МОСКВА «МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ» 1973

О Марии Андреевне мне писать и радостно и тяжело. Радостно потому, что в эти минуты я как бы вновь переживаю пору творческого и дружеского общения с этой удивительной женщиной, как бы вновь перелистываю страницы ее книг. А тяжело потому, что невозможно писать о ней в прошедшем времени: уж очень это был близкий человек, деятельный и неутомимый в борьба за высокие и светлые идеалы нашей жизни.

Много раз я писал о том, что всякий читатель, и особенно юный, любит, когда в литературу приходят много повидавшие в жизни литераторы, которым есть что рассказать своим читателям, есть о чем поразмышлять с ними. С этими писателями читателю интересно, им он верит и обращается к ним с такими вот письмами, которые адресованы Марии Белаховой:

«Когда читала книгу „Дочь“, то неохота было отрываться ни на что постороннее, так и дочитала до конца, думая и плача…»

«Я клянусь Вам, что книги „Дочь“ и „Сын“ будут моими друзьями на всю жизнь!»

Мария Андреевна прожила большую, интересную и благородную жизнь. Ей было о чем рассказать своим друзьям читателям.

В детстве Мария, тринадцатый ребенок в небогатой крестьянской семье, испытала горькую нужду и тяжкий труд на помещичьих полях. Но она испытала и счастье, счастье общения со своими родителями — людьми, наделенными тонкой, художнической натурой. Отец Марии был мастером на все руки, мать любила песни и сказки, сама их сочиняла, хотя и была неграмотной… Зато она отлично владела грамотой понимания человеческой души, проникновения в мир детей и воспитала их настоящими людьми.

Могли ли думать отец и мать, что улица на которой они прожили всю свою жизнь, будет носите имя их дочери Марии? Будет называться улицей Марии Белаховой…

Советская власть открыла перед крестьянской дочерью ясные и большие дороги. Мария Белахова окончила техникум, восемь лет работала воспитательницей в детском доме и, как лучшего педагога, ее послали учиться в Московский педагогический институт имени В. И. Ленина, который она окончила с отличием в 1934 году.

Хороший школьный учитель и настоящий детский писатель — оба воспитатели. Хотя дарования их и качественно различны. Счастливым сочетанием двух этих дарований — педагога и писателя — обладала Мария Андреевна Белахова.

В своих книгах она рассказывала читателям о замечательных советских людях самых различных профессий, своим трудом укрепляющих мощь Советского государства. Кто из школьников не читал книги Марии Андреевны Белаховой «Как хлеб на стол пришел» или книгу о летчиках транспортной авиации «Драгоценный груз»? Мария Андреевна участвовала в создании таких полюбившихся миллионам читателей книг, как «Записки авиаконструктора» и «Это было под Ровно».

Говоря о книге «Это было под Ровно», Александр Александрович Фадеев, очень любивший и ценивший Марию Андреевну, сказал: «Медведев совершил воинский подвиг, а Белахова — подвиг литературный».

Да, Мария Андреевна помогла Герою Социалистического Труда авиаконструктору А. Яковлеву и Герою Советского Союза Д. Медведеву приобщить к своим трудовым, творческим и ратным подвигам миллионы юных граждан нашей Отчизны.

Мы, детские и юношеские писатели, давно уже перефразировали известную русскую поговорку так: «Скажи, как ты относишься к детям, и я скажу, кто ты!» Мария Белахова любила юность нежно и глубоко, понимала ее радости, поиски, надежды. Именно эта любовь помогла ей создать такие психологически тонкие повести, как «Дочь», «Сын», «Разлад»…

И еще Мария Белахова была неутомимым и талантливым организатором нашей детской и юношеской литературы. Ее работа в журнале «Детская литература», в Детгизе, в комиссии по детской и юношеской литературе Союза писателей СССР, председателем которой она была в течение многих лет, — эта работа принесла такую огромную пользу нам всем, создающим книги для детей и юношества, что забыть Марию Андреевну мы не сможем никогда. И всегда мы будем испытывать к ней чувство самой большой, самой сердечной благодарности…

Юлия Павловна проснулась среди ночи с тяжелым, беспокойным чувством. Опять этот навязчиво повторяющийся сон: куда-то надо спешить, кто-то ее ждет, а она лежит и не может встать, у нее нет сил. Много раз пытается подняться, задыхается, но сил нет.

Пробуждение после тяжелого сна кажется исцелением от тяжелого недуга. Юлия Павловна облегченно вздыхает. Слава богу, проснулась. И всегда так; если вечером понервничает, ночью обязательно подобный сон снится.

А что вечером ее мучило? Ну, конечно, Ляля. Дочь. Юлия Павловна уснула часов в одиннадцать, Ляли еще не было дома. А сколько времени теперь? Два, три часа ночи? Огни на улицах погашены, Москва затихла.

Как же крепко она спала, если не слышала, когда вернулась Ляля! А может, ее и сейчас нет дома? В последнее время она с матерью и отцом совсем не считается. В этом году наконец-то поступила на вечернее отделение пединститута, а учиться не хочет. Только что ходит в институт, а дома совсем не занимается. Каждый день свидания. До одиннадцати, двенадцати часов гуляет с парнями, а утром не добудишься.

Вчера, в воскресенье, с утра куда-то умчалась. Юлия Павловна сказала ей:

«Куда ты, Ляля, так рано собираешься? Позанималась бы! Погулять и после обеда не поздно».

Ляля в ответ буркнула: «Мне надо».

Юлия Павловна и не видела, когда дочь ушла. Только услышала из кухни, как щелкнул замок в двери. Не успела даже спросить, когда домой вернется. К обеду Ляля не пришла. Не явилась и к ужину. Надо все-таки посмотреть, а дома ли она?

Юлия Павловна встала с постели, нащупала ногами тапочки, надела их и тихо, чтоб не разбудить мужа, вышла из спальни.

В столовой, которая была проходной, на диване спал сын, тринадцатилетний Вовка. Юлия Павловна вышла в коридор. Дверь в комнату Ляли открыта. Юлия Павловна зажгла свет. Кровать пуста. Все в комнате так, как Ляля оставила днем. Халат брошен на стул, тапочки валяются посреди комнаты, шкаф приоткрыт, письменный стол засыпан пудрой. Как всегда, в комнате не прибрано. И сколько ни говори Ляле об этом — бесполезно. Так и не удалось приучить дочь к порядку.

На столе тикает будильник. Половина четвертого. Так поздно Ляля никогда еще не возвращалась. Может, с ней что случилось? Попала под машину? Хулиганы напали? Да нет, у страха глаза велики. Ночует, наверно, у Иры или у какой-нибудь другой подруги. Телефона там нет, вот и не могла позвонить домой.

Что же все-таки делать? Разбудить мужа? Нет. Надо его пожалеть. Человеку рано утром идти на работу. Юлия Павловна решила одеться. Может, Ляля в парадном с каким-нибудь парнем шепчется?

В подъезде пусто. На улице туман, моросит мелкий дождь. Юлия Павловна пошла по пустому переулку. Ни души! Ноябрьская промозглая сырость проникла сквозь одежду. Ее зазнобило. Конечно, бесполезно было выходить из дому…

Михаил Иванович тоже плохо спал эту ночь. Знал: Ляля не вернулась домой. Ясно, что загуляла, и волноваться нечего. Но разве убедишь в этом жену? Коль уж проснулась, увидит, дочери нет, — прощай покой! А ведь ей в семь утра вставать, готовить завтрак, идти на работу в больницу. Врач должен быть терпеливым, сдержанным, внимательным. А для этого нужно хорошо отдохнуть. А жена весь выходной провела на кухне: готовила, стирала! А теперь еще и ночь поломана.

Когда Юлия Павловна выходила из комнаты, Михаил Иванович не окликнул жену. Пусть думает, что спит, так ей будет спокойнее. Но вот хлопнула входная дверь. Значит, жена отправилась на розыски. Возможно, он действительно недооценивает серьезность положения?

Когда Юлия Павловна вернулась, Михаил Иванович говорил по телефону.

— Да, девушка. Двадцать лет. Не поступала? Спасибо. — Он положил трубку и, посмотрев на бледное лицо жены, сказал: — Не волнуйся. Ничего с ней не случилось. На всякий случай я позвонил кое-куда.

Юлия Павловна заплакала. Михаилу Ивановичу было непривычно видеть жену в слезах. Она умеет владеть собой. Посмотрели бы сейчас на Юлию Павловну Батову ее больные, безгранично верящие в своего доктора.

Ну а сам Михаил Иванович Батов — седовласый, авторитетный директор фабрики — как сейчас выглядит? Сидит, старый и беспомощный, положив руки на колени, опустив голову.

— Ложись, — сказала Юлия Павловна. — Я еще раз зайду в Лялину комнату.

Через несколько минут она пришла в спальню и сердито сказала:

— Ляля, конечно, жива и здорова.

— Почему ты так решила?

— В шкафу нет ее серебристого шелкового платья, нет светлых новых туфель. Значит, ушла на какую-то гулянку.

— Почему не сказала, не предупредила? Ведь знала же, что мы будем волноваться!

— Конечно, знала. Только что ей наши волнения? Себя одну любит.

— Юлечка! Это не ты, это нервы твои говорят. Она девочка тихая, не скандальная.

— Тихая? Да, тихая. Только известно, что в тихом омуте черти водятся. Такие тихие хуже шумных. Все время врет, обманывает. Тихая? Смотри, как быстро меняются у нее парни. То Вова, то Алик, то Дима. Каждые две недели новый ухажер. Теперь появился какой-то Павлик. То по телефону с ним трещит, то на свидание к нему бегает!

— Ну, может, просто товарищи…

— Молчи уж ты! Вечный ее защитник! Сними розовые очки, посмотри на нее внимательно. Крашеная, ленивая, неряшливая… Почему она такая у нас выросла? Видела только хорошее, а несет ее куда-то в мещанки, а может, и того хуже…

— Ты, мать, придирчива, они все сейчас крашеные. Такова теперь мода.

— Неправда, не все! Посмотри, какие у нас чудные медицинские сестры! А Лялькины одноклассницы? Либо работают, либо учатся уже на третьем курсе. И никто так не красится. Мы избаловали ее.

— Балуем не только мы! Многим родителям, к сожалению, свойствен этот недостаток. Вот как-то встретил я одну свою работницу с фабрики. С ней девушка, дочка. Ты бы посмотрела на нее. Туфли моднейшие, волосы взбиты, раскрашенная. Я нарочно остановился, спрашиваю: как, мол, дочка, где работает, помогает ли матери по дому? «Что вы! — отвечает мать. — Ей некогда! Да я и сама по дому-то управляюсь. Нам плохо жилось, пусть уж наши дети порадуются в молодости».

— Ну, хватит разговоров, — устало сказала Юлия Павловна. — Давай хоть немножко поспим. Ведь скоро и вставать.

Но они так и не заснули: каждый размышлял по-своему, горевал, досадовал.

