное яичко. Закричал с порога:

— Попался, сук-кин сын, мошенник! Хотел вокруг пальца обвести деда Василька?! Не тут-то было! Я тебя, елки-моталки, научу жить по-людски! Я тебя самого загоню под землю, лихоманка тебя задери!..

Маркел, лежавший на нарах, недоуменно глядел на старика, до подбородка натягивая шубу.

— Да не бойся, не на тебя я, — спохватился дед, — пакостника тут одного выследил... Третий год изловить не могу, а тут на верный след вроде напал. Микешка Сопотов, кому же еще быть. Давно-о грабит тайгу, подлец. Ловушки на зверя ставит, глухаря и тетерева силками промышляет. Охотник тоже, едрена мать... Теперь вот и совсем обнаглел: роет по тайге глубоченные ямы, сверху хворостом прикрывает. В ямины-то эти то косуля попадет, а то и сам сохатый завалится... Дак ить зачем же ты так делаешь-то, окаянная твоя душа! Ить в ямину-то зверь врюхается, а ты чуток недоглядел — и протухло мясо. Губишь-то во много боле, чем себе берешь. Вот ить жадность обуяла человеком — готов всю лесную живность подчистую свести!.. Приметил я эти ямы-то: теперяча не уйдет, накрою...

Дед Василек клокотал веселым гневом. Присел на табурет около нар, сорвал с головы шапку и швырнул в дальний угол. Худощавое лицо, скудная рыжая бороденка. Синие и по-детски чистые, как весеннее небушко, глаза. Над матовой лысиной топорщатся седые волоски. Лучи заходящего солнца ударили в окно, и волосы засветились — ни дать ни взять лик святого в нимбе.

Уютный старичок, домашний. И сердиться-то не умеет: даже в гневе веселость какая-то...

А еще удивился Маркел: каким похожим оказался дед Василек на того, какого создал он в своем воображении, когда ехал на телеге с отцом Григорием и тот рассказал ему про этого лесного жителя. Истинный старичок-лесовичок! «Все-таки имя накладывает отпечаток на человека, — подумал Маркел, — а, может быть, наоборот — человек делает свое имя... Дед Василек... Да иначе и назвать-то нельзя этого шустрого старичка!.. Одно только имя услышал, — и вот он весь человек, как на ладони, с характером и внешностью»...

— Дак пойдем завтра вора имать? — прервал его размышления дед Василек. — Очухался маленько или слаб еще?

— Я, конечно... Я с радостью, — заторопился Маркел. И спросил с присущей ему прямотой: — А зачем его ловить-то? Кому это нужно-то сейчас: косули, сохатые, глухари?..

— Как это — зачем? Как это — кому? Ты очумел, што ли, елки-моталки?

— Вот и я спрашиваю: зачем? Все кругом вверх тормашками перевернулось, все прахом пошло... Временное сибирское правительство земли и поместья бывшим хозяевам возвращает, то и гляди снова царя на престол посадят, и он эти леса опять своему Кабинету оттяпает. А ты птичек-зверушек жалеешь... Снявши голову — по волосам не плачут...

— Во-он ты какой умник, — протянул дед Василек. — Ну-ну... Да я плевать хотел на твоих царей и протчих правителей! Што же мы после себя оставим народу-то своему, если в этой суматохе под шумок начнем под корень выводить леса и всякую живность?! Думал ты об ентом, садовая голова? Царский Кабине-ет оттяпает... Да я, почитай, полвека верой и правдой прослужил, — и не Кабинету, а лесу. Каждую пичужку, каждую сосенку пуще глаза своего берег, а теперь, по-твоему, все на слом? Пущай варнаки всякие бьют, сжигают, калечат? Не-ет! Пока жив дед Василек — не бывать в тайге разору!..

В тихий сумеречный час на огромной лесной поляне столкнулись в жестокой схватке Осень и Зима. Осень теплилась неяркой, ржаного цвета, зарею, а Зима сверкала холодными звездами на ясном, льдисто-спокойном небе. Осень сопротивлялась: весело звенела ручьем в овраге, вспыхивала искорками алого клевера в пожухлой траве, тихо шелестела поздними цветами — колокольчиками. Но дохнуло холодом небо — и опудрилась, стала хрусткой под ногою местами еще зеленая трава, а тальниковые кусты расцвели хрустальными иголками инея. Покрылись льдистой пленкою, замерзли колокольчики. И когда прошел по поляне осторожный ветер, они тоненько отозвались ему. Оказывается, не зря зовутся колокольчиками — один раз в году звенят они своими голубыми венчиками!

Снежным комочком выкатился из леса заяц. Замер на месте, постриг ушами и, хлебнув студеного воздуха, громко чихнул: снежинка в ноздри попала...

Маркел и дед Василек вышли из дома на утренней заре. Чуткая тишина затопила тайгу. Сторожко затаились в низинах елочки, беззвучными зелеными взрывами вздымались в сумерках могучие кедры.

Тянуло спиртным настоем вянущих листьев. От этого у Маркела слегка кружилась голова, но чувствовал он, как бодрость вливается в тело, — радость какая-то беспричинная: всегда так бывает после болезни.

— Счас мы возле ям засаду устроим — придет, варнак, никуда не денется, — бубнил старик хрипловатым со сна голосом.

— Ну, поймаем, и куда мы его? — снова не выдержал Маркел.

— Как это куды? Знамо — властям сдадим.

— Да где они, власти-то? Их, поди, теперь днем с огнем не сыщешь...

— Ты опять за свое... — дед Василек начинал сердиться. — Раз властей нету — значить, гори все синим огнем? Да пойми ты, дурья башка, што мы, таежники, испокон веков от леса живем. Хлебушка у нас много не посеешь — вся надея на тайгу... И мясо отсель, и грибы, и ягода. Орехи кедровые — где ишшо в мире они произрастают? За границу на золото их меняют, равно как и пушнину всякую... Вот березу, к примеру, возьми — што ты знаешь об ентом дереве?

Маркелу не хотелось в такое хорошее утро сердить старика, и он ответил уклончиво, шуткой:

— Жвачку из бересты варят...

— Так! — серьезно подтвердил Василек. — От этой жвачки зубы у человека до ста лет держатся. А ишшо?

— Ну... красивая она, береза, нежная, во многих песнях про нее поется.

— А почему про осину не поется? Тожеть красивая стерва, — по осени костром горит. Не знаешь — почему? А потому, што пользы от осины мало. Никудышнее дерево — кто же про такое петь будет? А береза — смотри, — дед начал загибать пальцы: — первое — дрова. Возьми ту же осину или сосну. Бросишь в печь полено оно — пшик, и прогорело. Ни жару, ни пару. А береза горит долго, жар дает ядреный... В таком жару хлебы пекутся духмяные да румяные... Второе — избу срубить. Березовое бревно ошкурь да выдержи трошки — как мореный топляк будет. Топор не берет — искры летят. А ты не-ежная. За одну нежность да красоту любить не станут... Опять же — туесок берестяной сделать, веник наломать в баньке попариться — все береза. А сок березовый для человека, а почка березовая для всякой птицы лесной... — у деда Василька не хватило на руке пальцев, он высморкался, весело поглядел на Маркела: — Уразумел теперь? А раньше такое ишшо говаривали старики: случился с человеком недуг какой — положи его под березу, когда лист только начинает проклевываться. Она духом своим лечит лучше всяких врачей...

— Ну, уж это... — Маркел засмеялся. — Сказки сказываешь, дед.

— Сказки? Дак ты не веришь, што и тебя я не пилюлями, а травами на ноги поставил? Больно грамотные стали, куда с добром. Оттого и колготня меж людьми пошла — готовы глотку друг другу вырвать. А надо бы у ей, у матушки-природы, уму-разуму учиться, коли своего не хватает. Возьми зверя любого: будь он больной или смертельно раненный, а все одно будет ползать, искать нужную травку или ягодку, пока не найдет. И ведь знает точно, от какой болезни какую травку ему нужно пожевать... Тожеть, небось думаешь, сказки сказываю?..

Тропа кончилась, они лезли теперь напрямик, через бурелом и чащобу. Маркел быстро упарился, попросил деда остановиться. Опустился на огромный поваленный кедр. Трухлявый ствол с треском просел, как диван с испорченными пружинами. Запахло грибной гнилью.

Солнце уже поднялось, но тихо было в тайге. Птицы частью улетели на юг, а тем, что остались, было не до песен: спешно готовились к долгой и суровой зиме. Вон вертихвостка синица, странно притихшая, озабоченная, порхает по веткам — отыскивает личинок, собирает семена сосен и елей, маскирует все это под шубами белесых лишайников, что заплатами налипли на старые древесные стволы. Куцый поползень в купеческой жилетке черного бархата таскает в дупла и прячет за отставшую кору на стволах орехи и семена кленов. День-деньской шустро снует вниз головою по сучьям, и даже задиристые синицы при встрече уступают ему дорогу — ничего не поделаешь, ловкач, акробат, а в лесу к мастерам своего дела относятся с уважением.

Дед Василек присел рядом с Маркелом на кедровый ствол, снял шапку. Из нее валил пар, как из рыбацкого котелка. Он закурил трубку, сладкий дымок приятно щекотал ноздри, синими пластами путался в сучьях.

— Жи-ись, елки-моталки!

И действительно: хорошо было вокруг. Тихо и ясно. Но не пустынно, нет. Если внимательнее приглядеться — всюду кипела жизнь, торопилось жить все живое.

Бурундук пискнул рядом, столбиком застыл в пяти шагах от неведомых пришельцев. Шибко уж любопытный! Щеки смешно раздуты, отчего голова кажется непомерно большой.

— Орешек кедровых насобирал? — спросил дед Василек.

Бурундук стреканул на сосну, замелькал меж ветвей арестантским халатиком.

— Давай, давай, да получше прячь! — напутствовал старик. — А то ить медведь кладовую твою разыщет — пшик один останется, с голодухи зимой пропадешь. Он ить, косолапый, сам-то шибко ленив собирать, готовенькое ищет.

Вдруг в кустах послышался треск, Маркел вскочил, дед Василек схватился за ружье. Из чащи выскочил Серый с обрывком веревки на шее. Красный язык вывалился на четверть, бока ходят ходуном. Старик специально оставлял его дома, чтобы не мешал, прежде времени не спугнул браконьера.

— Во, нечистая сила! — ругнулся он. — Чего тебя лихоманка принесла? Может, изба загорелась?

Пес припал к земле и завилял хвостом.

— Может, чужой кто к нам пожаловал?

Серый, виновато моргая, пополз на брюхе к ногам хозяина.

— Понятно, — сказал Василек. — Дома все в порядке. Просто затосковал псина, думал, на охоту мы отправились, — вот и оборвался...

После полудня, за густым ельником, за крутой излучиной Тартаса открылось Шипицино — большая старинная деревня. Дома здесь крепкие, кряжистые, рубленные из вековых лиственниц. Время не властно над такими постройками, с годами они становятся еще прочнее. Только бревна темнеют от старости и словно бы светятся изнутри кремовым, благородных оттенков, светом.

Как ни бедуют многие шипицинцы, а дома у всех — что терема. И то сказать: жить в лесу да не срубить себе путевую хоромину — это надо быть или калекой, или безнадежным лодырем.

Только избенка Рухтиных — Маркел издали ее приметил — разнится от всех. Ветхой старушонкой сползла она по пологому откосу к самой реке и остановилась, усталая, кособокая, опершись на костыли-подпорки, тускло глядя на мир маленькими подслеповатыми окнами.