Михаил Иванович думал:

«Вообще-то Ляля не такая уж плохая. Мать, пожалуй, слишком требовательна».

Михаил Иванович улыбнулся. Странно у них получается: Юля, родная мать Ляли, относится к ней строже, чем он, неродной отец. Но он иначе не может!

Много лет назад Михаил Иванович впервые увидел маленькую, беспомощную Лялю. Он любил ее мать, полюбил и ребенка. Чувство нежности и жалости к девочке Михаил Иванович сохранил до последних дней. Он считал ее слабой и беспомощной и тогда, когда она была малюткой, и когда она п&ила в первый класс, и когда закончила десятилетку. Даже теперь, когда Ляля стала взрослой, здоровой девушкой, а ее мать и он сам состарились, нажили болезни, его отношение к ней не изменилось. По-прежнему он считал себя обязанным оберегать ее, всегда становился на ее защиту и уж, во всяком случае, никогда ни в чем не упрекал. Ляля принимала такое отношение к себе как нечто естественное и должное, однако со своей стороны не проявляла никаких признаков благодарности и внимания.

Михаил Иванович впервые подумал, что Ляля уже не ребенок и должна знать цену человеческим отношениям. Должна, но не знает. Вот и гадай теперь, в чем была ошибка!

А Юлия Павловна, размышляя о дочери, вдруг вспомнила кинофильм «Взрослые дети», который смотрела недавно. Отца и мать в фильме играли чудесные актеры Грибов и Федорова. И они вот так же, как они с Михаилом Ивановичем, ждали ночью свою дочь. Та явилась с парнем и объявила, что они поженились. Полагалось как будто смеяться, а смеха в зале не было. Юлии Павловне тяжело было смотреть эту комедию. В самом деле, что смешного в том, что старики лишились покоя, ожидая дочь? Что смешного в том, что дочь и зять с ними не считаются, не уважают их? Неприятны были вопреки замыслу авторов фильма молодые люди — развязные, ультрамодные и, безусловно, жестокие к родителям. Умным актерам, Грибову и Федоровой, талант не позволил играть человеческую драму как комедию. Потому и не было в зале смеха. И не случайно в эту бессонную ночь Юлия Павловна вспомнила эту невеселую комедию. Сегодняшняя ночь отняла у нее несколько лет жизни. Вся душа изнылась.

А утром, как всегда, Юлия Павловна пошла на работу. Понедельник — всегда тяжелый день в больнице. У больных накапливается много жалоб, вопросов. Да еще погода слякотная. В такую погоду обычно обостряются болезни.

Высокая, статная, уверенная, только несколько бледнее обычного, Юлия Павловна входила в палаты, улыбалась больным, ободряла их добрым словом, а сама думала, предполагала, терзалась: «Так все-таки где же Ляля?»

По скромности тетя Катя никогда не хвасталась тем, чем мысленно гордилась. Она считала непристойным хвалиться своими детьми или достатком. Но, кончая трудовой день и укладываясь спать, она потихоньку шептала слова благодарности жизни. Слава богу, все тяжелое осталось позади: вдовья жизнь с сорок первого года с двумя малолетками, голод, обида и непосильный труд. А сейчас-то какая благодать! Живет она самостоятельно. Получила комнату в новом доме, на втором этаже. Комната большая, светлая, с двумя окнами.

Эту комнату тетя Катя выслужила своим многолетним трудом. Санаторий, где она теперь работает кастеляншей, можно сказать, своими руками строила. На носилках таскала кирпич и цемент под фундамент, а потом на первый, второй и третий этажи. Ей в ту пору было уже за сорок! Работала она не только на стройке! Вечером то постирает кому-нибудь или на огороде у дачников подработает. Детей-то кормить, обувать-одевать надо!

Ну да что прошлое вспоминать! Вытянула. Зато когда для работников санатория дом построили, тете Кате в первую очередь комнату дали. А в скором времени дочка замуж вышла, за шофера санатория. И тетя Катя осталась жить в комнате с сыном Пашей. У тети Кати и внуки от дочери уже есть, здоровенькие да ладные. Когда она идет с ними по поселку, не скрывает своей гордости и ликования.

И все же главная гордость и радость тети Кати — это ее сын Паша. Он всегда жил в ее сердце и помыслах, о нем она постоянно думала и заботилась. Свою особую привязанность к сыну тетя Катя объясняла тем, что он родился сиротой (отец за несколько дней до рождения сына погиб на фронте), и тем, что он младший, и что в детстве много болел. Паша учился и жил в ремесленном, и тетя Катя к воскресенью, когда сын приезжал к ней (тогда она жила в общежитии), старалась накормить его получше, повкуснее. Когда Паша был в армии, она вязала для него варежки, теплые носки, собирала посылки. В ее сердце он всегда был с ней. И будто все свои силы и соки тетя Катя перекачала в сына. Она в пятьдесят три года выглядела старухой, зато Паша вырос всем на удивление — высокий, широкоплечий. Из армии писал: «Мама, я тут правофланговый». Ну еще бы!

В армии Паша окончил десятилетку. После демобилизации его сразу взяли механиком в гараж санатория. А летом он сдал экзамены в институт, на вечернее отделение. И теперь вот студент!

Конечно, Паше трудно и работать и учиться. Ну да ведь силы молодые!

К возвращению Паши из армии тетя Катя купила новую мебель: кровать с пружинным матрацем, диван, стол, четыре стула, шкаф платяной с зеркалом. Все как у людей.

Конечно, на одно жалованье не сделать бы всего. Но тетя Катя здоровьем, слава богу, не обижена, и она подрабатывала. Работу тете Кате искать не приходится. Больные санатория и врачи всегда к ней идут — кому постирать, кому погладить: «Тетя Катя, пожалуйста, очень прошу вас…»

Служащие санатория всегда шли к тете Кате и со своими бедами. Тетя Катя умеет внимательно слушать. Отведет человек душу, расскажет все как есть тете Кате, и вроде ему легче, спокойнее становится.

А сама тетя Катя с некоторых пор стала пожестче, потверже. И причины тому были серьезные. Год назад ее избрали народным заседателем в суд. Тетя Катя, когда выдвинули ее кандидатуру, страшно удивилась:

«Да что вы! Да какая моя грамотность? Я и газе-ты-то редко читаю, все больше радио слушаю. Не согласна я, не справлюсь».

А народ не принял ее отказ, и за тетю Катю все, как один, проголосовали!

С тех пор в жизни тети Кати многое изменилось. Всегда и все звали ее тетей Катей. А теперь стали величать — Катерина Ивановна или товарищ Орехова. И, заседая в суде, тетя Катя поняла, что одной добротой не обойдешься. Хулиган какой или вор требуют строгости. Рада бы иной раз простить, а надо наказать, чтоб другим неповадно было. Так думает судья, так и по статьям закона получается, так и Катерина Ивановна решает. Хоть душа и ноет, жалеет, а ничего не поделаешь.

Одно расстроило тетю Катю: народный заседатель, оказывается, работает всего две недели в году. Только попривыкла — перерыв на год.

К старости люди мрачнеют. А у тети Кати мягкая, счастливая улыбка не сходила с лица. Все-то у нее хорошо, все-то у нее ладно. Одно беспокоило: когда и на ком сын женится. Она-то сживется с любой невесткой. Был бы счастлив сын!

Втайне тетя Катя надеялась, что Паша женится на Гале — дочери медсестры санатория. Сама Галя тоже окончила курсы медсестер и уже работает в больнице. Она так же, как Паша, вечером учится, но только не в автодорожном, а в медицинском институте. Девушка — глаз не отведешь, до чего хороша! Стройная, с лица красивая, глаза как смородинки! От такой и внуки красавцы будут. Паша до армии поглядывал на Галю, и та как будто интерес к нему имела. И после армии встречаются, в кино вместе ходят, прогуливаются иногда.

Ляля познакомилась с Павлом на вечеринке. Ее туда пригласил Дима, в которого Ляля была влюблена.

В тот вечер Ляля обиделась на Диму. Он не оказывал ей того внимания, на которое она вправе была рассчитывать. Полчаса разговаривал с какой-то девушкой, потом возился с проигрывателем. Тогда-то Ляля и заметила Павла.

Чем он привлек ее, трудно сказать. Танцевал он плохо, ничего остроумного и вообще интересного не сказал, одет так себе. Но он был явно свободен, скучал и, когда Ляля подсела и заговорила с ним, весь вспыхнул, польщенный ее вниманием.

Павел танцевал только с Лялей и весь вечер не отходил от нее. А она изредка посматривала на Диму, которого явно задело ее поведение, и старалась еще больше очаровать Пашу.

— Вы любите музыку? — спросила она его.

— Ну еще бы! Я очень люблю песни.

— Нет, я про серьезную музыку спрашиваю. Баха любите? А Вебера?

Паша густо покраснел.

— Я в музыке не силен. Не разбираюсь, в общем.

— Хотите, пойдем в консерваторию на симфонический концерт?

— Ну конечно!

А Ляля со злорадством думала о Диме: «Что, понял теперь? Я без тебя скучать не буду!»

Друг Димы Ваня Белов поставил пластинку с финской песней «Рулой». И при словах: «Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло» — многозначительно подмигнул Диме. Ляля окончательно разозлилась, потому что в ответ Дима улыбнулся Ване.

Время медленно, но верно делает свое дело. Проходит у людей гнев, и вдруг все начинает представляться в ином свете.

С каждым днем Михаил Иванович и Юлия Павловна находили все больше оправданий поступку Ляли; глупа, неопытна, фактически себе же хуже сделала. А когда они наконец увидели Пашу, то и совсем с замужеством дочери примирились. Оба они боялись, что Ляля выскочила замуж за какого-нибудь стилягу, тунеядца, маменькиного сынка. А она выбрала, оказывается, человека трудолюбивого, умного, толкового, рассудительного. И наружность зятя понравилась. Парень складный, рослый, с мужественными чертами лица. Понравился Паша и Вовке. В нем он нашел безотказного партнера в шахматы, с ним он мог разговаривать положительно обо всем: о победах гребцов, борцов, штангистов, боксеров на Олимпиаде. Ведь до Паши в доме поговорить по душам было не с кем! Мать шахматами и спортом не интересуется. Отец приходит поздно, усталый. О Ляльке и говорить нечего! Та только вечеринками, прическами и маникюром интересуется. А теперь для Вовки наступила прямо мировая жизнь.

Знакомство с тетей Катей состоялось незадолго до свадьбы. И обе стороны остались довольны друг другом. Ласковость тети Кати, ее доброта подкупили родителей Ляли. И тетя Катя была довольна, что породнится с хорошими, образованными людьми.

Что бы там ни было, а день свадьбы был назначен, и жить стало хоть и хлопотно, но весело.

Вся лишняя мебель из комнат вынесена на площадку и к соседям. В спальне и столовой расставлены столы. На белых скатертях приборы, вина, закуски. Комната Ляли подготовлена для танцев — там совсем пусто. Только в углу стоит столик с радиолой.

Уже ждут гостей. Ляля в белом платье. Она очень хороша сегодня: глаза блестят, на щеках яркий румянец, тонкая, изящная.

Паша в черном костюме, в модных ботинках, в новой белой рубашке с туго накрахмаленным воротничком. Он чувствует себя скованно, головы не поворачивает, будто шея у него в гипсе. Павлу неловко и досадно, что не успел справить новый костюм. Брюки широковаты, двадцать шесть сантиметров внизу, а Ляля сказала, надо двадцать.

Михаил Иванович, тоже в парадном черном костюме и белой рубашке, носит из кухни тарелки, расставляет на столах. В кухне Юлия Павловна, тетя Катя и ее дочь Надя, раскрасневшиеся, нарезают закуски, украшают салаты.

Вовка проигрывает пластинки и кладет их в определенном порядке. Его обязанность — музыка для танцев. Делает это он с независимым видом, стараясь казаться безразличным к такому делу, как свадьба.

— Подумаешь, событие! — сказал он Ляле. — По Москве ежедневно справляется в среднем триста свадеб. А в праздничные дни — до трех тысяч. Хочешь, покажу журнал, где это написано?

Но, конечно, Вовка, как и все в доме, настроен торжественно.

Звонок! Ляля и Паша подбегают к двери, встречают первых гостей, принимают поздравления и подарки.

И опять звонок! Молодые встречают новых и новых гостей. Ляля и Паша уже не знают, куда класть свадебные дары. Пожилые люди приносят нужное в хозяйстве; ножи с вилками, рюмки, сервизы, вазы, даже кастрюли. Молодые дарят игрушечных зверушек, голышей в ванночках, цветы. Кто-то принес репродукцию картины «Неравный брак». Этот подарок всех развеселил.

Словом, свадьба началась!

За стол уселись как положено: в центре — молодые, рядом с Пашей его мать — Катерина Ивановна, рядом с Лялей Юлия Павловна и подле жены Михаил Иванович.

Не раз думал Михаил Иванович о том, что скажет на свадьбе. Но вот налиты бокалы, все хотят скорее выпить, начать веселье, и он чувствует, вряд ли кто захочет слушать его умную, длинную речь. Он решает не задерживать старт к веселью. И Михаил Иванович громко произносит:

— За здоровье молодых, за их счастье! — и выпивает свой бокал.

Все подняли свои бокалы, чтоб чокнуться с молодыми, с родителями. Кто-то закричал: «Горько!»

Начался шум, смех. Кто-то стал закусывать, кто-то уже налил по второй. Как принято, единодушно выпили бокалы за родителей Ляли, за мать Паши. Тетя Катя прослезилась от внимания. «Да! Свадьба не собрание», — подумал Михаил Иванович.

Но вот в соседней комнате заиграла музыка, Ляля и Паша встали из-за стола. Вместе с ними поднялась вся молодежь.

Юлия Павловна и тетя Катя снова хлопотали: собирали грязные тарелки, уносили их в кухню, мыли, расставляли чистые. От усталости за день, от выпитого вина ноги их уже плохо двигались, но об отдыхе и думать было нечего!

Сестра Паши, Надя, продолжала чинно сидеть за столом. Надо бы помочь по хозяйству, да нельзя оставить без присмотра мужа. Никита Иванович, муж Нади, добрый и работящий человек, имел недостаток: выпив не в меру, становится скандалистом.

В сложном положении оказалась и тетя Зина. Дядя Федя начисто забыл о режиме, о больной печени. Тетя Зина сидела рядом с ним, отодвигая налитые рюмки, не позволяла ему есть жирного. Но ведь надо же помочь по хозяйству!

— Смотри, Федор! Не смей пить и объедаться! Будет приступ — не подойду к тебе!

— Зиночка! — ответил дядя Федя. — Да разве ж я…

Михаил Иванович сидел веселый, счастливый и остроумный — душа общества. Оставшиеся за столом придвинулись поближе к нему. Он провозглашал тосты один интереснее другого, рассказывал веселые истории.

А Ляля чувствовала себя королевой бала. Молодые люди считали за честь танцевать с новобрачной. После танца партнер подводил ее к Паше. Но Паша танцевал мало.

Чаще других Лялю приглашал Димка. Был он высокий, стройный, держался уверенно, танцевал прекрасно. Он и Ляля были хорошей парой, и это всем бросалось в глаза.

Паша начал хмуриться. Вовка, недолго думая, решил прийти ему на помощь. Когда Ляля вышла с Димой на очередной танец, взял и остановил радиолу. Но сразу нашлись помощники, и музыка зазвучала снова, и Ляля опять шла в паре с Димой. Тогда Вовка пошел наперерез танцующим и нарочно наступил Ляле на ногу. Та сердито толкнула его и продолжала танцевать.

Забеспокоилась и Юлия Павловна, когда посмотрела на танцующих. Она вообще была против того, чтоб приглашать на свадьбу Диму, но Ляля настояла на своем. Теперь, пожалуйста, любуйтесь: Дима прижимает к себе Лялю, а Паша одиноко стоит в сторонке!

Когда танец кончился, Юлия Павловна подошла к дочери и тихо сказала ей:

— Перестань танцевать с Димой. Иди к мужу.

Ляля посмотрела на нее удивленными глазами, но Юлия Павловна видела, что удивление это искусственное.

— Если еще хоть раз пойдешь танцевать с Димой, я его выгоню!

Ляля капризно пожала плечами. Вероятно, Дима догадался, в чем дело: он не приглашал больше Лялю.

Если не считать этого эпизода, свадьба прошла хорошо. Как обычно все свадьбы.

Тетя Катя долго потом рассказывала своим сотрудникам и соседям, как весело было на свадьбе сына, какие хорошие у нее сват и сватья, какая нарядная была невеста и какие богатые подарки получили молодые.

После свадьбы Ляля и Паша стали жить за городом, у Паши. Ляле там больше нравилось. Свекровь всегда была приветлива и, как думала Ляля, охотно уходила ночевать к дочери. И уж, конечно, никаких замечаний она не делала. Пожалуй, это больше всего и подкупало Лялю.

Павел вставал в семь утра, тихо одевался, чтоб не разбудить Лялю, шел в кухню, там наскоро что-нибудь съедал и уходил на работу.

Ляля просыпалась часов в десять, полчасика нежилась в постели, затем вставала и прежде всего накручивала на бигуди волосы. Каждый день в ней боролись два чувства: желание выпить чаю, съесть чего-нибудь горячего и отвращение к кухонным делам, необходимости разогревать еду, мыть посуду. Обычно она съедала бутерброд, яблоко или апельсин, припасенный для себя, и принималась сосать конфеты, которые очень любила и всегда держала про запас в сумке. Затем она брала какую-нибудь книгу и ложилась. Иногда засыпала снова и так крепко, что приходившие домой в обеденный перерыв Паша и тетя Катя заставали ей крепко спящей. Она поднималась, вялая, недовольная.

Тетя Катя поначалу подозревала, что Ляля больна, и этим объясняла образ жизни невестки. Она не могла даже заподозрить человека в такой непостижимой лени.

Тетя Катя быстро разогревала обед, Ляля ставила на стол тарелки, ножи и вилки. Втроем они обедали. Тетя Катя относила грязную посуду в кухню и всегда говорила:

— Ты, доченька, не возись с посудой, тебе заниматься надо. Я приду с работы и вымою. Мне все равно возиться, на завтра обед готовить.

Сын и мать спешили на работу. Павел целовал Лялю, договаривался, где встретится с ней вечером в Москве, после занятий, чтобы вместе ехать домой. Ляля снова оставалась одна. И начиналось таинство, при котором никто и никогда не должен был присутствовать.

Прежде всего Ляля снимала бигуди и начесывала волосы так, что сооружение на голове доминировало над лицом и шея становилась тонюсенькой. На лоб до самых глаз спадала челка. Такая прическа была последним криком моды.

Покончив с прической, Ляля начинала «делать» лицо: подкрашивала брови и ресницы. Краски брались разные, смотря по настроению или в соответствии с цветом платья, которое Ляля намечала надеть: то черная, то коричневая, то голубая. Мать и отец выговаривали ей за это. Но теперь кто посмеет делать замечание?

Перед зеркалом Ляля могла просиживать часами. Она рассматривала ресницы, каждый неуместный прыщик, меняла выражение лица. Лицо ее становилось то томным, то удивленным, то смеющимся, то серьезным, то тоскливым. Когда мимическая тренировка кончалась, Ляля одевалась и шла к поезду с выражением уже неподдельной скуки.

По дороге она начинала вспоминать, какие же сегодня занятия? А вспомнив, убеждалась, что необходимые тетради она как раз и забыла. Возвращаться было уже далеко, и лекции ее не пугали. Она боялась семинарских занятий, когда преподаватель мог обратиться к ней с вопросом. Если такая опасность была вероятной, она принимала решение не идти в институт и прикидывала, как ей провести это время. Пойти к Ире, которая учится на дневном и во второй половине дня обычно дома? Не стоит, пожалуй. Мать Иры почему-то ее не любила. В кино? Она не знает, хорошая ли картина идет. Пошататься по ГУМу! Пожалуй, лучше всего. Она получила от родителей деньги и искала модную вязаную кофточку.

Когда Ляля жила у родителей, мать контролировала ее время. А Пашу совсем не беспокоило безделье Ляли. Плохо учится? Ничего! В сессию экзамены сдаст, она способная. Не помогает по дому матери? Подумаешь! Все так.

Паша боялся одного: измены Ляли. Паше постоянно казалось, что Ляля глядит на незнакомого мужчину зовущими глазами, такими, какими она смотрела на него в первую встречу. Если Ляля опаздывала домой или вдруг Павел узнавал, что она не была в институте, бывал неприятный разговор, переходящий в ссору.

— Ты мне врешь! Не верю я тебе! — заявлял Паша.

Ляля пожимала плечами и, зевая, отворачивалась. Пашу это бесило.

— Ты обязана мне сказать, где ты была! Где?

Сегодня подобный разговор начался еще в поезде, когда они возвращались вечером из Москвы, и продолжался дома. Ляля хочет спать, а Паша не отстает. Голосом мученицы она говорит:

— Отстань! Я же сказала, что у Иры была.

— Зачем ты к Ире ходила? Почему не пошла на занятия? Не морочь мне голову! Опять кого-нибудь соблазняла: «Бах, Бетховен!» Да ты музыкой совсем не интересуешься! Не та музыка тебе нужна! Ну так где ты была? Почему пропустила занятия в институте?

— Не хотела — и все! Захочу — и совсем брошу учиться!

— Почему бросишь? Что тебе мешает учиться? Ведь ты дома ничего не делаешь!

Ляля молчит.

— Врешь ты все! Ты со своим Димкой свидания устраиваешь!

Ляля пожимает плечами и молчит.

— Почему ты молчишь? Что у тебя за манера отмалчиваться?