Ох, как труден батрацкий хлеб, когда трое у Ксении Семеновны на руках, один одного меньше! Одна надежда на старшего, Маркела, была, а оно вот как случилось: опериться не успел — улетел в чужой город. Непонятное даже матери беспокойство, тревога какая-то снедали сына, гнали из-под родительского крова. А ведь радовалась поначалу: помощник рос золотой, до работы охочий — за что ни возьмется, все горит в его руках. Пристрастился к книжкам, они и сгубили парня, — так думала о сыне Ксения Семеновна...

И снова была дорога...

Маркел Рухтин из Омска вышел затемно, а к вечеру был уже далеко в степи, где ничто не напоминало о городе, и только в той стороне розовое предзакатное небо было в грязных потеках от дыма заводских труб.

Стремительно надвигалась долгая зимняя ночь, и вместе с этим, заглушая все горькие думы, росла, набухала в груди тревога: куда приткнуться на ночлег, где обогреться и отдохнуть?

Маркел знал, что почти в каждом селе есть теперь отряды белой милиции или добровольные кулацкие дружины. И уж здесь, вблизи города, наверняка распространился сейчас слух о неудачном восстании и даны указания задерживать не только всех подозрительных, но и каждого незнакомого, чужого человека. А деревня — не город: от стороннего глаза не скроешься. Правда, одет он был по-крестьянски: на омской барахолке успел загнать солдатское обмундирование и купить старый дубленый полушубок, бродни, шаровары. Но под всей этой маскировочной одеждой оставался-то он, Маркел Рухтин, чужой всем в этих краях, бывший солдат восьмого кадрового полка, который восстал против самого верховного правителя и был жестоко подавлен.

Еще на омской барахолке наслышался Маркел всяких страстей о том, что большинство повстанцев, рабочих и солдат, были убиты на месте, а тех, кому удалось бежать, усиленно разыскивают, приговорив заранее к смертной казни. Там же он узнал и о причине поражения: оказывается, городские рабочие не были как следует подготовлены, к тому же навредили провокаторы, и выступление отменили в самый последний момент. Только рабочих из района Куломзино не успели предупредить, а солдаты восьмого полка, заслышав выстрелы куломзинцев, не поверили в ту ночь связному...

Серый издали узнал Маркела. Взвихривая снег, кинулся навстречу, подпрыгнул, торкнулся лапами ему в грудь, с радостным визгом кубарем отлетел в сугроб. Собаки — они как дети малые: тонко чувствуют людей доброй души и сильно к ним привязываются.

К счастью, и дед Василек оказался дома. И тоже обрадовался Маркелу, бросился ставить самовар, завертелся вьюном, расторопный и ловкий.

— Тебя, дедушка, и старость не берет, — залюбовался им Маркел.

— А чо мне годы? Годы — не уроды! — рассыпался тот своим детским заливистым смехом.

Морщась и чихая от дыма, начал раздувать сапогом самовар, исчезал за дверью, вновь появлялся, нырял в голбец, звякал посудой в закутье — и на столе в мгновенье ока, как на скатерти-самобранке, появились соленые груздочки, чашка янтарного меда, клюква, брусника и прочая лесная снедь. Откуда-то вынырнула и запотелая бутылка мутной жидкости.

Крякая и потирая руки, старик разлил по стаканам самогон, кивнул Маркелу:

— Садись. Отец Григорий Духонин в гостях недавно был. Привез вот гостинец для сугреву.

— Поохотиться приезжал? — улыбнулся Маркел.

— Дак из его охотник... как из козла пономарь. Беглыми мужиками интересовался, насчет партизан пытал.

— Вот как! Что же он — к Колчаку в милицию нанялся?

— Да вроде нет. О спасении христианских душ все печется. Сведи, говорит, меня к партизанам, можа, кому из их слово господне нужно, благословение божие... Отбились, мол, овцы от стада, загинут без пастыря... Некому наставить их на путь истинный.

Маркел насторожился, прямо глянул в детски чистые глаза старика:

— И ты поверил ему? Может, его власти к тебе подослали?

— Не похоже. Он ведь супроть кровопролития выступает. Вот и хотел, видно, отговорить мужиков, штобы за оружие не брались.

— Ну, и сказал ты ему, где партизаны хоронятся?

— Зачем? Ты меня дак опять за глупца принимаешь.

Маркел рассмеялся:

— Значит, сам-то понял теперь, что без оружия не обойтись? В лесу от войны не упрятаться?

— А ты што меня пытаешь, как на суде? — вспыхнул вдруг дед Василек. — Не хочешь, да станешь прятаться. У Колчака, говорят, вон какая силища! Буржуи со всего мира подмогу ему дают. Плетью обуха не перешибешь. Вот так-то, елки-моталки!

— Да ты не кипятись, — мягко сказал Маркел. — Народ никакой силой не запугаешь, как вот, к примеру, лес твой. Его, лес-то, можно только спалить дотла, а чтобы заставить деревья остановиться в росте или запретить вершинами шуметь в поднебесье — этого никто не сможет. Потому как и лес, и народ — они для вольной жизни созданы и корнями глубоко в землю уходят.

— Оно-то верно, — согласился старик, — да сколько под тем же царем народ в неволе-то был — и ничего не мог поделать...

— Всему свое время, дед. Зато теперь каждый понял, что даже самому царю-батюшке, божьему наместнику, можно по шапке дать, а не только какому-то там сухопутному адмиралу...

— Ты как отец Григорий разошелся, — перебил Маркела старик. — Только речи-то у вас разные... Послушал ба он — сразу, небось, кондрашка хватила ба.

— Поп ничего не понимает, заблуждается... А может, хитрит... Проповедями, видишь, партизан остановить хочет. Да это... все равно как лесной пожар плевками тушить. Не выйдет! Мы будем биться до последнего, пока в бараний рог всех гадов не скрутим! Ответят они за наши слезы и за нашу кровушку!..

— Да ты прямо как на митинге! — восхищенно всплеснул руками дед Василек. — Мотри только этого... как его?.. Интер-на-санала не запой... Выпьешь еще?

— Нет. Устал я...

— А ты и вправду шибко изменился, — сказал дед Василек и трезво, как-то по-новому поглядел на Маркела. — Беда — она одних в дугу гнет, других, наоборот, распрямляет. Вижу, в советах моих теперь нужды тебе нет, а все ж таки попытать хочу: што собираешься делать дальше?

— Теперь-то я знаю, что делать, — твердо ответил Маркел. — Подымать мужиков надо, оружие добывать. Многое я понял, когда бродяжил-то. Колчак на пороховой бочке сидит... Мужики затаились, смиренными овечками прикидываются, а у каждого в душе-то накипело уже... Даже кулакам чем-то не угодил верховный правитель. Зашел как-то на Рождество к одним колядовать, да и напоролся на поручика... Сынок к родителям в гости пожаловал. Еле я ноги унес. Но не в этом дело. Разговор они при мне затеяли: палка, мол, о двух концах... По-олезный разговор... — Маркел уронил на грудь русую голову. Усталость валила с ног, но он нашел еще силы, спросил:

— Партизаны-то далеко? Завтра укажешь мне дорогу.

— Какие ишшо партизаны? — прищурился дед Василек. — И слыхом о таких не слыхивал! Я лесной человек, в людские дела не встреваю...

— Хитер! — встрепенулся Маркел.

— Да уж не хитрее тебя... Ложись-ко с богом, аника-воин, — старик жесткой ладонью погладил кудлатую голову уснувшего сидя парня. — Утро вечера мудренее...

Косманка — крохотная деревушка, затерянная в урманах верховья реки Тартаса. Кругом — непроходимые таежные дебри, бездонные болота... Место глухое, гиблое, проклятое богом и людьми. В таких медвежьих углах селились раньше гонимые мирскими и духовными властями старообрядцы, они-то и основали село. Но со временем почти все разбежались — осталось несколько семей: многодетные вдовы да старики, которым податься было некуда.

Здесь-то и собирались беглые мужики, которым с Колчаком было не по пути: дезертиры из армии верховного правителя, бывшие фронтовики, подлежащая призыву молодежь и те, кто был предан Советской власти, собирался восстанавливать ее с оружием в руках.

Единственная дорога соединяла Косманку со всем остальным миром — река Тартас. По этому вилючему коридору, проложенному своенравным речным руслом среди дикой таежной глухомани, и прибыл Маркел на «партизанскую базу», как назвал Косманку дед Василек. Еще старик поведал ему, что командиром у партизан бывший знаменитый охотник-медвежатник из села Межовки, после герой-фронтовик, Иван Савватеевич Чубыкин — бесстрашный богатырь, у которого «ума палата».

Потому и явился Маркел в Косманку с радужными надеждами. Разгоряченное воображение рисовало чуть ли не крепость с гарнизоном железных борцов. Знал, конечно, что все не так, а все-таки мечтал: хотелось, чтобы так было.

Но внешний вид деревушки сразу же его разочаровал: дюжины две низеньких лачуг, чуть не до крыш занесенных снегом.

Смеркалось, в некоторых избах зажелтели огоньки. Он выбрал пятистенник попросторнее, снял лыжи, торкнулся в дверь. В темных сенцах еще услышал буйную разноголосицу, топот, громкие выкрики. Нашарил скобу, потянул на себя.

В избе шел пир горой. В ноздри так и шибануло спертым бражным духом и вонючим самосадом. При тусклом свете лампы в дымном полумраке мотались черные тени, кто-то наяривал на балалайке, кто-то пьяно орал и матерился. Посредине избы длинный и ломкий, как складной аршин, детина дробно сучил ногами, пытался пуститься вприсядку, но всякий раз шмякался задом о пол. Потом, видно, понял, что дело безнадежное, стал, отталкиваясь руками, елозить по полу, задирая колени выше головы, — как подбитый кузнечик.

рвала струны, наяривала балалайка. Маркел очумело озирался по сторонам, пока не заметил черную и кудрявую, как каракуль, башку, которая моталась по избе, казалось, отдельно от тела. Как же их забыть, эти тугие овечьи кудри? Редко такие встречаются. Конечно, это он, Спирька Курдюков, однополчанин, бывший старообрядец!

Маркел поймал Спирьку за рукав, дернул к себе. Тот тоже сразу узнал Маркела, завертелся вокруг него мелким бесом:

— Маркелка! Да ты откель, язви тя в душу-то?! Помнишь меня али забыл?

— Ну, как тебя забыть? Ты еще связного, когда восстание в Омске начиналось, сапогом в пах саданул, — почему-то ничего не найдя лучшего, припомнил Маркел. — За что ты его?

— Я-то? — озадаченно открыл рот парень. — Да просто так. Из любви... Люблю кого-нибудь бить!

— А если тебя?

— Не ндравится. Скушно мне становится, когда меня бьют, а я человек веселый...

— А сюда как попал?

— Я-то? Дак из Омска сбежал, после разгрома-то. Кое-как домой добрался. А дома-то меня уже ждали с распростертыми... Насилу увернулся да сюды. Куды же больше? А из Омску бежали мы вместе с братом во христе, Кириллом. Помнишь, поди? Дак он, Кирилл, не пожелал в урманах прятаться — дома грехи отмаливать вздумал. Ну, его и сцапали... Теперь, поди, в Могилевской губернии уж... Да тут не я один из наших-то! — вдруг спохватился Спирька. — Погоди, я тебе ишшо не такую чуду покажу. Пойдем!

Они вышли на улицу. От потной Спирькиной рубахи на морозе валил пар.

— Оделся бы, простынешь, — заметил Маркел.

— А, ничо... — Спирька волок Маркела за руку, не давая опомниться. И болтал без умолку. Но Маркел все-таки улучил момент, спросил о том, что его поразило и ошарашило:

— По какой причине гулянка-то?