— А потому, что говорить бесполезно.

— Хорошо. Если правда, что ты была у Иры, поедем завтра к ней вместе, и я спрошу.

— Никуда я не поеду.

— Потому что ты там не была!

— Ну хорошо! Не была!

— Где ты шатаешься вечерами? — уже кричит Паша. — Каждый день говоришь, что уезжаешь на занятия, а твоя подружка по институту, Светка, сказала мне, что у тебя много пропусков! Где же ты проводишь время? Скажи.

— Светка знает, что ты ревнуешь! Вот и сказала назло! Больше я тебе ни слова не скажу!

И действительно, сколько Павел ни задавал после этого вопросов, ни на один не получил ответа. Так бывало не раз. И Паша знает, что может спрашивать хоть сутки, Ляля не ответит. Что за человек!

Они молча ложатся спать. Неприятности вытесняются новыми чувствами… Но осадок от ссор остается.

Юлия Павловна видела, что не клеится у Ляли жизнь с Павлом. И Вовка ее беспокоил. Трудный мальчишка стал. С Лялькой неладно вышло, как бы и этого не проворонить! А работы столько, что вздохнуть некогда.

Михаил Иванович успокоил жену и обещал заняться сыном.

В выходной день Михаил Иванович предложил Вовке совместную прогулку. Тот удивленно посмотрел на отца и сказал иронически:

— Под ручку или рядышком?

Михаил Иванович рассердился:

— Ты что это, смеешься? Почему я не могу погулять со взрослым сыном?

— А что мы с тобой делать будем?

— Ничего не «делать»? Я тебя гулять зову.

— А мне скучно просто гулять. Ты лучше с мамой погуляй.

Да, действительно парень отбился от рук. Ему, видите ли, скучно с отцом! И нет, чтоб деликатно отказаться, не обижая отца… Ан нет! Насмехается. Да и сам я хорош! Не заметил, как сын перерос «прогулочки за ручку». Надо чем-нибудь заинтересовать парнишку. А чем? Когда? Уезжаешь из дому в семь утра, возвращаешься в девять, в десять вечера. Перекусишь — ив постель.

И что значит заинтересовать? Вовка давно уже интересуется всем на свете. Надо контакт с ним установить. А. как установишь? Слишком разные интересы, разные взгляды. Когда Вовка говорит о футболе, отцу скучно. А когда сын, прочитав газету, начинает критиканством заниматься — то не так, это неправильно, он возмущается: молоко на губах не обсохло, а туда же, со своим мнением! Бывает, что Михаил Иванович и сам думает так, как Вовка. Да разве можно говорить откровенно с мальчишкой? Как все это осядет в несформировавшемся мозгу? Приходится уходить от прямых ответов. Подрастешь, мол, во всем разберешься, а пока учись и тому подобное. А парень он умный, любознательный.

Каждый полет в космос, к примеру, Вовка воспринимает так горячо, будто сам летал в ракете и стал победителем. Однажды Михаил Иванович похвастался перед сыном:

— А мы, то есть наша фабрика, тоже одну вещичку делали для полета в космос!

— Какую? Папка, скажи!

— Да просто одну из многих тысяч деталей.

— А! — разочарованно протянул Вовка.

Нет, Вовку не интересовали детали! Он станет конструктором космических кораблей. Как тот Главный, которого не называют по фамилии. А может, Вовка сам станет космонавтом! Ему и слава и почет. Вон как встречали Гагарина! На Красной площади! А может, заняться космобиологией? Ведь нельзя же посылать людей в длительные полеты в космос, не изучив, как там будет чувствовать себя человек. Или животные, растения, которые космонавты возьмут с собой.

Вовка раздумывал, иногда делился своими планами с отцом. И оказывалось, что Михаил Иванович на вопросы сына не мог ответить.

— Мне, сынок, всю жизнь приходилось иметь дело со строительством жилья, мостов, дорог, а теперь вот с мебелью. На небо и смотреть было некогда. Какой там космос! Еле управились с разрухой после гражданской войны и Отечественной. Зато вам теперь легче жить, веселей.

Юлия Павловна высказывалась более резко:

— Космос! Мало у нас на земле дел? Посмотри, какая теснота в больницах! Все коридоры кроватями заставлены. Разве это дело? Медикаментов иногда необходимых в аптеках нет.

— Ты только о больнице и думаешь! — возмущался Вовка. — Что же, из-за твоих больных полеты прекратить? Очень интересно тогда жить будет! Нет уж, мамочка, с тобой никто не согласится! Правда, папа?

— Конечно, тут наша мама перехватила малость. Космос — это тоже земное дело.

— Слышала, мамочка! А ты все больница да больница! Подумаешь, очень важно стариков да старушек лечить!

— Глупый ты! — рассердилась Юлия Павловна. — Что же, по-твоему, старики не люди? Да ты всем обязан этим старикам. Вот твой отец — старик. Так что ж, если заболеет, не лечить его? А меня? На свалку? Как в давние времена у северных народов? Оставить старого человека на дороге в зимнюю стужу? Дикарь ты.

— Подожди, подожди, мать. Он ведь сгоряча, а ты всерьез все принимаешь.

Вовка повернулся к окну и молчал. Ну конечно, он понял, что переборщил. Михаил Иванович подморгнул Юлии Павловне и продолжал примирительно:

— Ты, сынок, зря так о стариках говоришь. Вдумайся, кто такие наши старики. Это бойцы Красной Армии времен гражданской войны, ее командиры и комиссары, такие, как Чапаев, Фрунзе, Щорс. Это бойцы Отечественной войны. Военные врачи, как твоя мать. Все, чем ты восторгаешься, — это дела стариков. Недавно мне попались стихи. Я даже их наизусть выучил. Слушай:

— Вот что такое старость! Знаешь, кто такие стихи сочинил? Светлов! Его «Гренаду» сам же поешь. И мать, видишь, расстроил! Ты с ней все же повежливей разговаривай.

Вовка посмотрел на Юлию Павловну. Если Вовка видел, что мать действительно обижена, он подходил к ней, отделывался шуткой: «Не обращай на меня внимания! Я же недовоспитанный». Мать улыбалась, и мир восстанавливался. А сейчас она даже и не очень сердитая. Понимает, что он вовсе не думал плохо о стариках. Он о них вообще не думал.

Однажды поздним вечером к Батовым неожиданно пришел Павел.

— А где Ляля? — спросила Юлия Павловна.

— Не знаю. Мы с ней разводиться хотим. Не любит она меня. Я для нее слишком прост. Она интеллигенция, а мы люди простые. И мать моя, и я.

— Что ты говоришь, Паша? Поссорились — помиритесь.

— Нет, не помиримся мы. Ляля меня не любит. — И Павел заплакал.

Михаил Иванович кивнул жене, чтоб она вышла.

Часа два Михаил Иванович убеждал Павла, что Ляля его любит, что размолвка у молодых — дело обычное, что надо только проявлять друг к другу больше терпения и понимания. Павел уехал домой успокоенный, а Михаил Иванович, наоборот, разволновался. Он узнал от Павла, что Ляля не учится, ее отчислили из института за неуспеваемость, за систематические пропуски занятий.

Михаил Иванович решил пока скрыть случившееся от жены и сам поговорить с Лялей. Может, удастся что-то поправить?

Ах ты, боже мой! Недаром говорится: «Если бы молодость знала!» Сколько судеб исковеркано, сколько горя пережито, сколько не сбылось радужных надежд, и все потому, что в молодости делается много ошибок! Ну вот, например, Ляля. Вышла замуж, не подумала. Павел — хороший, добрый человек. Но они действительно слишком разные люди, по-разному смотрят на жизнь. Если б Ляля любила Пашу так же, как он ее, все бы обошлось. Каждый в чем-то пошел бы на уступку. А так, наверное, быть разводу! А что потом? Найдет ли Ляля другого мужа? А вдруг пройдет молодость и она останется одинокой?

И другая беда — потеряла институт. Сколько было трудов положено, чтобы ей поступить, сколько волнений, сколько было радости, когда ее зачислили! Что же теперь? Останется без специальности?

— Ты пойми, дурочка, — нежно убеждал Лялю Михаил Иванович при встрече. — Паша очень хороший человек, любит тебя. Если ревнует, успокой его. Семейная жизнь — штука не простая. Займись хозяйством, веди себя как полагается, не давай повода для ревности.

Ляля, опустив глаза, молчит. Слышит ли она, что говорит ей Михаил Иванович?

— Ну и насчет учебы. Оказывается, тебя исключили? Почему же ты от нас все скрыла? И что теперь собираешься делать?

Ляля опять не отвечает. Но вот она заплакала. От обиды? От жалости к себе? Или от того, что ее изобличили во лжи и ей стыдно? Михаилу Ивановичу стало жаль Лялю. И вдруг он увидел, что по щекам Ляли текут черные слезы. Ляля поймала удивленный взгляд, догадалась, в чем дело, и стала носовым платком осторожно промокать глаза, словно чернила промокательной бумагой.

Михаил Иванович растерялся.

— О чем, бишь, я говорил? Ты, это самое, подумай. Очень мать будет огорчена.

На том и кончился разговор.

…Когда Юлия Павловна узнала, что Ляля исключена из института, она заплакала. Михаил Иванович попробовал ее утешить, но сквозь рыдания она просила:

— Прошу, не утешай меня. Мне от этого еще хуже.

А на другой день у Юлии Павловны повысилось давление, и она целую неделю пролежала в постели. Хорошо, что не было Ляли. Иначе Юлия Павловна не избежала бы бурной ссоры с дочерью. Всю горечь своих мыслей она излила перед Михаилом Ивановичем.

— Она всю жизнь обманывает меня, а я всю жизнь поддаюсь обману. Девочкой была — убегала из школы с уроков и гуляла по улицам. Приходит домой с невинным взором. Спрашиваю: «Ну как в школе?» Отвечает: «Ничего, как обычно». А на другой день звонит учительница, беспокоится, почему Ляля не была на занятиях, не заболела ли. Ведь, ты помнишь, и наказывала ее, и по-доброму просила: «Говори мне правду, только правду. Если что-то сделала, признайся, я все пойму, прощу, только будь откровенна». Нет, обязательно обманет! Вот и теперь, мы ей каждый месяц пятьдесят рублей давали, вещи покупали— только учись. Себе во многом отказывали. Каждый раз спрашивала, как дела в институте. «Хорошо», — отвечала и даже глаз не опускала. Знаешь, когда я смотрю на ее лживые глаза, поневоле вспоминаю ее отца. Она на него очень похожа. Видно, и характер его унаследовала. Что ты удивляешься? Ты что, веришь, что никакой наследственности нет? Что человек родится «ни хорошим, ни плохим»? Наивно так думать! Черты лица наследуются, фигура, привычки, передаются характер, склонности… И вот тут-то я виновата… Да, да. Не сумела развить хорошее и приглушить плохое…

Когда Ляля наконец-то появилась у родителей, она сказала матери, что беременна.