— А кака тебе нужна притчина? — захохотал Спирька. — Один новенький к нам заявился, на санях приехал и целую лагушку самогона привез... Ну, оно конешно, притчина для гулянки-то должна быть, как же без ее? Стали думать. Праздники вроде все кончились, никто не помер и не родился. Беда, да и только! Тада один тут мужик вспомнил: овечка у его в прошлом годе как раз об эту пору окотилась! Ну, и началось...

Они подошли к низкой мазанке, Спирька саданул ногою в дверь.

— Счас я покажу тебе эту чуду, — бормотал он, чиркая в темноте серянкой. Зажег коптилку, прикрывая ладонью трепетный огонек, подошел к низкому топчану в углу избенки.

На топчане была навалена груда всякого тряпья. Спирька пнул это тряпье — под ним ворохнулось что-то огромное, послышалось глухое рычание. Спирька отскочил в сторону:

— Укусит, стервец!

Маркел попятился было к дверям, но Спирька снова приблизился к топчану, осторожно приподнял край дерюги. При желтом свете коптилки Маркел увидел лицо человека, избитое, в темных струпьях, но чем-то очень знакомое.

— Никак, Макар Русаков! — вскрикнул Маркел.

— Он самый! — заорал Спирька, довольный, видно, тем, что так удивил товарища. И добавил тише: — хворает он, пять ден не поднимается.

— Да как он сюда попал-то?! — и перед Маркелом на миг мелькнула картина во дворе Омской тюрьмы: панический ужас людей, молнии сабель над головами толпы и дико ревущий Макар Русаков, который ломится к воротам, раскидывая и калеча всех на своем пути...

— Как он сюда попал, говоришь? Да так же, как мы с тобой, — спокойно ответил Спирька. — Косманка-то теперь по всем таежным деревням известна — вот и подсказали добрые люди. Тоже, грит, из Омска на своих двоих топал в родное-то село. Оно неподалечку тут — в урманах. Ну, пришел, грит, домой — его и сцапали белые милиционеры. К столбу привязали — и давай лупить, чем попадя. Избили до полусмерти: штобы, значит, не опасный был, когда в волость повезут. Потом бросили в холодный амбар, а он, Макар-то, ночью очухался, выломал дверь — да и был таков. Убег... Теперь-то, наверно, поверил, што батюшку-царя с престола скинули... А, Макар?

Но Русаков лежал недвижно, будто речь шла не о нем. Спирька неловко потоптался около топчана, сказал:

— Хворает. Пошли. У нас там, поди, уже угомонились, там и переночуешь.

— Да нет, я здесь, — сказал Маркел. — А то больному и воды подать некому... Командира-то где искать?

— Какого командира?

— Ну, Чубыкина.

Спирька ухмыльнулся, сунул руки в карманы штанов:

— Командир! Полководец! Во, какую славу о нем распустили! Может, и правильно — надо чем-то мужиков сюда заманивать... Да только ты к нему седня не ходи. Злой он, когда пьянка какая зачнется, а седня вся Косманка, почитай, гужуется. Овца-то у того мужика счастливой оказалась. Ха-ха-ха!..

Утро было хрусткое от мороза. Все скрипело: промерзшее крылечко, колодезный журавель, снег под ногами. У колодца, засеянного вокруг конскими катышами, хлопотали красногрудые снегири. Мороз пощипывал в носу, пахло смолистым дымом. Дым валил из печных труб, которые только и торчали из сугробов. «Вот она, партизанская крепость», — усмехнулся Маркел, подходя к рубленому дому на краю села — «штабу», как назвал Спирька Курдюков.

В избе было накурено. Несколько мужиков сидели за столом, о чем-то громко спорили, так что вначале на вошедшего никто не обратил внимания.

Маркел пригляделся: во главе стола, возвышаясь над всеми, сидел красивый смуглый мужчина в офицерском кителе, схваченном накрест ремнями. На широкой груди четыре георгиевских креста. Примерно таким он и представлял себе партизанского командира... И вдруг оробел, растерялся. Вытянулся в струнку и ляпнул:

— Разрешите обратиться, госпо... товарищ командир!

Все удивленно уставились на парня, а георгиевский кавалер раскатисто захохотал, хлопая себя руками по коленям.

— Бачьте, хлопцы, — перед вами вчерашний служака... Ей-богу, не вру! — говорил он сквозь смех. — Признайся: чи не правда, от Колчака драпанул?..

— Было дело, — успокоился Маркел и тоже рассмеялся.

— Во! Меня, старого горобца, на мякине не проведешь — сам пять лет царю-батюшке верой и правдой служил... А якого тебе командира? Чи не Ивана Чубыкина? Так вин перед тобою, собственной персоной, — веселый хохол, которого Маркел принял за командира, указал на сидевшего рядом рыжебородого мужика. На первый взгляд, ничего особенного: широкие скулы, прямой твердый нос, глубокая, суровая складка на переносье. Только широко поставленные глаза из-под мохнатых бровей — цепкие и острые, ломающие встречный взгляд.

Чубыкин неторопливо поднялся из-за стола, вразвалку подошел к Маркелу. Невысокий, но коренастый, в плечах косая сажень, грудь просторная — как сибирский сундук.

— Кто такой будешь? — спросил гулко, как в бочку.

Маркел было начал длинно и несвязно рассказывать о себе, но Чубыкин прервал, обернувшись к сидящим за столом:

— Есть у нас тут кто-нибудь из Шипицина?

— Так есть, кажись, — отозвался все тот же георгиевский кавалер, — этот... ну, длинный такой, як коломенска верста... На днях в Косманку заявился...

— Покличьте.

Скоро, сломившись чуть не пополам, в дверь протиснулся детина, а когда стал выпрямляться — торкнулся башкой о матицу.

За столом засмеялись.

— Во це дак вымахал! — восхитился хохол. — Ну, прямо бесконечный, головы не побачишь.

— Шишкобоем ему хорошо: не надо на кедру лазить...

В парняге Маркел узнал вчерашнего плясуна, а еще — своего односельчанина Ваньшу Коробова, по прозвищу — Курсак. Вроде бы никакого отношения не имеет это прозвище к его росту, а вот, поди ж ты, прилипло...

Ваньша тоже признал земляка, закивал над ним колодезным журавлем:

— Никак, это ты, Маркелка?! А хтой-то сказывал — прижучили, мол, тебя в Омске... Иван Савватеич, да это же Маркелка Рухтин, припевки про кулаков складывать умеет... Во, послухайте:

Курсак и тут хотел было броситься в пляс, но Чубыкин остановил:

— Иди. А то упадешь — наделаешь дров... А ты раздевайся, поснедаешь с нами, — указал он Маркелу место рядом, потом поставил перед ним жестяную чаплыжку мутной сивухи. — Спробуем, што ты за солдат.

Маркел отхлебнул и поперхнулся.

— Не в коня овес... — выдавил он сквозь кашель.

— Дюже добра горилка! — захохотал красивый хохол.

— Молодец, — сказал Чубыкин, — и не приучайся пить ее, заразу. Это я спытал тебя — не балуешь ли?..

Однако и от двух-трех глотков сразу замутилось в голове: должно быть, первач, что синим огнем вспыхивает от спички. Тело стало легким, послушным, и хотелось обнять этих людей, выплеснуть всё, что накипело на душе.

Но Чубыкин грубо оборвал его:

— Много болтаешь, паря. Не люблю... Хороши вожжи длинны, а речи — коротки. Скажи лучше — можешь писать?.. Ну, эти... листовки всякие, обращения?.. Таки, штобы зажигали... Штобы, значит, по деревням их пустить, как пал по тайге.

— Дело привычное. В прошлом году, когда Советы создавали, десятки таких воззваний написал. Могу даже стихами, — похвастался Маркел.

— Нет. Стихами пиши лучше воззвания к своей зазнобе...

За столом рассмеялись. Маркел насупился: за мальчишку, что ли, приняли его здесь. А сами-то?..

Чубыкин остро глянул ему в глаза, словно угадывая, о чем он думает. Заговорил медленно, взвешивая каждое слово:

— Ты не серчай, парень. Вижу — другого ты ждал, когда к нам в Косманку добирался... Дед Василек, знамо дело, насулил тебе здесь золотые горы — умеет. Да и я ему так велел — верных людей собирать в одну кучу надоть. Но ты не спеши судить о нас дюже строго допрежь времени. Приглядись вначале хорошенько. Ядро-то здесь крепкое собралось, боевое, бывший советский актив, фронтовики-солдаты. На них вся надея, как говорится: были бы кости здоровы, а мясо нарастет. Но надо, штоб и мясо нарастало здоровое, мускулистое, — не жирок пустой, тем боле — не опухоль гнойная. Счас беда наша главная — безделье. Нечем пока заняться, руки не к чему приложить. А у русского мужика как? Ежели руки не робят, значит, глотка должна трудиться... Какие послабее — хоть и немного их, правда, — уже и сивухой баловаться зачали. Заметил, небось? Но это пройдет, как тока за настоящее дело примемся. Весна бы скорее...

Трудно приживался Маркел на новом месте. Его угнетала бездеятельность. Кипучая натура требовала выхода, а тут — на сотни верст кругом глухомань таежных урочищ да кучка людей, оторванных от привычных работ и забот и оказавшихся у черта на куличках.

Люди тосковали по дому, по семьям, а главное — действительно нечем было заняться, не к чему приложить досужие руки. Тем, кто с детства был приучен к охоте, жилось, правда, полегче: они целыми днями пропадали в тайге, иногда возвращались с хорошей добычею. Некоторые же, особенно из ближних деревень, частенько отлучались без ведома командира, тайком пробирались домой, а возвращаясь, волокли с собою, кроме домашней стряпни, лагушки и жбаны с самогоном...

Маркел видел, как трудно приходится Чубыкину, сунулся было со своим советом:

— Надо бы, Иван Савватеевич, собрание созвать да командира выбрать по всем правилам... Дисциплину воинскую ввести...

— Каку дисциплину, — махнул рукой Чубыкин, — пока дела какого-нибудь не будет — не будет и дисциплины... А для отряда народу у нас маловато, оружия — и того меньше.

— Вот и давай воззвания по селам пустим — сам же говорил. Придут мужики, никуда не денутся.

— Счас не придут. Да и пользы-то от них — пьяниц лишних плодить... Весны надо ждать...

Лунной, широкой весенней ночью из темной согры на светлую поляну вышла волчица. Распяливая ноздри, она жадно потянула воздух: пресно пахло снегом, горечью мерзлой осиновой коры, хвойным вязким смольем. Никаких живых запахов...

Волчица поскребла передними лапами жесткий слюдяной наст, лениво потянулась. При этом темная шерсть на ее загривке не залоснилась, не заискрилась под луной, как бывало прежде: волчица была старая, сивая шерсть на ней скаталась клочьями, опаршивела и не могла прикрыть выпирающие ребра. И, словно стыдясь своей безобразности, она потрусила в густую тень чернолесья.

Но и здесь до тошноты, до спазмы в желудке пахло все тем же — голодом. Она с неделю ничего не ела и теперь совсем отупела: уже ничего не искала, а просто трусила по лесу, низко опустив огромную лобастую голову.

Так она бежала долго, не принюхиваясь и не глядя по сторонам, не понимая, куда и зачем спешит, когда в темной пади, под самым ее носом вдруг с грохотом взорвался черный куст тальника, — из-под него, гремя крыльями, рванулись вверх тетерева, целая стая. Волчица отпрянула, хрипло взлаяв, но тут же кинулась вослед птицам, которые замелькали меж голых деревьев и мгновенно исчезли...

Она вернулась к тому месту, под куст, где в снегу осыпались еще свежие лунки, хранившие тепло и дурманящий запах мяса. И, обезумевшая от этого запаха, волчица задрала к луне голову и завыла хрипло, утробно, в безысходном смертном отчаянии...

Маркел Рухтин услышал одинокий и близкий вой волчицы, когда подходил к заимке деда Василька. Он сорвал с плеча ружье, торопливо перезарядил его патроном с пулей жакан. И только потом удивился: откуда здесь быть зверю? Обычно волки тайгу не любят — водятся в степи или у самой лесной кромки. Да и зверь-то, видать, одинокий, а сейчас у них начался гон, и держатся они большими стаями. Странно.

Скорее всего, где-то устроили облаву, истребили стаю, а этот уцелел и с испугу забрался в самую таежную глухомань.

А вой не смолкал, дребезжащий, прерывистый, как скрип надломленной сушины. Казалось, зверь старается из последних сил и вот-вот сорвется, испустит дух. «Не иначе — совсем старый зверюга, — догадался Маркел, — стая его прогнала, и он пришел сюда подыхать...»

Всю ночь лил тихий, но спорый дождь. Он влажно щелкал в оконные стекла, шебуршил по крыше, — на улице что-то фыркало, стонало, отплевывалось, будто захлебывалось в воде огромное живое существо.

На рассвете к этим смутным звукам примешался глухой треск, тяжкое уханье, доносившееся со стороны реки. Маркел растолкал спящего Русакова:

— Кажись, Тартас тронулся. Пойдем, Макар, поглядим.

Они вышли на волю, и было такое ощущение, словно нырнули в холодную воду. С неба сплошняком лились дождевые потоки, под ногами хлюпала вода, — все тонуло в серой водяной мгле, такой плотной и тяжелой, что хотелось загребать руками, отталкиваясь, как при плаванье.

С трудом добрались до берега. Под обрывом мощно ворочалась ожившая река. Ломались и скрежетали льдины, гудела меж ними бурливая вода. Порой раздавался звонкий треск и эхом уносился вверх по речным извивам, как лязг буферов тронувшегося поезда.

Когда дождь поутих и совсем развиднелось, на берег высыпали все обитатели Косманки, люди были возбуждены, К Маркелу подбежал Фома Золоторенко, непривычно растрепанный, до пояса заляпанный грязью.

— Бачишь, Маркелка?! — вопил он, перекрывая рев реки. — Пийшла, матушка, забунтовала, ридная! Вот бы нам так: сгарбузоваться та всей лавиною — на Колчака!..

Подошел всегда степенный Чубыкин. Но сейчас он тоже был весь мокрый, взлохмаченный и напоминал кряжистый пень-выворотень. Обнял Маркела за плечи, прогудел в ухо:

— Замерз? Иди домой, а то простынешь, парень: нитки на тебе сухой нет. Видел я, как вы тут с Макаром полуношничали...

Снова нагнало темную тучу и припустил дождь, но уже не тихий, а ливневый, как из ведра. Но люди и не думали разбегаться по домам. Они дурачились, гонялись друг за другом, устраивали потасовки, веселились, словно дети малые. Маркел понимал их радость: сломалась, наконец, долгая, осточертевшая всем сибирская зима, и река тронулась — единственная дорога, соединяющая глухие таежные села со всем остальным миром.

А Тартас на глазах взбухал и полнился шалой водою, гремел на всю округу, неся на пенистом, будто взмыленном загривке громадные крыги льда, рушил глинистые берега и, выплескиваясь из них, словно былинки, подминал льдинами вековые сосны и кедры, а толстые, железной крепости древесные коренья, что свесились с крутояра к воде, становились изжеванными, измочаленными в куделю...

Нет, не узнать сейчас родной реки! Тихая и неприметная в летнюю пору, справляла она свой буйный праздник пробуждения. Раз в году, во время ледохода, выказывала свою силушку, свой крутой и суровый норов. А летом-то... Кто бы мог подумать? Течет себе несуетно по лесистой равнине, выйдет на прогалину — в медлительных водах отразятся задумчивые облака, потом снова увильнет в зеленую чащу тальников и черемушника, к холодным омутам и мелким припойменным плесам. Водица темная, как чай, настояна на хвое и листьях, но чистая и прозрачная: каждый камешек на дне видно, словно через толстое бутылочное стекло. А тихоня-то, тихоня! Упадет с дерева хвоинка — и тонкая рябь долго идет кругами по воде, ломая отражения прибрежных камышинок...

И эта совестливая скромница гремела теперь на всю округу, вскипала и пенилась мутным потоком, громоздила зеленые льдины, и люди на берегу корчились в диких плясках, что-то орали, как сумасшедшие, будто и в них, в их душах, сломалось, прорвалось ледяное оцепенение и буйная радость хлынула через край.

Маркел сидел с удочкой на берегу Тартаса. Понимал, конечно, что ждать сейчас поклевку — дело безнадежное: мутна еще вода, не отстоялась, не успокоилась. Только в пойменных разливах присмирела река, а вон как играет мускулами на перекатах, завивается тугими жгутами в глубоких промоинах, образуя темные провалы воронок.

Знал Маркел, что в такой мутной воде никакая рыба не увидит насаженную на самодельный крючок наживу, а пришел он на берег просто так — побыть наедине с рекой, подумать. Было о чем думать. По весне в Косманку стал прибывать народ. Пробирались дезертиры из колчаковской армии, шли парни призывного возраста, подлежащие рекрутчине, много было и таких, кто с оружием в руках хотел бороться с ненавистной властью.

Но где его взять, оружие? Только у некоторых фронтовиков имелись боевые винтовки, остальные приходили с охотничьими дробовиками и берданами, с древними прадедовскими шомполками, а то и просто с топорами, вилами, самодельными пиками.

Людей скапливалось все больше. Уже не хватало изб — наскоро строили шалаши из хвойного лапника и пластяные балаганы. Не хватало продовольствия, не было надлежащего порядка. Добровольно взваливший на себя ответственность командира Иван Савватеевич Чубыкин, его первый помощник Фома Золоторенко и он, Маркел Рухтин, метались среди этой разрозненной людской толпы, стремясь направить в нужное русло стихийное половодье гнева оскорбленных и униженных мужиков.

Надо было действовать. В Косманку доходили слухи, что в урманах на таежных глухих заимках скопилось немало партизанских сил и весь таежный край настороженно затаился, как перед большой грозой. Нужно было кому-то начинать, связываться с повстанцами, объединять усилия...

Маркел не заметил, как дрогнул на воде пробковый поплавок, и спохватился только тогда, когда волосяная леска косо пошла вбок, натягиваясь до звона, а в руке ощутилась живая, упругая тяжесть.

— Подсекай! — крикнул кто-то сзади и скатился кубарем с обрыва. Маркел рванул удилище, оно согнулось в дугу.

— Эх, раззява! — заорал непрошеный помощник и, не раздумывая, сиганул в воду.

Вдвоем они насилу выволокли на берег огромную щуку. Сорвавшись с крючка, рыбина пошла колесом, брызгая в глаза песком и норовя к воде. Они кинулись на щуку с двух сторон, крепко ударились лбами. Оказавшись лицом к лицу, незнакомец выпучил глаза:

— Никак, ты, Маркелка?

— Кузьма?!

— А я думал, тебя того... Я ведь по всему Омску искал тебя после восстания, — Кузьма Сыромятников поднялся, отволок щуку подальше от воды, оглушил каблуком сапога. Только тогда протянул Маркелу руку, поздоровался. Это был прежний Кузьма, — порывист и горяч, но расчетлив и точен в движениях, кажется, контролирующий каждый свой шаг, каждый поступок, и потому Маркела немало удивил его безрассудный прыжок в ледяную воду.

— А заядлый ты, однако, рыболов, — сказал он, любуясь товарищем, — я бы, пожалуй, не решился... в воду-то. Ледоход только что кончился. Сейчас простуду схватить — как на суку повеситься.

— Ты так и остался красной девицей? — серьезно спросил Кузьма, стягивая сапоги.

— Да нет... Человека недавно убил... Топором. Так то было по нужде, а тут...

— Тут тоже по нужде. Бывает и на старуху проруха...

И после, когда развели они костерок и развесили для просушки одежду, Кузьма, поворачиваясь перед огнем смуглым, витым из мускулов и жил телом, возбужденно рассказывал:

— С детства я рыбалкой заражен. Как болезнью какой. Отец несколько раз на Барабинские озера свозил — и все, прикипело. Когда туго в жизни придется — вспомню плесик, весь розовый от зори, запах мокрых камышей, синюю стрекозку на поплавке из гусиного пера... Воспоминания одни и остались, а рыбачить-то некогда было. Почитай, с отроческих лет в работу запрягся. По десять часов из депо не выпускали — грохот железа, копоть, мазут... Какая уж там рыбалка: до дому добрался и рухнул кулем. А потом — война, солдатчина, муштра. Каждую свободную минуту — за книжками. Учиться-то в школе почти не довелось...

Маркел искренне обрадовался Сыромятникову, догадывался, что пришел он в Косманку не случайно. Поэтому с нетерпением ждал главного разговора. А Кузьма наслаждался теплом костра, потом неторопливо стал натягивать плохо высохшую, парящую одежду, наконец, предложил:

— Давай еще порыбачим? Запасная удочка есть?

— Да какая сейчас рыбалка! — отмахнулся Маркел. — Дуреха случайно клюнула, а может, спросонья... Ты расскажи лучше, что там нового, на белом свете. С большой земли ведь идешь? А то мы тут — как барсуки по норам.

— Нового, брат, много, сразу не расскажешь. Я ведь из Омска, послан подпольным комитетом большевиков.

— Догадываюсь.

— Вот завтра соберемся, все ладом и обсудим. А сегодня... Давай порыбачим, а?

Прямо мальчишеская легкомысленная настырность пробудилась в Сыромятникове, не знал его таким Маркел. Они долго и безуспешно сидели над тихой водой. Поклевок не было. Уже солнце опустилось за зубчатую стену тайги, с реки потянуло прохладой, из леса, косматясь, стали выползать серые тени. В светлом еще небе протрубила поздняя стая лебедей, их печальные клики упали на тихие плесы и заводи, отозвались в глухих чащобах: клик-клан! клик-клан!

Влекомые бунтующим в крови могучим зовом предков, птицы летели сквозь тысячи верст и тысячи смертей, летели от прекрасных морей юга в родимые края, где ждали их суровые урёмы, холодные зори, дикое раздолье лесов и вод...

Трава только начала простреливать на солнечной лесной поляне, где собрались партизаны, и, помятая, растоптанная подошвами бродней и сапог, пресно пахла молодой зеленью, свежими огурцами. Мужики жадно вдыхали живые запахи земли, напоминающие о начале полевых работ, о пашне, о доме.

Расселись прямо на земле, курили, вяло переговаривались. Неуемный Спирька Курдюков крутился на поляне, приставал к мужикам со своими фокусами. Правда, Макара Русакова обегал сторонкой, так как успел получить от него увесистый подзатыльник.

— Тебя, Спиридон, дак наверно в детстве мало пороли, — высказал свое предположение Чубыкин, — оттого ты и верченый такой, что бабкино веретено.

— Не! — радостно воскликнул Спирька. — Драли меня, Иван Савватеевич, как Сидорову козу, да тока не в коня овес.

В круг вошел Кузьма Сыромятников. Зачем-то стянул с головы фуражку, скомкал ее в кулаке.

— Товарищи партизаны! — начал громко, отчетливо. — Я прислан к вам подпольным комитетом омских большевиков. Сейчас настало время всем честным людям браться за оружие. Красная Армия успешно наступает с запада. Мы должны помочь ей, ударить по колчаковским тылам. Главная наша цель — отвлечь как можно больше сил неприятеля на партизанский фронт. Вторая задача — пробиться на юг, к Транссибирской магистрали. Соединиться с партизанами, которые начали действовать на Алтае. Совместными усилиями рушить железную дорогу, громить поезда. Разрубить, таким образом, колчакию пополам, как ядовитую гадюку...