И все опять вдруг стало оцениваться иначе. Возможно, удастся восстановиться в институте, взять «академический» отпуск. А если не восстановят? Ну что ж, будет растить ребенка… Но бесспорно: ребенок свяжет семейную жизнь Ляли и Павла.

В старости человека всегда тянет в те места, где он родился, провел детство, где впервые увидел зеленый лист, белый снег, где узнал своих первых друзей и подруг. Почему так? Почему в старости так неудержимо тянет в родные места? Юлия Павловна не могла этого себе объяснить, но о поездке в родные края думала давно и в очередной отпуск твердо решила туда поехать. Потом будет труднее: ведь у нее появится внук или внучка.

Как только Юлия Павловна оказалась в вагоне, на нее нахлынули воспоминания.

Трудное у нее было детство! Юлия Павловна выросла в многодетной семье. Жили в деревне, надела земли отец не имел и занимался ремесленничеством. Он красил крестьянские холсты, а краски добывал из коры деревьев. Старшие дети — а всего в семье родилось тринадцать детей — в ту пору всегда ходили с синими от краски руками. Потом отец приобрел чесальную машину и брал в расчес овечью шерсть. Чесалка стояла летом в сенях, а зимой в избе.

Когда отец умер, у матери оставалось восемь живых детей (от года до шестнадцати лет) и пять могилок, разбросанных по разным деревням Козловского уезда, как назывался тогда Мичуринский район. А разбросаны могилки были потому, что в поисках лучших заработков семья кочевала из одной деревни в другую.

О чем бы ни вспоминала Юлия Павловна, перед глазами вставала мать. Сколько в ней было силы, энергии, бодрости. Вырастить такую ораву детей! И она не просто вырастила, но и «вывела в люди», как ей говорили.

Мать была высокая, дородная и крепкая женщина. Всякая работа у нее спорилась. Юлия Павловна не помнит свою мать без какого-либо дела в руках. То она кормит ребенка, то работает на огороде, то стирает, то идет на речку полоскать белье, то крутит чесальную машину. Если зашла родственница или соседка и надо поговорить, она берет в руки вязанье. Мать все успевала делать для своей многочисленной семьи и даже выбирала время сходить за грибами или орехами.

И все дети начиная с пяти лет посильно трудились — кто нянчил младших, кто работал на чесалке, кто кур стерег, кто яйца на базар в Козлов отвозил, кто по найму у помещика работал. Но при этом главную цель в жизни мать видела в том, чтобы дать детям образование. Сама она с трудом могла нацарапать письмо, и перед ней маячил один свет — видеть своих детей учеными. Учеными она считала тех, кто оканчивал училище, дающее право стать учителем приходской школы. Достижение этой цели было необычайно сложным. Надо было вносить плату за обучение и одеть счастливчика — все это удавалось сделать за счет подтянутых животов всей семьи. Молоко от своей коровы пили только малыши, а яйца от своих кур ели только в пасхальные дни или при болезни.

Только двоих детей удалось матери сделать «учеными». Но стремление к получению знаний было привито детям, и уже при Советской власти все — и младшие и старшие мальчики и девочки — получили среднее образование. Мечта матери сбылась: «неучей» в семье не осталось. Теперь из всей семьи уцелели трое — Юлия Павловна, брат и сестра. Остальных унесли война и болезни.

Есть старая русская пословица: ребенка вырастить — что храм построить. Народ сложил эту пословицу, когда все строилось самыми примитивными средствами, строилось годами, десятилетиями. Вспоминая эту пословицу, Юлия Павловна думала, что теперь, при новой технике, сооружения воздвигаются легко, а вырастить человека стало, пожалуй, не легче, а труднее.

Из родильного дома Ляля приехала к матери. Тетя Катя звала к себе. Но как там справишься с ребенком? Газа нет, комната одна на троих. А здесь у Ляли отдельная комната. Вовка снова поселился в проходной.

Новый человек по имени Оля полностью завладел вниманием семьи.

Михаил Иванович и Юлия Павловна стали называть друг друга дедушкой и бабушкой. Тем самым они как будто сами определили свою главную задачу в семье. Оба они с такой нежностью относились к внучке, какой не было у них даже к своим детям. Недаром сложена и такая пословица: «Сын — орешек, внук — ядрышко».

Бабушка! В обычном, издавна сложившемся понимании— это старый человек, безусловно, уже не работающий, освобожденный от трудных домашних обязанностей. Бабушка погуляет с ребенком, покормит его, спать уложит, сказку на ночь расскажет. Такой и живет бабушка в человеческих представлениях. Так думала и Юлия Павловна, пока сама не стала бабушкой.

Она бабушка. Но она прежде всего врач больницы! Она отвечает за жизнь людей, участвует в общественной жизни, научных конференциях! Она хозяйка дома, жена, мать несовершеннолетнего сына. И теперь вот еще бабушка!

И откуда вдруг появились силы? Как будто в ней припрятана, прибережена была энергия для внучки!

Разве можно доверять Ляле ребенка? Удивительное легкомыслие, неумение обращаться с малюткой, неумение переносить трудности, связанные с материнством. Ну, конечно, трудно и дочери: неспокойные, бессонные ночи. Поэтому Ляля такая вялая днем.

Приходя с работы, Юлия Павловна немедленно, без отдыха, начинала готовить, стирать, убирать. Ляля с радостью уходила из дому за покупками. Хоть часок проветриться, отдохнуть, на людей посмотреть!

Вовка усаживался делать уроки около кроватки Оли. Если кто-то сидел около девочки, она лежала спокойно. Одна ни за что не хотела оставаться и сразу начинала плакать.

Михаил Иванович, как бы поздно ни приходил домой, шел к внучке «побеседовать». Когда Оля стала улыбаться деду, он просиживал около нее почти все свое свободное время. Но Юлии Павловне от этого было не легче. Михаил Иванович не умел радоваться один. Около него обязательно должна была стоять Юлия Павловна или в крайнем случае Вовка.

Все в доме жили Олей, все ее любили, заботились о ней, ласкали ее. Улыбка не сходила со всех лиц. Как много радости приносит в семью ребенок! Но и хлопот много.

Юлия Павловна не жаловалась, но теперь у нее часто болела голова, появлялись боли в сердце. Иногда она проверяла кровяное давление и никому не называла высоких цифр, которые показывал аппарат. Разве можно ей болеть!

Кто по-настоящему помогал Юлии Павловне, так это вторая бабушка — тетя Катя. Та, как придет, наденет принесенные с собой тапочки и фартук — все дела спорятся. Три-четыре часа — и все постирано, убрано. Как только успевает все сделать! Ведь, кажется, и не отходила от внучки, все аукалась с ней да улыбки для себя добивалась.

Когда Ляля перестала кормить грудью ребенка, она заявила, что обязательно начнет учиться, поступит на курсы иностранных языков. Но с кем оставлять ребенка? В ясли отдавать жалко: мала еще девочка, привяжутся болезни. Вот если бы найти хорошую домработницу! Но подходящей домработницы не находилось.

В первый год рождения Оли обе бабушки свои отпуска без раздумий отдали внучке. Дачу не снимали, жили у тети Кати.

Две бабушки, дед, отец ребенка — все опекали малютку, все помогали Ляле нести материнские обязанности. Одно было плохо: Ляля не ладила со свекровью и постоянно высказывала недовольство тем, как она воспитывает ее дочь.

— Ну зачем вы качаете коляску? Оля и без того уснет!

А тетя Катя привыкла качать детей. Так она вырастила своих и считала, что без этого дитя никогда не уснет. Она уже пробовала, девочка начинала плакать. Невестке она перечить не стала, но, укладывая внучку спать, все же потихоньку коляску покачивала.

И еще спор: брать ребенка на руки или нет? Ляля приказывала не брать. Когда ребенок тянулся к ней, она брала неохотно: вечный риск, что ребенок испортит платье. А тетя Катя постоянно брала Олю на руки.

— Ну как не взять, если дитя просит? — оправдывалась она. — У меня сердце-то не каменное. А как она радуется, когда на руки берешь!

Ляля жаловалась Паше:

— По-моему, она все это назло мне делает. Чего ни скажу, все по-своему!

— Да что ты, Ляля! Мама добрая, у нее и в мыслях такого нет. Ты скажи спасибо, что она нянчит Олю. Ведь работает же!

— Что значит «спасибо»? Она бабка — значит, обязана. А какие у нее могут быть другие интересы?

— Да я ничего не говорю. Я только сказал, что она добрая.

— Ну конечно, мама добрая, а я злая! Твоя мама всегда права. Вообще тебе мать дороже жены и ребенка.

Паша считал, что не права Ляля, но матери он говорил уклончиво:

— Ну зачем тебе, в самом деле, качать Олю при ней? Уйдет она — ты и качай. И вообще старайся с ней ладить.

— Я стараюсь, сам видишь. Но ведь с ней как? Не одно, так другое. Все равно плохо! А уж не дай бог, кто скажет, что Оля на меня похожа, — из себя выходит! А что в этом худого?

Отношения Ляли и тети Кати накалились, и однажды Ляля заявила матери:

— Я приеду с Олей в Москву!

— Это в августе-то везти ребенка в город? — ужаснулась Юлия Павловна. — А что будешь делать в городе?

— Тогда пусть она уходит жить к своей дочери. Я одна справлюсь. У нас одинаковые теперь права на комнату.

— Слушать тебя тошно! Ну какие у тебя права на ее комнату? Бессовестная ты! Катерина Ивановна своим горбом заработала эту комнату, а у тебя права? Стыд! Поехала бы ты на новостройку или на целину, дали бы тебе там комнату, вот тогда были бы твои права!

Когда капризничают, скандалят больные, что ж, там недуг, там боль кричит. А Ляля вполне здорова, видит, как свекровь и мать выбиваются из сил, чтобы помочь ей, и принимает все как должное. Стоит Юлии Павловне сделать какое-нибудь замечание — сразу обида, отвернется, перестает разговаривать.

— Ну что ты за человек! — скажет Юлия Павловна. — Какая ты неблагодарная! Сколько сил я тебе отдаю!

— Я тебя об этом не прошу. Сама могу справиться.

— Если можешь, так почему сразу уходишь из дому, стоит мне появиться? Почему все дела на меня взваливаешь? И ребенок и стирка?

— А ты не стирай. Я и сама могу.

— Так ведь это только слова! Всегда ждешь, пока мать или свекровь постирают.

— Да плюнь ты на все, не принимай близко к сердцу! — утешал жену Михаил Иванович. — И белье не стирай. Пусть сама о дочке заботится!

Да, неладно складывалась жизнь в семье Батовых. В старости нужен покой, а покоя нет. Теперь всякий пустяк выводит из равновесия.

Тетя Катя думала-думала и приняла решение уйти на пенсию. Конечно, обидно уходить с работы, где так хорошо к ней относятся. Нет! Об отдыхе тетя Катя не думала. Сыну надо помочь. Некому внучку нянчить. Невестка на иностранных курсах занимается, Юлия Павловна до пенсии еще не доработала. Кому же, как не ей, растить Оленьку?