— Складно балакаешь, — заворочался сидевший у ног Сыромятникова Фома Золоторенко. — Прямо як по писаному шпаришь... А чем воевать? Кулаками? У Колчака, кажуть, и пушки, и пулеметы, а у нас... Вон, у деда Силы шомпольное ружье, якое ще при Ермаке у музеях показывали...

— Ты мою орудию не трожь! — обиженно заверещал маленький лысый старичок, с трудом поднимая от земли тяжеленную шомполку. — Я ею ведмедя за сто сажен навылет простреливал.

— Ого!

— Силен дед Сила!

— Та вона, орудия эта, и в самделе целу батарею заменит.

— Особливо, ежели навкидки...

Мужики рассмеялись. Кузьма Сыромятников стоял, сдвинув лохматые брови. Резкое, словно вырезанное из морёного темного дерева лицо его было недвижным. Он дождался, пока смолкнет смех и галдеж, шагнул к поднявшемуся на ноги Золоторенко.

— Слышал, вы бывший унтер-офицер царской армии?

— Так точно, ваше высокородие! — дурашливо отчеканил Фома, щелкнув каблуками.

— Оно и видно. Брось-ка свои офицерские замашки, — Сыромятников перешел на «ты». — Тут, понимаешь, судьба народа и каждого из нас решается, а ему — хиханьки да хаханьки.

— Какие «хаханьки»? — искренне возмущался горячий Золоторенко. — Я шо, брешу про наше вооружение? Побачь сам — одне берданы да вилы.

Между ними встал кряжистый Чубыкин, тяжело взглянул на Сыромятникова:

— Ты, это... Шибко уж строго, парень. Пустобрехов я и сам не уважаю, дак тут сперва узнать надо человека. Не все ить на одну колодку деланы, одинаковый характер имеют... А насчет оружия Фома прав: тут и потолковать ладом надо, с чего дело начинать. Я так кумекаю, — обратился он к мужикам, притихшим во время спора, — большевистский комитет правильно поставил наши задачи: надо действовать, да не так, как мы в прошлом годе начинали — выскочили, стрельнули и опять за бабьи юбки попрятались. Не наша в том, конешно, вина, — пока учились, раскачивались, слабоваты да неопытны ишшо были... Теперь же надо начинать настоящую войну, без роздыха и без пощады... Но вот какая беда: людей у нас маловато. А надо ба всех поднять — от мала до велика. Нынче мужик раскусил Колчака, уразумел всю его подноготную. Эта сволота похлеще всех царей, вкупе взятых. Вспомните наших товарищей, недавно замученных на Пестровской заимке. Так жить дальше не можно, и выбора у нас нет, окромя как с оружием в руках драться до последнего конца.

— Правильно! — не выдержал дед Сила. — Лучше пулю принять, чем такая жисть... У меня вон последнюю лошаденку...

— Вот я и говорю, — перебил Иван Савватеевич, — самое, мол, время пришло народ поднимать.

— Воззвания писать надо, — подал голос Маркел Рухтин.

— Нужное дело, — одобрил Чубыкин. — А лучше того — по своим деревням всем податься. Бумажка — она на закрутку хороша, а живую душу не заменит, хоть стишками на ей пиши...

Маркел потупился: припомнил-таки Иван Савватеевич давний разговор, не позабыл. Мозговитый мужик, цепкий, даром что грамоты — кот наплакал. Вот и сейчас — в самый корень смотрит, главную суть наизнанку выворачивает. А Чубыкин продолжал, напряженно шевеля тяжелыми скулами, словно бы перемалывая слова:

— Через недельку уляжется Тартас, плоты ладить можно. На них и сплавиться вниз, к приречным селам. Самый безопасный путь: на реке не зацапают, за плотогонов примут. И время подходящее теперь: мужики на пашнях, все гуртом, — легче их разыскивать и разговор вести. А покеда время терять не надо. Всех, кто не обучен военному делу, поставить под ружье, сколько можно научить стрельбе, боевым приемам. Заняться этим должны бывшие фронтовики. Да не муштрой, чем в армии нас пичкали, а учите воевать по-новому, в условиях тайги и болот непролазных. Здесь мы хозяева, а дома и стены помогают. Хитрость и сноровка, знание тайги должны заменить нам хорошее оружие, каким Колчак вооружен до зубов. Верно тут балакал Фома Золоторенко: нема у нас ни пушек, ни пулеметов, и ждать неоткуда. Англичанин или тот же американец пушки нам не пришлет. Но и голыми руками медведя не сломаешь. Нужна на первый случай хотя бы рогатина, а там, даст бог, в бою кое-чего добудем. Значится, надо собрать какие ни на есть ружьишки; на што только можно, вплоть до последней коровенки, выменивать боевые винтовки, патроны, порох, ежели это добро где-нибудь будет обнаружено. Иного выхода я не вижу... — Чубыкин тыльной стороной ладони вытер вспотевший лоб, облизал серые, словно обметанные окалиной, губы. По привычке стал тискать и теребить обеими руками свою рыжую бороду. Видать, волновался: такую длинную и ответственную речь говорил он, может быть, первый раз в жизни.

— ...Теперь, что касаемо этих самых листовок и воззваний. Надо всех, кто разумеет грамоте, засадить, штобы писали призывы, да не какие-то трали-вали, а которые пронимали ба до печенок. Слова штобы были понятные самому что ни на есть темному мужику, и штобы говорили с им, как живые. Эти бумаги мы разошлем, куда сами дойти не сможем. Майк Парус наш давно рвется на такое дело — ему и карты в руки... Давайте, товарищи, отныне забудем свои имена, а будем называть друг друга кличками, какие каждый себе придумает. Этак безопаснее и для нас, и для наших семей, да и следы свои, в случае чего, легче запутать. Меня, к примеру, давно прозвали Охотником, Фому Золоторенко — Кузнецом, пущай так и останется. Хотя, — Иван Савватеевич скривил в усмешке твердые губы, — хотя, к примеру, зайца хоть медведем обзови, он все одно храбрее не станет...

Мужики зашевелились, зашушукались.

— Меня кличьте слоном! — поднялся с земли дед Сила и стукнул кулачишком по впалой груди. — Слыхал, есть животная такая, ростом поболе дома, а ножищи — што кедры столетние. И хобот у ево...

— Дак то, можа, комар? Ежели с хоботом-то?

— Нельзя тебя, дед Силантий, слоном кликать, — серьезно сказал Золоторенко.

— Ето почему так?

— Слон, кажуть, три бочки воды за раз выпивае. А ты столько сможешь?

— Дак еслиф поднатужиться...

Мужики захохотали. Только Кузьма Сыромятников не улыбнулся, нервно тискал в руках свой картуз.

— Такие серьезные дела так не решают, — тихо сказал он Чубыкину. — И опять этот хохол...

Иван Савватеевич, сгоняя с лица улыбку, нахмурился, поднял руку:

— Мужики! Ишшо одно дело мы должны нынче решить, — выбрать командный состав нашего партизанского отряда. Комиссаром к нам прислан от подпольного комитета большевиков товарищ Сыромятников Кузьма Сергеевич. Вот он, перед вами... Возражать, думаю, не будем. Я с им балакал, — парень сурьезный, грамотный, в политике силен, да и пороху на фронте понюхал. Будет кто супротив?

— Строгий уж больно...

— Такой хуже, чем при старом режиме, в бараний рог загнет...

— А с нашим братом, мабуть, по-другому и нельзя, — раздумчиво сказал Фома Золоторенко. — Подраспустились мы трошки тут, а конь без узды шляху не имеет.

— И то верно!

— Был ба свой человек, да чтоб с понятием...

Кузьма шагнул вперед, выпрямился.

— Спасибо, товарищи, за доверие, — сказал он тихо, прежний металл приглушился в его голосе. — А теперь надо выбрать нам командира отряда.

— Дак есть же? Иван Чубыкин?..

— А может, Фому Золоторенко? Все ж таки ахвицер, в военном деле кумекает поболе, чем Иван...

— Ни-ни! — Золоторенко замахал руками. — Куда мени супроть Ивана?! Он — голова! А у моей башке ище ветер гуляе...

И всколыхнулся от края до края весь великий батюшка урман!

К середине 1919 года север Омской и юго-запад Томской губерний был охвачен партизанским движением. Разрозненные силы повстанцев объединялись в группы, отряды, целые армии.

Сначала колчаковские власти не придавали особого значения шабурникам, как презрительно называли они партизан. На усмирение их посылались мелкие карательные отряды, мобилизовались кулацкие дружины, которые нещадно пороли правых и виноватых (разбираться не было времени), иногда грабили и сжигали целые деревни.

Но уже в июле, когда восстание охватило 56 волостей Тарского, Каннского и Татарского уездов, которые объявили себя Партизанским краем и на территории которых была изгнана белая милиция, разогнаны земские управы, уничтожены кулацкие дружины, созданы военно-революционные штабы и ревкомы, сформированы пять повстанческих армий, насчитывающих около 20 тысяч бойцов, — верховный правитель адмирал Колчак вынужден был признаться, что он не понимает этот народ (то есть сибиряков-повстанцев), не знает, что ему нужно.

Зато сами повстанцы задачи свои понимали хорошо и цель видели ясно. Вольнолюбивый и гордый сибирский крестьянин, даже при царе живший сносно на вольных землях, пользуясь огромными природными богатствами лесов, рек и озер, вдруг потерял уверенность в завтрашнем дне.

На него наложили непосильные налоги и подати, ему запретили пользоваться лесом; каждую минуту могли нагрянуть каратели или белые милиционеры, чтобы забрать в постылую армию молодых парней, отнять лошадей и хлеб, засечь до смерти при малейшем сопротивлении...

Такого сибирский мужик не видывал искони и воспротивился всем своим существом. «Кака это жисть? — разводил он руками, медленно, но упорно продираясь к истине. — Тьфу на таку жисть!» — и со злостью шмякал шапкой о землю, потом отыскивал ружьишко, брал топор или вилы, собирал харчишек в дальнюю дорогу: «Пойду, паря... А там — пан или пропал...»

Отряд Ивана Савватеевича Чубыкина один из первых в партизанском крае возобновил активные боевые действия против колчаковцев.

В июльском донесении Отдел госохраны департамента милиции колчаковского правительства сообщал управляющему Томской губернии: «Красные собираются в лесах (непроходимых), скупают винтовки и патроны, вербуют добровольцев среди крестьян, которые... помогают Чубыкину всем, чем можно. Новобранцы, живущие вверх по Таре, пошли к Чубыкину, а не к воинскому начальнику. Чубыкин их обучает открыто военному строю...»

Чубыкинский отряд был, пожалуй, самым организованным и дисциплинированным из всех других. Согласно приказу командира, любое насилие над сельскими жителями в районе действия отряда каралось смертью. В соседние волости Иван Савватеевич разослал агитаторов, которые призывали крестьян к борьбе.

Много сил и энергии положил Иван Савватеевич, чтобы сломить стихийное настроение некоторых мужиков, чтобы добиться дисциплины и порядка.

Когда по весне из таежных сел хлынули к нему целые ватаги повстанцев, зачастую не видящих перед собой ясной цели, а лишь переполненных жаждой мести, рвущихся слепо и яростно, как река в половодье, крушить и ломать все на своем пути, Чубыкину и его помощникам пришлось туго.

Помогли командиру железная выдержка да отличное знание сложной психологии мужика, каковым был он сам — плоть от плоти и кровь от крови. Досконально знал Иван Савватеевич все сильные и слабые стороны своих подчиненных: их ненависть ко всякого рода угнетателям, почти болезненное отношение к несправедливости и вековое многотерпение — свойство русского характера переносить все тяготы. Их всегдашнюю тягу к лучшей доле и боязнь всего нового, каких-то перемен в жизни. Наконец, их здоровую, вольнолюбивую натуру и страх потерять собственный клочок земли или кормилицу лошаденку...

Как и в прошлом году, когда восстание только начиналось, Чубыкин прежде всего создал ядро отряда из фронтовиков и бывших политических ссыльных, которых оказалось не так уж мало.

Преданные революции люди возглавили отдельные группы из восьми-десяти человек и проводили в них большую воспитательную работу.

Кроме того, чубыкинцы были связаны с большевиками и рабочими Омска, Барабинска и Каинска. Из этих городов в отряд проникали связные, знакомили командный состав с решениями подпольных большевистских комитетов, разъясняли текущую обстановку.

И отряд, не сразу, конечно, а постепенно, с большими трудностями, превратился, наконец, в грозную для врага боевую единицу.

Отряд отличался большой маневренностью. Нанеся молниеносный удар по врагу, он скрывался в урмане, чтобы снова появиться там, где его совсем не ждут. Благодаря хорошо поставленной разведке и помощи населения, чубыкинцы были неуловимы.

Иван Савватеевич, несомненно, обладал незаурядным природным даром военачальника и пользовался среди крестьян и партизан большим доверием и любовью.

Вскоре и колчаковские власти поняли, что перед ними не стихийные бунтари, которых можно запугать и успокоить порками, а хорошо организованная реальная сила и с ней нужно считаться не меньше, чем с успешно наступающими на Западном фронте частями Красной Армии.

На подавление партизан были направлены крупные отряды регулярной белой армии. Более тысячи солдат и офицеров, среди которых было немало польских легионеров и белочехов, направились в тайгу. Вооруженные винтовками, карабинами, пулеметами, бомбометами, даже 76-миллиметровыми пушками, каратели, особенно чужеземцы, неуютно, однако, чувствовали себя среди угрюмых, настороженных лесов, где каждый куст и каждое дерево мерещились местами партизанских засад. Поэтому, передвигаясь по опасным дорогам и тропам Партизанского края, враги пользовались варварским способом самообороны: в попутных селах они хватали сотни так называемых заложников, стариков, детей, женщин, — связывали их одной веревкой и во время маршей окружали себя и свои обозы живой людской цепью, в которой могли быть отцы и матери, жены и дети партизан...

— Ну и занесло же вас... к черту на кулички. Погоди, передохнем немного, — Маркел опустился на коряжину, стал стягивать неподатливые от сырости сапоги.

— Ага, забрались туда, где Макар телят не пас, — весело отозвался Спирька, присаживаясь рядом. — Тутока нас никакие власти не доставали... Семь верст до небес, и все лесом...

Чубыкин послал Маркела Рухтина на разведку: узнать, можно ли пройти лесными дебрями и болотами к селу Кыштовка, где засел крупный отряд особого назначения под командованием штабс-капитана Чернецкого.

В лоб село не взять: все подходы к нему бдительно охраняются, каратели отлично вооружены. А если попробовать внезапным ударом, со стороны непроходимого ряма, откуда Чернецкому и в голову не придет ждать неприятеля? На подобных расчетах и строилась боевая тактика партизанского командира, и удача ему пока не изменяла.

А верным помощником Ивана Савватеевича стал смекалистый и осторожный, рано возмужавший Майк Парус, который мог теперь подавить в себе неуверенность и природную застенчивость, мог безошибочно ориентироваться в любой обстановке. Ведь партизанскому связному, каким был Маркел, приходилось попадать в самые неожиданные условия, подчас рисковать жизнью, в разрозненных, разбросанных по тайге отрядах, куда посылал его для связи командир, самостоятельно принимать решения, соответственно быстро меняющимся обстоятельствам.

Недавно был случай. Объявился в таежном районе, где действовал отряд Чубыкина, новый партизанский командир, который тоже, как когда-то Митька Бушуев, именовал себя атаманом, — некий Саша Соколовский. С образованием, говорят, и не из простого мужицкого сословия, но нет, далеко не Митька Бушуев — открытая и честная душа, который по наивности своей мечтал одною саблею извести всех притеснителей народа и установить справедливость на всей земле.

Саша же имел корыстные личные цели, больше всего на свете любил славу и чихать хотел на нужды крестьянские, а до Чубыкина стали доходить слухи, что, действуя под маской партизан, шибко пакостит атаман Соколовский: грабит крестьян, занимается насилием, проповедует свои бредовые идеи и вообще позорит и топчет завоеванное уважение к партизанам со стороны населения.

Не столько умен, сколько хитер был Саша: сумел-таки набрать в свой отряд с полсотни мужиков, убедить их, обратить в свою веру, и действовал «под шумок» — осторожно и осмотрительно.

Чубыкин направил к Соколовскому Рухтина разведать, чем дышит новоиспеченный атаман. Послал негласно: проникнуть в отряд рядовым «партизаном», все разузнать, а потом уж и решать, что делать с атаманом.

Но через неделю Маркел привел к Чубыкину ватагу Соколовского в полном составе, сам же Саша прибыл верхом на коне, привязанный к седлу. Пришлось пойти на такую жесткую крайность, потому как лихой атаман вел себя весьма непристойно: орал, ругался, дрыгал привязанными к стременам ногами и даже плевался. Видно, никак не мог примириться с тем, что его, потомственного интеллигента, бывшего кадрового офицера царской армии, обвел вокруг пальца какой-то деревенский мальчишка, который быстро сумел найти подход к его «хлопцам-разбойникам». Многие и сами уже раскусили корыстные цели своего атамана, других пришлось припугнуть, сказав, что Иван Савватеевич не сегодня-завтра намерен заняться бандой Соколовского, обуздать, прибрать ее к рукам, — и тогда уж кое-кому не поздоровится...

Не мог, не желал примириться Саша и с тем, что так быстро и позорно рухнули его заветные мечты, его давно взлелеянные планы на завладение всеми партизанскими силами урмана, а после, если даст бог, и на создание особой таежной республики, которая будет диктовать свои условия самому верховному правителю Колчаку...

Вот почему так ярился атаман, так выл и бился в седле, сулился всех перевешать и мысли свои потаенные выплеснул; вдобавок ко всему под хмельком был Саша, а известно: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, — так что Чубыкин, подойдя на безопасное от плевков расстояние, первым делом осведомился, не болен ли атаман, а когда узнал, что здоров и вроде бы в собственном уме, то рассудил так:

— Толку, однако, не будет из тебя, парень. Наскрозь ты взялся плесенью, грибком ядовитым, а гнилое бревно всю постройку порушить может... Да и этак ежели сказать: горбатого тока могила исправит. Так што, не обессудь, парень, придется тебя... того...

Потом подошел к Маркелу, крепко пожал руку:

— Молодец. Путевый агитатор из тебя получается. Где можно — так-то вот и действуй: словами, а не пулей да штыком. Кровь людская — она не водица...

Душная июльская ночь. Кажется, сам воздух пропитан нудным зудом мошкары. Темнота такая, что за два шага не видно ни зги.

Темень рождает тихий шепот, невнятное бормотание: это шумит в отдалении, позванивает на перекатах неутомимая таежная речка Тартас. Но шум реки и комариный звон только подчеркивают тишину, затопившую все огромное пространство земли и черного неба.

Спит село Минино. Тихо, темно. Но появись за околицей в этот неурочный час, как сразу, словно из-под земли, вырастут неясные фигуры часовых, и окликнут хриплые голоса:

— Кто идет?

— Каво тут черти носят?

— Пароль?

И снова темень, тяжелая предрассветная дрема.

В глубокой придорожной канаве затаились трое. Молодой парень сидит прямо на земле, по-казахски, калачиком подвернув под себя ноги. Его неодолимо клонит в сон, он то и дело роняет голову и громко всхрапывает.

Дед Сила толкает его в бок, тихо ругается. Парень сладко, до хруста в костях потягивается, чмокает толстыми губами... и снова засыпает.

— Заверни цигарку, покури в рукав, сон — как рукой сымет, — советует старик.

— Ня-а курю, — зевает парень.

— Чо ты с ним цацкаешься? Дай по уху — сразу вся дурь пройдет, — советует третий, большой лохматый мужик. — Тоже мне, вояка. Оставь одного, из портков сонного вытряхнут — не услышит.

— Ага, хлипкий пошел молодняк, — соглашается дед Сила. — Я в ево-то годы с турками на Шипке сражался, во жарко было! Сам генерал Скобелев мне за храбрость вот ету орудию приподнес... Шомполку, то есть...

— Трепач, — презрительно сплевывает мужик, — как таких земля держит? Ну, и попал я в компанию...

— С волками жить — по-волчьи выть, — смиренно откликается старик.

— Дак завоешь, — раздраженно шипит мужик. — От самой Кыштовки без роздыху прем, аж пятки к спине прилипают... Хотели с берданами да вилами супроть пулеметов устоять, хах!

— Не в орудиях дело. Оне со своими орудиями пришли, да опять уйдут, а мы-то тутока останемся. Вот и суди теперяча, чей верх будет.

— Останешься... Перекокошат, как стадо баранье...

— Не, паря, такого не случится. Землица — она человеком жива. Хоть один останется — все одно наш верх будет...

— И куда бегим? — подает голос парень. — Самое ба время силенками помериться.

— А это не твово ума дело, — живо откликается дед Сила. — На то командиры есть.

— А мне зачем голова дадена? Заместо мишени? Я, чай, добровольцем пришел, сам себе хозяин, то есть. И так кумекаю: воевать надо, а не драпать...

Рядом, в соседней канаве, клацнул затвор винтовки, раздался сдержанный голос:

— Кого тут леший носит?

— Пароль?..

И снова темень, тишина, глухой шум реки.

Только в крайней избе села желтеет огонек керосиновой лампы. Здесь — дым коромыслом, над разостланной на полу самодельной картой склонились косматые головы. Вокруг карты ползают на четвереньках, стукаются лбами, горячатся.

Только что разведка принесла тревожную весть: каратели заняли деревни Забоевку, Куликовку, Никольскую, двумя обходными колоннами движутся на Минино, где находится сейчас партизанский штаб.

Да, нагнали шороху Колчаку. Партизанский край стал для него «вторым фронтом», не менее серьезным, чем первый, то есть наступление частей Красной Армии с запада.

Недаром же обратилась недавно с «воззванием» к восставшим белогвардейская газета «Барабинская степь», и в этом «воззвании» слышалась не угроза, а, скорее, мольба: «Если бы вы, шабурники, жили спокойно, не слушались большевиков, то победа была бы за нами... Ведь на вас брошено три батальона отборных солдат-егерей и лучшие батальоны легионеров, а эти войска нужны там, на фронте!»

Вот как! Не от хорошей жизни, конечно, такая откровенность, высказанная с расчетом на сочувствие. Но у партизан более точные сведения о противнике. Известно им, что неделю назад из уездного города Каинска выступил отряд польских легионеров численностью до пятисот человек, вооруженных станковыми пулеметами, бомбометами и артиллерийскими орудиями. К ним присоединились каратели поручиков Храпова и Телегина, разрозненные кулацкие дружины, много раз битые белые милиционеры. Да триста действительно отборных солдат-егерей, да сотни четыре кадровых солдат из так называемых отрядов особого назначения.

Вот какие силы двигались на партизан, чтобы раз и навсегда покончить с «шабурниками», очистить и укрепить тыл, без чего, по справедливому мнению Колчака, была немыслима борьба против наступающих с запада частей Красной Армии.

Пока что партизаны избегали прямых столкновений, отходили все дальше в тайгу, накапливали силы. И вот село Минино, темная ночь, большая изба на краю села, желтый свет керосиновой лампы и с десяток мужиков (весь командный состав чубыкинского отряда), ползающих вокруг большой самодельной карты.