Как только тетя Катя оформилась на пенсию, Павел на такси привез к матери Олю с ее кроваткой, коляской и всеми игрушками. Кстати, и весна пришла, детям лучше быть на свежем воздухе.

Тетя Катя окунулась с головой в домашние хлопоты. Нешуточное дело. Теперь вся забота о двухлетней внучке на ней. Зато сын доволен. Дочка, которую он очень любит, всегда с ним. А так что же за семья? Живут как цыгане — то в Москве, то здесь. На работе Павлу обещали отдельную квартиру. Ну уж тогда семья как семья будет…

А Ляля часто оставалась в городе. То подготовка к семинару, то общественное поручение на курсах, то устала, то мать больна. Павел был недоволен. Подумаешь, курсы иностранных языков! Ну и что же? Люди учатся на таких курсах после работы, а Лялька не работает. Уж у нее-то достаточно времени для подготовки. Что Юлия Павловна прихварывает — это возможно. Но чтоб Лялька из-за этого дома сидела — вранье. Там Вовка и Михаил Иванович все делают.

Не верит Павел Ляле. Ревнует…

Но, может быть, он действительно неисправимый Отелло, как называет его Ляля? Нет! Дело в том, что Павел чувствует, что Ляля его не любит. Ну и сказала бы об этом откровенно.

А он, Паша, любит Лялю? Когда-то очень любил. Горел своей любовью. Теперь и сам не знает, любит ли. Ляля так неласкова, невнимательна, что всякая любовь может погаснуть.

Однажды в свободный от занятий вечер Павел поехал в Москву, чтоб встретить Лялю и вместе вернуться домой. Он ходил по переулку, мимо здания школы, где помещались курсы. Скоро выйдет Ляля. И она действительно появилась… под руку с каким-то парнем. Не заметив Павла, Ляля прошла к Никитской площади, а не к Арбату, где жила.

Что делать? Идти вслед? Спросить ее, куда она идет? Павел стоял, не зная, на что решиться. И вдруг увидел Валю, подругу Ляли, с которой та недавно его познакомила. Валя вышла из школы. И тоже направилась в сторону Никитской площади. Павел догнал ее и окликнул.

— Ах это вы? — удивилась Валя.

— А где Ляля? — спросил Павел, удивляясь своей хитрости.

— А вы не видели ее?

— Я только что подошел! А где она?

— Сказала мне, что торопится домой, и убежала.

Значит, Валя ничего не знает? Лялька и ее обманывает?

— Вот досада! — сказал Павел. — Разошлись! Я не знаю, к родителям она пошла или на Киевский!

— Она говорила, что за город поедет, — сказала Валя.

Но Павел знал, что Ляля сегодня не собиралась ехать за город. Тут что-то не так!

— На десятичасовой поезд я уже опоздал, а следующий будет через полчаса. Мне делать нечего, я провожу вас, Валечка.

— Пожалуйста, — улыбаясь, согласилась Валя.

Она была очень некрасива, эта Валя, и, видно, не избалована вниманием. Павел взял ее под руку.

— Вы далеко живете, Валечка?

— Совсем рядом. Мой дом на улице Качалова, недалеко от церкви, где венчался Пушкин.

— Ас кем вы живете? Или это нескромный вопрос?

— Да нет, почему же? Я живу одна.

— Потому-то Лялька у вас и занимается часто? Надоедает?

— Ну что вы! Мы с ней очень дружим.

Но какую-то фальшивую нотку в ответе уловил Павел. Или ему это показалось?

Он попрощался с Валей около ее дома. И так, между прочим, спросил;

— Вы на каком этаже живете?

— На самом верхнем.

— Надеюсь, лифт есть?

— Конечно.

В тот момент Павел и не думал, что ему пригодится этот адрес.

Он поехал домой и, как предполагал, Ляля туда не приехала. Значит, заночевала у родителей.

Да, она ночевала там. Об этом на другой день сказал ему Вовка.

— Опять тут бигуди свои разбросала. А почему тебя вчера не было?

— Дела, Вовка!

Надвигались экзамены за четвертый курс. Павел получил отпуск и целыми днями и ночами занимался. Он был даже доволен теперь, когда Ляля оставалась в Москве. Спокойно, ничто не отвлекает. Только с дочкой поиграет немножко — и за работу.

И вот в это время надо же было заболеть Оле! Павел перепугался, когда на градуснике увидел 39,5. Олечка тяжело дышала, металась. Обнаружили это вечером, часов в шесть. Что делать? Где найти доктора?

— Я позову Галочку, — сказала тетя Катя.

Павел промолчал. Неловко как-то. Но что поделаешь? Галя ведь всем помогает. Хотя и не окончила еще медицинский, но у нее большой опыт. И готовится она стать врачом по детским болезням.

Галя пришла. В белом халате, в белой косынке. Павел посмотрел на нее и застыл от удивления.

От нее как будто шло сияние и согревало все вокруг! Мягкая улыбка, осторожные, ласковые движения, тихий, спокойный голос:

— Тетя Катя, поднимите девочку. Вот так. Поверните ко мне спиной. Тихо. Я слушаю… Ну вот, теперь посмотрим горло. Павел, дай чайную ложечку. Тетя Катя, поднесите Олю к лампочке. Ну не плачь, моя умница, ничего. Я и без ложечки вижу. Теперь можно и в постельку. Слушай, Павел, надо достать пенициллин. У девочки воспаление легких. Наша аптека уже закрыта. Поезжай сейчас же в Москву. Вернешься часа через два. Я приду и сделаю укол. Это очень важно — именно сегодня начать уколы.

Павел побежал на станцию. Платформа, поезд, вокзал, троллейбус… Скорей купить пенициллин и обратно. А как же Ляля, мать? Нет, надо Лялю известить. Она, конечно, поедет с ним.

Павел позвонил по телефону. Подошел Вовка.

Ляли дома не было.

Значит, она на курсах. Павел взял такси и через пять минут был уже у школы.

— Очень прошу вас, — обратился он к гардеробщику, — вызовите мою жену Елену Орехову, у нас заболел ребенок.

Гардеробщик вернулся и сказал:

— Нет ее на занятиях. И не была.

Где же она? Может, у Вали? Это совсем рядом. Он за две минуты добежит. Не знает квартиры? Ерунда! Знает, что верхний этаж, этого довольно.

На этаже четыре квартиры. В которой живет Валя Попова? Табличек на дверях нет. Он позвонил в одну из квартир. Вышла старая женщина.

— Валя Попова здесь живет?

— Да. Кажется, дома.

Переваливаясь, она подошла к одной из дверей, постучала и сказала:

— Валя! К тебе пришли.

Дверь минуту не открывалась, потом щелкнул замок, и Павел увидел… Лялю.

— Ты?! — бледнея, сказала она.

Павел вошел в комнату. За столом сидел какой-то рыжеватый парень. Он с испугом посмотрел на Павла. На столе стояла бутылка вина, закуски. Вали дома не было.

Павел повернулся и ушел.

В его душе начисто сгорела любовь.

В тот же вечер Ляля сказала матери:

— Мы с Пашей разошлись. Окончательно. И теперь я буду жить только здесь. Пусть Вовка не лезет в мою комнату.

Юлия Павловна пришла в спальню, где Михаил Иванович, лежа в постели, читал газету.

— Ляля заявила, что окончательно расходится с Павлом. Что будем делать?

— Да ничего. Ложись и не волнуйся.

— Ты думаешь, что говоришь? — возмутилась Юлия Павловна.

— А что думать? Они не первый раз разводятся. У меня от своих дум голова раскалывается! Да и ничем ты не поможешь, думай не думай.

— Ты, может быть, и прав, но не думать я не могу.

Юлия Павловна пошла к Ляле в комнату.

— Вы это давно решили?

— Не очень.

— Может, одумаетесь? А как с Олей быть?

— Возьму ее себе.

Она возьмет себе Олю! А кто будет Олю воспитывать?

Да, она, конечно, разойдется с Павлом. Вышла замуж без любви, захотела избавиться от родительской опеки. Думала, замужем станет свободной. А вышло иначе. Павел уличал ее во лжи, подозревал в изменах. И может, не напрасно?..

Каков итог? Вуз потеряла, мужа потеряла. И Олю оставит без отца. При этой мысли Юлия Павловна заплакала. «Внученька моя родненькая, что с тобой будет?»

А тетя Катя? Бедная женщина! Сколько горя выпало на ее долю от такой невестки!

Как порою несправедлива бывает жизнь к хорошим людям!

Еще утром Юлия Павловна почувствовала боль в сердце. Она приняла нитроглицерин. Боль утихла.

Через некоторое время боль началась снова. Но Юлия Павловна все-таки поехала на работу. Ничего, пройдет! Так бывало уже не раз.

Все это лето она плохо себя чувствовала. Погода стояла знойная, жаркая, с частыми грозами. Юлия Павловна часто ездила за город навещать Оленьку. Она видела, как трудно бывало тете Кате. В отпуск Юлия Павловна так еще и не ушла. А пора бы: ведь осень уже наступила.

Делая обход больных, она вдруг почувствовала слабость. Скорей бы уж день кончился! Можно будет лечь, отдохнуть. Обычно внимательная и терпеливая, она с раздражением выслушивала жалобы больных. Особенно нестерпимо было слушать Анну Осиповну.

Пенсионерка Анна Осиповна проводила не менее трети своей жизни в больнице. Основания для этого, конечно, были: гипертония, непорядок в желчном пузыре. Но независимо от состояния Анна Осиповна считала, что она должна два раза в году по месяцу-полтора проводить в больнице. Помимо действительных болезней, она подозревала в себе множество несуществующих: сахарную болезнь, спондилез, заболевание крови, опухоль в мозгу — а сегодня высказала новое предположение.

Юлия Павловна пыталась ее урезонить:

— Зачем вы придумываете себе болезни?

— А зачем вы на рентген меня направили? Почему вчера снова брали кровь на анализ? А?

Анна Осиповна заодно высказала и другую претензию:

— Почему вы меня не проконсультируете у профессора? Некоторые лежат всего неделю, и у них уже все светила перебывали.

Это был намек на больную из второй палаты — Маро Ашотовну. Ноги у той были отекшие, непослушные. Лицо старческое, все в морщинах, волосы седые. Трудно было поверить, что Маро Ашотовне только пятьдесят лет. Шестидесятилетняя Анна Осиповна казалась много моложе.

Маро Ашотовна ни на что не претендовала, Она вообще жила интересами, далекими от больницы, от болезней. То, что для Анны Осиповны казалось интересным и важным, Маро вовсе не замечала. Целыми днями она читала газеты и журналы. Их каждое утро приносил в палату старший санитар.

Сегодня состояние Маро было особенно тяжелым.