Иван Савватеевич, заложив руки за спину, ходит вокруг спорящих, молчит. Его будто никто и не замечает, но он слушает внимательно, ловит каждое слово. Перед ним распрямляется крохотный мужичок с побитым оспой, птичьим личиком, по которому трудно определить возраст. Про таких говорят: маленькая собачка — до старости щенок. Мужичок этот — командир одной из групп в чубыкинском отряде, говорит неожиданно гулким, утробным басом, и даже по голосу можно догадаться, что подчиненных своих он держит в ежовых рукавицах.

— Может, зряшная это затея, Иван Савватеевич? — спрашивает он. — С этим боем-то? Наломают колчаки нам хребтину — и более ничего. А я дак так кумекаю: уходить надо в урман, сохранить силы, посидеть трошки, а в подходящий момент и вдарить, да так, штоба пух от их полетел!..

На полу перестают спорить, задрав головы, выжидательно смотрят на командира.

— Кто ишшо так думает? — спрашивает Чубыкин.

Двое поддерживают рябого мужичка.

— А Золоторенко што скажет?

Фома тычет в карту кургузым пальцем, горячится:

— Надо оборонять Минино, бачьте, яка удобна позиция!

— Для тебя одного и удобная, — спокойно возражает Кузьма Сыромятников, — потому что семья твоя здесь...

— Да ты шо, сказывся?! — взвивается Фома. — Жалкую, не подсказал тады хлопцам, каких разведке обучал, шоб вони в Тартас тебя кинули! Мешок пожалел.

— Будет вам! — обрывает Чубыкин. — Говори дело, комиссар,

— Мое слово такое, — Кузьма вытянулся, всех оглядел строгим взглядом, оправил под ремнем гимнастерку, — надо выступать навстречу карателям, и немедленно. И биться до последнего патрона. Да! Бойцы Красной Армии идут напролом, несут огромные потери, не считаются ни с чем, чтобы вызволить нас из колчаковского рабства, а мы при первом же серьезном столкновении с противником смазали пятки и драпаем, петляем по кустам, как зайцы...

— Ото ж гарный та лихой у нас комиссар! — Золоторенко прижал к груди огромные кулачищи. — Люблю таких... до изнемождения.

— И долго ты продержишься, ежели попрешь к черту на рога? — пробасил рябой мужичок. — За пару часов от отряда одне воспоминания останутся... Уходить надо, спасать людей, оне ишшо нам сгодятся опосля.

— А где Майк Парус? — спросил Чубыкин. — Ага, тутока. Говори!

Маркел поднялся с пола, подумал. Сказал тихо, но решительно:

— Уходить, товарищи, нельзя. Надо бой давать. Чья будет победа — еще посмотрим, но дело даже не в этом. Мужики понять должны, что защитить себя они могут только сами, и боле никто другой. И не только теперь, а на будущее это понять: хочешь свободы — добывай ее с оружием в руках, а не то — подыхай рабом...

— Красно говоришь, — скривился все тот же мужичок с ноготок. — А я вот, к примеру, пожить ишшо желаю, поглядеть, кака она жизня дальше почнется... Уходить надо, переждать.

— Это так, — Иван Савватеевич терзает в кулаке рыжую бороду. — Это верно, уходить надо, — с дробовиками да пиками супроть пушек не попрешь, не перешибешь плетью обуха... Да тока и потачку колчакам давать нельзя, слабость свою выказывать. А то ить они полными хозяевами тайги себя возомнят, тада беда будет... Я вот и кумекаю: отойти ба нам к речке Жибаре, там и учинить для медведей ловушку, ага...

Все снова валятся на пол, лохматые головы нависают над картой.

— Дак а што там увидишь? — гудит Чубыкин. — Не шибко-то я верю этим бумагам. Без их знаю то место не хуже собственной избы. Там один переход через речку — деревянный мост. Каратели его никак не минуют. Слева — Тартас, а справа — болота такие, што сам черт шею сломат...

— Во це голова! — восхищается Золоторенко. — Не голова, а генеральный штаб! Та як же мне-то не стукнуло? Ще в детстве, помню, по клюкву туды ходыли...

— Как, мужики? — перебивает Иван Савватеевич.

Все согласились с командиром, даже настырный рябой мужичок гукнул в кулак что-то одобрительное. Уже на рассвете закончили обсуждать план боевых действий, продуманный до мелочей.

Не велика речка Жибара. Кто впервые увидит — непременно скажет: старому воробью по колено. Вытекает она из Сухановского болота и всего с десяток верст, петляя, несет свои темные, настоянные на болотной гнили, воды к таежной реке Тартас. У истока так совсем крохотный ручеек, который то проблескивает среди непролазных зарослей камыша и осоки, то вдруг исчезает под зыбучей лабзою, чтобы через десяток саженей снова выглянуть на свет божий.

И только ближе к устью, подпертая мельничной плотиною, Жибара выравнивается, становится глубже и шире. Однако и тут ее легко можно перейти вброд не только конному, но и пешему.

Да, речка невзрачная, что и говорить, но со своей особинкой, может, единственная такая на весь урман: неприступная ни для зверя крупного, ни для человека. Правый берег ее так заболочен, что подойти к воде невозможно опять же ни конному, ни пешему.

Только у плотины, рядом со старой мельницей, наведен деревянный мост, и к нему проложена гать из огромных полусгнивших бревен.

Тут единственное место, где можно с левого берега переправиться на правый, перейти по гати широкую полосу болота, а там уже, чувствуя под ногами земную твердь, подняться на голый от леса угор, на котором желтеет, ходит белесыми тяжелыми волнами высокая вызревающая рожь.

Вороной пал под ним, как только остановил он его у первого чубыкинского пикета. То летел птицею, екая селезенкой, рвал воздух в бешеном галопе, — ни разу не замедлил хода, не попросил пощады у неутомимого седока, — а когда Маркел натянул поводья — судорожно вздохнул и стал заваливаться на бок.

Подбежали пикетчики, узнали связного.

— Ух ты, какого коняку загнал! Вусмерть...

— Игрушка! Такому цены не было...

— Где командир? Ведите! — сипло крикнул Маркел, не глядя на бьющуюся, с кровавой пеной на губах, лошадь.

Чубыкина нашли в травяном шалаше, спящим.

— Так што, не велено будить, — выпрямился у входа адъютант, Маркеловых лет парнишка. — Тока прикорнули чуток, сутки были на ногах, не спамши...

Маркел молча потеснил его плечом, шагнул в прохладное, уютное нутро шалаша. От усталости подкосились ноги, медленно осел на пол. Чубыкин лежал на охапке сена, с закрытыми глазами.

— Чо нового? Докладай! — приказал он, словно и не спал.

— Плохи дела, Иван Савватеевич...

Чубыкин вскочил, словно подброшенный пружиной:

— Рухтин?! Почему так долго задержался? Я уже трех посыльных к Золоторенко погнал — и ни слуху, ни духу.

— Особых новостей не было...

— Когда оттель?

— Час назад.

— Ты чо, на ероплане? За час — шестьдесят верст с гаком.

— Коня загнал. Золоторенкова Воронка.

— Докладай!

Маркел коротко доложил обстановку.

— Нас тожеть здесь клюют, но пока не дюже, — сказал Чубыкин.

— Скоро в тыл ударят... Уходить надо сей момент. Золоторенко должен продержаться дотемна и тоже двинется на Каратаиху, к переправе через Тартас. Как было раньше условлено.

— На Каратаиху?! — Иван Савватеевич стукнул себя по лбу кулачищем. — Знать, не добрались мои посыльные до Жибары, не упредили... В Каратаихе-то белые уже... У села Минино переправляться будем через Тартас...

Маркел поднялся:

— Надо скакать назад. Попадутся мужики в ловушку.

— Куда тебе... Мотри, паря, лица на тебе нет. Пошлем ишшо кого...

— Посылали ведь уже... Заблудят, не доедут, — так же, как те трое.

— Мотри... Сказывают, парус бури любит?

— А он, мятежный, просит бури, как будто в бурях есть покой, — устало продекламировал Маркел.

Чубыкин сам выбрал лучшего коня, по кличке Зайчик, проводил Майка Паруса за пикеты. Темнота пласталась над землей, выползая из угрюмых недр тайги, а в небе проклюнулись первые звезды.

— Месяц скоро взойдет, светлее будет, — Иван Савватеевич неумело обнял Маркела за плечи, приблизил к себе. — Передай там: молодцы, робятки, всыпали колчакам по заднее число, долго будут помнить. А то прямо как по етим... по бульварам разгуливают по тайге — чуть не с бабами под ручку... А теперяча будем уходить на север, к Межовке. Там нынче будет наша новая партизанская база. Туда подходят отряды из других волостей, туда же бегут мужики, каких побили и потрепали каратели на юге урмана. Поди, научились кое-чему, хоть и кровью далась эта наука. Объединимся силами в Межовке, сгуртуем целу армию — тада не страшны нам колчаки со своими пушками. Мы ить войну тока начинаем, и кончать ее тоже нам... Ну, прощевай пока... Коня не жалей, сынок... Кони ишшо будут... Прощевай, Зайчик...

И снова засвистел, загукал в ушах ветер, извиваясь, полетела навстречу белесая в темноте лента дороги. Месяц взошел, стало светлее, и Маркел безошибочно угадал сверток на Каратаиху, надеясь выехать напересек идущему к переправе отряду Золоторенко. Но прежде должен быть маленький поселок Тимофеевка.

Проселок нырнул в темную елань, здесь еще не развеялся после жаркого дня густой смолистый запах. Маркел сунул руку под потник седла — Зайчик вспотел, но бежал ровно и резво, широко черпая передними ногами. Добрый конь!

На опушке елани Маркел остановился. Такая чудная была ночь! Как по заказу... Низкий месяц облил матовым светом верхушки самых высоких елей, и они серебрились, как церковные купола с высокими крестами. Внизу же сеялся таинственный полумрак, зыбко накатывал голубыми волнами.

А Маркел тревожно прислушивался к ночи: не зазвучат ли выстрелы впереди, не послышатся ли людские голоса или еще какие звуки? Но было тихо, в темной чаще елани шевелились призрачные тени, и показалось на миг, что все это, — взрывы снарядов и гранат, люди, корчащиеся в предсмертных муках, красная от крови речка Жибара, — все это страшный сон, который, бывает, наваливается в душные июльские ночи...

Он тронул повод, Зайчик с места взял крупной рысью. У поскотины поселка Тимофеевки конь вдруг прянул в сторону, понес галопом. За спиною грохнули выстрелы. Маркел мельком оглянулся: сзади скакало с полдюжины всадников. «Каратели! На разъезд напоролся», — мелькнуло в голове. Он сорвал с плеча карабин, выстрелил. Передний из погони упал вместе с конем.

Над головою часто и пронзительно запели пули. Маркел припал лицом к самой гриве, но в этот миг Зайчик споткнулся, грудью торкнулся оземь. Маркел перелетел через его голову, вскочил, побежал. И тут, словно огнем, обожгло бедро левой ноги, в горячке он пытался еще бежать, но скоро упал, всем телом ощущая, как рушится на него черное небо.

Утром Маркела привезли в родное село Шипицино, где размещался теперь штаб карателей. Держались с ним обходительно: промыли и перевязали рану, предложили поесть. Маркел не отказался — через силу, давясь, проглотил кусок жирной баранины, запил крепким чаем.

Он догадывался, какие муки предстоит ему вынести впереди, а потому готовился к ним сознательно, собирал в себе силы и волю. Да, от него потребуют выдать планы партизан чубыкинского отряда, а если он не пойдет на предательство, будут пытать. Каратели уже знают, что в руки к ним попала крупная птица, один из организаторов отряда, помощник Чубыкина, и потому от него, от его показаний во многом будет зависеть исход дальнейшей борьбы, судьбы сотен людей. Все это ясно понимал Маркел и твердо, осознанно шел к своему главному и последнему в жизни подвигу...