Она задыхалась, глаза у нее потускнели. Юлия Павловна долго осматривала ее и, обеспокоенная, сразу же пошла в процедурную, чтобы передать сестре новые назначения, кислород в первую очередь. И вдруг почувствовала острую боль в сердце и жжение в груди.

— Что с вами? — испуганно спросила сестра.

— Сердце… — еле выговорила Юлия Павловна.

Когда доктор Леонид Михайлович выслушал ее, измерил давление, он твердо сказал: — Вам надо остаться в больнице. У меня в маленькой палате есть свободная койка.

Она не сопротивлялась, на это у нее не было сил. Впервые Юлия Павловна оказалась на положении больной в своей больнице.

— Хорошо, — сказала она няне, которая укладывала ее в постель.

Что хорошо? Почему она так сказала? Ведь плохо! Плохо, что заболела. Но хорошо, что лежит, отдыхает. Не надо идти в магазин, стоять в очереди, не надо готовить обед в душной кухне. Но кто же все это сделает?

Доктора Леонида Михайловича больные любили и верили ему. Вот теперь и Юлия Павловна узнает его не по совещаниям на врачебных конференциях или пятиминутках, а как больная. Первое, на что обратила она внимание, — это неторопливость доктора. Он терпеливо выслушал жалобу ее соседки по палате, обстоятельно ответил на все вопросы и дал успокоительный прогноз.

И все же первым осмотром Леонида Михайловича себя как больной она осталась недовольна. Все-таки он слишком молод. У него не было уверенности в диагнозе. А может, он скрыл от нее истину?

Кровать Юлии Павловны стояла так, что, лежа на правом боку, она смотрела в окно. Против ее окна — хирургический корпус. Под окном растет большое ветвистое дерево, похожее на платан. Под этим деревом и в жару прохладно. Ей сейчас со второго этажа видна лишь его верхушка. Еще у окна — ель. Ее верхушка спокойна, безмятежна. А вот листики березы при малейшем ветерке волнуются. И уже начинают желтеть. Сентябрь!

По небу неторопливо плывут белые облака. Вон то похоже на спящего великана. Минута, другая — небо чистое. И опять проплывает облако, похожее на волчью голову с раскрытой пастью и громадным, круглым, голубым глазом. Вдогонку ему летит гигантская бабочка. А маленькое облачко совсем как белый пушистый медвежонок…

Но бывали дни, когда Юлия Павловна не видела неба. В ней бушевала буря сердечных болей. И тогда она смотрела только в себя. Вместе с болью приходил страх. Особенно было страшно, если это случалось ночью.

После приступа Юлия Павловна лежала обессиленная, с закрытыми глазами.

Деревья, как и люди, по-разному старятся. Уже растеряла все свои листья береза, стоит, помахивая голыми, скучными ветвями. А платан еще красуется всем на диво: каждый лист светился золотом, дерево словно пылает, стоит как символ знойного бабьего лета. Юлия Павловна, несмотря на приказ врача не вставать с кровати, подходила к окну полюбоваться красками осени.

Больничный день тянется бесконечно. Как это Юлия Павловна до сих пор не понимала, что посещение врача для больного целое событие!.. А посещение родных? Большой праздник! С каким нетерпением она ждала прихода Вовки, мужа, Ляли!

Когда она спросила Лялю, как дела с разводом, та ответила:

— Все в порядке. Мы помирились.

Поверила Юлия Павловна Ляле или нет? Не совсем. Она понимала, что теперь все неприятное от нее будут скрывать.

Бывает так: живет на свете человек тихо, скромно, ®не совершая никаких подвигов. Более того, окружающим заметны его недостатки, срывы. Вот таким обыкновенным человеком и жила на свете Юлия Павловна. Но когда она так неожиданно ушла из жизни, не только близкие и родные, но даже просто знакомые почувствовали, что образовалась пустота, которую трудно заполнить, что при жизни не знали они настоящей цены этому человеку.

Сестры и врачи больницы поняли, что лишились умного, чуткого товарища, такого человека^ которому они доверяли свои сокровенные мысли, с которым всегда советовались. Не скрывая своего огорчения, плакали няни, плакали и больные, когда узнали о смерти своего доктора.

В доме, где жила Юлия Павловна, тоже многих огорчила ее смерть. Стали вспоминать, как она всем безотказно оказывала врачебную помощь. Дом был большой, всякое с людьми случалось… Особенно часто к ней обращались лифтерши, дворники, уборщицы. Случалось, от сомнений и подозрения, что тяжко болен, изводился человек. Юлия Павловна послушает жалобу, посмотрит и скажет: «Ничего страшного нет, но исследоваться надо. А пока попейте вот это». И напишет рецепт. И сразу человеку становится легче. Больной спокойно проходит исследования. Люди верили Юлии Павловне. И в этом была большая целительная сила.

Сестра Михаила Ивановича, Зинаида Ивановна, после смерти Юлии Павловны поняла, что невестка была ей роднее брата. С братом они редко встречались, а встретившись, они как-то не находили темы для разговора. Всеми своими горестями и радостями она охотно делилась с Юлией Павловной, зная, что та ее и поймет, и даст хороший совет. Не говоря уж о медицинской помощи. Ни она, ни муж ее Федор никогда в амбулаторию не ходили. Только к Юле, только ей верили. Вспоминая Юлию Павловну, Зинаида Ивановна плачет навзрыд.

Но уж кто действительно осиротел без Юлии Павловны, так это Михаил Иванович. Он никогда не думал, что она может окончить жизненный путь раньше его. Ей было всего пятьдесят лет. Ну повышалось давление. Так ведь это у многих бывает. И вдруг инфаркт! Затем второй, смертельный…

Хорошие слова есть в одной песне: «Опустела без тебя земля…» Михаил Иванович почувствовал себя в полном одиночестве. Одиночество! Оказывается, можно жить среди людей и быть одиноким. У Михаила Ивановича большой коллектив на заводе, сын, дочь. Есть родственники, знакомые. Но ведь он ни с кем не может так откровенно разговаривать, как разговаривал с Юлей. Никто его не поймет так, как понимала она. Никто так не успокоит, так мудро не посоветует.

Он любил ее страстной любовью в молодости, спокойной, но глубокой в зрелом возрасте. Он не знает, сможет ли жить без нее? Она — это половина его души. Да нет! У них была одна душа.

Опустела без тебя земля…

Что же теперь делать? Надо научиться жить иначе. Но разве можно в шестьдесят лет перестроить свою жизнь?

…Михаил Иванович, Вовка и Ляля не вспоминали вслух Юлию Павловну. Сын и дочь знали, что стоит им вспомнить мать — и Михаил Иванович сразу уйдет в свою комнату, и они знали почему: чтобы скрыть свои слезы.

Михаил Иванович думал, что Вовка и Ляля легко перенесли смерть матери. Но он ошибался. Для Вовки это был первый жестокий удар в жизни. Раньше смерть для Вовки была чем-то непонятным, к нему никак не относящимся. Умирали незнакомые, чужие люди. Но, когда он увидел в гробу свою мать, его впервые ужаснула смерть.

Вовка теперь часто просыпался по ночам. И, укрывшись с головой, беззвучно, чтоб не услышал отец, рыдал о самом близком для себя человеке — о матери.

А Ляля? Она тоже была потрясена. Похудела, стала мрачной. Ляля понимала теперь, как она много доставила огорчений матери и как мало принесла ей радости. А что впереди? Развод. Уже назначен день в суде. И как быть с Олей? Дочка встречает и провожает Лялю с полным безразличием. Отвыкла от нее дочь…

Районный суд занимал старый двухэтажный московский дом. Павел пришел раньше назначенного времени, отыскал зал заседаний, где должно было разбираться их дело, сел на заднюю скамью и стал осматриваться.

Комната была небольшая, а мебель громоздкая, старинная, судейская. На небольшом возвышении громадный стол, за ним три кресла с высокими резными спинками: самое высокое для судьи, чуть пониже— для заседателей. Внизу еще один стол поменьше, с креслами — для адвоката и прокурора. Немного в стороне — совсем маленький столик для секретаря. А против двух торжественных столов стояли деревянные скамьи с низкими, тоже резными спинками для подсудимых, пострадавших, свидетелей.

Суд еще не начинался. В комнате стояло и сидело довольно много людей. Все они громко разговаривали.

Вот сидят два парня, один моложе, другой старше, около них милиционер. Женщина с заплаканным лицом ругала парня, что помоложе.

— Тебе, дураку, не пятнадцать суток, а пять лет надо влепить за твое хулиганство! Ты всех нас измучил!..

Заплакал ребенок, и все посмотрели в ту сторону, где молодая мать держала на руках ребенка. Сероглазая юная мать раздевала плачущего ребенка. Она сняла с него шапочку, пальтишко, и ребенок перестал плакать. Вдруг он улыбнулся и протянул руки к одному из подсудимых парней, к тому, что был постарше.

— Па! Па! — радостно залепетал малыш.

Вот, оказывается, кто отец ребенка и муж этой красивой юной женщины!

Мать повернула ребенка к себе.

Женщина, ругавшая младшего парня, спросила:

— Как зовут мальчика?

— Витя, — еле слышно ответила мать.

— Вашему мужу уже двадцать пять, а себе в компанию восемнадцатилетнего взял, — сокрушенно вздохнула женщина.

А ребенок все оборачивался к отцу, радовался, глядя на него, подпрыгивая на коленях матери. На щеках у него красовались две ямочки. И вдруг все, кто был в зале, заулыбались, как будто ничего плохого и не случилось.

— Собирайтесь, пошли! — сказал второй милиционер, выходя из кабинета судьи с бумагами в руках. — Хотите, тут прощайтесь, хотите — внизу.

— Мы проводим, проводим! Как же так? — заплакала женщина, ругавшая младшего парня.

И почти все ушли. В комнате, кроме Павла, остались два мирно беседующих парня и две девушки-подруги. Кто тут разводился, а кто пришел для поддержки — трудно было определить. Ляля заглянула в комнату и осталась в коридоре.

Павел сидел хмурый и расстроенный. Сейчас, когда он смотрел на чужого ребенка, у него защемило, заныло сердце. Их разведут, и он, быть может, потеряет дочку. Ляля назло не отдаст ему Олю. А что делать? Жить с ней он больше не может. Как он мог больше трех лет вытерпеть подобную жизнь? Жена не любила его и даже не пыталась скрывать этого. Пропадала неизвестно где и с кем. Да и дочь она вряд ли любила. Сколько обид и оскорблений натерпелся он за это время?!

Ну что ж, пусть получает свободу. Пусть очередной поклонник станет ее мужем. Теперь любовь перегорела, а без любви и ревности нет.

Вошла Ляля и села на скамейку, на него не смотрит, глаза опущены. Даже поздороваться не может!

Из внутренней комнаты вышли судья — мужчина средних лет и два заседателя — женщина и мужчина.

— Встать, суд идет!

Все встали.

— Орехов Павел Григорьевич здесь? — спросил судья.