В своих предположениях он не ошибся — первое, о чем у него спросили, было: куда Чубыкин увел свой отряд?

— Этого я не знаю, — Маркел опустил русую голову. — Командир никогда и ни с кем не делился своими планами.

Допрос велся в просторной и гулкой, похожей на пустой амбар избе-сходне. За длинным дощатым столом сидели трое: поручик Храпов, пожилой польский полковник и шипицинский урядник Платон Ильин. У двери, прислонившись спиной к косяку, стоял коренастый, монгольского типа, конвоир с карабином.

— Умный, однако, у тебя был командир, — сказал Храпов. — Прямо Наполеон, да и только! Да ты садись, закуривай вот... Сколько, говоришь, в отряде человек-то?

— Я ничего не говорю, — Маркел закурил папиросу, с наслаждением затянулся.

— А напрасно... — Храпов постучал костяшками пальцев по голой столешнице. — Напрасно упираешься. Мы ведь все равно из тебя выбьем, что нам нужно. Но можно без этого. Ты еще молод, у тебя все впереди — и торжество, и вдохновение, и жизнь, и слезы, и любовь... Мы гарантируем тебе жизнь, если расскажешь все честно.

Маркелу припомнилась та далекая морозная ночь, залитый луною двор деда Василька и хриплый лающий голос Храпова, читавшего пушкинские стихи. И снова этот скрипучий, словно гвоздем по стеклу скрежещущий голос... Вот как обернулась судьба: палач деда Василька стал и его, Маркела, палачом. Но хватит ли сил умереть так, как умер старик?..

— Мы гарантируем тебе жизнь...

— Одна моя жизнь не стоит многих жизней моих товарищей.

— Значит, будешь молчать?

— Да... Я ничего не знаю...

Храпов встал из-за стола, заложил руки в глубокие карманы ладного английского френча. Шагнул к Маркелу, качнулся с пятки на носок, скрипнув хромовыми сапогами:

— В героя хотишь поиграть? В этакого благородного бесстрашного рыцаря, одетого в мужицкий армяк? Как же, — романтик, поэт! — Храпов вернулся к столу, взял Маркелову записную книжечку, сшитую из толстой оберточной бумаги. Полистал, нашел нужное, торжественно продекламировал:

Пускай я буду побежден Врагами в схватке боевой, Но вольной птицей я рожден И с непреклонной головой!

Не дурно-с... Возвышенно-с! Благородно-с! Не Пушкин, конечно, но... А если мы эту непреклонную голову да преклоним сейчас к чурбаку, да махнем над нею топориком? — поручик зверовато оскалил редкие длинные зубы. — Или, учитывая, что имеем дело с поэтом-романтиком, поступим еще деликатнее — по турецкому способу посадим на кол, а-с?

— Этим вы никого не удивите, — спокойно сказал Маркел. — Это единственное, что вы научились делать... Воевать-то не шибко умеете... Красная Армия вон как пинками под зад вас гонит...

— Молчать!!

Его начали жестоко избивать. Коренастый конвоир цепко держал сзади за руки выше локтей, — словно заковал в железо. Храпов, по-крысиному щерясь, бил по голове, в живот, выламывал на руках пальцы. Пинал сапогом по раненой ноге.

Рядом пыхтел Платон Ильин, тоже махал кулаками, заходясь от одышки. Пожилой польский полковник суетился вокруг, кричал почему-то рыдающим голосом:

— Мы с партизаном посланы воевать, а туг — мальчишка! Ай-яй-яй, такой молоденький ребенок, а жизни не пожалеет!.. Не бейте его, он все расскажет!

Но Маркел только стонал и плевался кровью. Его сбили, стали топтать ногами. Конвоир бегал во двор за водой, приносил холодную, из колодца. Водой окатывали голову, бухали целыми ведрами — приводили в чувства.

И снова скрипел откуда-то издалека, из красной тьмы, ржавый голос:

— Куда увел Чубыкин своих шабурников?

— Сколько в отряде человек?

— Сколько винтовок, ружей?

— Кто пишет листовки?

Черный глазок пистолетного дула мельтешит перед лицом, и временами, теряя сознание, Маркел видит рядом не крысиную мордочку Храпова, а красивого, упитанного подпоручика Савенюка...

* * *

Очнулся он в темном амбаре. Была ночь: сквозь щели в потолке сочился бледный свет, виднелись звезды.

Попробовал шевельнуть руками и ногами — вроде бы все цело, только саднит и тупо ноет. В голове тоже тупая чугунная боль. Но пытать уже вряд ли будут: утром казнь. Значит, ничего он не сказал, никого не выдал. От этой мысли стало легче. Выдержал. Не согнулся. Через какие муки, утраты и горечи шел к этому последнему испытанию! Значит, все пошло только на пользу: закалило, выжгло всю робость, и перед смертью он предстанет таким, каким мечтал себя видеть всю жизнь. Значит, есть в нем сила, которая сильнее самой смерти...

Одно только плохо — не доведется уже поговорить с друзьями-товарищами, близкими душами: Чубыкиным, Золоторенко, Кузьмой Сыромятниковым... Сколько жил вместе, бок о бок, а главного так и не сказал и ничего не успел написать из того главного.

Где теперь отряд, и все ли живы, и помнят ли о нем, и знают ли о его злосчастной участи? Наверное, партизаны подбираются уже к далекой таежной деревне Межовке, и там Иван Савватеевич, к которому испытывал последнее время Маркел родственные, сыновние чувства, снова развернется во всю ширь: спокойный и мудрый, соберет под свое могучее крыло сотни и тысячи униженных, обездоленных и поведет их в последний, решительный бой...

Но нет, он и в эту последнюю свою ночь не был одинок и забыт в глухом темном амбаре.

Первым пришел к нему самый близкий и родной человек — мать. Маркел узнал ее по голосу, по глухим рыданиям за дверью, когда умоляла она часовых впустить на минутку к сыну, чтобы проститься с ним. Ксения Семеновна ползала в ногах у солдат, а они ругались, пинали ее и били прикладами, пока не прогнали прочь...

Вторым пришел крестный отец, Григорий Духонин. Он пошушукался с часовыми, которые, чиркая спичками, долго разбирали какую-то записку, потом открыли дверь. Поп шагнул в темноту амбара, и дверь за ним с противным скрипом, похожим на вороний вскрик, снова затворилась.

Отец Григорий вытащил из кармана огарок свечи, чиркнул спичкой. Трепетный огонек деловито приладил на оглобле перевернутых в углу саней, отыскал чурбак, перетащил его поближе к лежавшему на гнилой соломе Маркелу, уселся поудобнее, — видно располагался надолго.

Маркел повернулся к нему, в ответ на приветствие шевельнул разбитыми губами.

— Что же, сын мой, вот и пришел твой черед держать ответ перед богом и перед людьми, — голос отца Григория звучал кротко, с бесконечной печалью. — Упреждал я тебя: не ходи в это полымя адово, не дай совратить себя антихристам. Не послушал... Так послушай теперь хоть совета моего: ты и на свете еще не жил, мученик господний, а утром... Не противься, не гневи господа, скажи им, что требуют от тебя, и за то даруют они тебе жизнь.

Мягко, убаюкивающе звучал бархатный голос. Так бы слушал и слушал... Но когда до Маркела стал доходить сквозь вязкий туман страшный смысл сказанного, он снова, как на допросе, почувствовал гудящую боль в голове, а во рту — соленый привкус крови. По сути, отец Григорий требовал от него то же, что и поручик Храпов, только не бил по раненой ноге, а истязал кровоточащую душу.

Маркел приподнялся на локтях, собрался с силами. Сказал, трудно вылепливая слова разбитыми губами:

— Не понимаю вас, батюшка... Раньше, помнится, пеклись вы о спасении каждой христианской души... Теперь, спасая меня одного, научаете, чтобы я предал и загубил сотни невинных душ...

— Невинных? — голос отца Григория стал наливаться гневом. — Антихристы они, твои товарищи! Взбаламутили народ смутой дьявольской — сын отца, брат брата готовы зубами загрызть! Теперь только уразумел я: пока жив хоть один большевик — не остановить на земле кровопролития.

Маркел сказал грубо, чтобы прогнать попа, избавиться от этих новых пыток:

— Ты и раньше так думал, да трусил признаться... Выжидал, чья сторона верх возьмет... Уходи, поп... Твой язык я пуще польского не разумею...

Отец Григорий резко поднялся с чурбака, взметнув ветер полами рясы. Заколыхался, готовый погаснуть, крохотный огонек свечи. В дверях поп обернулся:

— И это за все добро, какое сделал я тебе... змееныш?! Будь проклят тот день и час, когда обучил я тебя дьявольской грамоте, вразумил книгочейству! А сколько мук принял за тебя, сколько греха на душу положил, спасая от погибели, наставляя на путь истинный?!

Отец Григорий кинулся к свече, схватил ее, обжигаясь расплавленным воском, и выскочил на улицу...

И еще один человек приходил в ту ночь к Маркелу. Этот не стал унижаться и просить часовых, а сделал безумную попытку проникнуть к смертнику в амбар силой.

Перед рассветом, когда темнота особенно сгущается, вдруг раздался за стенами тяжелый топот, потом возня, глухие удары, задавленные вскрики. Кто-то налег на дверь, сотрясая, рванул ее так, что хряснули засовы, взвизгнули вырываемые из косяков железные скобы. Но тут грянули выстрелы, взломщик тяжко рухнул у порога, успев лишь сказать на последнем вздохе:

— Маркелка... Прощай...

Маркел по голосу узнал Макара Русакова. Вспомнил, что Макар оставался в заградительном отряде Золоторенко. Как же он оказался здесь? Значит, добрался до Жибары кто-то из ранее посланных Чубыкиным связных, предупредил Фому, и отряды встретились у села Минино на переправе, и о его, Маркеловой участи стало известно партизанам, — иначе как бы нашел его преданный до гробовой доски, наивный, как малое дитё, богатырь Макар Русаков...

* * *

Далекий грохот пушек, ружейная трескотня, взрывы снарядов и гранат. Отзвуки боя доносятся из тайги? Нет, это гром погромыхивает вдали, и небо на западе затягивается чернотою, в которой судорожно вздрагивают багряные сполохи...

На площади, у избы-сходни, толпится народ: все шипицинцы от мала до стара, да еще из окрестных деревень понагнали, — нелишне для острастки показать, какая участь ждет тех, кто осмелится поднять оружие против самого верховного правителя.

Маркела подвели к высоким воротам, распахнутым во двор сходни. На верхнем брусе ворот покачивалась петля. Он плохо держался на ногах, его поддерживали под руки два солдата.

Подошел отец Григорий, сказал шепотом:

— Не хочешь покаяться перед людьми, покайся хоть перед богом.

Маркел неопределенно качнул головой: то ли не согласен, то ли не расслышал. Поп наклонился к его лицу. Маркел плюнул.

Отец Григорий отошел, спокойно вытер платком волнистую русую бороду. Сказал поручику Храпову:

— Мученик он, страдалец... Таких раньше на кресте распинали...

— Это можно. Тэ-эк... — Храпов по-крысиному повел длинным носом в сторону адъютанта: — Принеси-ка палку... черенок от лопаты.

Потом подозвал конвойных, что-то им шепнул. Солдаты подошли к Маркелу, распяли ему руки, продели палку в рукава пиджака.

Распятого подвели к петле. Толпа молчала. Тихо было. Только земля, казалось, чуть подрагивает от дальних громов.

Большая гроза шла над урманом...