— Здесь, — Павел встал.

— Орехова Елена Петровна здесь?

— Здесь.

Судья объявил состав суда, назвал себя и заседателей по имени, отчеству и фамилии. Спросил, доверяют ли суду и нет ли отвода.

Затем стал задавать вопросы Павлу. Сначала о возрасте, образовании, потом по существу.

— Почему разводитесь?

— Она меня не любит, и вообще не сошлись характерами.

— Где познакомились?

— Да так, на одной вечеринке.

— Сколько времени были знакомы до регистрации брака?

— Месяц, — сконфуженно ответил Павел.

— Кто-нибудь мешал совместной жизни?

— Нет.

— Дети есть?

— Да, девочка. Два года.

— Когда фактически разошлись?

— Пять месяцев назад.

— Были попытки примирения?

— Нет. И не может быть.

Те же вопросы были заданы и Ляле. Разница в ответах была только та, что Ляля сказала, что совместной жизни мешала свекровь.

Шел суд, решалась судьба двух молодых людей, у которых впереди была еще большая жизнь. И никто — ни те, кто разводился, ни судья, ни заседатели — не вспомнил о тех, кто ждал дома этих молодых, — о старых родителях, судьбы которых обычно так тесно сплетены с судьбами их детей.

Супруги категорически отказались от примирения. Да и суд вскоре понял, что развод неизбежен. Этот брак был ошибкой. Развод только развяжет тяжелые путы.

Наступила третья весна для Оли. Стояла дождливая, холодная погода. Но природа оживала. Еще вчера на березе были всего лишь почки, и казалось, что она обряжена в зеленые бусы. А наутро бусы превратились в светло-зеленые листочки. Бабушка Катя срывает березовую веточку и дает Оле посмотреть.

Почки кленов тоже начали выпускать кравоватые лапки, из которых вскоре разовьются роскошные широкие листья, украшение леса. А дубки еще держат свою листву в твердых почках.

— Вот когда начнет дубок распускаться, тогда и тепло настанет, — обещает бабушка.

То, что скоро настанет тепло, знают и птицы. Холод, непогода, а они готовят гнезда для будущих птенцов. Опасливо поглядывая по сторонам, готовые вспорхнуть каждую секунду, они выискивают пушинки, волосики, травинки для гнезд, тут же завтракают: клюют букашек и червяков, оживших на весенней мокрой земле. Бабушка обо всем этом рассказывает Оле, и та радостно смотрит на птичек.

И правда, что у старости есть свои радости. У тети Кати великой радостью стала Оля — синеглазая, с длинными ресничками, с пухлыми губками, курносенькая да румяная. Не девочка — картинка нарисованная. А уж умна! Недавно она внучку нарочно припугнула, чтоб далеко не бегала:

— Ты не ходи далеко, там медведь!

А Оля и спрашивает:

— Бабуля, ты это нарочно? Для разговора?

Ну скажи на милость, что за ребенок?!

После того, как бабушка Катя ушла на пенсию, Оля все время с ней. Вместе в магазин ходят, вместе обед готовят, вместе обедают. Разговоры у них хоть и простые, но интересные для обеих. Оля знает, что в суп надо класть морковку, петрушку. Знает, чем кормят кур и поросят, которые живут в подсобном хозяйстве санатория, и многое другое. И все-то ей бабушка рассказывает. И книжки они читают с бабушкой вместе, и Оля уже многие стихи наизусть знает. И декламирует с выражением: «Левой, правой, левой, правой, на парад идет отряд». Правда, только близкие люди понимают все слова, которые говорит Оля…

Тете Кате не так-то легко управляться с хозяйством и Олей. Надо и обед сготовить, и покупки сделать, и постирать, и с Олей погулять, и комнату убрать, и кухню убирать в свою очередь. Все лежит на ней. Паша работает и учится уже на пятом курсе, ему тоже вздохнуть некогда. А Ляля, что же? Приедет повидаться с дочкой и опять на неделю исчезает. А приезжает, только когда нет Павла. Разошлись уже по суду. Окончательно.

Михаил Иванович и Вова недавно приезжали навестить Олю. Катерина Ивановна поразилась: до чего же изменился Михаил Иванович! Совсем седой стал, сутулый. Как скрутило горе человека!

Оля не узнала ни дедушку, ни Вову: давно не видела их. Но как развернула подарки — белый Мишка, коробка конфет и кулек с апельсинами, — так сразу стала родственницей. Ребенок, что с нее взять!

— Ты забыла, как мы с тобой играли? — спрашивал ее Михаил Иванович. — Давай восстановим. Ты прячься. Если я спрошу: «Где хорошая девочка?» — ты выходи. А если: «Где плакса?» — ты сиди и не показывайся.

Потом стал играть с Олей Вова. А Михаил Иванович сказал:

— Катерина Ивановна, мне с вами надо поговорить.

У тети Кати сердце забилось.

— Или какая беда случилась? — испуганно спросила она. — Как Ляля?

— Да ничего, все в порядке. Ляля, что ж, работает секретаршей. Не учится. И личного счастья, к сожалению, у нее нет. А как Павел? Не жалеет, что разошелся?

Тетя Катя опустила глаза. Лучше уж отмолчаться. Михаил Иванович вздохнул.

— Ну так тому и быть, значит, не судьба. А я все надеялся. Привык я к Павлу, хороший он, Катерина Ивановна! Я относительно Оли. Ляля устроила ее в ясли, на пятидневку.

— Да что вы, Михаил Иванович! Не забирайте ее! Меня пожалейте.

— Я-то не против, а вот как Ляля, не знаю.

— Михаил Иванович!.. Вы же знаете, Юлия Павловна всегда доверяла мне ребенка…

— О ней не надо, не могу… — прервал ее Михаил Иванович.

Он быстро встал, подошел к окну, и Катерина Ивановна увидела, как вздрагивают его плечи.

А Оля, играя с Вовкой, заливалась смехом. Потом подошла к деду и спросила:

— Почему ты с бабушкой не игавишь?

Михаил Иванович взял внучку на руки, начал ее целовать. А та вырывается, ей больше нравилось играть с Вовкой.

Катерина Ивановна накрыла на стол, стала угощать гостей чаем.

— Ну а как вы сами-то, Михаил Иванович, живете теперь? — спросила она.

— Да что ж, живу. Работа спасает. Люблю работать. В этом радость моей жизни. И Вовка у меня молодец. Кончает школу, учится хорошо. И, представьте себе, домашним хозяйством занимается. Без него мне было бы ой как тоскливо и одиноко!..

Оля терпеть не могла, когда нарушался установленный порядок жизни. Свое недовольство она не умела скрывать, выражала его громко, гневно и открыто. Эта тактика себя вполне оправдывала: близкие люди сдавались быстро, и все делалось так, как она хотела.

По воскресеньям после завтрака Оля обязательно гуляет с отцом. Только с ним. В будни — с бабушкой, в праздник — с папой. И эти дни действительно становятся праздничными. Разве бабушка поедет на поезде в Москву? Разве пойдет с ней в зоосад? Она только около дома с ней гуляет да еще водит к тете Наде.

Сегодня праздничный день: папа бреется, одевается, но ничего не говорит, куда они пойдут гулять. Оля подошла к отцу, спросила:

— Папа, мы пойдем гулять?

— Сегодня я занят!..

Оля посмотрела удивленными глазами на отца и спросила:

— Ты так нечаянно сказал?

Павел засмеялся.

— Ну, конечно, нечаянно. Ты, дочка, с бабушкой погуляй.

Тут Оля и заявила о своих правах. Она громко заплакала.

— Хочу с папой!..

Слезы покатились из глаз крупными каплями. Павел посмотрел на мать. Та сказала:

— Может, вместе пойдете?

Павел пожал плечами.

— Ну ладно! Одевай ее.

Тетя Катя ведет Олю в кухню, умывает ее, причесывает, одевает.

Отец и дочь уходят из дома, а тетя Катя смотрит в окно. Вот они вышли в садик. Павел сел на скамейку и ждет, поглядывая на окно квартиры, что в соседнем парадном. Оленька о чем-то разговаривает с подружкой. Вдруг она побежала. Куда? Это она так весело бежит навстречу Гале. Девушка подняла девочку на руки и поцеловала. Павел весь просиял.

Потом они втроем, держась за руки — Оля в середине, — пошли на станцию. Тетя Катя глядит им вслед. Дай им бог счастья. Галя — большой души человек. Оленьку она никогда не обидит…

Вот и окончена повесть о разладе в семье. Тяжело пережили этот разлад все наши герои. Только Оле хорошо. Ее все любят. Не только родные, но и знакомые относятся к ней с особой нежностью. Радости и беды, большие и малые, у девочки впереди.

Что же будет дальше? Как сложится судьба наших героев — Павла и Ляли? Видеть легко, предвидеть трудно. Иногда жизнь так складывает судьбы, что ни один пророк не мог бы такого предсказать.

Но я, как автор повести, верю, что Павел нашел свое счастье.

Простит ли Галя его ошибку? Справится ли она со своей обидой, или эта обида наложит тень на их отношения? Думаю, что время сотрет обиду. Любовь все преодолеет.

Ну а Ляля? В ней я не уверена. Если Павел ошибся, то беда Ляли глубже. Ее беда в душевной опустошенности, в дурном характере.

Ляля — главная виновница семейного разлада — всем принесла горе. И себя безжалостно обокрала. У нее нет любимой работы, нет семьи, нет настоящих друзей.

Ляля живет в стране, где самое большое счастье — любимый труд, самая высокая мораль — в выполнении человеческого долга, самая яркая красота — в доброте к людям. А она думает только о себе, делает так, как легче ей. Она в плену своего эгоизма.

Красивая одежда, танцы, веселая компания — это лишь дополнение к яркой, полнокровной, содержательной жизни. Душевную опустошенность не украсят наряды, одиночество не развеют случайные встречи.

Кто виноват, что Ляля стала такой? Школа? Родители? Да, в чем-то они были виноваты. Но Ляля уже взрослая, и пусть она не винит родителей, которые любили ее и баловали. Не все, кого балуют, становятся эгоистами. Не все на любовь отвечают неблагодарностью. Пусть она и школу не винит. Там ее учили только хорошему. Винить ей надо себя. За то, что отталкивала хорошее и тянулась к сомнительному.

Ляля теперь и сама мать. И может служиться, что через несколько лет дочь обвинит ее в том, в чем справедливо винят сейчас люди.

Пусть Ляля не жалуется на черствость к ней других. Только мать могла ее любить и жалеть без ответного чувства, без взаимности.

Если Ляля хорошенько присмотрится к близким людям дома и на работе, подумает о них, а не только о себе, поможет им в беде, она сразу почувствует заботу и внимание и с их стороны. И тогда Ляле станет теплее жить на свете, появится желание стать лучше, добрее и полезнее.

Иначе трудно, одиноко и немыслимо существовать в мире, где люди хотят жить по нравственному кодексу коммунистической гуманности.